Ветер без перемен


ВЕТЕР БЕЗ ПЕРЕМЕН

стихи 2004 —2010 года

* * *
На заре выходили с посвистом на крыльцо,
зверя лесного били, сеяли рожь-кормилицу,
деревянные церкви ладили без гвоздей, да всё
бересту изводили на вычурную кириллицу.
И уж так пировали весело, что до сих пор
дури заповедной в нас по самое никуда:
то по пьянке трактором худой своротим забор,
то стираем с карты указами целые города.
И ничем нас не запугаешь, ибо закон — тайга,
прокурор — медведь… а Бог по-прежнему далеко!
Вынимаем нож из кирзы солдатского сапога,
да с горла хлебаем самогонное молоко!

* * *
Это курево скверное и «Перцовочка» —
непотребная жизнь, сухомятный пряник!
Мне сосед анекдотец расскажет: — Вовочка
хулиганил: «Давай-ка дневник, проказник!» —
Марь Сергеевна требует… Мат трёхпалубный,
бесцензурный, извилистый лечит нервы —
в нём к судьбе все претензии наши, жалобы
безнадёжные: «Если бы только мне бы…».
Где жильё поплывёт, как в Европу Викинги,
там Владимир Михайлович, слесарь ЖЭКа.
Так и шлёт эту жизнь, эту смерть и фитинги,
Неразборчивый сын зверя, волка, века…

* * *
Мы — ветераны великой отечественной перестройки,
требуем предоставления разнообразных льгот.
Прежде всего: сократить слишком большие сроки
жизни шиворот навыворот или задом наперёд.

Для этого предлагаем бесплатно выдавать верёвку,
мыло, а также инструкцию на английском языке.
Требуем сразу импортную из лавсана экипировку —
костюм цвета хаки, армейские ботинки на каблуке.

Кроме того, желательно указанную шизофрению
считать национальным характером. И чтобы нам
в дом умалишённых превратить поле битвы — Россию,
приказываем всем забраться на крыши и петь:
«Ой, мама, шика дам».

* * *
Предначертано, видишь ли, жёстко:
«Молоток. Перфоратор. Сверло».
От усталости руку свело,
к рукавам прилипает извёстка.

Влезть повыше по шаткой стремянке
(обломился упор) и в гранит
вставить дюбель. А рядом горит
щит рекламный:
«ХРАНИТЕ В СБЕРБАНКЕ».

Кровь с порезанных пальцев окрасит,
как закатное солнце огнём,
буквы страшные
«СУД»
на стальном,
искорёженном, ржавом каркасе.

* * *
Вагон… Искажённые лица
качаются в чёрном стекле, —
всем хочется переместиться
в удушливой той темноте

туда, где сиянье успеха,
но я всё глаза отводил:
«Ну, кто я? Писатель! Помеха
торговле. Несчастный дебил!»

А эта, с ухоженной, нежной
пленительной кожей… — Вы не…
— Я нет! И вдогонку небрежно:
— Не надо. Не лезьте ко мне!

«Не буду. Не лезу. Просила».
В распахнутый чёрный тоннель
на станции Электросила
тот поезд умчался… Сhanel,

Garnier и овал телефона:
«Спеши подключиться к сети!»
И не было «Пира» Платона,
и не было счастья почти.

* * *
Я — безработный инвалид,
меня на свете нет.
А вы могли бы отвалить
мне парочку монет?

Купил хотя бы хлеба я,
а может быть, и чай.
«Нахлебник ты». — «Твоя моя
совсем не понимай».

Не дали, в общем, ни гроша.
А впрочем, пофиг мне —
горит, как свечечка, душа,
как танки на войне.

* * *
— Мир спятил окончательно, и завтра
нас призовут к ответу, — мне на днях
сказал один приятель. Экскаватор
рыл котлован, и кран гудел, и — ах! —
торговый центр, а не крематорий
небритые таджики-басмачи
упорно возводили. Из теорий
мне нравится известная: молчи
скрывайся и таи, пока в угаре
беснуется весёлая толпа.
Пусть миллионы тратят эти твари
на тачки из Германии, на SPA-
салоны, силиконовые груди…
«Мир спятил окончательно», — чудак
приятель мой! Покуда ветер студит
на пустыре берёзы, будет так!

* * *
Вечерами в провинции затяжной
поливает, сонный, косой, тяжёлый.
Торопиться-то некуда — лишь домой,
на диване дремать с пирожком и колой.

Всё, что есть, — это луковый сериал:
на отцовство герои сдают анализ.
Что там дальше? Ребёнка у них забрал
неизвестный в маске, когда, казалось,

всё уже наладилось… Эта ложь
потому увлекательна, что поддатый
у соседки весь вечер хватает нож
муж-сантехник: — Сука! Ты где была? Ты...

* * *
Батарейки, футболки, расчёски —
если всё это ты полюбил —
остановки маршруток, киоски,
и всего за полтинник купил
в грязно-серой бумажке шаверму,
примостился на серый забор,
рассмотрел: вон синюшные вермут
распивают… сказал: «Мутабор!»…
И сейчас же свершилось. О чудо!
Не Россия уже, а Мадрид…
А пока что туман и простуда,
буква «М» голубая горит!

