Свидетельство о бедности (книга сокращённая)


TESTIMONIUM PAUPERTATIS

CВИДЕТЕЛЬСТВО О БЕДНОСТИ

* * *
Облака розовеют. Шуршит под окном
Озабоченный дворник, и учатся падать
Повзрослевшие жёлуди. Я бы на том
И закончил, но что-то мне важное надо
Рассказать... Удивительно: люди спешат
На работу и смотрят слегка полусонно.
Это я не для них, это медленный яд
Октября наливая себе из флакона,
Прочитал (что за надпись тревожная): он
Отпускается только больным по рецепту.
Это мне! Это мне Петербург разрешён!
Город, камни подставив безумному ветру,
Замерзает, студенту без куртки подстать,
И фасады кривит: так, наверное, надо –
Снова мучиться трудно, пытаясь понять,
Отчего это жёлуди учатся падать.
2001 г.

* * *
Где над крышами чёрными редкие звёзды дрожат,
Пролетает душа, покидая земные пределы.
Но не там она будет, а там, где в единую сжат
Неделимую точку наш свет ослепительно белый.

И грехов насчитаешь всего ничего потому,
Что, сюда приходя, окружённый теплом и заботой,
За пределами видишь, о Господи, острую тьму,
Прямо в крыши вонзённую. Ей угрожаешь, бесплотной:

«Отражают ли крыши лишь лунный поблёкший рожок,
Если звуками хора утешат, то я успокоюсь
До забвения смерти на вечер, когда не зажёг
Вездесущий на небе свой млечный мерцающий пояс.
1998 г.

* * *
Совесть в прожжённом железом плаще.
Правда с верёвкой и пыльным мешком.
Что пригорюнился? Это, вообще,
Вовсе не страшно! И дело с концом.

В чёрной карете осенних ночей
С белой лошадкой недолгого дня
Ехали двое моих палачей,
Двое жалели меня.

К чёрту картишки! Достали вино.
Стужа, и узник мычит на цепи.
«Падре, действительно всё решено?»
«Да уж решили. Теперь потерпи».

В чёрной карете осенних ночей
С белой лошадкой недолгого дня
Ехали двое моих палачей.
Боже, помилуй меня!
2001 г.

* * *
Обступил нас холод, которым смерть
Затирает сердце в ледовый плен,
Словно судно, и спиртом не разогреть
Ни души, ни вдавленных в снег колен.

Ты, который находку доставишь в рай,
Под собачий лай отвезёшь назад,
Почему не спрашивай, так и знай –
Потому, что каждый не ждал наград,

Потому, что правда, как ложь, крепка,
Потому, что Солнце, как бой быков,
Потому, что… прости меня, дурака, –
Я истратил спички последних слов.

«В небесах – огонь. Под ногами – лёд.
Ничего здесь нет, ничего не жаль.
Это Арктика, Арктика – красный лёд,
Синий ветер пронзительный, как печаль».
2001 г.

* * *
Народный чай «Принцесса Нури».
Напьёшься оного до дури
и ляжешь спать с пустым желудком –
приснится масло, сервелат,
конфеты – всё в каком-то жутком
кошмаре. Сам уже не рад,
что спишь ночами. Утром снова
встречаешь лысого, хромого
соседа в лифте, спросишь: «Кушал?»
Стыдливо скажет: – Ну-у-у, да-а-а, чай!..
– Но чай – не курочка Пеструша! –
кричишь в ответ ему, – Ай-яй,
так и загнуться, друг, недолго…
Сосед в ответ: – Да ну, Серёга,
не дрейфь! Мы выживем!.. – А что же,
нам делать? Надо жить – крепчать!..
И разойдёмся: он, похоже,
гуманитарку получать,
а я, как водится, –
по роже!
2003-2016

* * *
Двухэтажное царство с проспектом вождя,
с нескончаемой, плотной завесой дождя,
да такой, что не видишь, кто шествует рядом.
Поживее шагай, если хочешь попасть
в гости к другу! Вот так-то! И путая власть
с непогодой, исследуешь сумрачным взглядом
трезвых граждан, но пьяных здесь больше, чем надо,
словно с тайною целью сюда их собрав,
для похмелья доставили. Как их мотает
по стране – на ветру инвалида рукав,
что стоит у киоска. Он, кажется, знает,
кто кого в этом городе. Ветер листает
книгу в луже – военный размокший устав.
2000 г.

