Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Мир вашему дому (железнодорожный узел) Часть первая. Две Марины. Главы 1-7.


Мир вашему дому (железнодорожный узел) Часть первая. Две Марины. Главы 1-7.
­Мир вашему дому (железнодорожный узел)

С чувством морального опустошения и безграничного отторжения много раз наблюдал я страшную картину, которая буднично и с гордостью демонстрировала мне дряхлых и древних, но еще передвигающих ноги, прибалтийских фашистов. Эта же сущность вгоняла меня в ужас, перенося в украинскую столицу, где видел я толпы озлобленных молодчиков, в руках которых фашистские штандарты и факелы.

Не могло увиденное действо обмануть, даже не пыталось этого делать. Все эти люди готовы убивать прямо сейчас. Любой из этих людей убежден в своем избранном происхождении.

Как это произошло? Что случилось?

Сам себе, уже в какой раз, задавал я вопросы, от которых так и тянуло холодом и смертью, которые возвращали меня в недалекое прошлое, датированное началом последнего десятилетия прошлого века. Ничего не проходит бесследно. И даже кровь многих миллионов человек оказалась бессильна остановить реанимацию самого ужасного человеческого кошмара, именуемого фашизмом.

Пролог

Серая масса низко опустившегося неба давила сильнее и сильнее. Желание закрыть глаза — первое и единственное, что с огромной силой стучалось, пульсировало в объятой нестерпимым жаром голове. Спрятаться, отключиться, не участвовать, чтобы не чувствовать, как следом за зрением, станет трудно дышать, как, ускользая холодной поземкой, пропадет возможность воспринимать происходящее используя слух. Лишь бы не находиться здесь. Лишь бы не ощущать этого жуткого, еще не случившегося, психического разлома, который большая часть воздуха, который основной компонент чужого и ненормального пространства. Одна лишь серость. Сплошная, застывшая во времени, черно-белая фотография. Ей исчезнуть, ей провалиться, но нет, одним мгновением вернулась. Всего лишь фрагмент, и не у дел осталось не только неопределенное количество километров, но и бесконечный калейдоскоп воспоминаний, исчисляемый миллионами мыслей и снов, тех, кого уже нет, тех, кто остался там, навсегда поглощенный этой страшной безысходной серостью, тех, кто ушел позже, кто долго хранил то, чему не должно быть места ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.

— Я хорошо тебя слышу. Я хорошо тебя вижу. И еще лучше знаю, что тебя убьют, как паршивую, бешеную собаку, и случится это счастливое событие очень скоро. Ты же боишься, ты уже сейчас трясешься от страха. Куда побежишь? Где будешь искать спасения?

Громкий голос Кузнецова оглушал собою всю притаившуюся окрестность. Сильная хрипота и надрывная простуженность усиливали зловещий контраст между грязным, первородным страхом, придавившим, уничтожившим добрую сотню человек, большинством из которых были женщины, старики, дети, и совершенной, непоколебимой уверенностью, которая окутала коренастую фигуру бородатого, невысокого старика.

— Смеется тот, кто смеется последним. Не поможет тебе это Авдей. Слышишь меня! Сука ты поганая! — еще громче выкрикивал старик, обращаясь к улыбающемуся человеку, находящемуся на несколько метров впереди от основной группы вооруженных соратников.

Рядом со стариком, опустив голову, стоял молодой паренек. Нескладный, худощавый, его взгляд, переполненный испугом, с мольбой скользил по хорошо знакомым лицам односельчан, и хорошо, что среди них не было матери, не было отца. Лишь две родные тетки, младшая сестренка Лиза, четверо двоюродных братьев и сестер, детей теток Дарьи и Анастасии. Мать и отец уже умерли. Мать и отец уже прошли через то, что ожидало дрожащего паренька в ближайшие минуты. На его груди болталась корявая табличка, имевшая надпись, сделанную на двух языках, сообщающая местным жителям о том, что они знали и без лишнего упоминания. Такая же табличка, но казавшаяся меньше и несущественнее, была на груди Кузнецова, присутствие которого в непосредственной близости придавало парню хоть какую-то силу духа, пусть ускользающую, пусть крайне зыбкую, но всё же еще способную не допустить срыва в объятия позорной истерики.

— Не вешай нос, держись Иван. Двум смертям не бывать, а одной не миновать — толкнув паренька плечом в плечо, произнес Кузнецов.

— Вижу и не сомневаюсь. Настоящий герой перед вами, тот герой, благодаря которому вы не можете нормально жить, благодаря которому, на нашей земле не может наступить мир и спокойствие, чтобы нормально работать, чтобы жить и радоваться жизни — четко и громко произнес человек, находившийся ближе к приговоренным, за спинами которых угрюмо и страшно возвышался деревянный эшафот, с двумя грубыми и серыми, как и всё вокруг, веревками, со свежей древесиной, успевшей, уже в какой раз, переменить сущность своего природного запаха, поэтому сейчас от сосновых досок не пахло древесиной, а воняло сладким привкусом удушающей смерти.

— Сдохнешь Авдей! — грубо процедил Кузнецов и плюнул себе под ноги.

Ивана начало предательски трясти. Жуткий холод окутывал с ног до головы. В маленький сжатый комочек превратилось сердце. Оставалось совсем чуть-чуть, и если бы рядом не было Кузнецова, если бы всё сложилось иначе, тогда на колени, тогда еще можно было бы спастись.

— Хватит, давай кончай их — произнес неприятным сиплым голосом высокий мужчина, подойдя к Авдееву.

— Алексей подойди сюда! — крикнул Авдеев.

Всё поплыло перед глазами. Нет, этого быть не должно. Серое на черном, запах неестественного, но четкое, полное погружение. Один и тот же воздух. Одно и то же пространство.

— Алексей чего застыл! — надрывно крикнул Авдеев, и Алексей даже не заметил, как оказался рядом со своим командиром, но страшно боясь, понял, что его тело сливается с телом Авдеева.

Мгновения стучали всё более сгущающим сумраком. Изменились глаза Кузнецова.

— Это не ты Авдей! Слышишь меня! Ты уже мертв Авдей! — грозно кричал Кузнецов.

— Кончай — со стороны раздался грубый, командный голос.

Четверо пьяных и озлобленных мужчин, имеющих на рукавах белые повязки с надписью “полицай”, схватили Кузнецова и Ивана. Кузнецов отчаянно сопротивлялся, выкрикивая проклятия и ругательства, которых Алексей уже не мог разобрать. Заскрипели свежеструганные доски. Смешавшись с порывом осеннего ветра и движением людей, колыхнулись грубые веревки. Тяжелый, сдавленный выдох повис над беззвучной и сгорбленной толпой местных жителей. Кто-то из них старался смотреть в землю, кто-то просто закрывал глаза, кто-то, смирившись с происходящим, угрюмо ждал скорой развязки, и совсем неуместно звучали развязанные смешки, беззаботные фразы, доносившиеся со стороны полицаев, среди которых появились два человека, одетых в эсесовскую форму.

Прошла минута. Пропали порывы ветра. Смерть остановилась и приготовилась. Грубая, общая подставка нашла своё место под ногами Кузнецова и Ивана, который уже ничего не мог соображать, захлестываясь приступами животного страха. Глаза Ивана были закрыты. Губы Ивана судорожно тряслись.

