Стихи 2001 - 2003 года


СТИХИ 2001 – 2003 ГОДА

«Память длиннее, чем жизнь. А жизнь коротка –
не успеваешь привыкнуть к тюрьме и суме».
А. Фролов

* * *
Стихи, написанные на чужой кухне
ночью на обрывке салфетки

Не мощу я дорогу
шириною в проспект.
Слава Господу Богу,
что намерений нет.

Ни плохих, ни хороших,
и походка легка
оттого, что мне грошик
тяжелей кошелька,

Оттого, что не шутка:
ветер – только держись.
То и ладно, что жутко,
то и верно, что жизнь.

* * *
Хорошо быть бездомным и нищим, как ветер,
ни о чём не жалеть, ни к чему не стремиться,
утихая, в траву опускаться под вечер,
подниматься опять, словно хищная птица,
и прохожим кричать в глуховатые уши,
что Потоп, Апокалипсис – наше «сегодня»,
что под крышами прячутся слабые души,
а душа непогоды легка и свободна.

Потому что никто ни за что не в ответе,
я, как ветер, по жизни скитаюсь и дую
в тростниковую дудочку. Мне бы на свете
из брезента палатку, горбушку ржаную
и молиться Христу, незлобивому Богу,
при любой, даже самой сырой, непогоде,
чтобы лечь, как листва, на большую дорогу,
навсегда раствориться в безмолвной природе.

* * *
Разве жить бесполезно? Поскольку ответа нет,
опирайся на веру и вдумчивый поиск, но
лишь почти нестерпимо яркий небесный свет,
в тёмной комнате душу спасает. Смотри в окно:
там, за шторами, осень с глазами седой совы.
Всё – сплошная сумятица, слякоть и листопад.
И касается ветер лысеющей головы,
совершенно больной и кивающей невпопад.

Вот поэтому хочется перечитать Дюма
или Генри – от вопросов избавиться на часок,
на другой. И тюрьма пугает, и хуже того – сума,
и зачем нам этот Монтень, приглашающий на урок?

* * *
Ты теперь становишься похожим на антикварный портрет.
На столе стоит бутылка пустая –не помнишь, пили мускат
или было это красное полусладкое? Говорили бред
или всё, что в случае дня рождения хозяину говорят?
Разбирали пальто в прихожей, расходились. И вот – один,
и пора подумать о жизни, посуду собрать, помыть.
Вилки, ложки спрятать. Конфетти валяется, серпантин.
Почему-то чувствуешь за себя мучительный стыд.
Только думаешь, утешаясь: «Могу, с другой стороны,
жить, как два на два перемножить, и всё понять:
«Что поёт метель на улице, сколько дней до весны».
Посиди, послушай, как тикают часики со стены –
твоего терпения безостановочный автомат.

* * *
Нет никакого смысла в словах или в точных числах.
Белые орхидеи, голубые левкои – благоухание сада,
Акация, розы, мелкий бисер вечерней росы на листьях.
На деревянном столике бутылка шипучего лимонада.
Рядом лежат ключи. Дом ещё достаточно крепкий.
Словно в старом вине корица, скрип дощатых ступенек.
Прохладно. Белые кролики притихли в железной клетке.
Слева, закончив шитьё, разглядывая озёрный берег,
на скамейке женщина отчитывает за прыть ребёнка,
в косметичке ищет кисточку, пудру, набор для грима.
Вот и всё, что нужно душе, – Библия и фотоплёнка
в старой мыльнице, да и та не очень-то незаменима.

* * *
Ветер, поющий в кронах о глубине и смысле
неба, надежды нашей, самой прекрасной цели,
ветер шумит над миром, где в темноте повисли,
словно призы, мерцая выше замшелых елей,
нежный Хадар, и Дженах, видимый на пределе,
светлый Мицар, и Вега, и ясноокий Регул.
В сердце издревле важный люди хранят обычай
в трудную пору жизни вслух обращаться к небу.
Так вот и волки воют, обделены добычей!

Там, над планетой спящей, ветер вершины сосен
треплет и наполняет воздух тревожным гулом.
Боже наш милосердный, ныне мы слёзно просим,
чтобы на небе вечно яростным караулом
Солнце сменяло звёзды, чтобы земное лоно
вечно рождало злаки, чтобы всегда над ними
в срок проливалась влага, чтобы текли спокойно
быстрые наши реки – грозные реки жизни!