* * *
Пройти по краю платформы в метро,
крикнуть дежурной по станции: «Прости! Прощай!»
и отойти в сторону, туда, где уже никто
не умирает в муках, не клянчит на хлеб и чай.

Пусть это обычное времяпрепровождение здесь,
на земле нашей родины и под землёй –
у человека, в конце концов, остаётся любовь и честь,
и сам человек, истерзанный и пожилой.

Пусть у дежурной по станции испуганные голубые глаза,
и машинист материться, и лицо твоё белее стены,
всё равно, так и знай: настоящие, безотказные тормоза –
голос холодной вечности и безжалостной тишины.
2001 г.

* * *
Всё хи-хи да ха-ха – крутит бёдрами, глазки
норовит мне состроить. А город огнями
соблазняет – ах, взрослой ей хочется ласки,
как в кино, и в кафе… А в кафе, между нами,
я бы с ней и не против… Но всё же какая
для пятнадцати лет жутковатая смелость –
подкатить это к дяде: «А что, недурная,
мальчик, попка?» И мне осадить захотелось:
«А родители, девочка, думают что же?».
«Родаки-то?.. Бухают!..» – слегка удивилась.
Я приврал: «У меня ни копейки, похоже».
Огорчилась: «Блин, снова любовь обломилась!»
2000-2013 г

* * *
На мир как будто бы взглянуть
вдруг безнаказанней, счастливей…
Ладонью стёклышко чуть-чуть
протер, растапливая иней.

И правда, вот оно – тепло
вагонное – на крайний случай.
Вперёд! В трамвайное депо
сквозь день морозный и колючий!

Ах, кто-то даже приоткрыл
две задних дверцы почему-то!
Что ж, мир совсем не так уныл,
весь в переходах и приютах,

весь в переливах, в огоньках…
О, под колёс подробных россыпь
жизнь мимо мчится: даже страх
и смерти каменная поступь!
2001-2014 г.

* * *
Как трудно дышится! Так вот
что значит счастье: в злые ваши
смотреть глаза, в хрусталик, в лёд
грядущих зим, когда пропавших
печалей мы вовек… Нет, нет,
о них мы вспомним – всё же холод,
но так: печалей лишь – не бед
мы стали кладбищем. И повод
мы обнаружим в этом жить,
жить просто – так, как мы умели
в хрусталик медленное влить
вино презрения к метели.
2000 г.

* * *
В окне замёрзли огоньки,
спит город мертвенно угрюмый.
Дугу покатую руки
клади под голову и думай:
«Темно – темно, пурга – пурга».
Ночник горит и что-то смутно
припоминается, как будто
ты знаешь. «Знаешь ли?» – «Ага,
я знаю: птице – небосвод,
а нам, а нам, конечно, – крыша».
Темно, пурга, и сон берёт
обоих нас, дыханье слыша.
1999 г.

* * *
Словно старая шапка в прихожей,
завалялась – куда её бросить?
Этот хлам ты возьмёшь или тоже
хочешь душу себе отморозить?

Не в такой бы шагать через вьюгу,
штурмовать ледяные пустыни!
Недоверчиво жмутся друг к другу
наши шапки из крашеной псины.

Наши старые шапки-ушанки –
вроде рано сказать «до свиданья»,
а внимательно смотришь: с изнанки
ватой вылезли воспоминанья –

то вдруг ссоры смешные, то даже
слишком тёплые южные зимы.
Что ж, наденем, и уши завяжем:
эй, вперёд – на мороз нестерпимый!
2001-2013 г.

* * *
Вот остановка… Послушай, в последний раз
я обещаю, что завтра мы угол снимем.
У фонаря красноватый какой-то глаз,
осень по лицам дождями нас бьёт косыми.
Ах, дорогая, ну что же ты? Ну, не плачь!
Молодость с ветром,
а сердце с надеждой дружит.
Вот и автобус – одна из твоих удач.
Я «до свиданья» кричу из огромной лужи.
2001-2013 г.