— Срежь одну веревку — обратился к Алексею Авдеев, который вновь существовал самостоятельной единицей, который снова противно улыбался, уничтожая сознание Алексея своим безжалостным взглядом.

Руки не слушались Алексея, не подчинялось острое лезвие армейского ножа. Сильно и быстро билось напряженное сердце. То же самое делало сердце Ивана, веревку над головой которого резал Алексей, забравшись, с помощью лестницы, приставленной к верхней перекладине, выше голов приговоренных к смерти.

— Убери его, пока убери — скомандовал Авдеев.

Алексей нарочно грубо столкнул Ивана с подставки. Петля осталась на шее последнего, выражение полного непонимания блуждало по лицу, а глаза боялись встретиться с людьми, боялись того, что от глаз односельчан не сможет укрыться предательская жилка неожиданной, паскудной радости, того гадкого избавления и облегчения, которое всё сильнее завладевало телом, душой, сердцем.

— Помни отца, о матери помни — громко и хрипло произнес Кузнецов, в его взгляде не было презрения, в его голосе было наставление, которое хуже любого смертного приговора.

— Выбей лавку! — закричал Авдеев, обращаясь к Алексею — Что стоишь, быстро! — продолжил Авдеев.

Не смотря выше, а лишь на эту деревянную штуковину, Алексей со всей силой пнул подставку и отошёл на два шага в сторону…

… Дед Мирон остановился. Широкий перрон вокзала был совершенно пуст. Незанятым оставался и самый ближний путь, но дед Мирон хорошо знал о том, что ровно через двадцать минут, согласно установленному распорядку, всё изменится, и ближний к лавочкам путь перестанет пустовать. Сначала глаза встретятся с мощным локомотивом, следом за которым потянутся многочисленные серые, пассажирские вагоны. Восьмой из них застынет прямо напротив Мирона. Раздастся лязг железных колес, шипение горячего, масленого воздуха, и вместе со всем этим пожалуют голоса. Безразличные, сугубо рабочие, принадлежащие людям, имеющим специальное одеяние. Пройдет еще какое-то время, вокруг деда Мирона обнаружат себя незнакомые, суетливые люди, будет их немного, они не создадут тесноты и беспорядка. Они, имея достаточно пространства, устремятся к вагонам, навстречу изящным проводницам, от которых так сильно тянет молодостью и жизнью, дорогой и пространством, уже ненужной Мирону свободой. Всем тем, что так хорошо было знакомо на протяжении всей его долгой, очень долгой жизни.

Аккуратные, современные чемоданы на колесиках, с выдвижными ручками. Синие, черные, красные, разные, но отлично сочетающиеся с одеждой пассажиров, которым, ровно как и всегда, ровно как и проводницам, нет никакого дела до сидящего на лавочке, с тяжелой, грубой палкой в правой руке, деда Мирона. Нет до него дела и механическому голосу, тому, который, с помощью громкоговорителя, продолжает озвучивать всегда одинаковые, стандартные фразы. Дед Мирон смог бы повторить все эти слова в совершенной точности. Если бы ему было до этого дело, но нет, он явился сюда не за этим. И пусть некоторые работники вокзала, особенно местный дворник, успели привыкнуть к образу необычного старика. Пусть успели случиться разговоры по поводу его частого присутствия здесь, на вокзале, на перроне, возле пешеходного моста, с большим количеством ступеней на лестнице, которые странный дед, отправляясь назад, будет преодолевать целую вечность. Между ними так принято, принято уже не один год. Только все догадки и размышления бесполезны. Им никогда не узнать, для чего появляется здесь этот колоритный старик. Кого он ждет, кого так и не дождавшись, уходит прочь.

Электрическая тяга сделает свое дело. С тяжелым стоном сдвинутся с места вагоны, спокойно и уверенно, набирая обороты, застучат колеса. Совсем близко обнаружит себя явившийся сумрак. Свободное пространство поманит за собой. Устремятся к неведомому пункту назначения стальные рельсы. Всё мощнее набирая скорость, бросится в объятия пути литерный поезд, чтобы освободить место тому, чего и ожидает, приходя сюда, дед Мирон.

Ровно через пять минут, после того, как хвост пассажирского поезда, обозначая свой последний вагон красными фонариками, исчезнет, пропадет из поля зрения Мирона, на станции появится тот звук, которого никто не способен услышать, тот звук, который доступен только одному человеку, именно ему, тому, кто уже два последних года является сюда, чтобы встретиться сначала с необычным движением воздуха, создающим это волнующее звуковое сопровождение, затем со светом прожектора, пронзающего пространство навылет. Чтобы спустя всего одну минуту, ровно одну минуту, в пределах железнодорожной станции появился состав, которого ожидает дед Мирон.

Никто и никогда, только он один приходит встречать этот странный поезд. Только он ощущает этот сводящий с ума запах горячего железа и дыма, смешанный с порывами раскаленного пара, с неистовым свистом, обозначающим, определяющим прибытие на станцию иного времени. Ради которого здесь и находится дед Мирон. Он встанет, опираясь на свою суровую палку. Он подойдет ближе к рельсам, застынет, не отводя мутноватого взгляда, устремленного навстречу паровозу черного цвета, за которым мрачной и торжественной вереницей, видимые закруглением пути, тянутся платформы с танками и орудиями, теплушки с солдатами, у которого на самом видном месте, прямо спереди, подсвеченный двумя лампами, дополненный светом мощного прожектора, обозначает себя фашистский крест. Такой же, как и тогда, так же волнующий еще текущую по венам кровь. Ничего никогда не изменится. Всё останется на своих местах. Ведь он Мирон последнее связующее звено. Он тот, кому суждено было стать отправной точкой, чтобы прошлое не ушло, чтобы не потеряло своего жизненного пространства, куда ему очень скоро предстоит вернуться, превратив прошлое в настоящее. Только для этого дед Мирон находится здесь. Всё равно, что он не понимает, почему наваждение выбрало его — это не имеет значения. Куда важнее, что поезд-призрак не изменит своего расписания. Не менее важно, что сейчас Мирон не один, что отмотав положенные цифры и отметки, общее дело постучалось к людям, которые связаны с ним одной кровью, одним прошлым, единым будущим. Уже целый месяц не выходит из головы, не покидает тяжелых сновидений Алексей Авдеев. Рядом с ним, очень близко, Марина Авдеева. Никуда не денется бестолковый, но так внешне похожий на него самого, внук Анатолий. И свершившейся реальностью стало появление главного врага, того, смерть которого должна замкнуть воедино прошлое и настоящее, этим открыть путь в будущее, освободив полноценную, свободную дорогу для заждавшегося своего истинного часа поезда-призрака.

Часть первая

Две Марины

1

Количество автомобилей, заполняющих пространство широкого проспекта, увеличивалось с каждой минутой. Хлипкая мартовская грязь облепляла колеса, пороги, ложилась разводами и каплями влаги на включенные фары. Синеватое свечение распространялось от едкого, отравленного выхлопными газами воздуха, а мороз, принесенный пришествием наступившего вечера, лишь способствовал проявлению урбанистического пейзажа в полной мере. Кто-то настойчиво кому-то сигналил, полагая, что этим помогает привести в чувства задремавшего соседа.