* * *
Глина в руках гончара принимает форму
женского торса, и поёт узкая горловина
о человеке покорном божескому закону.
Скоро великий знаток, изучавший вина,
распишет бока сосуда, изобразит, художник,
пляску чудовища и жертву, звериным воем
заворожённую. Критский надёжен обжиг –
не напрасно в Кносе сражался афинский воин.
Не успеют гулкий наполнить кувшин, а в двери
оружейник римский войдёт и скажет: «Вникни,
ты – гончар, а дочь моя подобна самой Венере.
Пусть возьмёт Елену в жёны твой старший Никтей!»

* * *
То любовь, то стихийное бедствие, то в подвалы
поведут сограждане, и закричишь под пыткой.
Или так истечёшь ты кровью от раны малой.
Небо сшито непрочно живой, ненадёжной ниткой.
Византия ли, Персия, старик ли,
воин, юнец патлатый –
угрожает повсюду незнатному человеку
то чума, то набеги, то голод – за всё расплаты
избежишь ты где же?
В Индию дальше поедешь, в Мекку?
Или просто наймёшься лучником к иноземцам?
Всё равно только смертен и, кроме того, на горе
наделён беспокойной кровью, горячим сердцем.
Пусть волнуется грозно Тирренское наше море!
Пусть беснуется буря до самого Геллеспонта,
воздымаются воды отвесно, как Пиренеи!
Но сражается судно –
отчаянная скорлупка у горизонта.
А душа… душа приютится, я думаю, в Эмпирее.

* * *
Пропадут все партии со временем навсегда,
как сошли на нет божественные Антонины.
Рим разрушат, разрушат и прочие города –
арки, водопроводы, цирки, храмы, плотины.

Последуют эпидемии победительницы чумы,
процессы над ведьмами, рыцарские турниры.
Выйдут потомки странные из вековечной тьмы
и уйдут, построив обогреваемые сортиры.

Время и ветер сделают своё дело не хуже рук
варваров и чреды бессовестных поколений,
и тогда останется только щемящий далёкий звук
римской суровой речи – десятка два сочинений.

* * *
Руки рабов и дерзость правителей возводят город.
Город медленно разрушают время, вода и ветер.
Бог посылает засуху, наводнения, врагов и голод,
и никто за ущерб такой головой не в ответе.

Лишь одни поэты ищут крупицу смысла в полёте
стрелы, птицы, времени, в перемене погоды,
спрашивают правителей: «Для чего вы живёте?
Для чего рождаются и потом исчезают народы?»

Нет ответа ни у царя, ни у пифии, ни у солдата,
неизвестно ни в Риме, ни в Сардах, ни вКарфагене.
И душа поэта в измене здравому смыслу не виновата.
Точит берег афинский море в роскошной пене.

* * *
Пылью становятся города, пересыхает река.
Чёрная плесень ползёт по жёлтым страницам,
которых касалась отшельника высохшая рука,
где на камнях удобно только варанам, птицам,
змеям, в кольцо свернувшимся. Но теперь сюда
забредает каждый, разыскивая Пророка
в небольшой ложбине, где раньше была вода,
текла, пробивала русло. И прямо у водостока
белеют кости верблюда, череп, крестец, хребет.
Караван ушёл, уплыл, оставил в песке немного
пуговиц, черепков кувшинов, позеленевших монет,
тишину, святость, воспоминания, Бога

* * *
То есть всё происходит не то чтоб здесь,
на Земле, но, скорее, в пространстве – там,
где мерцают созвездия. Занавесь
даже вовсе шторой – всё небо храм.

Я спросил бы доктора: дело в чём?
Да никто не знает. Горячка, бред,
наваждение. Космос подпёр плечом
эльсинорский знакомый, что твой студент.

В каждом городе место найдёшь ему,
оставляя старый один вопрос
без ответа. И город плывёт во тьму,
как Родосский разрушившийся колосс.

* * *
Так начинается день без надежды, и ещё сюрприз:
начальнику караула сегодня приснились черти.
Поэтому заключённых выводят во дворик из
камер, где скука страшнее грядущей смерти.

