Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Змеев лог 2. Судьба Павла и Екатерины


­Судьба Павла началась с кражи коней. В то лето ему шёл семнадцатый год. Начальную школу он окончил, а дальше на учёбу у отца средств не хватало - в семье один работник и шестеро ртов. Отец под свою ответственность договорился с помещиком, чтобы Павел гонял в ночное пасти лошадей.

В лугах стояли стога сена, в деревне Седелёвке готовились к жатве ржи. За неделю Павел освоился с работой табунщика. В очередное ночное мать собрала сумку с едой для Пашки; он свистнул дворнягу Палкана и отправился за околицу. Сразу за деревней, на поляне, работник Фадей и отец Пашки Яков надевали на передние ноги коней специальные пута с замками, чтобы коней не могли украсть. Первыми повязали молодняк, затем кобылиц, меринов. Жеребцов выездных в ночное не выпускали. «Ну, с Богом, сынок!» - сказал отец и, перекинув уздечки и оброти через плечо, с работником пошагал в деревню.

Табун в десяток лошадей выделялся на закатном небе. Кони скачками передвигались, срезая крепкими зубами оставшуюся от покоса траву, стараясь быстрее насытиться. Только молодые лошадки иногда пугливо поднимали головы и удивлённо смотрели на пробегавшего туда-сюда Палкана.

Оранжево-пунцовый закат постепенно затих, и от прошедшего дня осталась только тепло-зелёная полоска над тёмным лесом. Чуть левее, выше, замерцала звёздочка. Видневшиеся вдалеке крыши крайних изб поглотились темно-синей мглой. Потянуло прохладой, ароматом лугового сена. Небо затягивалось облачностью, звездочка исчезла. А луна, которая должна была светить в ту ночь, так и не смогла выбраться из-за туч. Кони, наевшись, сбились на видном месте у старой березы, где обычно косари отдыхали. Начали срываться капли дождя. Павел сел под ближний стог – кони совсем недалеко приткнули головы друг к другу. Павел достал из сумки картошку, хлеб, пару малосольных огурцов. Откусил от огурца и, похрустывая, стал с наслаждением есть. За едой и ночь короче, и душе теплее. Собака на оклик так и не отозвалась. Небо хоть и не расчистилось, но и дождь не состоялся. Чтобы не заснуть, Павел прошёлся по лугу в разные стороны, посмотрел на дремавших коней, некоторые лежали. Шубуршали листья на ветвях берёзы. Павел опять сел под стог. Предрассветные часы всегда были мукой: «Только бы продержаться до рассвета, а там хоть и спать тянет, но зато светлее и птицы начнут перекличку», - думал сквозь дрёму Пашка. Глаза иногда сами закрывались, голова неожиданно резко падала к груди – весь мир куда-то сразу исчезал. Пашка вздрагивал, просыпался, таращил глаза туда, где старая берёза и силуэты коней. Он далее боролся со сном.

Наконец, медленно, за Голощаповой горой стало высветляться небо. В разных местах начались пробные посвисты каких-то пичужек. Ночь прошла спокойно. Когда в очередной раз Пашка открыл глаза, край неба полыхал зарей. Он мгновенно подхватился с нагретого места и увидел пасущихся коней. Спросонья он не досчитался четырёх. Бросился за стог – там паслись два мерина. «Где ещё две? А каких нет?» - сонливость, как рукой сняло. Он ещё раз обежал весь табун, - да, как есть, нет двух красивых кобылиц, которые и ему нравились. Теперь он, уже в волнении, чувствуя недоброе, пустился к ближнему околку, поднялся на взгорок, - нигде ничего нет. «Надо же, не углядел! Ведь и не спал». Он вернулся к старой берёзе, где ночью дремали кони, и здесь, в траве увидел темнеющие, как змеи, два разомкнутых пута. «Кто-то увёл кобылиц? Что делать?» - холодные мурашки пробежали по спине. Солнце вот-вот покажет лучи, скоро придут за конями. Он который раз пересчитывал поредевший табун, подвернул коней в сторону деревни. Ещё раз поднялся на пригорок – вдали, от деревни, маленькими фигурками двигались к лугу работник Фадей и его отец Яков. Сердце Пашки дрогнуло: «Пропал, засекут или ещё что-то сделают страшное за пропажу двух лошадей в страдную пору. Он, прячась в рощице, спустился в ложок и, пригнувшись, пустился в деревню. Перелез с задов в свой огород, прокрался к избе. Мать с ведром молока выходила из хлева. Две младшие сестрёнки и брат ещё спали. Мать не успела рта открыть, как Пашка к ней: «Мама, родная, спаси меня! Ночью двух кобылиц украли, пута бросили, что делать?». Мать молча поставила ведро, прижала сына к груди.

Вдалеке раздался щелчок бича, разношерстное стадо продвигалось по улице. Мать отшатнулась от Пашки: «Сынок! Бежать тебе надо к нашему дяде в Сибирь, в Енисейскую губернию, там тебя не сыщут!». Она спешно ушла в избу, а Пашка спрятался в хлеву.

Пастух поравнялся с усадьбой Брытковых. Опять с присвистом, раскатисто прозвучал щелчок бича и хриплый голос окликнул: «Ивановна! Выгоняй скотину!». Мать метнулась на крыльцо: «Сейчас, выгоняю». А сама – в хлев, подала Пашке метрику и рубль монетой, перекрестила: «С Богом, сынок, чай свидимся». Она быстро вытолкала корову со двора и, подстёгивая животину, спешила догнать стадо.

Почти через год, в 1898 году, на великой транссибирской железнодорожной магистрали, недалеко от города Ачинска, на полустанке, среди артельных рабочих числился Павел Яковлевич Брытков. Как уладилась семейная драма в избе Якова Брыткова, в родной деревне Седелевке, в нескольких верстах от железнодорожной станции Шигры Старооскольского уезда, теперь уже далёкой Курской губернии – Павел так и никогда не узнал, связь с родными оборвалась навсегда.

Со строительством сибирской железнодорожной дороги на новые земли хлынул поток переселенцев. Да и самой дороге ещё нужны были миллионы мозолистых рук. На Павла никто не обратил внимания, таких голодранцев тысячи. Собственно, это была добровольная ссылка, а, может, его вовсе никто и не искал.

Родственника в Енисейской губернии Павел пока не нашёл; устроился работать в карьер, загружать гравием вручную железнодорожные платформы. Весь день в ушах однообразный грохот гравия – скукотища, изматывающая нервы. В единственный выходной мужики топали кто помоложе да посильней за семь километров, на ближайшую станцию отвести душу – пообщаться с людьми, сделать покупки, прилабунить зазнобушек. Станция Кемчуг с домами-будками для железнодорожников ещё достраивалась рядом с селением Жуковка, которая на сотню лет появилась раньше, при прокладке тракта на город Минусинск. Павел в Жуковке сдружился с Николаем Дуевым. Кто кому вперёд понравился – трудно сказать, но по всему видно: честность, доброта сблизили двух парней надолго. Николай предложил Павлу устроиться рабочим-путейцем на станцию. «Свой брат-железнодорожник будешь, - смеялся Николай, - давай, друг! Здесь больше заработаешь, спец. одежду получишь, а то ходишь в чём попало, и девки тебя стороной обходят». Как словом, так и делом, Павел сдал экзамены по технике безопасности и его приняли ремонтным рабочим на железнодорожные пути. А для жилья место нашлось у друга, да и столоваться в кругу семьи удобнее.

Две сибирские зимы Павел прожил у Дуевых. Старики Дуевы, жена Николая Домна, двое их детей уже за своего считали Павла. Он не отказывал помочь по хозяйству, не был пьяницей. Конечно, в компании, после заиндевелой рабочей недели, или в святой праздник, молодой Брытков мог выпить, но крепкое здоровье и спокойный характер к буйству и дракам не приводили. Да велик ли был заработок, к тому же, надо было свою семью заводить – сколько можно скитаться. На праздниках приглядывался к девушкам. В солдаты Павла не забрали – железнодорожникам полагалась бронь.

В один из летних дней, как всегда рабочие готовили инструмент к ремонту пути, из табельной окликнули: «Брыткова к мастеру!». Но Павла среди рабочих не оказалось. «Мужики! Павла не видели? – Да здесь сейчас только был. Да вон он, какую-то девицу перестрел и оторваться от неё не может.

- Эй! Павел! Мастер тебя зовёт.

- Я сейчас, - отозвался Павел, - ну так как, Катя? В воскресенье сватов жди! «Приходи…, но отец заполошный, не знаю, что и выйдет», - оглядываясь, ответила Катя.

- Ну до встречи, дорогая! Начальник зовёт», - Павел ласково взглянул на Катерину и, перешагивая через рельсы, пошёл в табельную.

Рабочие вслед: «Это он что? Не жениться ли надумал?». «Чья это девка была?», «А ты не знаешь её?», «Нет, что-то на станции такой смуглянки не видел», «Осип! Ты не знаешь, чья это чернявая у Павла?», «Знаю…, - с улыбкой ответил Осип, - лесника Нужного дочь, они на заимке живут, так их в посёлке редко можно увидеть».

Мастер приветливо поздоровался с Павлом. Ему нравился этот широкоплечий, коренастый курянин. Если судить по нарядам бригадира, и работник он отличный. «Слушайте, Брытков, - произнёс мастер, - вот бригадир посоветовал Вас назначить старшим рабочим на 4007 км. (расстояние до Москвы). Стаж у Вас за пятёрку перевалил, грамоту знаете, у путейцев авторитет имеете… Так как Вы на это предложение смотрите? Здесь вы на квартире живёте, там будет своя квартира на будке, - продолжал уговаривать мастер, - да и семью пора заводить». Павел, слушая столь неожиданное предложение, думал: «Дело серьёзное – старшим рабочим, ответственность увеличивается, но ведь своя квартира, да и Катерина…- Я согласен!», «Вот и хорошо, - как бы не сомневаясь в положительном ответе, заключил мастер, - сейчас, Брытков, на Вас заготовим приказ и с понедельника Вы на участке старший».

Павел от мастера вышел окрылённым: «Теперь жильё будет, заработок добавится, только бы высватать Катю». Весь день Павел работал необыкновенно: не дожидаясь напарников, поднимал тяжёлые шпалы, с двух взмахов кувалдой вгонял костыли, пришивая рельсы к шпалам. Рабочие шутили: «Что значит, человек влюбился. Ишь какую выглядел, не только красивую, но ещё и из богатого двора». «Да какое там у Нужного богатство? Что только детей полон дом», «Не говори: у них земля своя, скотины много, пасеку большую держат», «А ты откуда, Осип, всё знаешь? Чай тоже к ним в зятья метишь?» - раздался дружный смех.

В воскресенье, честь по чести пригласив двух дружков, Павел отправился сватать Катерину. Первым помочь другу дал согласие Николай Дуев и для поездки запряг своего гнедого коня. Вторым сватом не отказался поехать бойкий на язык Осип Буйда – коллега по работе и заинтересованное лицо в том, чтобы посетить заимку лесника Ивана Андреевича Нужного. Выехали рано – как и договорились. Тракт за селом Жуковкой выходил к берегу Кемчуга, а затем от кладбища, затяжным подъёмом забирал влево, к востоку. Телега катилась бесшумно по сухому песчаному полотну. Осип, вначале сыпавший шутки, но не найдя поддержки, начал дремать. Николай, придерживая вожжи, следил за дорогой. Павла беспокоили мысли: как всё получится.

У поворота тракта резко на юг свернули на просёлочную дорогу к северо-востоку. Павел и Осип ещё не знали, что их ждёт. Конь, задевая дугой зелёные ветви, пустился рысью под уклон. Осип оживился: «Скоро подъедем!». Внизу под мостиком блеснула речушка, извивом выходившая из зарослей тальника. Из-за кустов открылся вид на пятистенный дом с надворными постройками.