Огромная, бесконечная пробка двигалась очень медленно, а когда стрелки часов на уличном циферблате достигли отметки в шесть часов вечера, то всякое движение практически прекратилось. Автобус проезжал десять метров, затем стоял бесконечные пять минут, чтобы, в течение тридцати секунд, преодолеть еще ровно десять метров. Алексею оставалось лишь терпеливо ожидать, всё время смотреть в сторону близлежащего перекрестка, на котором был виден зеленый сигнал светофора, который и давал добро на то, чтобы автобус смог приблизиться к остановке еще на десять-пятнадцать метров. Следом за желтым появлялся красный сигнал, один вид которого заставлял впасть в полное уныние, потому что не было никакого сомнения в том, что красный цвет имеет куда большую продолжительность, что кто-то сделал это специально, чтобы проклятые триста метров превратились во что-то совершенно непереносимое. Вот если бы занимать одно из малочисленных посадочных места, тогда бы, но приходилось стоять зажатым между плечами соседей по несчастью, и если плечо пожилого мужчины находилось на уровне плеча Алексея, то часть тела невысокой женщины вонзалась прямо между лопаток, причиняя очень сильный дискомфорт. Только самое худшее заключалось не в этом. От большого количества пассажиров, от их теплой синтетической одежды, было буквально нечем дышать. Собственное тело обливалось неприятной липкостью. И с какой-то необъяснимой периодичностью, в разных углах автобуса, начинали трезвонить ни о чем не подозревающие мобильные телефоны. Их хозяева вынуждены были отвечать, вынуждены были еще раз напоминать о том, в каком положении находятся они и их невольные товарищи — это приносило еще большее раздражение, и то, что Алексей имел счастье, находиться рядом с передней дверью, не сильно ему помогало, несмотря на решение покинуть автобус, как только он достигнет следующей остановки общественного транспорта, не доехав целых три остановочных промежутка до места назначения. Тем более, одна объемная дама, находившаяся слева от Алексея, сразу за пожилым мужчиной, уже несколько раз просила водителя автобуса, чтобы он открыл двери, для того чтобы те, кто уже не имеет силы терпеть эту пытку, смогли покинуть автобус. Водитель ответил категорическим отказом, ведь транспортное средство находилось посередине трехполосной проезжей части.

Нетерпение умеет делать время вечным, легко искажает его пространственную суть до неузнаваемости. Если еще несколько минут назад, Алексей был настроен терпеть, то и время двигалось спокойнее. После отказа водителя открыть дверь, запас терпения мгновенно исчез. Захотелось как можно скорее покинуть автобус, как можно быстрее оказаться на улице. Пройти мимо столпившихся на остановке людей, которые, не имея никакой альтернативы, желают присоединиться к тем, кто, уже измучившись, продолжает терпеть и верить, что вот-вот и злосчастная пробка прекратит своё существование, что измученный автобус вырвется на оперативный простор, оставив позади то место, где обязательно имеется парочка автомобилей, у которых мигают проклятые аварийные сигналы. Возле них автомобиль полиции, может авто аварийного комиссара, и совершенный пример образцового эгоизма. Ведь ничего окромя небольших повреждений на кузовах любимых игрушек этих людей не волнует. Нет дела до того, что сейчас, именно в эти минуты, они создали огромное количество проблем очень многим людям, не имеющим к мелкому дорожному происшествию никакого отношения. Сколько раз, скольким несчастным гражданам хотелось сделать простейшее действие: навалиться толпой и вышвырнуть на обочину эти незадачливые автомобили, вместе с их владельцами. Хорошо или нет, но закон общественного терпения настойчиво и четко ограничивает импульсивные мысли, заставляет терпеть и сжать зубы. Ведь, вполне возможно, что и ты, в другой раз, окажешься на месте того, кто сейчас вызывает отчаянно неистовое раздражение.

С огромным трудом, истратив не менее получаса, автобус одолел нескончаемые триста метров. С не меньшим трудом, преодолев сопротивление чужих тел, Алексей освободился из непредвиденного плена. Наконец-то удалось глубоко вздохнуть и выдохнуть. Руки тут же начали искать, затерявшуюся в карманах, зажигалку, чтобы та скорее встретилась с сигаретой, которая появилась на своем законном месте почти мгновенно, сразу после того, как только это стало возможным. Находившаяся рядом автомобильная пробка потеряла своё значение, мгновенно став чужой проблемой. Но теперь нужно пройтись пешком.

2

Решение уехать из родного города далось нелегко. Родившаяся из безысходности мысль довольно просто и окончательно заявила о себе поздним вечером, когда Алексей сидел, не отрываясь от экрана своего ноутбука, переписываясь со своей бывшей одноклассницей.

“Почему бы нет, чем плох такой вариант” — в очередной раз возникла мысль, не дающая покоя, явившаяся почти из ниоткуда, бывшая чем-то совершенно новым, ведь до этого, до последнего времени, ничего подобного не было, а началось недавно, но очень прочно засело в мозгу. Конечно, предложение, озвученное Ольгой, имело свои резоны, создавало некоторую почву под ногами. Ведь стопроцентная гарантия трудоустройства значит совсем немало, но ведь еще далеко не всё. Есть еще новый город, есть еще новые совершенно незнакомые люди. Другие улицы и дома, иные маршруты и виды, со всем этим, другим должно стать восприятие, мысли и многое, многое. Тогда, какого чёрта, разве это ни есть то, что сейчас более всего необходимо. Да, и именно это то, что сейчас могло бы помочь. Еще, в некоторое дополнение, хотя точно, что не стоит об этом, но если рассудить, то этот странный, неприятный образ лысого, высокого старика, он ведь тоже вовлечен в становление данного решения. Но нет, бред и только. Если кошмары имеют место быть, то всё одно, их место там, где они обитают. Просто нагрузка и стечение не самых хороших обстоятельств. Какое там, прицепилось, не самых хороших обстоятельств, произошедшее есть катастрофа, самая настоящая и болезненная. Расставание, конец отношений с Анжелой — вот, что причина всему, вот, что приводной механизм, а здесь лезет в голову всякая чушь, находит себе место в мыслях. Кошмарные и непонятные сны, ужасный, демонический старик, который зовет за собой, который настойчиво требует встречи. А может взять и вернуться к родителям. Что в этом плохого? Напротив, это настолько естественно. Было естественно, а так дополнительные неудобства. Взрослый сын вновь окажется в своей детской комнате. Родители, как когда-то, как много лет назад, в гостиной, но ведь примут и даже не сделают вида, что что-то не так. Для них так было раньше, было так, что он Алексей был маленьким, учился в школе, в университете — все так и было, было в этой комнате, в их общей небольшой квартире, на втором этаже старой, панельной пятиэтажки. И если бы не время, если бы не его безмерная безжалостность. Набор пустых размышлений, чтобы не думать о том, что теперь Анжела с другим, что сейчас они стали чужими, и о том, что она ему до сих пор не безразлична. Но ведь пройдет, должно же пройти. Уже было и тогда казалось: боль нестерпимая, нет никакого смысла в дальнейшем существовании, от одного имени Марина становилось настолько нехорошо, что даже сейчас, спустя достаточное количество времени, когда полностью исчезла гнетущая, душевная боль, даже сейчас, от одного воспоминания становится дурно. А Анжела, нет, всё же должно быть легче. Опыт имеет свои положительные свойства.