Дворик засыпан снегом. Стена с колючкой. Мороз.
Ходим кругами ровно, сложив за спиною руки.
Мне девятнадцать лет и нужно потрогать нос,
но боевые у часовых и, к тому же, все они суки.

Смена постов – наконец-то. Теперь поведут назад.
Чурка из общей камеры шепчет: «А хочешь, завтра
двух караульных кончим. А дома вишнёвый сад
и сестра-красавица. Познакомлю, зовут Рената».

Поздно… Уводят… И, пар выпуская, тугая дверь
хлопает позади. А впереди, мускулами играя,
молодость может быть, но я – заключённый, зверь.
В камеру водворяют – решётка – потом вторая.

Шахматы из черняшки. Крики: «С тебя минет!»
Запах баланды, кала и плесени. Гауптвахта.
Утро – нары уже подняли – побегов сегодня нет.
Параша в углу похожа на гильзу от автомата.

* * *
На улочке астраханской тихая пристань,
где был я счастлив: киоски, магазинчики, рынок.
Если хочешь, от умиления купи со свистом
за полцены одну из фарфоровых свинок.

Накопи денег на то, чтобы, давясь от смеха,
сжигая за собой все мосты, все турусы на колёсах,
уехать и на площади Иерусалима услышать эхо
голоса пророка, бросившего на землю посох.

Если же по скупости ты не разобьёшь копилку,
то никогда не узнаешь, как поёт на рассвете Лея.
А пока постукивай свинку пальцами по затылку,
в городе Астрахань изображая тронутого еврея.

* * *
Так вот всегда: обещает, поманит и бросит.
К сыну поехать – да проще в Испанию, в Прадо!
Выпустят в поле – цыганка на пыльном откосе:
пёстрые тряпки, зубов не хватает, горбата.

Нет, я не верю в судьбу, но поверил цыганке.
«Вижу удачу!» – сказала и тут же монетку
ловко схватила, меня проводила к стоянке.
Влез я в автобус, как птица в постылую клетку.

К вечеру прибыл. Мой сын не узнал меня вовсе,
книжки листал и не слушал. А после в дороге
снова я видел: цыганка стоит на откосе,
рядом ребёнок сопливый
и муж одноногий.

* * *
Где автобусное кольцо, за бетонным забором овощебаза.
Разгружал я летом вагоны с помидорами, с виноградом.
Три рубля вагон, и охрана меня задержала всего два раза,
и за кражу два раза меня судили, судили – я гадом

буду. Но помню: с бомжём Алексашкой мы закалялись –
для погрузчика на поддоны ящики ставили, как чумные.
Были там ананасы и мандарины, и, не поймёшь, физалис.
и хурма прозрачная – мы в тропики въехали по пустыне.

Миражами казались даже такие дородные кладовщицы.
Пот слепил глаза и пыль от соломы, но успевали к сроку.
А когда нас уволилив межсезонье, то рваные рукавицы
о привольной жизни напоминали, брошенные на полку.

Ночью снились вагоны целые с помидорами, апельсины,
ананасы, хурма и финики – то, что для нужного человека
существует в реальности, как телевизоры, как машины,
как в подвале живущие Алексашка-бомж и поэт-калека.

* * *
На подоконнике в коробочках, горшочках
рассаду вырастить и по весне на дачу
свезти. Я расскажу в немногих строчках
об этой участи. Прости меня, я плачу
о стебельках о тех, о бархатных листочках.
Так призрак зим полуголодных и цинготных
отца преследует, страшнее, чем набеги
Орды татарской. Породил отец животных –
меня, и брата, и сестру. Мы на телеге
могли бы жить и кочевать в степи на потных
конях калмыцких. Но какой-то дикий случай
нас бросил в Петербург. Отец растит всю зиму
рассаду, весь в трудах, и помидор могучий
насытит бедных нас. И даже половину
мы скорбно выбросим – не съесть гниющей кучи
нам, инвалидам, а сестра в немногих строчках
немецкий быт похвалит. Страшной той пропаже
отец не рад совсем и лишь навоз в горшочках
он поливает и рыхлит, а если скажет –
о стебельках о тех, о бархатных листочках.