Кроме Екатерины, гостей в доме не ждали. Сам хозяин, Иван Андреевич Нужный, спозаранку что-то делал среди ульев на пасеке. Сыновья-подростки - Степан и Паша – присматривали за скотиной на пастбище. К ним, позднее проснувшись, убежали двое младших – Миша и Федя. Катерина, старшая из детей, помогала матери – Акулине Ивановне – готовить обед. Средняя, Прасковья, крутилась у зеркала, как-никак, а сегодня воскресенье и праздник святой – Петров день, так что можно покрасоваться, а то в будни родители не дадут. Третья, семилетняя дочь Анастасия играла с четырёхлетней Наташей – самой младшей в семье.

В Петров день Иван Андреевич решил никуда не ездить: « Не за чем гонять лошадь без дела, тем более, что в понедельник начинать покос. На Ивана Купалу дети от души повеселились и будет, сегодня праздничный обед и на этом всё, - рассуждал Иван Андреевич, - как тут мои пчёлки трудятся?». Мысли Ивана Андреевича прервал грохот телеги по мосту. «Что за гости пожаловали? Если лес надо, так в это время порубку не делают; может косить наниматься, так своих косцов полон двор, - предполагал Иван Андреевич. Он поставил дымокурку в тазик, снял сетчатую накидку, освободил из бородки запутавшуюся пчелу и тропинкой поспешил к дому.

Из окна первой гостей увидела Прасковья: «Маманя, к нам женихи пожаловали!». Мать – Акулина Ивановна – хозяйка дома, невысокого роста: «Тебе, Парасья, женихи так и мерещатся, может, не к тебе вовсе, а вон к Катьке, она у нас что-то в невестах засиделась». У Екатерины по щекам хлынул румянец, но, как всегда не богатая на слова, она промолчала. Зато Прасковья – любительница рот не закрывать – уже с бочку бы наговорила.

Осип энергично соскочил с телеги, чтобы привязать коня к изгороди и увидеть где-нибудь Прасковью. В окнах дома никто не показывался. Николай и Павел, увидев семенящего от пасеки хозяина, приготовились к приветствию. Иван Андреевич отодвинул жердинку в изгороди, ловко пролез в свои пятьдесят лет и, подходя к приехавшим, произнёс: «Что за гости, с чем пожаловали в столь ранний час?». Осипа Буйду и Николая Дуева он немного знал, а вот третьего крепыша, темно-русого, с синими глазами – видел впервые. Поздоровались словесно. Иван Андреевич сразу же, не дав гостям слаженно начать разговор, повторил: «Так с чем пожаловали, добры молодцы?». «Да вот, Иван Андреевич, - начал Николай, - у вас в доме много невест, приехали сватать». Иван Андреевич тут же ответил: «Нашли время раскатывать, сватать они приехали, вон какая погода, пчёлы должны роиться, завтра сенокос начинаем, а они свататься!». Николай отреагировал: «Так это дело тоже не терпит откладывания». Нужный: «И кого вы у меня выглядели, интересно знать?». Николай: «Так старшую, Екатерину, а вот и жених – красавец, звать Павлом». Павел слегка наклонил голову в знак уважения к будущему тестю. Нужный: «А что он делает, почему в горячую пору вздумал раскатывать в поисках невесты?». Николай: «Он рабочий на железной дороге и сегодня, кстати, выходной и праздник». Нужный, уже запаляясь, видно, не очень поглянулся ему незваный зять, да ещё и из рабочих – эти и вовсе гулеваны: «Нет, дорогие молодые, дочки мои ещё подождут, да и не время этим сегодня заниматься». Осип стоял у головы коня, отгонял мух, привязывать коня передумал, с ухмылкой слушал, что сватовство не клеилось, глазами скользил по окнам в надежде увидеть Прасковью. Да видно в доме боялись отца – никто не выглянул из-за цветов герани. «Павел, а где Ваши родители», - вдруг неожиданно спросил Иван Андреевич. «Родителей здесь нет, - проговорил Павел, смотря открытыми глазами, немного сверху, прямо на Ивана Андреевича, - живут они в Курской области, в Старооскольском уезде, крестьяне, а я работаю на путях, живу у Дуева». Но монолог новоявленного зятя Нужный не стал дальше слушать: «Вот что, молодые интересные, не время сейчас, как-нибудь в другой раз, всего доброго!» - он резко повернулся и засеменил на пасеку.

Жених и сваты стояли в недоумении. Осип хмыкнул и стал разворачивать коня в обратный путь. Николай: «Подожди, Осип, может, мы не так начали?». Осип: «Чего ждать? Видно не тот по нюху тестю зять». Николай: « Да, не вышло, туды твою в дышло!». «Ты чегой-то, Николай?» - сказал Павел, - успокойся, в другой раз сделаем по-другому». Николай: «А чего успокойся, ты тоже поактивней бы действовал, «пыль бы в глаза пустил». Павел: «Ха-ха, какую пыль? Что его, старого воробья, на мякине проведешь, да он сразу определил, что я собой представляю – голытьба!». Николай: «А то он богатый! Осип, сколько у них детей?». «Да восемь». «Вот видишь, какой он богатый, а из себя что-то гнёт». «Да ладно вам, чего уж тут», - не оглядываясь, сказал Павел и третьим впрыгнул в телегу. Конь почувствовал дорогу домой, свободу вожжей и припустил рысцой. Дом, где живёт Катерина, остался за берёзовым перелеском.

Павел явно нервничал по поводу столь неудачного визита. Николай тоже осознавал вину: «Да не расстраивайся, Павел, просто я плохой сват – без опыта, надо поискать кого-нибудь постарше, поавторитетней». «А поможет ли?» - вмешался Осип. Осипу не очень хотелось быть с Павлом у одного тестя. Он свою Прасковью в раз сосватает, так как родители уже знакомые, но Катьку надо выдать первой – вот где загвоздка. «Ой, мужики! – спохватился Николай, - да у нас ведь есть бутылка самогона, и закусь на всякий случай прихватил. Давайте свернём, пусть конь попасётся, а мы нервы успокоим».

Иван Андреевич полностью затушил дымокурку, взглянул ещё раз на ульи: «Ишь, голытьба, в сваты прикатила, как жениться – ещё неизвестно, а погулять в праздник задарма неплохо бы у них получилось, да не на того нарвались…, и где это Катька такого успела выудить, вроде дочка дома при матери, редко когда в поселок сбегает, да и то не одна».

Иван Андреевич, как ужаленный, припустил к дому, а там уже шла перебранка. Первой, захлёбываясь от собственных слов, начала Прасковья: «Где у этого папаши замуж выйдешь, шиш кого подпустит, - все-то ему не по нраву – жить то нам!». «Вам, вам, - отозвалась мать, - и сопли на кулак мотать вам, эти, что с «железки», отработают себе часы и в загул, вот и весь с них спрос, а что не по ним, так сразу синяков наставят». «Да как бы не так, - Прасковью остановить трудно, - так уж нет путных, а вон Осип». Акулина Ивановна в ответ дочери: «Так оно и видно, как они справно живут». Прасковья, не слушая мать, сыпет скороговоркой дальше: «А ты, Катька, не жди, сама иди к жениху, так век и не выйдешь, и я из-за тебя останусь». Мать: «Ишь чего советует – советчица нашлась».

Прасковья увидела у окна мелькнувшую голову отца, ойкнула: «Папка летит – сейчас дело будет!». Отец, действительно, влетел в комнату и с порога: «Катька! Едыки его, где ты такого оборванца нашла, а ну, сказывай!». В доме тишина, маленькая Наташа прижалась к ногам своей няни, широко раскрыв испуганные глазёнки. Мать вступилась: «Отец! Ты уж скажешь – оборванец – да видный этот парень, здоровый, красивый». «Ишь, старая, углядела!». Акулина Ивановна: «Да, углядела, а ты хорош, даже в дом не пригласил». Отец: «Замолчи, мать, тебя не спрашивают, я Катьке задаю вопрос – где она снюхалась?». Мать: «Да ты, Иван, совсем разошёлся, что, тебя пчёлы покусали?». Тут Акулина Ивановна поняла, что подлила масла в огонь, да спасли голоса возвратившихся сыновей. Иван Андреевич, немного остывая: «Вы смотрите, дочки, не позорьте меня». Акулина Ивановна: «Ладно, отец, успокойся, давай будем обедать, вон парни скотину пригнали; Катя, накрывай на стол, а ты, Прасковья, чему улыбаешься? Постели свежую скатерть, ту, что цветочками».

Двор наполнился голосами детей. Стёпка, старший, ухватив собак за ошейники, пристегнул их на цепь. Пашка прикрыл загон для скота, задвинув жерди в прясла. Младшие – Миша и Федя – угощали крупными спелыми ягодами земляники Наташеньку. Она с удовольствием раскрывала губки за очередной красной ягодкой. Тем временем Анастасия налила воды в рукомойник: «Ребята! Руки мыть, обед ждёт!».

Отец перекрестился на образа, прошёл за стол, сел на скамейку в переднем углу. Мать подала ему большой душистый каравай, и хозяин стал его резать на ломти. Дети за столом заняли свои постоянные места: сыновья сели по правую руку от отца, дочери по левую. За едой разговаривать не полагалось. Катерина поставила большую кастрюлю с окрошкой и начала наполнять тарелки. Мать отцу, в честь Петрова дня, налила из маленького графинчика стопочку ягодной настойки на меду. После окрошки ели до отвала творожные вареники со сметаной.

Полдень выдался жаркий. Мальчишки полезли в прохладу, на сеновал. Катерина с Прасковьей пошли доить коров. Иван Андреевич вернулся на пасеку. Анастасия помогала убирать со стола: «Мам, кто это приезжал?». Мать: «Много знать будешь!». «Мам! Ну, кто?» - заладила Анастасия. Акулина Ивановна: «Кто-то, жених к Катьке приезжал». «Вот это да! – воскликнула Анастасия, - вот бы поближе посмотреть какой жених бывает, поди красавец необыкновенный». Мать: «Красавец, красавец; куда смотришь? Тарелки побьешь!». Анастасия: «Мам! А что они так быстро уехали?». Мать: «Так надо…чай спешили. Да гляди, Настя, куда ставишь – ведь упадёт!». Анастасии было очень занятно вести разговор о женихе, ей тоже хотелось иметь жениха, но когда это будет и где его искать.

У горизонта застыли кучевые облака, душно пахло разнотравьем, пчёлы без устали продолжали трудиться. Иван Андреевич прилёг на широкую скамью, среди инвентаря пчеловода, под навесом. Всякие мысли нахлынули на него, - не хотелось с зятьями прогадать, хотелось выдать дочек за тружеников из крепких семей. «Я сам бедности навидался, - вспоминалось Ивану Андреевичу, - в детстве остался сиротой, благо зажиточный мужик взял к себе, вырастил, выучил по лесному делу, даже отчество своё дал и фамилию придумал – Нужный; он же помог устроиться к помещику на работу; среди подёнщиц я и приметил Акулину – больно уж работящая была, да и видом Бог не обидел; женился, хату отстроил, детей нарожали, ртов много, а с землёй тесно. А тут пошло государственное переселение в Сибирь, на вольные земли без помещиков. В газетах приглашали: «Кто желает получить землю, пожалуйста, оформляйте подъёмные и в путь. Подумали мы с Акулиной, чем батрачить на помещика, лучше работать на своём наделе. Что можно продали, необходимое в мешки и с пятью детьми искать лучшей доли. Желающих на переселение было много, и в Сибири сразу найти подходящее место было трудно, но ничего – Бог помог. Устроился, рядом со строящейся железной дорогой, в лесничество объездчиком. Дали мне казённую квартиру, коня для разъездов, на сбережения купили корову. Правда, сперва, зимы показались суровыми, но дров вволю, знай, топи печь и будет жарко. А на улицу в валенках, в шубе, сытый – и никакой мороз не страшен. Да и не думали, что навсегда сюда приехали: вот дети подрастут, деньжат накопим и опять возвратимся в родные места, как в той песне поётся: «Дербень, дербень Калуга, дербень родина моя!».