* * *
Что же сидишь, бесценная,
щуря глаза так сладко?
Кротость – твоя вселенная,
нежность – твоя загадка.

Хочешь, луну на блюдечке
или звезду в тарелке?
Я тебя спрячу в муфточке
из настоящей белки.

Стану поить рассветами,
озеро дам в подарок,
ящичек мой с секретами,
книжечка без помарок.

Лет мне, возможно, тысячи
здесь не сыскать другую!
Фидий тебя ли высечет
мраморную, нагую?

Так я всю жизнь батистово,
как адвокат сестерций,
кинусь любить неистово –
до замиранья сердца.

* * *
Сегодня ты ласкова – мне повезло,
а давеча грустно нам было обоим.
Счастливое, значит, сегодня число.
Бутылку шампанского, может, откроем?

Я вспомнил недавно: мне нравится жизнь –
страдания, радости… Как превосходно!
Упрямые волосы гребнем откинь –
ты так хороша почему-то сегодня!

Сегодня твои голубее глаза,
сегодня нежнее материя платья.
Мне нравится жизнь: то одна полоса,
а то и другая – такие несчастья
и счастье большое – судьбы полюса!
2001-2012 г.

* * *
Я пришёл домой, как на собранье
о душе отравленной, когда
никого и стол. И в наказанье
спрашиваю кухонный: «Ах да,

что мне делать одному, какое
выбрать наслаждение: салат?
Майонеза море золотое?»
Но звоночек! Слышишь, говорят:

«Чайничек фарфоровый, пузатый,
тапочки закончились». И вот:
пар белёсый, чай замысловатый,
и стаканов правильный расчёт!
2000 г.

* * *
Белым зерном накормит февраль город моих надежд,
каменных львов, медных коней, уток возле моста,
и облачится Нева в стекло своих ледяных одежд –
станет сильней золотой магнит кораблика и креста.

Быстро согрею в карманах я пальцы озябших рук.
Автобус, фыркая, захрапит, как бешеный дромадер,
и пьяный ветер, офонарев, сделает сальто вдруг,
срывая афишу: «Любовь живёт три года. Ф. Бегбедер».

Сяду, Гостиный мелькнёт, как сон невероятный, но
мост переедем Аничков, и скажет кондуктор мне:
– Оплачивай! Нечего тут сидеть, даром смотреть в окно!..
Сойду, и во двор поверну, и вот надписи на стене:

«Вера плюс Миша» и «Я люблю тебя потому, что болит?
Или это болит…» Да-да, конечно, именно здесь
девочка Дина, динь-динь, дон-дон, маленькая Лилит…
Запах помойки, туман и бензин – о, счастья и боли смесь!
2003-2016

* * *
Равнодушные звёзды неведомо кем зажжены,
и ничем не ответят – молчат и молчат в тишине.
Шёл бесцельно куда-то, увидел сирень у стены –
осторожные ветки и свет желтоватый в окне.

Вот одну отодвинул. Совсем заглянуть не хотел
в ту квартиру чужую. А ноги промокли насквозь.
Я к стене прислонился и вытер прилипчивый мел,
о какой-то поранился ржавый, изогнутый гвоздь.

В доме женщины, дети, избыток тепла и огня,
и катает младенца отец, посадив на плечо.
А сирень на ветру так металась: казалось, маня
в эту сладкую жизнь, приглашая ещё и ещё.

По руке рассечённой текла тепловатая кровь,
я стоял – этой горькой судьбы не желал никому,
никому!
В доме дети смеялись, вопила Алсу про любовь,
и за что неизвестно бранил незнакомец жену.

* * *
Да, бывали мне чувства почти что совсем невдомёк.
Просто – камень, вода и огонь где-то между, и тёмный
Разговор переулков. Ах, город мой, как занемог
Я сравнением зданий с любимой, когда на колонны
Я смотрел, как на руки, фасад на лицо так похож,
Не лишённый изъянов, а всё же прекрасный, где двери
Превращаются в губы. Но краска облупится – ложь
Всем отныне видна. Нет, мне всё-таки жалко потери
Эти в архитектуре! Не хочется думать совсем,
Что с напрасной надеждой в такие дома заходили,
Избегали печалей, как общих, приевшихся тем,
Целовались без меры, когда, как язык суахили
Эскимос изучал бы, и мы изучали навек
То разлуку, то ревность, а то узнавали друг друга
До привычной нам влажности, до трепетания век
И, узнав, что мы ближе, «Полярная, – вторили, – вьюга
Замечательно кружит!» Подумай – какой материал
Для романа в подъезде… и сердца не надо… и здесь-то
Понимали – стучит! Потому что, как я и сказал,
Петербург для любви – это самое лучшее место.
2000 г.