Дважды ходил по адресам. Дважды смотрел квартиры. В районе, который ближе к родителям, ближе к работе. Но в последний момент что-то останавливало, говорило: не торопись, подожди. А самому хотелось добавить: еще всё наладится, Анжела передумает, поймет, послушает собственную маму. Дополнение долго не держалось, но вместе с первоначальным сигналом, не позволяло решиться, оттягивало время, и естественными становились слова: нет, у меня еще есть несколько вариантов.

И всё же постараться спокойно принять поражение. И всё же попробовать начать жизнь чистого листа. Нет безвыходных ситуаций, есть трудные решения.

“Вновь привиделось, чертовщина, мать его” — неприятно, мысленно кольнуло внутри, Алексей увидел в группе людей, на остановочном комплексе, того самого лысого, древнего старика.

Пришлось остановиться, а спустя полминуты, Алексей решил подойти к этому странному субъекту ближе, решил заговорить с ним, вот тогда точно, что непонятный кошмар, являющийся во сне и наяву, пропадет, не оставив о себе никакого следа.

Алексей смело пошел на сближение. Но когда между ним и загадочным стариком осталось не более пяти метров, то облик старика стал меняться, у Алексея, на мгновение, поплыло в глазах. Пришлось остановиться, прямо перед ним находился совершенно другой человек, который стал ниже ростом, стал объемнее в пропорциях, и только возраст не изменил своего первоначального состояния. Перед Алексеем был глубокий старик, на сером пиджаке которого можно было увидеть орден отечественной войны первой степени, рядом имелась наградная планка, а глаза пожилого незнакомца с огромным интересом изучали Алексея.

— Что-то случилось, молодой человек, вы хотели что-то у меня спросить? Я с удовольствием отвечу — до ушей Алексея, словно через туман и темень, добрался мягкий и располагающий к себе голос ветерана.

— Нет, я перепутал, я ошибся, мне показалось. Вы, случайно, не видели сейчас высокого, лысого старика — произнес Алексей, чувствуя, как заметно участился пульс.

— Нет — ответил ветеран.

— Извините — произнес Алексей.

— Подождите, а что вам этот старик — спросил ветеран.

— Нет, ничего — не зная, что ответить, произнес Алексей.

— Удивительно — со странным беспокойством на лице, проговорил ветеран.

— Извините — проговорил Алексей и быстро двинулся прочь.

“Нет, определенно нужно начинать всё с чистого листа. Как хорошо, что Ольга вспомнила обо мне, что сама вышла со мной на связь. Нужно уезжать, нужно наконец-то приобрести свое жилье. Давно пора решиться на серьезные перемены” — встревоженно и импульсивно думал Алексей, направляясь в квартиру Анжелы, где еще находились его вещи, где он вместе с Анжелой прожил последние два года.

3

“Всё забрать за один раз не получится, да и нужно быстрее, чтобы не встречаться со Светланой Анатольевной, а то жутко неудобное ощущение” — продолжал размышлять Алексей, подходя к дому.

Открыв дверь ключом, он прошел внутрь квартиры. Полная тишина и темнота свидетельствовали о том, что ни Анжелы, ни Светланы Анатольевны нет дома. Алексей вытащил из шкафа свою большую, спортивную сумку и начал очень быстро освобождать одну из полок этого же шкафа, на которой размещались его повседневные вещи. Справился скоро. Теперь другое место назначения, в котором разная мелочь, документы, прочие необходимые ненужности, в любом случае необходимо забрать всё, ничего не оставить, чтобы не осталось в этой квартире никакого следа его проживания, чтобы так, как его никогда здесь и не было. Всё же сильно ощущалась обида. Никуда не девалось раздражение, ведь у Анжелы сегодня выходной, а дома её нет. Конечно, Сергей Владимирович, куда без него, а он ведь старше её на полных двадцать лет. Хоть убейте, даже сквозь призму ревности и злости, но не избавиться от гнусного чувства: не может она его любить просто так, как бывает, когда нормально, когда обыкновенно, нет, тут положение, здесь карьерный рост, противно, отвратительно, еще сильнее накрывает раздражение.

Потребовалось пятнадцать минут, сумка была собрана. Еще тридцать секунд на дополнение: что еще надлежит забрать, ведь второго визита не избежать, а значит, будет еще одна порция неприятных, мучительных ассоциаций. Вот прямо перед глазами разбросанные как попало вещи Анжелы, её халат, кофта, ночная рубашка. Зеркало, столик, мягкий стульчик, множество флаконов и тюбиков, аккуратно заправленная кровать — все то, что еще две недели назад было его неотъемлемой частью, всё то, что казалось чем-то незыблемым, тем, что никуда не денется. Ровно до того момента, пока Анжела добровольно и смело ни заявила о том, что им необходимо расстаться, о том, что уже несколько месяцев встречается с другим, и что этот другой никто иной как Сергей Владимирович. Потрясение было еще то. Голова отказывалась принять озвученную информацию. Казалось, еще парочка секунд и продолжение вернет в нормальную реальность. Анжела улыбнется и скажет: я пошутила, хотела посмотреть на то, как ты отреагируешь. Казалось, хотелось, уместилось в какие-то секунды. Но нет, выражение лица Анжелы, её голос, её излишняя нервозность — всё это свидетельствовало о том, что всё ей произнесенное — это правда. Хочешь или не хочешь, нравится или нет, а принять придется. Затем Анжела отвернулась, она не могла или не хотела смотреть в глаза. Ей очень хотелось, чтобы на этом всё закончилось, чтобы не было каких-то сцен и долгих, бесполезных объяснений. Он понял её, он почувствовал. Не хотелось входить в её положение, но и не было желания унижать самого себя, ведь всё равно от этого никуда не уйдешь. Только после, только лучше, чтобы не напоказ, не перед ней. Алексей просто промолчал, не затягивая паузы, вышел из комнаты. Через три минуты хлопнула входная дверь, а еще спустя час, он вернулся домой и не знал, как сказать матери и отцу о том, что сегодня он останется ночевать дома.

Алексей оказался в коридоре, поставил сумку на пол, взял с вешалки куртку, как начала открываться входная дверь. Пришлось мысленно смириться, скорее, что это Светлана Анатольевна, вряд ли Анжела, вряд ли этот старый хрыч отпустит её от себя вечером выходного дня. Алексей не ошибся, в проеме дверей появилась Светлана Анатольевна и тут же бросила свой взгляд на туго набитую сумку, что сейчас находилась по правую руку от Алексея.

— Здравствуй Леша — произнесла Светлана Анатольевна.

Голос звучал устало, тяжело.

— Здравствуйте — просто ответил Алексей.

— Не торопись, давай выпьем кофе. Вижу всё, вещи собираешь — тихо произнесла Светлана Анатольевна.

— Я тогда вам ключи оставлю, хотя я не всё еще забрал, но и без ключей ведь можно — стараясь говорить спокойно, но чувствуя некоторый дискомфорт, проговорил Алексей.