Иван Андреевич распрямил поджатые ноги, лёг на спину, продолжая анализ жизни: здесь с землёй повезло, власти разрешили жить лесообъездчику на своём участке за восемь километров от села, на пашню, на покосы отвели несколько десятин. Начал обживаться на новом месте с разведения пчёл. Мёд – золото, первый помощник. За мёд усадьбу отстроил, пару коней своих имею, семью кормлю, хотя, вся семья трудится, не покладая рук, - в крестьянском хозяйстве работы невпроворот, но пчёлы основной доход: сорок ульев, двадцать лежаков на соты. На загорелую руку Ивана Андреевича села пчела, проползла жужжа по лесу чёрных волос и улетела недовольная. «Что это я в воспоминания влез, пора скотину поить, выгонять на пастбище…, что-то рой сегодня не пошёл».

С понедельника несостоявшийся жених Павел Яковлевич Брытков был за старшего в новой бригаде. На неделе перенёс свои пожитки на обещанную квартиру в железнодорожной будке, что в четырёх километрах от станции Кемчуг. Здесь же находился участок железнодорожного пути, за качественное состояние которого он теперь отвечал и именно в этом месте трагично сложится его судьба. Железнодорожные дома по одному – по два строились по всей железнодорожной дороге в те времена для ремонтных рабочих, для путевых обходчиков и носили они название будка. Будка, в которой поселился Брытков, состояла из двух квартир – на две семьи. За будкой сплошной черёмошник и речушка Жуковка, здесь даже места для огорода не было. А вот если перейти рельсы и подняться на склон большого холма, то там будка на три квартиры и огороды для всех пяти квартир. У Павла в квартире одна большая комната, печь, и за печью кухонный закуток. Дуев оставлял его жить ещё у них, да сколько можно по квартирам да по баракам – пора и семьёй обзавестись. «Да, ёлки-палки, лес густой не вышло со сватовством», - думал Павел, шагая по шпалам, неся в табельную сводку на составление нарядов. Мысли его были только о Екатерине: «Уже с месяц прошёл, а я её не видел, теперь этот Нужный дочь не выпустит». В табельной Дуев сообщил: «Катерина привет передаёт, просила в субботу утром быть тебе у меня – зайдёт». «Слава Богу!» - Павлу стало легче. «Значит, не всё потеряно, любит меня Катя».

В условленный час Павел встретился с Екатериной. Она спешила, забежала на минутку. «Что делать будем, Катя?» - спросил Павел. «Не знаю, вряд ли отец даст согласие, и мама не поможет», - содрогаясь в голосе вымолвила Катя. Павел предложил: «Тогда сделаем так: если ты меня любишь, век с родителями не жить, переходи ко мне навсегда. Завтра вечером я тебя буду ждать у сворота на детский приют, договорились?». Катя торопилась: «Ладно, Павел, я согласна, постараюсь, если получится».

Детский приют для сирот находился на попечении дочери царя Николая II Ольги. Ходили слухи, что возможен её приезд в приют. К приему гостей тракт от станции до усадьбы приюта был утрамбован жёлтым песочком «куда тебе – с добром».

В баню Катерина пошла мыться с матерью после всей семьи. Вечерний свет в маленькое оконце ярко проникал в тёмные углы бани, освещая красивые формы двух стройных женщин. В семье не парились, а любили мыться, наслаждаясь, в большой кедровой лохани. Акулина Ивановна разводила горячую воду холодной: «Катя, сильно люб этот Павел или как?». Катерина потрогала ладонями воду: «Да, мама, влюбилась я в него, хороший он, ласковый, не ругается, сильный какой». Катерина тёрла мочалкой спину матери: «Да я, дочка, из окна и не разглядела, а этот заполошный разве пригласит в дом, да повежливее бы, вроде культурный, а вот что-то не по нему – прямо и не знаю, что посоветовать тебе». Мать и дочь помылись, окатились речною водою. Катерина отжала длинные чёрные волосы, накинула белую холстяную рубашку и вышла из бани в летнюю благодать. По низинке стлался тонкий просвечивающийся туман, как шлейф невестиной фаты, обволакивая смородинные кусты у речки. На фоне выкатившейся луны виднелись копны – от волнения захватило дух, Екатерина вспомнила Павла, сердце на миг замерло: «Как решиться уйти из дома? Какой сложится дальнейшая судьба?».

Всё воскресенье Павел не находил места; сходил на станцию к Дуевым – узнать, нет ли новых вестей от Катерины. Дуевы Павла встречали всегда с почтением. Друзья немного посидели за обеденным столом, потом Николай показал кроличье хозяйство, полюбовались недавно родившимися малышами.

От Николая Павел не пошёл к себе на будку, а тропкой, через покосье, через перелески, сокращая путь, припустил к месту встречи с Катериной. В мыслях, который раз, возникал образ несговорчивого тестя: «Фамилия какая-то у него – Нужный? Кому? У этих хохлов черти что, а, может, он и не хохол, а что ни на есть русский Иван, с придурью». К закату Павел вышел на тракт у сворота на детский приют, прошёл немного по тракту, а затем свернул в знакомый березняк, где в прошлый раз, после неудачного сватовства распили бутылку: «Ой и прохвост этот Осип!». Погасли вечерние краски. Со звоном колокольчиков промчалась почта на Дубровку. Катерины всё не было. Павел прислушивался. Темнело. Пролаяли собаки в приюте и опять тишина. Долго ещё ждал Павел ненаглядную, и только после полуночи один вернулся в свою квартиру, не раздеваясь, прилёг на кровать – сон не шёл, думалось: «Как же взять Катерину, с боем, что ли? Придётся ждать осени, искать хороших сватов…Нет – это бесполезно, старик знает, кто я. Может, он передумает?». Лёгкий сон вплетался в мысли, медленно запутывал, веки сделались тяжёлыми, смежились. Павел на сон человек скорый, ему получасового хватало, чтобы встатьбодрым.

Через две недели Катерина через Дуева передала, чтобы Павел пришёл на то же место в назначенное время. К вечеру Павел опять в березовом колке поджидал любимую. Было тепло, в траве шуршала мышь, учащённо билось сердце: «Ну, сегодня, думаю, получится». Послышались шаги. Павел поспешил навстречу, крепко поцеловал Катерину, взял из её рук узел – всё приданое невесты. «Ой, Павлуша! Надо спешить, как бы погони не было». «Не бойся! Теперь ты моя, никому не отдам. Я знаю через покосы на Зимовье тропинку, так что никто нас не найдёт, и дорога будет короче». Павел держал одной рукой узел, другой за руку Катерину. Они, счастливые, шагали по тракту. Услышав конский топот, свернули в лесок. В этом необычайно большом и непредсказуемом мире завязалась ещё одна семья Катерины и Павла.

У Нужных только на утро хватились исчезновения дочери. Мать, поискав Катерину, разбудила доить коров Прасковью. Отец второй день был в отъезде, просматривал вверенный ему лесной участок. Прасковья – любимица папы – начала ныть: «Мам, вы что меня будете? Ещё ведь рано». «Прасковья! Пошли доить коров!». «А Катька что?». «Я её не нашла». Прасковья сразу соскочила с постели: «Не нашла, говоришь, вот те раз! А где она может быть? Странно!». Прасковья нехотя влезла в платье, звякнули вёдра, утренняя прохлада охватила голые икры ног. Прасковья, шёпотом: «Мама, поди Катька сбегла к тому рабочему, которого Осип привозил?». «Не знаю, может быть». Зашли в пригон к коровам.

К обеду обнаружили, что в сундуке нет кой-чего из белья и Катькиного праздничного платья. Прасковья сделала точный вывод – сестра её старшая сбежала к жениху, путь ей открыт замуж, надо ждать сватов от Осипа: «Ой! Скорей бы!».

В большой семье Нужного всяк по-своему воспринял бегство из дома сестры и дочери. Больше всех, длительное время, возмущение высказывал опозоренный отец – какая слава пойдёт о нём в округе.

После первого снега, по первопутку, на пегой лошадке, в розвальнях приехала Акулина Ивановна с сыном Мишей в разведку к молодожёнам: привезла дочери зимнюю одежду, гостинцев. Молодые встретили мать с радостью, попросили прощение за столь самовольный поступок. Мать сказала: «Вы отца простите, такой у него характер». Тёща оглядела скудное жилье зятя, попила чайку: «Когда к нам придёте, Катя?». Павел молчал. Катерина ответила: «Не знаю, мама. Боюсь я отца». Акулина Ивановна засобиралась в обратный путь. «От Осипа Буйды сваты приезжали, - подтыкая конец шали, сказала мать, - Прасковью сосватали за Осипа, договорились о свадьбе, может, отец по торжественному случаю и к вам на приглашение смилостивится».

Брытковы у Прасковьи на свадьбе не были, хотя Осип приглашал, но Иван Андреевич видеть Павла наотрез отказался: «Раз он, такой-сякой, выкрал мою дочь, пусть ноги в моём доме не показывает». После свадьбы Прасковья переехала жить к Осипу в пристанционный посёлок. Осип работал стрелочником, а отец его, Мелентий, портняжил; в помощь невестка кстати. Иван Андреевич молодым дал приданое, с уважением относился к Осипу – обходительный, разговорчивый зять был по душе, чем этот бугоистый Павел.

Для деревни дочь, вышедшая замуж бегом, событие щекотливое. Пошли слухи, пересуды, не давали покоя почтенному объездчику. Резали по сердцу и Екатерину злые языки.

Шла война с Японией. Мимо жилья Павла и Екатерины, сотрясая почву, мчались составы с техникой и солдатами.

В положенное природой время Екатерина родила первого мальчика в 1905 году, назвали Алёшей. Ребёнок родился слаб здоровьишком и через полгода умер. Молодые друг друга успокаивали и надеялись, что в дальнейшем будет всё в порядке. Через полтора года, в 1907 году, Катерина родила второго мальчика, назвали в честь деда – Андрюшей. Маленький Андрюша простудился, и годика не пожил. Неудача за неудачей – какое-то проклятие на молодую семью. Что делать, жить надо, тем более, что у Павла и Екатерины крепкая любовь, которая поможет им выстоять.

В 1908 году родилась у них девочка Шура, которой суждено было прожить пять месяцев – ходила какая-то эпидемия, может, солдаты раненые с войны с Японией завезли: у малышей начинало болеть горлышко, дети задыхались и умирали.

Не выдержал Павел такой кары – умер подряд третий ребёнок, съездил к начальству, попросил перевода на другой участок. Прямо в зимнюю стужу собрали Брытковы пожитки и на поезде уехали подальше от родительского гнезда. На новом месте в 1919 году родился четвёртый ребёнок у Екатерины – Вася. Малый рос здоровым и крепким. В 1911 году, в ноябре, родился пятый ребёнок – девочка Аня. Ремонтную бригаду путейцев перебрасывали с участка на участок, и место рождения детей отмечалось на разных станциях. Ранее абортов не делали, как Бог пошлёт. В феврале 1913 года родился у Павла и Екатерины шестой ребёнок – девочка Федора на станции Чернореченская. А в 1914 году, в апреле на Пасху родилась Надя и в том месте, где Павел начинал свою первую работу на гравии, сегодня полустанок Косачи. Теперь семья Брытковых из четырёх живых детей. В этом же году началась мировая война; Германия напала на Россию. С продуктами плохо, детей надо кормить. В это время семья Брытковых живёт также на будке, рядом со станцией Нижнеудинск. Будка большая – на одну семью, в округе простор. Купили корову, коня, пару овец. У детей развлечение: смотреть в окна и видеть, как по линии взгорка временами катились головы, а это велосипедисты ехали за холмом по дороге. Это напоминание о том, что шла война.