* * *
Из пыльных колонок звучит рок-н-ролл:
– Серёга, ты вовремя! Здрасьте!..
На кухне сидят Маргарита и Фрол,
и что-то талдычат про счастье:

– Прикинь, существует!.. Но как-то вразрез
дымят сигаретами «Винстон»,
как два парохода, идущие в рейс,
покинув уютную пристань.

В зазубринах банка промасленных шпрот,
кастрюля помятая с рисом.
С каким собираемся (кто разберёт)
мы метафизическим смыслом?

В троллейбус пустой на рассвете садясь,
припомнив ночную беседу,
я думаю: «Есть же какая-то связь
блаженством и глупостью
между?»
2003-2016

* * *
«Жизнь потому и прекрасна вдвойне –
горькой хлебнёшь и занюхаешь коркой».
Так он сказал, и почудилось мне:
«Чистой душой, настоящей и зоркой,
он обладает!» Засален жилет,
шнобель синюшный, глаза мутноваты –
был человек, а теперь уже нет.
Но между тем, безнадёжно поддатый,
внятно внезапно опять говорит:
«Жизнь потому и прекрасна, дружочек,
что всё, что хочешь: коньяк или спирт,
прозу, поэзию или на вид
гнусного пьяницу…
Выпей глоточек!»
2000-2013 г

* * *
Что если мы Богу всевластному снимся
во сне о горячих и тающих звёздах?
Ты кто? Ты, наверное, куст барбариса
в соцветьях и почках, в колючках-занозах?
Но только себя сознающий, несущий
плоды эти мелкие с горькой кислинкой
так, словно ты сам – это тот, Всемогущий,
кто всё нам прощает, и, словно по дикой,
нетоптаной чаще бредёшь удивлённый:
да кто ж это всё насадил так, устроил,
что хочется плакать от счастья, колонны
стволов обнимая, идущие строем?
И если мы есть под сиянием солнца,
и ты – настоящий, и я – неподдельный,
то пусть эта жизнь нам опять улыбнётся
со всей своей грубой морокой смертельной.
2000-2013 г

* * *
В потёках жёлтых солнечной смолы
столетних сосен крепкие стволы
и озера купель для омовений, –
всё состоит из мелких превращений
простого в сложное – остынувшей золы
в живые ткани птиц, людей, растений
под синим светом падающих звёзд.
Но, запалив рябиновую гроздь,
осенний ветер дышит на вершины,
и мы священным страхом одержимы...
2001-2012 г.

* * *
Вереск, сосна, хлопотунья-синица,
и в котелке закипает похлёбка.
Охнуть, в огонь поглядеть, удивиться,
заговорить осторожно и кротко:

«Бог мой, моё заплясавшее пламя,
дай мне такой – по-звериному лютый –
дар прорицанья!» Но глаз уже занят,
глаз, он для смерти божественно глупый.

Не возражай, всё равно в этом влажном
скупщике неба весь мир отразится.
Жить – это так хорошо и отважно!
И над сосной мирозданье клубится!

Впрочем, и так я достаточно счастлив,
даже любим, даже вместе с тобою.
Это сказали вчера не о нас ли:
«Жизнь – это чашка с каймой голубою»?

Что ж, ободок наш лазурный непрочен?
Звёзды горят, как лучистые бельма –
яблоки ночи! Гниль червоточин
нам потому и сладка,
что бесцельна.
2017 г.

ХАЙДРУН

«И, когда не на что больше надеяться,
заходит друг, говорит: «Ну, ёлки-палки,
чего нам терять, опричь запчастей»»
Лев Лосев

Моя сестра писала из Ганновера:
«Эмигрантов кормят в лагере так,
Как не пообедаешь и в фирменном ресторане в Петербурге».