* * *
Телевизор подобен зловонной и тлеющей свалке –
на бесстыжем экране с утра, разжиревший от трапез,
депутат нас морочит какой-нибудь жалкий
или крутится ролик убогий про памперс,
про систему очистки воды, папиросы,
про матрасы, про средства сжигания жира…
Но сугроб, где ночуют в буран эскимосы,
по сравнению с этим – уют и квартира,
по сравнению с этим безумие – праздник.
Пропадает в эфире народ безголовый –
на трубе нефтяной очарованный всадник,
безоглядно летящий сквозь морок бредовый!

* * *
На выжженной земле, среди трупов и обломков поезда,
Я нашёл букет алых роз, почти не тронутый силой взрыва.
Чья-то оторванная, обгоревшая рука прикрывала их ладонью,
Словно в последний миг пыталась уберечь от ужаса катастрофы.
Я пошёл по рельсам, теряющимся в степи, туда, где садилось
Ласковое летнее солнце, и только дым догорающих чемоданов
Поднимался за моей спиной в прозрачное одинокое небо.
В это небо ушли души людей, так и не успевших поверить
В спокойное величие времени. Так и закончился день.
Так закончилось тысячелетие. Я шёл, ни о чём не думая,
Пока не заметил, что первые звёзды скатились в густую траву.
Тогда я лёг на живот и приложил ухо к рельсу. Было тихо.
Так тихо, как только и может быть после конца.

* * *
Так очередной катастрофой закончился век.
В очереди стариков за гуманитарным супом
Я стоял – измученный, страдающий человек.
Здесь, в роскошном офисе, несвежим трупом,
Подгнившим драпом пахло, словно бы всё уже
Закончилось окончательно. Я получил две банки
Ветчины. Время, как реактивный лайнер на вираже,
Свистело в моих ушах. На руке из противной ранки
Сочилась кровь, не желая остановиться. Но между тем,
Не был я ни убитым горем, ни ветчиной воскрешённым,
Не был ни глух, как стены, ни, как толпа, безъязык и нем,
Но собой оставался – мудрым, спокойным, умалишённым.

* * *
Мы шли через горы к озеру, где в ущельях ветер поёт,
где прозрачную воду хариус рассекает, как белый луч.
Над нами лежал подтаявший, чуть синеватый лёд,
и рушились водопады с тёмных тревожных круч.

А мы поднимались выше - уже из последних сил.
Как призрак, туман клубился. Стекала его рука
с вершины в ущелье – белый, весь шевелился, жил.
Но вдруг налетевший ветер погнал на юг облака.

Вокруг вырастали в дымке горы. Хотелось петь,
кричать, улыбаться, плакать. «А город – это тщета! –
сказал товарищ. – Ты знаешь, нельзя теперь и на треть
жить, как прежде я маялся, крутился, деньги считал».

Сказал и проверил компас, и, словно бы серафим,
на землю взглянул, откуда мы тропами лопарей
взошли на самое небо, где серебром сухим
находит ложбинки ягель в грудах сырых камней.

Июльское солнце плавило чуть синеватый лёд,
и рушились водопады с тёмных тревожных круч.
Мы шли через горы к озеру, где в ущельях ветер поёт,
где прозрачную воду хариус рассекает, как белый луч.

* * *
Мужество – это на кухне утром,
сделать зарядку, сварить картошку.
Время рассчитано по минутам:
чистить ботинки, погладить кошку,
взять распечатку, сказать «простите»
всем, кто ещё не проснулся в доме.
Случай совсем неплохой учитель –
нет у него ни алтына, кроме
кошки-мурлыки, Пегаса-клячи,
чёткой работы сапожной щёткой,
формулировки: «Решай задачи
мужества, чтобы прочнее ЖЁСТКОЙ
НИТКОЙ ПРОШИТЬ НЕБЕСА ИНАЧЕ!»



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 1
Количество просмотров: 559
Опубликовано: 15.01.2011 в 01:49
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора

Грей     (03.02.2011 в 18:09)
Я хочу видеть аннонсирующего данного автора???!!!

Сергей Аствацатуров     (03.02.2011 в 19:18)
Простите, что-то не очень понял, что вы хотели сказать?






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1