В 1915 году родился восьмой у Екатерины – Бориска. Павла-железнодорожника, большесемейного, на войну не призвали.

После Рождества, в 1916 году, в выходной день неожиданно заявился отец Екатерины. Тесть первым делом проверил, что есть во дворе блудного зятя – остался доволен: «Вроде неплохой мужик, хозяйство есть, пятеро детей». Иван Андреевич привёз туес мёда, сала, мануфактуры на платья. В жарко натопленной комнате сели за стол. Катерина соскучилась по отцу, а внуки – мал мала меньше – недоверчиво рассматривали деда. В честь приезда дорогого гостя и по мировой стопке выпили. Иван Андреевич, закусив шматком сала, доверчиво заговорил: «Я, Павел, вот зачем приехал, - у нас, вдоль тракта, нарезают землю под хутора и отруба, что ты маешься с семьёй по будкам, вдали от родных. Детей много – надо основательно заняться хозяйством – одним производством жить трудно, харч – он завсегда в цене. Осипу участок уже отвели, начал строиться. И для тебя рядом можно землю получить под хутор; немного вам помогу, приданое я дочери не давал». Катерина обрадовалась: «Всё-таки, папка молодец – знает своё дело, не зря прижимистый».

- Ну что, Павел? – спросил тесть, - может, взаправду рядом со своими будет легче?

- Подумать надо, - в размышлении ответил Павел.

- А что тут думать, - уже начал запаляться тесть, - такое бывает один раз, землю каждый день не дают, упустишь – потом кусай локоть; а ты, Павел, вижу мужик работящий, так что дело пойдёт.

После обеда тесть уехал; он не любил рассиживаться – дома ждала работа.

Через неделю Павел съездил к тестю – оформил документы на получение земли под частное владение.

В тёплые весенние дни семья Брытковых засобиралась в дорогу. Павел для переезда со всем хозяйством заказал товарный вагон. Вагон перегородили телегой с сеном, по разные стороны привязали корову и лошадь Лысуху. Конные сани служили вместо кровати для детей. За день с погрузкой еле управились. Вечером пообещали вагон прицепить к сборному поезду. Мимо громыхали составы, шипели паровозы, подавая свистки, пугая детей и животных. Засветились огни на фонарях переходных стрелок и семафорах. Павел у вагона ждал маневрового паровоза. Катерина старалась уложить детей спать. К полуночи вагон дернулся и плавно, постукивая колёсами по рельсам на стыках, покатил. За Павлом в вагон в полутьме протиснулись двое неизвестных мужиков. Павел провёл их за телегу и спрятал в ворохе сена. Вагон, прицепленный к сборному поезду, остановился недалеко от железнодорожного вокзала «Нижнеудинск». Павел наглухо задвинул дверь вагона. Катерина, покачивая на коленях самого младшего годовалого Бориску, тихо спросила Павла: «Эти кто?». «Тихо, Катя, всё в порядке, не беспокойся, это свои рабочие».

Вагон вздрогнул. «Слава Богу, поехали!», - у всех промелькнуло в мыслях. Забрякали железки в убыстряющемся темпе. Дети, прижавшись к матери, сквозь дрёму, слушали какофонию звуков мчавшегося под звёздами поезда.

На вторые сутки, ранним утром, сборный поезд остановился на блокпосте, где есть дежурный, семафор, коммутатор – связь с начальником ближайшей станции Кемчуг. Семья Брытковых быстро выгрузилась из вагона, помогли и незнакомцы, которые тут же ушли в сторону станции, до которой семь километров. От блокпоста в двух километрах стояла та же будка, где молодые, Павел и Екатерина, начинали семейную жизнь, где потеряли троих малышей. Но на этот раз Павлу с большой семьёй дали квартиру в другой будке – трёхквартирной, которая от прежней находилась за железнодорожной линией, на взгорке, у склона большого холма. Здесь у всех жителей пяти квартир были земельные участки под огороды и угодья для выпаса скота под присмотром. Постепенно от блокпоста семья перебралась на новое место жительства. Павел с двумя вёдрами пошёл к речушке за водой – за кустами, под мостиком, его окликнули всё те же незнакомцы: «Слушай, дорогой, нас не заметили? Никто?». «Да вроде нет, - ответил Павел, потемнее будет, приду за вами, переночуете в стайке». После обеда появились два жандарма, поинтересовались: нет ли у железнодорожников гостей, порыскали, уехали. Незнакомцы ещё пару суток прятались под мостиком днём, а затем, незаметно, неизвестно, когда и куда исчезли. В памяти семьи остались фамилии: одного – Говадзе, другого Федоткин. Кто они были – или беглые каторжные, или революционеры спешили в столицу; кому помог Павел для своей трагедии. Впереди назревал 1917 год.

Павел в должности старшего рабочего получил тот же участок железной дороги: от блокпоста до станции Кемчуг содержать в безаварийном состоянии. Кроме этого, у Павла в планах: скорее достроить свою избу и поселить большую семью, наконец-то, на собственной земле.

Хуторской надел его находился в границах с хутором тестя, с хутором Осипа Буйды – мужа Прасковьи, рядом отруба Седовых, Петровых, Калинниковых. Удивительное совпадение, что участок землевладения Павла оказался в том месте, откуда он увёл свою Екатерину. Теперь их семье из семи человек принадлежало несколько десятин смешанного леса, где протекала речушка, которая впадала в речку, за которой на берегу подворье тестя. Под посевы два гектара нераспаханной равнины, несколько десятин неудобицы для покоса и выпаса скота. Достался ему и участок, мимо проходящего минусинского тракта, за состоянием полотна которого он обязан следить – работы невпроворот.

Тесть, как и обещал, вместо приданого дочери, помог купить сруб для избы и подарил два улья пчёл. Павел ульи перевёз на будку, где для пчёл разнотравье и есть кому присмотреть за ними. В свободное время Павел спешил обустраивать подворье на своём наделе. Складывалось всё хорошо – живи да радуйся. Лето выдалось медоносным, даже с двух ульев Павел накачал столько мёда, что заполнили всю посуду, пригласили соседей из четырёх квартир с детьми, поставили стол во дворе, налили большую чашку мёда – все ели ложками мёд и запивали холодной водой.

16 февраля 1917 года царя Николая II свита принудила отречься от престола – произошла в России буржуазная революция. Тесть, следивший за политикой, принял это событие с восторгом, бегал по горнице перед своими чадами, размахивая газетой, выкрикивал: «Слово свободы! Слово печати! Теперь заживём по-новому!». Восторг отца до ума членов семьи не доходил, считалось, что у отца очередной запал. Иван Андреевич Нужный гордился своим положением лесообъездчика: следил за внешним видом и за порядком в доме. Он общался с лесничим иначальником станции. Всем сыновьям старался помочь получить образование. Гордился, что старший сын Степан стал студентом в г. Томске, что сыновья Павел и Михаил вернулись с фронта первой мировой войны живыми, а Павел даже с «крестом 4-ой степени» за героизм. Он уважал зятя Осипа, а к зятю Павлу Брыткову по-прежнему относился с прохладцей, хотя против первых лет взаимоотношения намного улучшились, он видел, как Брытков успевает работать на железной дороге и строить оседлое место. В семье Брытковых опять прибыль – родилась девочка, шестой живой ребёнок, назвали в честь мамы – Катей – подтверждение любви между Павлом и Екатериной.

В октябре в столице произошла вторая революция – большевики захватили власть. Прошло свержение буржуазной власти и в сибирских городах, но ненадолго: белогвардейцы сумели через несколько месяцев установить прежний порядок – в этом им помог белочешский корпус, следовавший железной дорогой во Владивосток.

В субботу рабочие мылись в общей бане на пять семей. Банька расположилась в ста метрах от железнодорожного пути, поближе к речке. Природа благоухала буйной зеленью, ещё белой кипенью цвела черёмуха. По железной дороге в это время проследовал мимо будок странный поезд – с платформой и несколькими пассажирскими вагонами. Паровоз нехотя тянул этот состав смерти, и вдруг в километре, на излучине, у хвойного лесочка с болотцем, состав остановился. Железнодорожные семьи приучены жизнью – всегда быть настороже. Одна из жён рабочих с пригорка, где находилась трёхквартирная будка, обратила внимание на этот необычайный остановившийся состав и стала наблюдать. Из вагонов вышли вооружённые люди в военной форме, вывели на обочину дороги гражданских мужиков, затем началась стрельба. Женщина, услышав стрельбу, бегом к бане: «Мужики, спасайтесь! Белочехи наших расстреливают!». Рабочие, прихватив одежду, сверкая голыми задами, ринулись из бани в кусты. Павел, в случае погони, выбирал путь спасения по высоким кочкам среди болота.

По сей день на месте расстрела, на братской могиле стоит скромная пирамидка с надписью «Борцам за революцию, расстрелянным белочехами в 1918 году» (в 1955 году учителя из Кемчугской железнодорожной семилетней школы № 10 приводили учащихся пешком за семь километров от станции Кемчуг, чтобы навести порядок у памятника). Следопыты-пионеры разыскали очевидца тех событий в городе Ачинске. Старик, сгорбленный, у памятника рассказывал школьникам и учителям, что он тоже находился в числе четырнадцати расстрелянных, но ему повезло с ранениями и его спасли, сумели выходить. Кто этот старик, я не запомнил, будучи учеником шестого класса. Карательный поезд с белочехами как раз двигался от г. Ачинска на восток, совершая свои злодеяния в чужой стране – чужой крови не жалко.

Террор и беспорядки лихорадили жизнь простых, непричастных к политике людей. И у Павла застопорилась работа на своём наделе: изба ещё не готова к переезду семьи; продолжали жить на будке, но и здесь стеснения для хозяйства и опасность для детей – рядом железная дорога. Летом 1919 вынужденно Брытковы с будки уехали на свой хутор, в избу, где в окнах по одной раме, у крыши покрыта одна сторона, а другая светится через ребра стропил, входная дверь открывалась прямо в поле с временным крылечком, но зато здесь безопасно и раздольно для детей и скотины, без спора с соседями. И Павлу легче, когда после работы семья рядом и что-то можно сделать для усадьбы. Павел срочно строил баню, загоны для скота, оборудовал погреб. К осени собрали первый урожай, наготовили солений. Часть крыши под избой пришлось застелить соломой и прижать слегами, то же самое над временными стайками для скота: где солома, где сухая трава, приброшенная землёй.

Иван Андреевич в смятении узнал, что лесничего и начальника станции Кемчуг за селом Жуковка по дороге на кладбище расстреляли колчаковцы и сними ещё троих мужиков, вроде бы за связь с партизанами отряда Копылова. В наше время на Жуковском кладбище есть заброшенный памятник из кирпича, на нём неаккуратно написано: «Памятник партизанам – борцам революции, расстрелянным в 1919 году: Георгиу М.Ф., Мотора Н.Е., Дударев М., Башмаков А.Е., Синичко – без инициалов. Поставлен в 1958 (?) году. Возможно, обновлён, но этот памятник я видел в 1950 году. 21 июля 2011 года памятник был в безобразном состоянии – куда подевались коммунисты из села Жуковка. Среди этих фамилий есть фамилия лесничего, начальника станции Кемчуг, но какая?

В семье Нужного и родное горе – пропал без вести старший сын Степан, который учился в г. Томске. На летние каникулы Степана не дождались. Иван Андреевич поехал в Томск наводить справки; в университете ничего не могли сказать, только то, что его сын участвовал в какой-то организации. Так Степан никогда и не объявился, а столько надежд на него возлагал отец. Летом Нужновым ещё добавились переживания: колчаковцы мобилизовали к себе на службу всех трёх сыновей. А в отсутствие парней в доме к ним нагрянули «партизаны», беззащитных старика, бабку и младших двух дочек поставили к стенке, выгребли из сундука женскую одежду, бельё и всё, что им надо, забрали – хозяев припугнули огнём, чтобы никому ни слова.