– Хайдрун, как сказать по-немецки «смерть»?
– Смерть? Зачем тебе? Кстати,
Мое имя на немецком звучит иначе.
Запомни лучше: Iezu Christi ist die Liebe!

Перед отъездом в Германию моя сестра говорила:
«Я не хочу умереть на этой помойке.
И вообще,
Что будет с детьми,
Вдруг они станут наркоманами?
Подумай, может, тебе тоже подать документы».
И я думал.

Я думал: Когда-нибудь,
Когда люди перестанут умирать,
Не будет разницы, в какой стране жить.
Только один аргумент и останется:
На каком языке писать.
Тем не менее я написал заявление
На замену национальности в свидетельстве...
Я хотел родиться второй раз.
Друзья, не евреи, завидовали:
«Счастливец! Уедешь,
А мы до конца жизни будем работать за гроши
Или воровать».
«Воровать не надо!» – не соглашался я.

Я познакомился с Хайдрун
В доме пастора методистской церкви.
Несколько фраз я произнёс на ломаном английском.
«I am mihnary», – сказала она,
Разливая чай какими-то не по-нашему изящными движениями.
А я думал о том, что семья сестры теперь не голодает,
И через два года и я исчезну
из этой жестокой, безумной жизни.
Моя новая знакомая учила русский с поразительной скоростью.
Через два месяца она уже спрашивала:
«Это правда, что в восемнадцатом веке
Русские корабли до русской Аляски шли целый год?»
«Какие у ваших царей больше дворцы!» –
Удивлялась она в Царском Селе.
«У наших? – смеялся я, – Я теперь еврей!»

По вечерам я раздумывал, что возьму с собой.
Книги? Одежду? Нет, лучше ничего не брать,
Даже воспоминания.
Начать все с начала,
Даже есть научиться, как Хайдрун,
Которая ела необыкновенно красиво,
Разделываясь с курицей при помощи ножа так,
Будто это была яичница.
«Ты часто ешь курицу?» – спрашивал я.
«Да, мама готовила каждый день».
Какое-то нездоровое чувство шевельнулось во мне.
У Хайдрун были почти голубые глаза
И волосы цвета Германских полей в сенокос.

Моя сестра писала из Ганновера:
«Мы получили огромную трехкомнатную квартиру.
На улицах чисто и никто не толкается.
Немецкий очень труден.
Мой муж до сих пор не может
Спросить, как пройти до магазина».

Хайдрун никогда не говорила ни о ком плохо.
С ней было приятно.
И я подумал, что хорошо бы...
«Это мне не подходит, – сказала она сразу, –
Я хочу заниматься общественной деятельностью,
Скоро я поеду в Среднюю Азию,
А семья – это слишком просто».
«Да, просто» – уныло согласился я, –
А что это за шутка, я не понял, про Среднюю Азию?»
«Это не шутка».

Была уже глубокая осень,
Время, когда всё дорожает,
И женщины кажутся особенно таинственными.
А мне хотелось понять,
Почему еврейки из Петербурга не похожи на библейских,
Но вместо ответа я получил в консульстве анкету,
В консульстве, где подвергли сомнению
Профессию отъезжающего на ПМЖ.
Зато Хайдрун удивлялась у меня в квартире:
«Никогда не думала,
Что на кухне может поместиться столько поэтов!»
А я удивлялся, что на моей кухне
Может провести вечер немка.
«Хайдрун» звучало, как название цивилизации
Из фантастического романа.
«Тебе нужно ломать стереотипы» – говорил кто-то из друзей,
Стоя в прихожей, словно на крыле храма, –
Сломаешь и перед тобой весь мир».

Моя сестра писала ив Ганновера:
"Я с ужасом вспоминаю,
Как мы растили наших детей.
Может, поэтому
Здесь у них проблемы в школе.
Немецкие дети жестоки.
Но мы радуемся, что марок хватает на любую прихоть.
Такие у нас запросы».