* * *
Colgate and Haggis, Siemens and Tefale —
он «думает о нас» и у артистки
нам хочется спросить, когда сосиски
мы будем есть?.. На улице февраль,
а в марте, сто процентов, повезёт —
мы выиграем «volvo» в лотерею
беспроигры… Ну, сядь на батарею!
Вот CO2 , инертный газ, азот
и кислород. Вдыхать его — я пас!
Но мы толкнём с тобою по пятёрке!
Нас научили Ленинские Горки
и продавец энергии Чубайс.

* * *
В чём правда жизни? Вот те на!
Хотел узнать — забрался в Yandeх.
Нашёл романы «Боль», «Стена»,
тарифный план, котлеты, вантус.

Что дальше? Вышел на балкон.
Закат в полнеба разгорался.
Дымила краля. Силикон
под платьем жадно колыхался.

— В чём правда жизни? — я спросил.
Немного пальцем покрутила.
— Colgate, — ответила, — Persil
и Красна… лин… ну, это… мыло.

* * *
Бледная нежить, обнажив жёлтые клыки,
Тянется к розовой, нежной шейке ребёнка.
Фу, опять приснилась ночью аллегория реки
Времени, где везде рвётся, везде, увы, тонко!

А вчера во сне явился сам господин Президент.
Я уже не чаял проснуться живым, но — вот удача! —
В комнату ворвался тюбик зубной пасты «Пепсодент»
И нежить сгинула в телевизор. Я проснулся, плача,
И долго искал на этикетке от съеденного калача
Наркотический ингредиент.

* * *
Как воздух свеж! Как тишина опасна!
Как о судьбе гадать своей напрасно!
Как солон пот и горек вечно хлеб!
Как человек задумчивый нелеп!
Как женщины несчастны! Как мужчины
грубы, нетрезвы, злобны без причины!
Как ядовиты книги и консервы!
Как долги вечера! Как кошки серы!
И правда нечиста! И жизнь смертельна!
Как небо над Россией беспредельно!

* * *
В сети одиночество — пустопорожние сплетни,
воинственной серости скучный крысиный набег.
Сижу обессиленный — руки повисли, как плети —
что если… я тоже?.. Что если такой человек
едва ли способен последнее точное слово
найти, этой жизни шумерский язык разгадав?
О, как я собой недоволен, и щёлкаю снова
по клавишам: www… Но иногда
сверкнёт в этом хаосе, словно из ладожской шхеры
маяк проблесковый в осенней ненастной ночи,
сомнение чьё-то — фундамент незыблемой веры,
и гулкое сердце, как эхо, во мне зазвучит.

* * *
На столе в стакане слегка надбитом
кипятильник жжёный и крошки хлеба.
Двор-колодец. Сумка в окне открытом
на гвозде, и в тучах свинцовых небо
возлежит. В тазу отмокают вещи.
(«Неужели повода нет иного
для стихов?» — спросили. Ах да, затрещин
огребёшь, покуда найдёшь хоть слово!).
И хотя всё видит больное око,
как тиран, что скормит поэта рыбам,
я хотел бы ангелом стать, но плохо
с опереньем как-то, неважно с нимбом.

* * *
Равнодушные звёзды неведомо кем зажжены,
и ничем не ответят — молчат и молчат в тишине.
Шёл бесцельно куда-то, увидел сирень у стены —
осторожные ветки и свет желтоватый в окне.

Вот одну отодвинул. Совсем заглянуть не хотел
в ту квартиру чужую. А ноги промокли насквозь.
Я к стене прислонился и вытер прилипчивый мел,
о какой-то поранился ржавый, изогнутый гвоздь.

В доме женщины, дети, избыток тепла и огня,
и катает младенца отец, посадив на плечо.
А сирень на ветру так металась: казалось, маня
в эту сладкую жизнь, приглашая ещё и ещё.

По руке рассечённой текла тепловатая кровь,
я стоял — этой горькой судьбы не желал никому,
никому!
В доме дети смеялись, вопила Алсу про любовь,
и за что неизвестно бранил незнакомец жену.

* * *
Люблю, боюсь, ненавижу и жить без неё не могу –
Пусть выжмет меня, закрутит, повесит на ржавый гвоздь.
Пускай на шахту отправит, на лесоповал – в тайгу.
Срывая с болотной кочки горькой брусники гроздь,
Я буду молить о времени, когда восстанет она
Из пепла, развалин, свалок, измученная страна,
где все мы почти чужие, брошены, за бортом.
Люблю, боюсь, ненавижу – распродана по рублю,
Цирк она? Преисподняя? Или пьяный дурдом?
Скорблю, боюсь, ненавижу, но больше всего люблю.

* * *
А полюбить, ну знаешь, такую не дай-то бог:
Всю в очагах болезни, в язвах и волдырях.
Взял бы, скорее лезвием выбрил наискосок,
Вырезал рак, заштопал бы там, где была дыра.

Ох, почему-то жалко, жалко — в груди саднит!
Помню своё волнение в поезде на Восток:
Степь без конца уральскую и за стеклом огни —
Мир, из окна заманчивый, более чем жесток.

Вот и люби, что дадено, кем неизвестно, там,
Где выбирают родину – корюшку и сирень,
Ночи почти полярные, иммунитет к слезам,
Всё, что болит и мучает, с-сука, который день.

Вечером я на станции вновь загляну в ларёк
С надписью троебуквенной на голубых дверях.
Водку любить, как родину, знаю, не дай-то бог.
Сердце в рубцах и ссадинах, язвах и волдырях.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 542
Опубликовано: 13.01.2011 в 03:53
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1