Красная Армия громила отряды колчаковцев. В ноябре 1919 года пошёл поток беженцев – отступающих по московскому тракту, железная дорога была заблокирована белочехами. Боясь ачинских партизан, беженцы сворачивали на минусинский в надежде окольными путями выбраться к южным границам России.

Дети Брытковых из окон своей избы видели, как по тракту двигались обозы днём, обозы двигались и ночью. По осиновской дороге вдруг объявились «партизаны», которые делали засады у тракта, неохраняемые обозы сбивали на ложную дорогу и там беженцев грабили. Отступающие колчаковцы не минули стоящую близко к тракту избу Брытковых – привлёк стог сена, заодно забрали у Павла кобылу. Обмёрзшие, вшивые военные спали на полу: те, кто не влез в жилище, жгли из стога сено и грелись у костра. Офицеры для солдат привезли куль муки и заставили Катерину печь блины. Более суток горела, не затухая, русская печь. Иногда Катерина незаметно бросала блинчик свои голодным напуганным детям за печку. Пока на железной дороге неразбериха, да угроза белочехов, Павел пару суток находился на своей усадьбе, охранял семью и пытался возместить ущерб в хозяйстве: ловил брошенных коней в поле – одного-двух, ставил их в стайку, но утром он их не находил. Последним беженцем в избу к Брытковым зашёл обмороженный голодный человек, у него ничего не было – всё пропало в пути. Он обвёл ослабевшим взглядом пустую избу, полную детей и вымолвил: «Хозяюшка! Дай что-нибудь поесть». А что могла дать после такого нашествия Катерина. Она положила ему в ладони несколько тёплых картошек в мундире из чугуна. Мужик опустился на лавку, с трудом очищал кожуру, еле шевеля потрескавшимися губами, кусочками отправлял картошку в рот, плохо прожевывая, с болью проглатывал их. Съев картошку, он закрыл глаза: то ли спал, то ли ослабел, с полчаса пробыл в забытьи; как бы спохватившись, открыл глаза и начал подбирать всю кожуру от картошки, собрав её в горсть, сразу всю с жадностью съел, поблагодарив хозяйку, он покинул избу.

Из армии Колчака сбежали сыновья Нужного домой; младший Фёдор прибыл даже с красной партизанской лентой наискось на шапке.

Когда поток беженцев прекратился, Павлу в память жутких дней осталась одна кобылица со спиной, истёртой до крови седлом – назвали её в память своей уведённой лошади тоже Лысухой. Запоздало приезжал мужик из Челябинска, второго своего коня Рыжку с содранной шкурой на ногах оставил Павлу. Мужик так любил и нахваливал коня, что ему было жалко просто бросить умное животное.

Не выдержал грязного людского потока маленький четырёхлетний Бориска – в декабре этого же жестокого 1919 года пришлось его похоронить. Зима выдалась суровой, на железной дороге минимальный заработок задерживался, а семью надо было кормить, и Павел искал подработки. В детском приюте понадобился разнорабочий, платили хорошего качества пшеном. Где возможно, Павел нанимался кольщиком скота с условием: ливер забирать себе.

Мало осталось от стога сена, к тому же добавился конь. Пришлось скормить солому с крыши дома, сухую траву с поднавесов, чтобы дотянуть до первых проталин, до первой зелени 1920 года. В начале мая Павел с десятилетним, пока единственным сыном (остальные девочки) Васей вели ремонт тракта – участок дороги, засыпали ямки. Вездесущий подросток Вася на обочине тракта разглядел белое фарфоровое блюдо – оно выглядело на земле как нерастаявший кусок снега. Блюдо такое, на которых в богатых домах подавали жареного поросёнка; удивительно то, что единственным украшением на всём белом фарфоровом поле, на кромке посередине, был нарисован бронзой человеческий череп с перекрестием двух костей. Здесь же рядом обнаружился тяжёлый бронзовый подсвечник. Эти находки долго кочевали в семьях детей Брытковых, пока не затерялся их след – вроде сдали скупщикам вторсырья.

Кое-как кормилась семья до первой черемши, поддерживались животные до выпасов, но ещё одна проблема беспокоила срочно – на половине крыши дома голые рёбра стропил, а уже пошли дожди и надо спасать жильё. Нашли выход из положения, недалеко от усадьбы протаяли кочки, покрытые довольно длинной прошлогодней осокой – решили нарезать серпами и ею закрыть временно часть крыши, где зимой была солома. Жали эту осоку и дети, помогая родителям, почти босоногие, как всегда, кто-то с ленцой. Более всех старалась жать осоку любимица отца, семилетняя Дора. Осоки заготовили столько, сколько хватило закрыть скат крыши; Павел осоку прижал слегами от непогоды. Пришло весеннее тепло, началась посевная. Сын Вася в десять лет всюду помогал отцу: верхом боронил пашню, а сёстры помогали маме.

Семья Нужновых тоже восстанавливала хозяйство, благо выручал мёд, который можно было продать, обменять на что-нибудь выгодное. Все трое сыновей ещё дома, две дочери ещё не выданы замуж. В двухкомнатном доме тесно, начали прирубать пристройку по всей длине дома. Вообще Иван Андреевич был мастеровой человек, и дети это унаследовали. Всё, что необходимо в сельской жизни, изготавливали сами: сани, телеги, мебель, бочки, кадки, ушаты, маслобойки и так далее. Закончили пристройку, летнюю кухню – стало просторней. Сыновья подыскивали невест. Средний сын нашёл жену в соседнем хуторе, у Калинниковых, к ней и переехал жить, звали её Анной, 1902 года рождения. Женился Нужный Павел, взял невесту из соседнего села Рыбное, они поселились в летней кухне. Младший Фёдор встретил суженую Авдотью Шевцову в деревне Сергино, привёл в просторную пристройку отцовского дома. Выдали замуж и младших дочерей. Анастасию выдали в село Жуковку за Балашова Владимира – переселенца с реки Волги, который приехал вместе с матерью. Почему-то Владимира Балашова считали в с. Жуковка московским пробивным парнем. После замужества и Анастасию Нужную называли московчихой. Младшая Наталья, самая энергичная из дочек, встретила жениха Григория Баруткина из села Загайновка – вятские люди хваткие.

В новой советской России объявлена экономическая политика – НЭП, разрешили частную торговлю. Брытков тоже попробовал торговать мясом. Покупал бычка, мясо продавал, ливер для семьи, на вырученные деньги выторговывал другую скотину – в результате больше мук, чем прибыли. Павел вернулся работать на железную дорогу, на тот же участок. Он вставал после первых петухов управляться со скотиной. Катерина готовила еду. Позавтракав, прихватив сумку с обедом, спешил по знакомой тропинке к восьми на железную дорогу, отмотав пять километров после тяжёлой физической работы; всё повторялось в обратном порядке, на отдых оставались немногие часы.

Большую часть суток Павел работал на улице, в избе почти не был, разве что холодными зимними вечерами и то, набиралась уйма починки: то валенки подшить, то сбрую наладить. При отце дети не шумели – был полный порядок, но когда отца не было в избе, начиналось невообразимое. Так расходились, что забывали обо всём и только слова матери о том, что она скажет отцу, какие они непослушные, могли охладить пыл детских забав. И вот, зимним воскресным днём дети разыгрались, но кто-то крикнул: «Папка идёт!». Одна из дочек – Дора, пробегая по широкой лавке, платьицем зацепила краник готового к обеду самовара и обварилась кипятком. Ваську срочно бегом отправили за Акулиной Ивановной. Нашлось гусиное сало. Лёгким пёрышком смазывали нежную покрасневшую кожицу жиром; кое-как успокоили девочку, слава Богу…, всё обошлось – Дора поправилась.

Родители старались, чтобы дети были сытыми всегда, а уж одежонка переходила от старших к младшим. В школе учился только Вася, на обучение девочек средств не было, да и до школы семь километров – это надо жить на квартире. В 1921 году Катерина родила мальчика Кирилла, но прожитые потрясения сказались на здоровье матери и ребёнка – Кирилл, не дожив года, умер.

С каждым летом хозяйство Брытковых набирало силу: в загонах из жердей две коровы нажёвывали жвачку, взбрыкивали телятки, глазело пугливо с десяток овец, подавали голоса свиньи, лоснился упитанный конь Рыжка. Кобыла Лысуха исправно приносила жеребят. Подросших жеребят продавали на покупку одежды. Развёл Павел и небольшую пасеку. Крыша избы вся покрыта тёсом, пристроены сенцы, срублен амбар – благодаря труду и выносливости Павла и Екатерины и помощи детей возродилось подворье. За годы во дворе, посередине, выросла из сосенки сосна, что стала опорой качели для детей. В пору созревания ягод Павел из тайги приносил до шести вёдер крупной сочной чёрной смородины – такие богатые места на урожай знал он только один.

Большое хозяйство требовало в зиму много корма. В сенокос с одним сыном – подростком Васей управиться трудно, особенно в метании стогов, на помощь приглашали мужиков, кроме платы – кормили плотно; специально для этого резали на мясо овцу и свинью.

В 1924 году Екатерина родила мальчика, назвали Кешей, ребёнок родился крепенький, питание в семье хорошее. У Павла любимым блюдом были блины с пыла – это когда блин схватывался жаром мгновенно с двух сторон в раскалённой русской печи. Неутомимая Катерина, разрумянившаяся, сияя влюблёнными глазами, подавала мужу блин. Павел окунал блин в чашку с растопленным, только что утром сколоченным маслом из топленой сметаны и затем, обжигаясь, отправлял в усатый рот. Если Павел не успевал съесть блин, а очередной уже дымил паром на полотенце, то его он не ел – только с огня, с пыла. Насытившись, Павел спешил продолжить работу во дворе. Проснувшихся детей ждала целая горка вкусных поджаристых блинов со сметаной, а к обеду в печи томилось молоко в большом глечике, набирала силы каша, из огромного чугуна привлекал ароматом мясной борщ. Но были моменты до забавного; возвращаясь с работы, Павел приносил в сумке не съеденный в обед хлеб, за дорогу он промерзал до белёсости. Младшие дети лезли проверить сумку отца – находили побелевший ломоть, спрашивали: «Папа, что это за хлеб такой?». Отец в шутку отвечал: «Это вам белый зайчик послал в гостинец». Ломоть в драке делился между детьми, хотя такой же хлеб лежал в тарелке на столе.

Вася иногда читал младшим единственную книжечку про приключения царя Петра I; в одном эпизоде царю надо было пленить разбойника, а разбойник затаился на чердаке. Петр послал солдат, те поднимались по лестнице, и только их голова показывалась в проеме чердака, разбойник солдату срубал голову. Тогда царь надел на голову ведро и полез сам. Разбойник размахнулся и удар получился звоном – разбойник в замешательстве, а царь в эту секунду наносит ему смертельный укол. Много раз Вася перечитывал эти приключения, так что детям это запомнилось на всю жизнь.

Зимой дети, заевшиеся от домашней сытой еды отказывались есть, просили чего-нибудь необычного, хотя в доме было досыта хлеба, мяса, молока, мёда, солений. Тогда Катерина на исправление детей отправляла их к сестре Прасковье, на соседний хутор. Да и Прасковьины дети старшие – Настюнька, Женька – щебетливые в маму, как привязнут приглашать двоюродных сестёр в гости – отказать трудно. А у Осипа Буйды в семье свой закон – всё внимание только отцу. Жену Прасковью Осип считал жадной и нередко её поколачивал. Когда садились за стол, лучшее Прасковья подавала мужу; мяса, которого в доме было мало из-за лености хозяина, доставалось только ему, а детям похлёбка. Насмотревшись на такую жизнь, наголодавшись, дети Брыткова: Аня, Дора, Надя, Катя, - возвращались домой удивлёнными. «Ну, как? – спрашивала мать – погостили?». В следующий раз, если кто из детей капризничал за столом, Катерина говорила: «Отправлю к тётке Прасковье в гости».