— Да, конечно, я ведь всё понимаю. Будь на твоем месте, то сделала бы то же самое. Только хочу высказаться, на душе, ей богу, тяжело — произнесла Светлана Анатольевна, поставив пакет с продуктами рядом с сумкой Алексея.

Алексей же протянул ей ключи.

— Пойдем на кухню — предложила Светлана Анатольевна, Алексей не стал сопротивляться.

— Слушай, ну, может еще не всё потеряно. Может она образумится. Он же ей в отцы годится — нервно говорила Светлана Анатольевна, а Алексей не знал, что ему следует говорить, как он может успокоить маму Анжелы, когда у него самого на душе полный, болезненный мрак, когда он в этом деле является главным пострадавшим.

— Может — это всё, что смог вдавить из себя Алексей, а Светлана Анатольевна продолжила: — Ужас, неужели ничего не понимает. Я ведь с ней пыталась поговорить. Слушать не стала, накричала на меня.

— Значит, действительно, любит его — произнес Алексей.

— Не верю, не могу поверить — сокрушалась Светлана Анатольевна.

— Время покажет — резюмировал Алексей, потому что не видел никакого смысла в продолжение этого неприятного разговора, по-своему он понимал Светлану Анатольевну, но принять и почувствовать её состояние, он не мог, у них случилась общая беда, только нести её придется каждому отдельно.

— Старый, некрасивый, ехидный и самолюбивый — жестко характеризовала будущего зятя Светлана Анатольевна, Алексей был с ней полностью согласен, но чего-то дополнять не стал.

— Как там у вас на работе? — несколько сменив направление, поднявшись из-за стола, спросила Светлана Анатольевна, Алексей последовал её примеру, поднявшись на ноги, разговор нужно было заканчивать.

—Я увольняться буду — ответил Алексей.

— Зачем? — не скрывая удивления, спросила Светлана Анатольевна, явно не обрадованная этой новостью, ведь пока Анжела и Алексей работают вместе, рядом, то есть надежда на то, что всё вернется на круги своя.

— Хочу уехать — честно озвучил свои планы Алексей.

— Не нужно этого делать. Всякое в жизни бывает, ей богу, не стоит — затараторила Светлана Анатольевна, думая о своем.

Алексей не ответил.

— Я пойду — произнес он.

— Да, конечно, я провожу тебя — отреагировала Светлана Анатольевна.

Когда за Алексеем захлопнулась дверь, Светлана Анатольевна вернулась на кухню, сев за стол, она тихо прошептала: — Через два года этот старый кобель найдет другую пассию, и всё тогда, приехали, кому ты будешь нужна доченька, когда тебе уже стукнуло тридцать лет.

4

Что, собственно, может значить отдельный человек для бурлящего множеством чувств, слов, мыслей огромного калейдоскопа современного города. Сразу ясно, сразу приходит в голову: ничего. Изъять этого человека в любую секунду и это совершенно ничего не изменит. Никто окромя самых близких людей не заметит отсутствие данного индивида. Сам же человек от чего-то упорно зацикливается на том, что всё выглядит в точности до наоборот. Он, и только он, есть центр мироздания. Весь окружающий мир крутится только для него, только ради него горят огни широкого проспекта, ради него единственного движется вся возможная жизнь. Он важнейшая составляющая часть процесса, без него всё мгновенно остановится. И ведь правда — остановится, но лишь в его сознании, отсутствия которого никто не заметит вовсе…

Алексей медленно брёл в сторону родительской квартиры. Мысли блуждали между отчаянием текущей минуты и вымышленной надеждой на скорое счастливое будущее. Они же больно кусали, не отпуская, заставляя анализировать и додумывать. И всё же, что на самом деле. Что с ним не так? Всё же нужно было устроить сцену, включающую полное выяснение отношений. Тогда бы Анжела высказала всё в лицо. Пусть было бы обидно и тяжело. Наверное, не сдержался бы и наговорил ей кучу гадостей. Что возвращаться к тому, что уже ушло. Нет, конечно, можно, есть телефон, можно увидеться на работе. Только не стоит это затевать.

Просто не в её вкусе. Просто новый избранник оказался лучше во всех отношениях. Но ведь жили вместе, ведь много хороших, ласковых слов было произнесено. Заработок, положение и возможности, да, скорее, что это. Ну, тогда совсем паскудно.

Старый и до боли привычный двор. И, кажется, что здесь совсем ничего не изменилось. Ну, если только, стали значительно выше деревья, хотя нет, всё наоборот, если выкинуть прочь логические размышления. Да, они выросли, да, они окрепли, но выше не стали, потому что изменился он, он вырос, и это изменило всё. Когда-то смотрел вверх, когда-то лазили, цеплялись за ветки, и невероятно огромной виделась высота, завораживал вид сверху. Деревья были большими, значительно больше, чем сейчас, ровно как в названии старого, черно-белого фильма. А эти гаражи, а эти скамейки и оградки. Нет, здесь время не имеет своей привычной власти, оно, на радость многим, обошло этот уютный двор стороной. Хорошо, пусть катится в любую из возможных сторон, пусть не касается этого места и любых мест подобных этому. Алексей долго стоял, поставив сумку на лавочку, которая располагалась прямо возле его родного подъезда, который виделся таким же, как и в детстве, за исключением металлической двери.

“Нужно было сказать своим раньше. Как теперь объяснить? Что тянул до последнего. Теперь будет сложнее, хотя какая разница. Что продолжает твориться в голове” — это было последним набором словосочетаний, перед тем, как Алексей вошел в подъезд.

Алексей своим ключом открыл дверь в квартиру, хотел незаметно убрать подальше сумку, но из этого ничего не вышло. Потому что не успел он избавиться от обуви, как в узком, тесном коридоре появилась мама, которая тут же увидела присутствие огромной сумки, что могло означать очень нехорошее развитие событий.

— Что случилось? Вы что расходитесь с Анжелой? — с явным, нескрываемым беспокойством спрашивала мама.

— Мы расстались — спокойно произнес Алексей.

— Как это, ты же говорил, что всё нормально будет, что такое уже не раз случалось — проговорила мама, не сводя с сына глаз.

— Так уж вышло — произнес Алексей, наконец-то избавившись от обуви.

— Вот так новости, и ты, я гляжу, совсем не переживаешь — продолжала говорить мама.

— Переживаю, только что это даст — невнятно пробурчал Алексей — Здравствуй батя — добавил он, потому что в дверном проеме, ведущим в гостиную, появился отец.

— Здравствуй — просто отреагировал отец, в руках которого находилась книжка, старомодные очки прятали за своими стеклами глаза, а одет отец был в обычную, белую майку и синие, спортивные трико.

— Слышал, какие у нас новости — произнесла мама, обращаясь к отцу.

— Почему это у нас — своим привычным, низким голосом ответил отец.

— Не у них же — неопределенно высказалась мама и тут же направилась на кухню, из которой шел запах забытых на сковороде котлет.

— Что случилось-то — скорее повинуясь обстановке, чем проявляя интерес, спросил отец.

— Обычное дело, расстался со своей сожительницей — ответил Алексей.

— Ну, это, еще может всё наладится — произнес отец, пропуская сына в гостиную, чтобы тут же двинуться следом.