Новый год Хайдрун собиралась встречать дома.
«Я не поеду поездом, – говорила она, –
В Польше поезда грабят русские бандиты,
А у меня много подарков.
Рисковать надо разумно».
«А ты любишь рисковать?» – спросил я.
«Я ужасная трусиха».
«А как же Средняя Азия?»
Хайдрун задумалась на секунду:
«Наверное, так нужно».

Я часто думал, хорошо ли быть
Убежденным христианином.
Любить всех означало немедленно умереть.
Может, я не был готов к этому,
Может, я хотел жить,
Если не в Германии, то хотя бы в России,
Если не в России, то хотя бы на бывшей территории.
И я порвал незаполненную анкету,
а новенькое свидетельство о рождении,
Как свидетельство о чьей-то смерти, спрятал подальше.
Будто я виноват в этой смерти.

Приехав после Нового года,
Хайдрун сказала:
«Я поняла, что люблю Россию».
«Ты останешься здесь?» – спросил я.
«Нет, Господь посылает меня проповедовать».
В этот момент я подумал, что она
Вовсе не некрасива, как мне казалось осенью.

Моя сестра месяц не писала.
Как у России было мало законов,
У Хайдрун было мало свободного времени.
Но по вечерам мы иногда встречались:
Чай, ватрушка, немецкие глаголы,
Русские вопросы, еврейская печаль.

Моя сестра ещё два месяца не писала.
Мне стало казаться,
Что я какой-то другой.
Или так было на самом деле?

Хайдрун заканчивала свою учёбу.
Она говорила по-русски не хуже студента из провинции
И подарила мне книгу немецкого поэта,
Полную стихов о любви.
А я думал о смерти.
Я как будто устал жить – будущее сулило страдания,
Одиночество и смерть в безвестности.
Но по утрам я почему-то просыпался счастливым.
Я думал: «Что это? Дружба? Ожидание разлуки?»

Моя сестра наконец написала:
«Мы купили холодильник, телевизор
и копим на машину.
Подай документы в консульство.
Что ты тянешь? Здесь, по крайней мере,
Тебя будут лечить».
Читая письмо, я равнодушно вспомнил,
Что она часто ругалась с мужем.

Наступила весна,
С крыш текло, и глаза слезились от солнца.
На прощание Хайдрун сказала:
«Я верю в вечную жизнь и в твои стихи, Сергей.
Den Tod – это только неверный перевод с русского.
В Германии так мало поэтов.
Не отчаивайся – я буду писать».

Через полгода
Её убили в Таджикистане исламские фанатики.

После долгого молчания моя сестра наконец написала:
«Мне очень одиноко.
Но вечерам хочется выть на луну, как собаке.
Немцы не ходят в гости.
В гости приходит только смерть,
Только смерть и печаль.
Но я не понимаю, почему ты не едешь,
Ведь там ужас!»
«Может быть» – подумал я, –
Может быть, и ужас».
Но почему мои печали стали прозрачными,
Как смысл этих слов: Iezu Christi ist die Liebe!
«Когда же это случилось?» - вы спросите.
Мне кажется, тогда же, когда Хайдрун полюбила Россию,
Когда я шел по заснеженным улицам и думал о том,
Что никто не запретит мне быть в любой стране мира,
С любым рецептом счастья
Потому, что я остаюсь собой.
Но собой я остаюсь в Петербурге,
И теперь часто вспоминаю Хайдрун,
Не очень красивую женщину из Восточной Германии,
Казавшуюся мне очень красивой,
Такую русскую в России и совсем немецкую дома.
Я думаю, она не умерла и где-то живёт.
Просто это глупые слухи из Таджикистана,
Просто жить хорошо не там, где хорошо,
А там, где жизнь в тебе сильнее смерти.
И как пишет моя сестра:
«Мы не можем поменять даже свою фамилию», –
А я добавляю:
«Не можем выбросить из памяти полгода счастья
В ожидании любви».

январь 2000 г.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 602
Опубликовано: 16.01.2011 в 00:45
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора

Золотаина Галина     (26.02.2013 в 14:57)
Много повидала и почитала, но Сергей - самородок .

Елена Соловьева-Бардосова     (22.02.2013 в 16:58)
Удивительно, я у вас такого ещё не читала. Спасибо Свете. Сильный цикл! Особенно последнее.
Желаю удачи!






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1