Казалось, что и у Нужного Ивана Андреевича дела шли хорошо: сыновья поженились, дочерей выдали замуж. Всем, по возможности, дал приданое. Восстановил хозяйство, скопились деньги на продаже мёда, так как пасека увеличилась до полсотни ульев. Возникла у Ивана Андреевича и Акулины Ивановны мысль, а, может, она давно сидела в головах, съездить на малую родину в Курскую губернию в деревню Нужновку и под старость дожить на родной земле. Иван Андреевич копил деньги, ассигнации менял на золотые монеты – десятирублёвки, которые выпускались советской властью при НЭПе. Монетки в поездке удобнее сохранить – так считал Иван Андреевич. В пылу удачи он даже старшей дочери Екатерине подарил, как свадебное приданое, золотые серёжки. В хорошем настроении объездчик Нужный одевал дорогую шубу, садился в выездную кошевку с ковровым покрытием и, придерживая прыть застоявшегося жеребца, вихрем, вздымая снег искромётно, проносился мимо усадьбы зятя Павла. Его внуки, дети Павла, из окон своей избёнки с восторгом наблюдали за дедом Иваном.

Как-то за праздничным столом сыновья Ивана Андреевича затеяли выяснять отношения – им показалось, что отец мало дал им наследства, пожадничал; стали требовать ещё. Иван Андреевич начал стыдить сыновей, что мол нечего с него взять, самим надо зарабатывать, меньше с молодухами лежать. Сыновья набросились на отца, стали его душить: «Давай, старый, у тебя ещё много добра!». Мать, не зная, как успокоить сыновей, испугавшись смертоубийства, вышмыгнула из дома и пустилась за подмогой к зятю – Брыткову Павлу. Нелюбимый зять жил от них за версту. Дочь Катерины увидела бегущую бездыханную мать: «Павел! Что-то неладно в доме родителей». Дочь и зять поспешили навстречу. «Ой! Павел! Спасай скорей! Федька и Пашка задавят сейчас отца», - и с ног повалилась тёща. Катерина- отваживаться с матерью, Брытков, ни слова не говоря, забежал в избу и из неё бегом припустил на помощь к тестю – благо был скор на ногу.

В доме тестя Брытков с размаху распахнул дверь, подошёл к столу, вытащил из-за голенища сапога огромный нож и всадил его в середину стола: «Вы это что творите с родным отцом?!». Сыновья такого окрика не ожидали, опешили, отпустили отца, испуганно, поглядывая на огромный нож в руке Брыткова, подались к двери. «Ещё раз его только тронете – пеняйте на себя!» - заверил Брытков. Братья хотели что-то возразить, но, увидев, что Брытков выдернул нож из столешницы, выскочили за дверь.

С тех пор, стоило им возвысить голос на отца, как их мать Акулина Ивановна: «Перестаньте, Брыткова позову», - сыновья примолкали.

У Брытковых заболела сильно одиннадцатилетняя Дора, её старание жать серпом осоку на болоте по весенней, не прогретой земле, полубосой в семь лет, отозвались сейчас, через четыре года, распухла правая нога у коленного сустава. Привезли доктора из детского приюта. Он прописал мазь ихтиолку – не помогло. Девочка металась в жару. Какие только народные средства советовали применять: стали прикладывать компрессы – от мокроты открылись язвы. Дора таяла на глазах, уже на руках носили в туалет. Павлу Акулина Ивановна сказала, чтобы он ехал в д. Осиновку за священником – перед смертью девочку надо причастить. Павел запряг Рыжку, собрался ехать. В это время со станции вернулся сын Вася. Он в лавке Ивановых накупил сладостей для больной Доры. Она увидела гостинцы и разулыбалась. Павел за священником не поехал, а поездом повёз Дору в больницу города Ачинска, но там отказались от операции. Тогда Павел больную отвёз в железнодорожную больницу города Красноярска. Павел вернулся домой один и сказал Катерине, что Дору оставил на операцию – будут отнимать ногу. Катерина с ужасом выслушала мужа и немедленно отправила его забрать дочь домой – ногу отнять не успели. Дору стали поить сулимой – не помогло. На санях Павел повез дочь в деревню Листвянку к другому хвалёному фельдшеру, а тот посоветовал отвезти больную в Красноярск в городскую больницу к хирургу Фёдорову. Фёдоров осмотрел больную ногу: «До чего же довели, будем лечить». Павел возил доктору подарки. Фёдоров сделал операцию, вырезал одну прямую косточку, но ногу сохранил.

Из семьи учился в школе только сын Василий, считалось, что девочкам учёба не обязательна. Но Дора на костылях, инвалид, ей не прожить физическим трудом, её надо учить, когда поправится.

В 1925 году Иван Андреевич и Акулина Ивановна мечту свою осуществили – поехали из Сибири в Россию, в родную деревню Нужновку. Иван Андреевич, на всякий случай, золотые монеты зашил в подошва валенок. Хозяйство оставили досматривать сыну, Георгиевскому кавалеру.

Что подумали о родителях неугомонные сыновья, но в отсутствие родителей начали растаскивать, что возможно, из отчего дома в дома своих жён. В продажу пошли ульи с пчёлами. А Брытковы несколько своих ульев ставили на зиму в тёплый олешанник к тестю. Павел Брытков этой зимой сильно простыл, с высокой температурой проболел с десяток дней. А тут ему, ещё слабому после болезни, Катерина и говорит, что её братья распродают отцовскую пасеку, как бы заодно и не продали наши улья. В морозы речка возле хутора Брытковых перемёрзла и за водой ездили к речке тестя. Павел сказал сыну Ваське, чтобы он запряг Рыжку: «Съездим за водой и заодно попроведаем Нужновых, посмотрим, что там творят шурины». Летом, собирая ягоды черёмухи, в кустах вездесущий Васька нашёл нож-тесак, этим ножом, когда в избе сестры мыли полы, скоблили некрашеные половицы. Брытков, так как после болезни чувствовал себя очень слабым, прихватил с собой этот нож-тесак. Подъехали к хутору Нужного, начерпали с Васькой из речки в бочку воды, развернулись по ходу к своему подворью. Брытков по тропинке пошёл к дому Нужновых. Братья с жёнами спокойно чаевничали. Павел зашёл, поздоровался, рядом с дверью сел на скамейку: «Что же вы, друзья, проматываете отцово добро и до моих пчёл добрались?!». Федька, младший из сыновей, слегка заикаясь, ответил: «Не твоё, кацап, дело!» (это было оскорбление). Брытков вытащил нож из-за пазухи и начал пальцем проверять остроту лезвия. Федька, не успев закрыть рта, выскочил за дверь, Брытков за ним. Тот по стежке и на соседний хутор Петров. Когда Брытков вышел к развилке тропинок, то сзади оказался второй шурин. Брытков сразу прикинул обстановку – теперь он в кольце – один сзади, другой, если повернёт, спереди, а после болезни – никаких сил. Брытков встал на сани к бочке с водой, и они с Васькой поехали домой.

Позднее Федька сестре Катерине сказал: «Пусть твой не беспокоится – пчёлы ваши будут целые».

К мартовской оттепели вернулись к разграбленному дому старики Нужновы. На малой родине им не повезло, заболели. Пока болели, деньжата из валенок украли и пришлось возвращаться в Сибирь, пользоваться на старости лет тем, что осталось в собственном доме. После возвращения отца и матери, сыновья спешно поуехали к своим тёщам, подальше от укоряющих родительских глаз. Хорошо, что жила недалеко старшая дочь Екатерина и, не очень по нраву для них, зять. Старики Нужновы жили одни, кто-то ночами иногда беспокоил их, дед Иван для острастки пугал выстрелом из ружья в оконце рядом с крыльцом.

В 1926 году в семье Брытковых родилась девочка Маруся, в избе из двух комнат – семеро детей и двое взрослых.

Как-то летом, в обеденный перерыв, зная, что Брытков сильный мужик, в бригаде решили его испытать: подговорили новенького рабочего, тоже крепенького, побороться с Павлом Яковлевичем – видно ранее никто из бригады не осмеливался это даже предложить, но желание такое зрело. И вот нашёлся храбрец – новичок Кузьма Николайчик, которого подначили. Мужички подзадоривали: «Мол, слабо тебе, Павел, ты Кузьму не одолеешь». Павел встал нехотя, схватились с Кузьмой. Момент – и Кузьма, подмятый, лежал на земле. Подстрекатели, увидев такой исход, стали набрасываться на Павла, но Павел удачно, здоровенной рукой сграбастывал очередного смельчака и в штабель укладывал под себя. Кто послабее, да потрусливее, в борьбу не вступал. Те, кто вниз попал первыми, просил пощады, задыхаясь от тяжести тел. Когда шутка закончилась, Павлу сказали: «Ему что, он есть сало, молочком запивает». «А кто вам не даёт? Меньше спите», - спокойно ответил Павел. Мужики расселись на штабеле старых шпал, начали свертывать самокрутки, закурив, повели мечтательный разговор: «Вот Сталин начал коллективизацию: у кого есть земля – отнимут и тогда каждый в коммуне будет равный, заживём на славу, каждый будет сытым». Павел в разговор не вступал, слушал, но эти ленивые мысли выводили его из терпения. Мужики, затягиваясь самосадом, всё дальше в мечтах возносились в райское будущее: «Вот будет так, что и денег во всем никогда не будет – пришёл, скажем, в магазин, бери, что хочешь…! Да! Вот какую жизнь обещает товарищ Сталин». Павел не вытерпел долгих разглагольствований: «Давайте за работу! Размечтались, ждите - Сталин вас накормит». Рабочие, докурив, разобрали инструменты и продолжили дальше рихтовку полотна, укрепляя осевшие в рыхлом грунте шпалы.

Хутора и отруба, появившиеся по столыпинской реформе, продолжали в 1927 году в Сибири ещё существовать. В Жуковском сельском совете ложбину рядом с минусинским трактом в десятки километров неосвоенной земли получили переселенцы из разных мест России: кто по своей воле, кто по принуждению. Тридцать два землевладельца – это целый населённый пункт их хуторов и отрубов – кому что. По счёту последнего хозяина Алексеева Петра, по фамилии не называли, а просто – хутор Петьки тридцать второго. В подтаёжных хуторах разводили пчёл, охотились, держали скотину для своих нужд. Лес берегли, на дрова шёл сухостой. Кругом зеленела нетронутая тайга. Столетние лиственницы в два-три обхвата острыми сухими вершинами уходили в глубокое небо. Лесные массивы перемежались пихтой, ельником, на холмах – соснами; местами сплошной дымчато-сиреневый осинник к Ильину дню украшался ярко-красными ягодами смородины (кислицы). По болотистым низинам рос тонкоствольный кедр. Птицы и зверья полные леса. Жена Петьки 32 –го из окна избы из ружья уложила приблудшего на пасеку медведя.

А на тридцатом хуторе братья Зарубины держали свободно кроликов. На поляне, недалеко от дома, всегда стоял стог сена, под стогом, наделав норы, жили кролики; летом и зимой бегали вольно по лесу – где вздумается. К обеду, в любое время, у братьев было свежее мясо. Большая часть хуторян с большими семьями держали много животных, обрабатывали пашню и огороды: Анановы, Калинниковы, Седовы, Белоусовы, Лукашевичи, Одеговы и другие. В планах Советской власти – строителей новой жизни – зрело: все эти обустроенные хутора, отруба ликвидировать, взамен – ничего. Кто малосемейный – тому вроде проще найти новое место, а с большой семьёй куда?

В 1929 году Катерина ещё родила мальчика Митю. В неудачное время родился, в то время, когда предложили расстаться с хутором. Митя прожил всего год.