— Уезжаю я, батя, принял решение. Пора становится окончательно взрослым — с наигранной беззаботностью проговорил Алексей, заняв место на диване, прямо напротив телевизора, по которому транслировали какой-то эстрадный концерт.

— А вот это поддерживаю. Нет, ты не подумай, у нас тебе место всегда есть, я о другом сказать хочу. Иногда бывает нужно принимать радикальные решения. Вот твой дед, он был человеком такого свойства. Задумал, решил, сделал, а там будь что будет — произнес отец, устроившись на том же диване.

Алексей промолчал. Он совсем не помнил деда. Лишь короткие, детские, отрывочные воспоминания, которые больше походили на нарезки, фрагменты. Ничего целого, ничего осознанного.

—Я совсем не в своего отца уродился, в бабку твою пошел, она, как раз, спокойная была — продолжил отец.

А вот бабушку Алексей помнил и знал очень хорошо, поэтому слова отца не несли в себе чего-то нового и неизвестного.

— Дед, он же не воевал? — неожиданно спросил Алексей, каким-то наваждением проник в голову образ странного высокого, злого старика, который менялся одним мгновением, становясь ниже ростом, добрее лицом, на сером пиджаке появлялись ордена и медали.

Оказалось, что отец не готов к столь резкому повороту, он даже снял свои очки и всё же положил книжку на журнальный столик.

— Нет, я же тебе неоднократно говорил. Он всю молодость в лагерях, а до этого ссылка страшная, времен коллективизации — угрюмо, но спокойно, озвучил отец.

— Да, конечно, ты еще рассказывал: дед стрелял превосходно и с ножом разные штуки выделывал, что позавидовать можно— отреагировал Алексей и тут же подумал: зачем я это, что творится в голове, отдыхать надо, перемена мест необходима.

— Это он после, к охоте пристрастился, жить без этого дела не мог. Соберутся компанией, и за дело. Дядька мой, дядя Мирон, Афанасий Павлович, и в тайгу, и в глушь. По несколько месяцев бати дома не было — с чувством ностальгии, озвучил отец.

— Дядя двоюродный вроде — произнес Алексей, смутно вспоминая рассказы отца.

—Да, двоюродный дядька Василий, только поругались они с моим отцом, полностью разошлись, после этого я дядьку больше и не видел — произнес отец.

Алексей вновь промолчал. Отец поднялся с дивана, взял из пачки сигарету, чтобы справиться с ней на балконе.

— Что за интерес у тебя — произнес отец, вышло это то ли вопросом, то ли констатацией факта.

— Сам не знаю — ответил Алексей.

— Идите, я всё на стол собрала — громко крикнула из кухни мама.

5

Судьбоносный разговор с Анжелой так и не состоялся. Зато много и обстоятельно общались с Ольгой, которая окончательно убедила Алексея в том, что он делает правильный выбор, что лучшее лекарство в борьбе с неудачами личного характера — это полная смена обстановки, круга общения. Чтобы всё новое. Чтобы всё с чистого листа. Трудно было с этим поспорить. Впрочем, Алексей и не собирался этого делать, а во всем соглашался с Ольгой, ведь её слова так хорошо ложились, дополняли уже принятое решение. Тем более проблем с увольнением не возникло. Сергей Владимирович, с огромной радостью, подписал заявление. Не постеснялся пожелать Алексею успехов на будущем месте работы и, дежурным образом, высказал некоторые сожаления: мол, не так уж просто терять хорошего сотрудника, насколько нелегко будет найти достойную замену. Подмывало иронично возразить. Высказать что-то содержащее парочку обидных намеков, но Алексей сдержался. Больше волновало будущее, скорее хотелось избавиться от всего связанного с обидами ушедших дней, которые должны умереть, как только Алексей окажется в незнакомом городе, когда целиком и безвозвратно захлестнут, утопят в своих объятьях обстоятельства новой жизни. И именно поэтому, Алексей принял еще одно важное решение: он купит собственное жилье, точнее, свой дом, ведь к этому времени, с помощью интернета, Алексей не просто узнал цены на недвижимость, но и присмотрел отличный вариант.

Деревянный дом рядом с железнодорожной станцией, величиной в три просторные комнаты, к ним в придачу кухня и коридор. Небольшой, но судя по фотографиям, заботливо ухоженный участок, такие же справные надворные постройки. Давно не было ремонта — это ерунда, будет время, будет и ремонт, никуда не денется огромное желание заниматься этим делом.

Ложкой дегтя было, что мама категорично высказалась против переезда сына. Она посчитала решение Алексея не чем иным, как пустой блажью, как проявлением слабости, от того тяжелыми и нервными случились разговоры с мамой. Куда проще было с отцом, который больше старался молчать, не решаясь спорить с мамой, но его молчание являло несомненное одобрение и поддержку. И весь этот календарный месяц не беспокоил образ загадочного старика, ровно до последнего дня, до последнего часа, который Алексей провел на железнодорожном вокзале, приехав раньше, никуда не торопясь, осознанно находясь в полном одиночестве.

Старика нельзя было не заметить, на него нельзя было не обратить внимания, и пусть одно и то же было произнесено дважды, но именно такая ассоциация родилась в голове Алексея, когда он увидел хорошо знакомую фигуру странного старикана, находящегося на перроне, прямо возле ближнего пути, с тяжелой, грубой палкой в правой руке.

“Он пришел меня проводить, нет, в это невозможно поверить. Не верь глазам своим” — думал Алексей, наблюдая за высоким, полностью лысым стариком, имевшим крупный лоб, орлиный нос, огромные, кустистые брови, злые, пронизывающие насквозь, мутные глаза. Хорошо, что старик не смотрел в сторону Алексея, находился в статичном положении и лишь изредка переставляя свою палку, медленно двигал головой.

“Погода еще та, вон какие тучи натянуло. Слякоть и туманное марево” — стараясь переключиться на другую тему, думал Алексей, но его взгляд раз за разом возвращался к силуэту необычного старика.

Сколько могло это продолжаться, сколько имело место. Но приятный женский голос объявил о том, что необходимый Алексею поезд прибыл на первый путь. Алексей взял в руку сумку и, в числе других пассажиров, направился на посадку. Странный старик оставался на прежнем месте, находился спиной к Алексею. Желания подойти, сделать так, как уже было месяц назад, у Алексея не появилось. Только вышло, что восьмой вагон, который и был нужен Алексею, остановился ровно напротив высокого старика, с орлиным носом и злыми глазами. Алексей решил не подавать виду, не замечать собственных странностей и просто сделать то, зачем он оказался на этом вокзале, на этом перроне.

“Почему не поехал на автобусе” — промелькнувшая мысль осталась незаконченной, поскольку Алексей вновь не видел странного старика, вновь ему на смену явился ветеран, с орденом отечественной войны первой степени, украшающим обычный, серый и мешковатый пиджак.

“Нет, это слишком, правильно, отсюда нужно уезжать. Так и до психиатров совсем недалеко осталось” — сумрачно думал Алексей, стараясь не столкнуться с ветераном, боясь того, что последний вспомнит имевшийся между ними разговор, узнает Алексея. Опасения оказались напрасны, хотя Алексею и ветерану суждено было стать соседями, их билеты указывали на одно и то же купе. Ветеран не узнал Алексея, не вспомнил об их необычном разговоре.