Дора после операции поправилась, но ходить некоторое время помогали костыли. Отец устроил её на квартире в с. Жуковка, поближе к школе. В зимнее время подруги иногда на саночках подвозили её к школе. За это пионеры-активисты на Дору нарисовали карикатуру, что Брыткова Дора эксплуатирует одноклассниц за решение задач. Нарисовали карикатуру от зависти, что Дора хорошо училась.

В 1929 году Дора окончила четыре класса и продолжила учёбу в школе-семилетке на станции Чернореченская, где она родилась. Дора и две девочки жили на квартире у девяностолетней бабушки. Наслушавшись бабушку, девочки решили со свечой, перед зеркалом, со стаканом воды, в котором обручальное старинное кольцо, в Крещенский вечер погадать на жениха, а им уже семнадцатый год идёт. В тёмной комнате, при свече, перед зеркалом девчонки затаили дыхание. Бабушка очень тихо сползла с печи, распустила седые волосы, подмазалась сажей и в светлой ночной рубашке отразилась в зеркале: девчонки обмерли от страха, впечатление на всю жизнь.

В этом году сын Василий учился в Новосибирском железнодорожном техникуме. Василия в доме заменила крепкая здоровьем, внешне очаровательная Надя, которая помогала родителям по хозяйству: это накормить, напоить, убрать за скотиной, для дома наносить воды и в баню, а также приготовить и принести дрова. Анна уехала на курсы швей, которые открылись на станции Тулун, где была организована молодёжная коммуна. Там Анна встретила красноармейца в будёновке, который с револьвером охранял коммуну и стал мужем Анны. Звали его Андреем Михайловичем по фамилии Горшков, сирота с Южного Урала. В коммуне парни занимались столярным делом, иногда на заказ изготовляли гробы. В холодные ночи Андрей мог переспать в гробу на мягких тёплых стружках. В этом же году Анна привезла жениха показать родителям. Отец сказал дочери, что кто понравится, с тем и живи. Тулунская коммуна долго не просуществовала – развалилась. Андрей и Анна уехали жить в город Красноярск – поближе к родителям. Из города Анна приезжала домой за продуктами, выпросить деньжат у матери – на что она была одарённой.

В 1930 году, в октябре, Анна родила первенца – мальчика Гену. Первого внука поехала смотреть Екатерина – в 44 года стала бабушкой – с собой взяла дочь Надю. Также Екатерина попроведала своего родного брата Павла Нужного, который уже жил с семьёй в военном городке. Дочь Павла Валентина так отметила внешность своей тёти Кати: высокая, статная, на затылке приколота из густого чёрного волоса закрутка.

В 1931 году местная власть строго объявила о закрытии хуторов. Земли Брыткова, Белоусовых, Петровых, Буйды передали детскому приюту; остальные земли передали образованным колхозам в д. Сергино и в д. Дубровка.

Дубровку в народе называли Галечной, потому что всюду гравий – галька, где ни копни. Берега речки и дно из одних голышей. Среди этой гальки местные рыбаки разглядели небольшой камешек в блёстках – они в недоумении; решили показать заготовителю скота Владимиру Балашову – мужу Анастасии Нужной. Балашов осмотрел камень и говорит, что его надо проверить в лаборатории Красноярска, а сейчас я могу вам дать три рубля – мужики согласились и на этом; им не под силу куда-то ехать, что ещё будет, а так сразу из ничего и три рубля. Результаты анализов нам неизвестны, так как многое в жизни остаётся тайной по разным причинам.

Только Брытковы начали жить мало-мальски сносно, как землю отобрали, а к весне потребовали снести все постройки. Осип Буйда поступил хитрее: он за год до этого сумел постройки продать приюту, а для себя купил маленький домик на второй улице с. Жуковка. У Павла и Екатерины в избе четверо детей малых, хозяйство. С продажей построек Павел опоздал. Брытковым деваться некуда, как только проситься временно на житье к тестю. Поместье тестя пока не тронули, так как Иван Андреевич ещё в должности лесообъездчика. Так как Иван Андреевич и Акулина Ивановна жили одни, дети разъехались, то приняли дочь, зятя и четверых внуков, коня Рыжку, корову, три овцы, а остальное хозяйство Павел распродал. Вот как повернула жизнь: нелюбимый зять с семейством живёт в доме тестя. Избу, постройки своего хутора Павел перевёз к тестю на дрова.

1931 год выдался голодным. Пришлось Екатерине расстаться с подарком отца – золотыми серёжками. Дочь Анна отвезла серьги в г. Ачинск в торгсин (новая советская организация по скупке у населения дорогих вещей) и выменяла на них мешок крупчатки (сорт муки). Зиму Брытковы прожили у стариков Нужных, но старики стали вытеснять зятя с большой семьёй. Павла выручает железная дорога – освободилась к весне 1932 года квартира на будке, на которой они жили до хутора, где у них был обильный сбор мёда. Павел стал жить на будке, караулить квартиру, делать огородные посадки, и работа рядом. На лето семья оставалась жить у тестя: во-первых, детям и скотине привольно, а, во-вторых, помочь Ивану Андреевичу, так как прихворнула Акулина Ивановна, мама Екатерины. А на зиму собирались переехать в будку. Собранный урожай картошки засыпали в погреб, в подполье, а переехать в будку от тестя можно только по первопутку на санях, так как на телеге по осенней дождливой слякоти не добраться. Уборка урожая прошла, а Брытковы сельхозналог картошкой еще не заплатили в Сельский совет с. Жуковка. От Нужного по тракту мешки с картошкой можно было отвезти на телеге, но у Брытковых картошка в будке, а от будки до с. Жуковка проезжей дороги нет. Власти послали рассыльных дежурных, братьев-двойняшек с провалившимися носами, Седовых, тоже бывших хуторян, уведомить Брытковых, что время сдачи сельхозналога истекает.

В эти дни сообщили из Красноярска, что дочь Анна заболела тифом. Павел с дочерью Надей поехал поездом проведывать Анну и оставить Надю в помощь за больной и внуком Геной. Муж Анны Андрей - работник ОРСа, работа в командировках по железной дороге. После поездки к дочери в Красноярск Павел тоже заразился тифом и слёг в беспамятстве с высокой температурой. Катерина мечется: болеет мать, муж без сознания, дети, хозяйство и надо срочно везти за 8 километров картошку за продналог, а до будки, где их картошка, не проехать ни на санях, ни на телеге.

Для сдачи налога мог последнюю свою картошку отдать отец, Иван Андреевич. Он и так давал для еды семье дочери, и у самого в зиму ничего. А власть ждать больше не может, ей надо до морозов картошку отгрузить в город. Приехал в дом к Нужновым сам заготовитель Вильток (удивительные люди с такой фамилией, умеют устраиваться поближе к деньгам, где есть возможность поднажиться – это подтвердило время и жизнь; поднажился Вильток и ускользнул в родные края). Вильток, видя обстановку в семье Брытковой Екатерины, стал стращать увеличением налога, вплоть до ареста имущества, если завтра Брытковы картошку не сдадут. Вильток уехал. Уже полдня 14 ноября. Михайлов день 1932 года. Погода тёплая, земля покрыта небольшим снегом, но даже маленькие речушки не задёрнулись льдом. Деваться Екатерине некуда, только она постарается выйти из налогового пресса. Она собирает мешки, запрягает в сани Рыжку и от хутора Нужного, в объезд через д. Сергино, по бездорожью, по снежному месиву, 8 километров едет за своей картошкой на будку, чтобы завтра срочно отвезти её сельхозналогом налоговику Вильтоку за 8 километров в с. Жуковку.

Екатерина – стойкая женщина, уже столько тягот в жизни выдержала и на этот раз разрешит проблему. Полями, лесочками,- пока доехала до будки, переезжала речку своего отца, сани по колки проехали по воде, замочились чужевые завертки у оглоблей. Чтобы подъехать к будке, надо переехать железную дорогу в одну колею, подняться к погребу на небольшой взгорок. Екатерина торопилась наполнить картошкой мешки. Уже наступили сумерки. В сторону станции Кемчуг промчался пассажирский поезд – это значит, от станции Кемчуг ещё не скоро пойдёт встречный. Катерина вела коня по узду, спокойно съехала с взгорка к линии железной дороги, первую рельсу сани преодолели, а на второй застопорились. Катерина подстегнула Рыжку, Рыжка, как ужаленный, дёрнул изо всех сил гружёные сани и выдернул оглобли из саней. Катерина отпустила коня, а сама скорее оттаскивать тяжёлые мешки на бровку железной дороги. Успела мешки убрать с саней, взялась тащить с рельсов тяжёлые конные мокрые сани, повалил снег, переднюю часть саней убрала с пути, а остальную часть выдернуть не успела полностью, так как из-за поворота холма, в снежной пыли выскочил товарный поезд, и паровоз выступающей ступенькой зацепил отводину саней, а этого было достаточно, чтобы тяжелые сани просто отлетели дальше от железной дороги. Даже машинист из-за падающего снега ничего не заметил, что у него отводина от конных саней тащилась до следующей станции Бадоложной, где стрелочник заметил, остановил товарняк. Машинист паровоза удивился тому, где и как он прихватил деталь от саней. Стрелочник стал по селекторной связи искать, где произошло аварийное место. Этими санями ударило Катерину и отбросило на ящик с железяками для ремонта. Снег продолжал валить хлопьями: присыпал мешки,сани злополучные и, в бессознании истекающую кровью, Катерину.

В семье Нужного встревожились, что долго мамы нет, а должна бы уже приехать. Дед Иван с внучкой Катей пошли поздно вечером доить корову и у стога увидели коня Рыжку с оглоблями – что-то случилось? Акулина Ивановна сильно болеет, зять больной лежит в бреду, остальные дети малые. Дед Иван перепряг Рыжку в другие сани и с внучкой Катей пятнадцатилетней поехали искать мать.

Удивительно, но в это время пассажирским поездом до станции Кемчуг приехала из Красноярска жительница д. Сергино – шестнадцатилетняя девушка Валентина Иваненко. Она шла от станции Кемчуг по железной дороге мимо того места, в десяти шагах, где лежала с ушибами Катерина, припорошенная снегом.

Валентина позднее рассказывала, что был сильный снегопад, и когда она проходила низом насыпи, то ей послышали как бы стоны, и Валентина ускорила шаги в сторону от железной дороги.

Иван Андреевич ехал в сонях с внучкой Катей в поисках дочери той же дорогой, по которой уехала дочь. Проехали в темноте снежной д. Сергино, но пока ничего не встретили, повернули на дорогу к будкам. У железной дороги при фонарях Иван Андреевич увидел несколько столпившихся фигур. Женщины с будки как смогли перевязали раненную голову, пробитый бок Екатерины. Такой увидел свою старшую дочь отец. С соседней станции Бадоложной позвонили и на будку, соседу по квартире Ивкину. А он вспомнил, что поздно вечером Брыткова приезжала за картошкой и уехала. Пошёл Ивкин смотреть и увидел весь этот ужас. А ведь мог помочь соседке переехать железную дорогу, но поленился в пургу выходить. В этот вечер была смена путеобходчика, того самого Кузьмы Николайчика, а он обхода своего участка не сделал, а просидел непогоду в ремонтной избушке, а он бы трагедию обнаружил раньше, и потери крови было бы меньше, и быстрее организовал бы помощь людей.

Ивкин подъехал на своём коне с санями, переложили тело Катерины в сани и поехали по бездорожью за 5 километров к фельдшеру на ст. Кемчуг. Столько часов пролежать с разбитой головой и плечом, сколько утекло крови, до фельдшера уже живой не довезли. Катерину отвёз отец Иван Андреевич на вторую улицу в дом сестры Прасковьи. На похороны не смог приехать сын Василий, он служил в армии на Дальнем Востоке. Дочь Анна и муж Павел болели тифом. Приехали из Красноярска дочери Дора, Надя, младшие дети Катя, Кеша, Маша, родители и сёстры. Похоронили её на Жуковском кладбище, на том месте, где лежали её малые детки. Через десять лет похоронят с ней рядом отца Ивана Андреевича. Иван Андреевич прожил в спокойной жизни 93 года, дочь погибла в 46 лет, оставив несовершеннолетними троих детей.

Хотя не было на железнодорожной дороге аварии, но следствие разбирало причину, как это жена Павла Яковлевича на его же участке могла совершить крушение поезда. После выздоровления Павла приглашали в управление, но виновности его никакой не было, так как он был в тифозном бреду и не знал, что делала его семья. Но Павел провёл своё расследование: почему за всю ночь обходчик не сделал ни одного обхода? Он мог увидеть у полотна дороги мешки, услышать стоны и принять экстренные меры. Павел с путеобходчиком Кузьмой Николайчиком хорошо поговорил о его дежурстве, и Николайчик перевёлся на другой участок, но злобу на Брыткова затаил.

Что же делать Павлу? На будке, которая принесла такое горе, он не стал жить. Тесть и тёща давно ждут пожить спокойно без малых внуков. Павел продал, что мог из прежнего хозяйства и купил домик из комнаты и кухни в с. Жуковка на третьей улице, недалеко от домика Прасковьи. Для детей оставил корову и, конечно, злопринёсшего Рыжку, без коня – никуда. Семья Павла из трёх человек: сын Кеша пойдёт в школу в первый класс, самая младшая Маша шести лет. В Красноярске живёт Анна, у неё Катя, которая учится на поварских курсах, Дора учится в педучилище им. М.Горького. Надю пригласил к себе в г. Благовещенск брат Василий, который был уже в звании старшего лейтенанта инженерных войск.

Павел продолжал работать на железной дороге. Для младших детей нашёл мачеху, женщину с девятилетней дочкой. Новая жена оказалась ленивой, неряхой и ещё бессовестной. Дети и изба были запущены, да ещё старалась обделить сирот, уделяя больше внимания своей дочке. Павел ничего не мог поделать – хоть какая-то в доме женщина. Дора, приехав на летние каникулы, увидела всё безобразие. Пока Павел был на работе, Доре помогли погрузить сундук мачехи на телегу, сверху посадили её дочку и отвезли на прежнюю её квартиру. Перед отъездом Доры на учёбу Павел в жёны пригласил бездетную сорокашестилетнюю женщину, которая тоже путейцем работала на железной дороге. Она – Ефросинья Трофимовна Коломеец – набожная женщина, даже была монахиней в монастыре города Полтавы. Когда её брата двойняшку сослали в 1931 году в сибирскую ссылку на лесоповал на станцию Зеледеево, она с женой брата и племянниками следом поехала в Сибирь, поближе к брату, как-то облегчить его здоровье. Но брат выдержал каторжной работы не более года, в Сиблаге заключённых накормили солёной селёдкой и получился заворот кишок. Евфросинья Трофимовна работала на железной дороге, продолжая по возможности помогать семье брата. В то же время она стала на долгие годы заботливой мачехой для младших детей Павла.

Отслужив в армии положенный срок, поездом, проводя в пути несколько суток, возвращался домой офицером сын Василий. В родной Жуковке многие девушки гонялись за ним и ждали. Одна после его службы хотела стать его невестой. Но в купе поезда дальнего следования с Василием ехала попутно девушка, веселилась с отпускниками-офицерами. Свои большие томные глаза направляла и на Василия. Как водится в компании, да за выпивкой, Василию намекнули, что он такую красивую девушку не сможет «отбить». Василий, конечно, приложил все мужские изыски,…а, может, и не надо было прилагать, - этой восемнадцатилетней дамой было всё заранее продумано, чтобы ехать в таком вагоне. И Василий с девушкой вышли вместе на станции Красноярск, хотя ей надо было ехать в Кемеровскую область. Василия приняли работать в управление Красноярской железной дороги. Молодя семья Василия и Марии получила квартиру на первом этаже восьмиквартирного брусового двухэтажного дома по улице Республики, 51. На этом месте сегодня многоэтажное издательство «Офсет». Неизменно, через улицу наискосок, здание ещё царской архитектуры – тюрьма, и советской власти пригодилась. В эту тюрьму «пригласили» и Павла.

Жену Василия звали Марией. Они ездили к отцу в Жуковку, ходили на кладбище отдать поклон матери. Через девять месяцев у них родился в 1935 году сын Леонид. Василий вдруг решил бросить жену Марию. Мария пожаловалась свёкру Павлу. Отец и сын жёстко поговорили, и Василий так всю жизнь с Марией и прожил.

Семья Павла Брыткова пополняется внуками: у Анны родилась девочка Оля; у Нади, которая вышла замуж за морского офицера связи на Дальнем Востоке, родился сын Борис; у Василия родилась дочь Люда. Дочь Катя работает в ресторане «Север». Дора заканчивает педучилище. Ну а Павел – отец и дедушка большого семейства – так жерабочий путеец на станции Кемчуг, живёт с детьми Кешей и Марусей, женой Ефросиньей, даже в хозяйстве еще помогает конь Рыжка.

Если бы всё так закончилось, можно было повесть и не писать, но в нашей России ничего не делается нормально. Вождь всех народов провёл коллективизацию – еле выбрались от голода, теперь объявлена скорая индустриализация, и нужна рабочая сила беспрекословных людей. Пошли искать тех, кто когда-либо был недоволен властью вождя, хоть заикнулся парой слов. Вот тут-то оживился Кузьма Николайчик, чтобы свою обиду выместить на старшего рабочего Павла Яковлевича Брыткова – написал донос в органы, что Брытков хотел сделать крушение поезда, да ещё нелестно отозвался о вожде Сталине.

Летом 1937 года Павел находился на пасеке за селом. Приехали в Жуковку двое в штатском, зашли в избу Брытковых, им сказали, что Павел на пасеке. Уполномоченные с тем же Дуевым, на его же телеге, поехали на пасеку. Тётка Прасковья решила предупредить Павла и отправила своего сына Николая верхом на коне окольным путём, но Коля не успел. Павла арестовали и увезли в Красноярск, но через сутки отпустили, почему? Мы не знаем. Павел решил в Жуковку не возвращаться, чтобы кляузнику Николайчику было спокойно. Съездил Павел в деревню, где его дочь Дора Павловна работала учительницей. Дора просила отца остаться работать в колхозе, всё пока уладится от кляузы, но Павел не стал компрометировать дочь. Он уехал на станцию Зыково. Там он устроился завхозом, получил комнату в общежитии. Его комната оказалась рядом с комнатой Анастасии – дочери Прасковьи, которая работала в железнодорожной столовой. Всё спокойно, Павла никто не тревожит, и он поехал через неделю навестить младших детей в Жуковку, отвезти им гостинцев. Село маленькое – все друг друга знают, и опять донос. Павел подумал на жену Ефросинью, что она о его приезде сообщила; он её спустил в подполье, лаз прижал сундуком и наутёк в Красноярск, но его там встретили, арестовали, посадили в тюрьму, которая наискосок от дома сына Василия. И то же повторилось – его отпустили на работу в Кемчуг (ведь за человеком преступления нет!). Но кляузник-доносчик неутомим. 11 апреля 1938 года Павла опять арестовали, дочери Анне на свидании Павел сказал, что, наверное, это в последний раз, что ему выдвигают 58 статью – как врагу народа.

Где и что с Павлом – ничего не сообщили: и через год, и через десять лет. Об этой статье, 58-й, в народе говорили, что дают по десять лет без права переписки и отправляют работать на Север. Наш дед Павел Брытков в 58 лет был крепким мужиком и какая-то надежда теплилась, что он выживет и вернётся. Шли годы. Закончилась Великая Отечественная война с фашистской Германией, принесшая горе советскому народу и радость Победы. Эпоха правления И.В. Сталина в 1953 году закончилась, власть сменилась на более демократическую. Нашего дядю Брыткова Василия Павловича и мою маму Брыткову Дору Павловну неожиданно уведомили в 1958 году следующими документами:

  • Из прокуратуры Красноярского края от 04.08.1958 г. За № 6-1046
  • Далее - справка из краевого суда.
  • Третий документ.
Гр. Брытковой Доре Павловне

Козульский район, Жуковский с/с

дер. Сергино

Сообщаю, что дело, по которому 11 апреля 1938 года был осуждён Брытков Павел Яковлевич, 1880 года рождения, 26 июля 1958 года постановлением Президиума Красноярского краевого суда производством прекращено за отсутствием состава преступления и Брытков П.Я. реабилитирован.

Официальную справку о прекращении дела Вам обязан выслать Красноярский краевой суд.

Пом. Прокурора Красноярского края

ПечатьМл. советник юстиции –

Соловьев.

РСФСР

Министерство юстиции

Красноярский краевой суд

От 31 июля 1958 г. За № 44-У-476 с.

Г. Красноярск, пр. им. Ленина, 58,

Телефон 26-82

Справка

Дело по обвинению Брыткова Павла Яковлевича пересмотрено Президиумом Красноярского краевого суда 26 июля 1958 года.

Постановление Тройки УНКВД Красноярского края от 11 апреля 1938 года отменено и дело в отношении Брыткова Павла Яковлевича, работавшего ст. ремонтным рабочим 4 дистанции службы пути, Красноярской железной дороги ст. Кемчуг, производством прекращено. Брытков П.Я. – реабилитирован.

Печать кр. суда Зам. Председателя Красноярского краевого суда –

/С. Кокшаров/

РСФСР

Свидетельство о смерти

1-ВЭ № 005609

Гр. Брытков Павел Яковлевич умер 14 июня 1940 года в возрасте 60 л. Причина смерти упадок сердечной деятельности. Место смерти в местах заключения.

В книге ЗАГС Козульского района запись за № 28, 11 февраля 1959 года

ПечатьЗав. ЗАГСа Парфёнов

Вот и дождалась наша семья сведений о нашем дедушке Павле Яковлевиче 11 февраля 1959 года- через двадцать один год после его ареста. Два года всего он мог прожить в местах заключения. И где его настигла смерть от упадка сердечной деятельности, не указали соответствующие репрессивные органы. Слава Богу, что у Павла Яковлевича не было преступления, и он реабилитирован.

Шли годы. Политическая жизнь в Российской Федерации ещё сильнее продвинулась к демократии. В 2004 году вышла Книга памяти жертв политических репрессий Красноярского края (буквы А-Б). Выпустил Книгу Совет администрации Красноярского края при участии Управления социальной защиты населения администрации Красноярского края, Комитета по делам архивов администрации Красноярского края, Книжного издательства «Издательский проект». И что же мы прочитали в этой Книге памяти политических репрессий на странице 443: «Брытков Павел Яковлевич, родился в 1880 году в Курской губернии. Ремонтный рабочий 4-й дистанции службы КЖД, проживал в пос. Жуковка на ст. Кемчуг КЖД. Арестован 09.04.1938 г., обвинение в КРПГ, КРД. Приговорён тройкой УНКВДпо КК 11.04.1938 г. к ВМН. Расстрелян 19.04.1938 г. в г. Красноярске. Реабилитирован 26.07.1958 г. Президиумом Красноярского край-суда (п-8717)».

Как же так? Без состава преступления человека, полного физических сил, специалиста по железной дороге? Как бы он пригодился, его труд во время Великой Отечественной войны! Ну дали бы ему десять лет лагерей, и у человека была бы надежда вернуться к семье, нормально умереть дома, чтобы дети и внуки могли ухаживать за могилой и приносить цветы. Ведь у него в семье было двое детей 14 и 12 лет. 66 лет скрывали злодеяние.

Документальная повесть "Змеев лог 2. Судьба Павла и Екатерины" опубликована в журнала "Российская литература", 2014 год, №4.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 29
Свидетельство о публикации: №1221017484298
@ Copyright: Валерий Георгиевич Ануфриенко, 17.10.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1