— Похоронил товарища. Тяжело на душе. Последний он был из тех, с кем вместе довелось хлебнуть боевых будней — произнес ветеран, после того, как соседка по купе спросила: куда едет, зачем едет.

— Да, уж, время идет. Скоро совсем ветеранов не останется — произнесла соседка и тут же несколько смутилась, собственные слова прозвучали не совсем тактично по отношению к еще живому фронтовику, но ветеран не обратил на это никакого внимания, а спустя полминуты продолжил свой рассказ.

— Не останется, в этом нет ничего такого. Время своё возьмет. Совсем иное, как уходят в последний путь товарищи по оружию.

Алексей молча слушал разговор, по большой части, смотря через окно, где живописно проносились поля и перелески, где параллельно проходило шоссе, по которому в попутном и обратном направлении мчались автомобили. То тут, то там виднелись дома и хозяйственные постройки. Поезд набирал скорость, затем начинал тормозить, вновь увеличивал скорость, увозя Алексея прочь от города, чтобы тот быстрее начал новую и счастливую жизнь.

— Вроде сейчас ветеранам войны пенсию хорошую платят — робко произнесла женщина, отреагировав на слова ветерана.

— Вас как величать? — спросил ветеран, перед тем, как озвучить свою позицию относительно пенсионного содержания.

— Надежда Ивановна — ответила женщина.

Ветеран кивнул головой и вопросительно посмотрел на Алексея. Алексей понял, что дедушка хочет узнать и его имя.

— Алексей — просто произнес он.

— Константин Петрович — представился ветеран.

— Пенсия это ладно, я ведь не о том хотел сказать. Если бы я мог, если бы я имел силы, хоть что-то сделать — нервно начал Константин Петрович и было хорошо видно, что слова даются ему очень тяжело, с надрывом.

Поэтому ни Алексей, ни Надежда Ивановна не хотели помешать Константину Петровичу закончить то, о чем он хотел рассказать. Но получилось, что Константин Петрович замолчал, повисла слишком продолжительная пауза, и Надежда Ивановна, не выдержав, спросила: — А что случилось?

— Люди на похоронах. Друг мой ведь был председателем совета ветеранов. Ну, из администрации были, с военкомата. Так вот, гроб Семена Николаевича наполовину флагом трехцветным накрыли. Если бы он видел, если бы знал о том, что такое произойдет. Он же лично уничтожил не один десяток этих сволочей, которые под этим полотнищем воевали. Я не выдержал, хотел вмешаться, но куда мне старику. Отвели в сторону, начали успокаивать, да, и сердце схватило — продолжил рассказ Константин Петрович.

— Ну, что вы, Константин Петрович, это наш государственный флаг. Зачем проводить исторические параллели. Тем более, вы же знаете о том, что флаг наш берет свое начало с очень далеких времен, а то, что негодяи избрали его своим знаменем, то это лишь неприятный эпизод истории. Извините, но смолчать не смогла, я всё же учитель истории — не согласилась с Константином Петровичем Надежда Ивановна, получилось данное довольно неожиданно, поэтому возникла полуминутная пауза в разговоре.

— Вы правы Надежда Ивановна, но я не сдержался. Да и сейчас, когда вспомню друга своего Максима, убитого этими, своими, русскими же, подонками в марте сорок пятого, в Польше. Меня тогда в ногу зацепило — как можно спокойнее произнес Константин Петрович.

— Не стоит вам переживать. Они же, люди из военкомата и администрации, не были в том бою, не освобождали Польшу — произнес Алексей, видя, как изменилось лицо Константина Петровича, помня о том, что он Алексей медик.

— Они не были, но я был, Семен Николаевич был. Можно же сделать исключение, подумать, поинтересоваться мнением ветеранов. Впрочем, всего ведь не знаю, но как-то задело меня за живое — продолжил Константин Петрович.

— Ну, а как других ветеранов провожали в последний путь, ведь ваш друг был председателем совета ветеранов — тихо спросила Надежда Ивановна.

— Он бы не допустил. Я не был на тех похоронах. Я понимаю, о чем вы Надежда Ивановна. Я не верю. Он не стал бы молчать — вновь нервничая, ответил Константин Петрович.

— Под красным флагом, под флагом победы, как и положено — произнес Алексей, представляя и понимая, что не всех ветеранов хоронят в присутствии представителей администрации.

— Лягу я, отдохнуть хочу — произнес Константин Петрович.

Поезд же набрал хорошую скорость. Размеренно и четко стучали железные колеса.

6.

Четыреста километров, разместившиеся между населенными пунктами, полный световой день и даже больше, ничего не изменили в погодных условиях. В городе назначения была такая же противная погода. Так же орошал землю и здания мелкий, холодный дождь, поглотивший единым целым всё окружающее пространство. Опустился ниже, находился всего в двух метрах от земной поверхности, его можно было не только увидеть, без всякого приложения усилий, можно было вдыхать, с ним надлежало столкнуться. Его следы повсеместно, превратившись в многочисленные лужи, хлюпали под ногами, пока Алексей направлялся к своему будущему дому. Дом же должен быть освобожден, об этом четко и ясно сообщил риелтор, который должен был приготовить всё связанное с предстоящей сделкой и, встретившись с Алексеем возле пешеходного моста, передать Алексею заветные ключи от долгожданного, собственного жилья.

Попрощались с Константином Петровичем. Произнесли несколько дежурных, избитых словосочетаний. Алексей, отойдя на десять метров, оглянулся, боясь того, что вместо Константина Петровича вновь увидит высокого, лысого старика. Но этого не случилось. Новый город сделал то, что должен был сделать, а следующие двадцать метров успокоили, утвердив в сознании Алексея эту радостную мысль. Константин Петрович оставался Константином Петровичем. Не было никакого странного, неприятного старика. Только дождь. Только сырость и легкий, промозглый ветерок. Низко опустившееся небо, достигнувшее крыш, опор электропередач, всего прочего, что принадлежало, раскинувшись во всей красе перед Алексеем, железнодорожной станции. Помогла погода. Помог рано наступивший вечер. Станция светилась множеством огней, зачаровывающих, притягивающих к себе. Странная магия овладела пространством, когда Алексей, вынуждено вторя видимому, подчинившись незримому, остановился прямо посередине пешеходного моста. На какое-то время забытым остался агент по недвижимости, который должен ожидать по другую сторону моста, который уже дважды успел позвонить Алексею.

Завораживало зрелище. Железнодорожная станция была вдвое больше, чем та, которую совсем недавно Алексей мог наблюдать в своем родном городе. Огромное количество путей, локомотивы, вагоны, семафоры, опоры, знаки, здания, свет окон, звук только что тронувшегося состава — всё это одним целым, и легко, одной минутой, просилось прямо сейчас, не откладывая ничего на завтра, стать своим, войти с Алексеем в родственные отношения. Что происходило? Кто заложил это внутрь? Только дышалось глубоко. Вдыхалось полной грудью, можно было бы еще больше, в этом не могло возникнуть никакого сомнения. Свет и пространство. Следом собственное зрение, сливающееся с потоком. Уносящее воображение далеко отсюда, туда, где одиноко потерявшись, скользят прочь от города стальные рельсы. Им подниматься выше, им спускаться вниз, преодолевая мосты и дороги — на запад, на запад, оставив в стороне любой намек на восточное направление, откуда здесь появился Алексей.

Станция живет. Станция звучит. Станция зовет Алексея на запад. Станция поражает еще большим количеством огня, над ней ужу сейчас висит что-то совершенно необыкновенное. Неохота двигаться с места. Нужно остаться еще на пять минут. Мысленно последовать за покидающим пространство станции поездом, звук которого — перестук колес в объеме влажного марева. Тащит за собой, хочет зафиксироваться, хочет обмануть. Но я ведь только приехал. Я еще двадцать минут назад занимался одним единственным — представлял своё первое, собственное жилье. Мой дом, мой адрес, моя новая жизнь. А сейчас, а сейчас эта станция, в которой рядом, в которой очень близко дом. Туман и вновь, заявивший о своем существовании, дождь.

Зазвонил телефон, и заждавшийся дом вернул своё пространство. Алексей очнулся. Железнодорожная станция сбросила с себя магическую пелену. Громко, прямо под мостом, загудел маневровый тепловоз, присоединился к нему голос диспетчера, а Алексей, вытаскивая из кармана, чуть не уронил телефон.

— Я здесь, я сейчас — ответил Алексей.

Через минуту он поздоровался с молодым парнем, который стоял возле автомобиля белого цвета, прямо напротив всё того же пешеходного моста, отделенного от автомобильной дороги красивой, липовой аллеей, имевшей в своей середине асфальтированную дорожку.

— Далеко ехать? — спросил Алексей.

— Нет, просто переедем с места на место — улыбнувшись, ответил парень.

Так и вышло, развернулись, проехали сто метров, и автомобиль остановился возле дома, который заочно уже был знаком Алексею…

…Миновала неделя. Сделка прошла быстро, без всяких дополнений и осложнений.

Дом казался большим. Неестественно чужим выглядел любой угол. И даже воздух, даже эхо собственного голоса слышалось непривычно. Ко всему этому необходимо привыкнуть. Лучше, когда включал во всех комнатах освещение — оно приближало, оно сокращало расстояние между домом и его новым хозяином. Но особым колоритом был звук.

Станция со всем своим содержимым находилась через дорогу, через аллею, в самой непосредственной близости настолько, что её дыхание, и бывшее звуком, вторгалось в сознание Алексея чем-то отдельным и особенным. Ему не нужно было постоянного союза со зрительными образами. Напротив, когда две сущности соединялись, когда Алексей выходил на улицу, стоял, не торопясь, осматривая доступные взгляду окрестности, то что-то менялось, становилось привычным, но теряло одну из составляющих частей. Одним мгновением возвращалась к контуру реального времени. Но стоило вернуться в дом, стоило остановиться, замереть, как лязг железа, как голоса, как ветер и солнце, дождь и шорох — становились иными. Представление не соответствовало тому, что видели глаза. Это самое представление обманывало, и станция тут же принимала иной облик. Она увеличивалась в размере. Она становилась ближе. Она проникала сквозь стены и время, в ней было такое множество нюансов, которые вмещали в себя бесконечность невозможного.

“Бесконечность невозможного” — сам себе повторял Алексей, не зная, как справляться, как привыкнуть к тому, с чем никогда не имел ничего общего.

Должно было сильно испугать. Хотело удивить поставленными вопросами. Уж точно, что насторожить, заявляя о себе с особой неопределенностью.

“Станция живет своим странным миром. Станция имеет какую-то изнанку. Или я сильно утомился, изрядно перенервничал” — это, собственно, было всей ответной реакцией Алексея, опаздывая, к этому добавлялось время: оно придет, оно возьмет своё, поставит всё на свои места.

7

Большая комната имела три окна, которые выходили на автомобильную дорогу, на липовую аллею, на крайние пути железнодорожного узла. Размер гостиной не превышал шестнадцати квадратных метров, но этого Алексею было с избытком, потому что две другие комнаты были лишь чуточку меньше, той комнаты, о которой шла речь выше, и которая являлась гостиной. Коридор так же имел достаточно пространства. Не подкачала кухня, окно которой дополняло окна зальной комнаты, составляя общий, фронтальный вид. Наверное, не хватало обшивки. Как-то старомодно выглядели крупные, давно почерневшие бревна. Зато прекрасно сочеталась с бревнами новая, зеленая крыша, из обычного металлического профиля. Белые рамы, белые с синим наличники. Без особых изысков, но аккуратно и приятно для глаз. Невысокий забор, ограждающий маленькую площадь палисада, являлся дополнением крыши, ибо был выполнен из того же зеленого металла, и этим создавалась общая, мягкая палитра.

Мебель внутри дома особых изъянов не имела. Конечно, довольно старомодная, но ведь в хорошем состоянии, ухоженная, чистая. К мебели добавлялась плита, холодильник, посуда, вилки, ложки, и некоторые приборы из ряда мелкой бытовой техники, например: миксер, чайник, в углу на кухонном столе стоял тостер.

Алексей не один раз успел поблагодарить бывших владельцев, поскольку денежных средств на то, чтобы полностью или частично обставить дом, у него не было. И даже торопиться сделать это с самого начала, Алексей не собирался. Сначала будет ремонт. Стены и обои, двери и окна, потолки, осветительные приборы и электрическая проводка. Может статься, что система отопления, ведь зиме еще предстоит случиться. А уж затем, в последнею очередь, с полной ответственностью и самым хорошим настроем, начнется подбор предметов мебели и новой бытовой техники.

Мысли грели душу. Планы, выраженные в материальных величинах, придавали смысл ближайших нескольких лет. И как по заказу, как и планировалось, тускнели, стирались, исчезали неприятные размышления и воспоминания связанные с Анжелой. Заменяло их простое, незримо участвовала в этом загадочная и уже успевшая стать своей железнодорожная станция. Алексей засыпал, вслушиваясь в перестук металлических колес, успокаивающих нервы, в монотонный голос диспетчера, становящийся неотъемлемой частью пришедшей ночи. В окна вглядывались отсветы и блики. Тихо и мирно приближался сон, он же обещал легкость и блаженство, он же делал из далекого близкое. И совсем рядом, нарушив всякие пространственные и временные границы, виделась улыбающаяся Марина. Такая близкая, такая влюбленная и счастливая. Не случилось ничего нехорошего. Ведь всё между ними произошло иначе. И оказавшись в близком и доступном мире сновидений, Алексей первым делом встретится с Мариной. Подойдет, возьмет за руку. Она будет смотреть ласковыми, красивыми глазами, не отрываясь. Она ничего не будет говорить. Слов не хватит, их не нужно. Между ними особое поле, которое сильнее самых ярких и изысканных словосочетаний. Дальше, и иной мир обретет большую форму, кратно увеличится его содержание. Уже не касаясь Алексея, будут стучать колеса. Не вторгаясь к Алексею, будет о чем-то дежурном сообщать женский голос диспетчера. Станция не будет его беспокоить. Она займется своим, ей больше нет нужды переживать, ведь он здесь, ведь он останется здесь уже навсегда.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
Свидетельство о публикации: №1221105486293
@ Copyright: Андрей Прокофьев, 05.11.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1