Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Дракон в саду


­­Земля преет под листвой заросшего сада; в зеленом сумраке сыро и жарко. Каштаны поводят листвой в жарком полуденном мареве, по обе стороны от дорожки акации пахнут медово и сладко. Под колючей листвой Кари стоит один. Темные волосы встрепаны, футболка в колючках, штаны в пыли, сам плачет, трет глаза грязными руками. Рад бы перестать, но куда там – мадам Гейза нажаловалась матери, ему опять запретили выходить за ворота. Настрого запретили, потому что водился с Амалькой и Гедом, бегали купаться и играли в волчка вместе, а они родителям чем-то не нравились. То ли потому что старше, то ли из-за того, что они из «тех». Кари не понимал точно, кто эти самые «те», но предполагал, все из-за того, что ребята жили в поселке, а не приезжали на лето. И дома у них такого большого не было, а их мама была чьей-то горничной. Самому ему такие мелочи казались совершенно неважными, да и больше играть было не с кем. Близняшки-соседки смеялись над ним и кидались незрелыми каштанами. Он все лето хотел наябедничать, что лазят по деревьям, но некому.

Подвывая, Кари пытался успокоиться, задушить дурацкие слезы, и все не получалось. Пнул ногой сочную ветку какого-то тропического куста – сломалась, жалко хрустнув. Завыл еще громче – жалко дурацкий куст, он же ему ничего не сделал, рос себе. Несправедливо. Как же все несправедливо! Мальчишка проморгался, наконец, и побрел умываться, от слез щипало лицо. В декоративном пруду маленький насос гонял воду, изображая родник. Кари долго плескался и тер щеки, мать вечно гнала его умываться, если он плакал. И вправду, помогало. Он почти не думал о том, что теперь в одиночестве придется сидеть в этом замороченном саду, где все выложено плиточками и щепочками, и растения в нем приторные, фальшивые.

Вдруг неожиданный звук, мельком услышанный за плеском воды, повторился. Шелест страницы. Кари огляделся. И кто еще мог стать свидетелем его позорных рыданий? Ну точно не мать. Тетка Мия? Так она в жизни книг в руки не брала. На газоне под деревом что-то шевельнулось. Мальчишка разглядел, раскрыв от удивления рот – там лежал маленький дракон, переливающийся как стеклышко. Это он читал книгу, уложенную обложкой прямо на траву. Дракон был точь-в-точь как на картинке, вырезанной Кари из старой тетради – крылья будто большой зонт, на спине зубцы, на голове аккуратные рожки, длинный хвост со стрелкой и худые лапы, все в круглой чешуе. Только он был не зеленым, а весь будто зеркало, и трава отражалась у него в боках, а небо – в крыльях. Кари подошел ближе и дракону понадобилось поднять голову, чтобы посмотреть на него, таким он был маленьким. Глаза у него оказались синие, темные с яркими бликами, как какие-то из маминых сережек.

– А что ты читаешь?
Кари тут же и обругал себя, не нашел ничего лучше, чем спросить именно это, но дракон будто улыбнулся – одними глазами и поднял книгу, показав обложку. Под желтой надписью катилась карета, на ней – знакомое пятно от какао.
– Сказки Силарда и Брэма. В библиотеке у вас нашел.
У дракона голос почти как у Геда. Кари опустил голову, наконец, перестав разглядывать его – невежливо. Книгу жалко, вдруг, назад не отдаст, но Кари не хотел обижать это красивое и невероятное создание. Дракон, тем временем, понял молчание по-своему:
– Хочешь, могу читать вслух.
– Я уже читал. Они интересные… можно, я тут посижу? Ты ведь настоящий?
Мальчик осторожно присел на край дорожки, во все глаза глядя на дракона. Тот заломил уголок и закрыл книгу, строго посмотрел:
– Конечно, я настоящий. Я твой дракон.
– Почему мой?
– Потому что, когда ты вырастешь, ты должен будешь меня победить.
– Но ты же такой маленький…
– Я тоже вырасту.
Кари вздохнул. Если ему нельзя водиться с Гедом и его сестренкой, то с драконом и подавно.
– А вдруг тебя мама увидит? Прогонит ведь.
– Не увидит, – дракон задиристо встопорщил гребешок между рогов. – Хочешь, в прятки поиграем?
– Мне нельзя…
– Да ну!
– Эй, как тебя зовут? – запоздало вспомнил Кари, глядя вслед зеркальной, яркой спине, нырнувшей между веток, спохватился, вспомнил про «Сказки», сходил за ними, чтобы не нашли и не отругали.
– Не знаю, – рогатая голова вскинулась уже посреди клумбы, задумавшись, дракон потер нос лапой: – А как бы ты меня назвал? Только придумай что-нибудь грозное, я же не кошка там или попугайчик…
Мальчик задумался.
– Может, Кракус? Он на самом деле был, я по телевизору смотрел.
– Пойдет, – одобрил Кракус, впоследствии – просто Крак и, поплотнее сложив крылья, помчался к дальней изгороди, только лапы простучали по плиткам.

* * *

Кроме ворот, из сада был еще один выход – запертая задняя калитка. Мальчик и дракон ухитрились под ней подкопаться. Кари стащил и тайком вынес из дома железный совок для углей, Крак орудовал когтями. Рыли по очереди – пока один смотрел по сторонам и держал ветки глицинии, второй копал и горстями выкидывал землю через решетку.

А за решеткой был почти настоящий лес. Из-за заборов, перегородивших участки вдоль и поперек, Кари видел этот лес, только когда с родителями ехал в поселок. Каждый раз жадно смотрел на ажурные кроны и зеленый сумрак под ними – настоящий. Настоящий и живой, в отличие от их дурацкого садика, где все под линейку, как игрушечное.

– Слушай, а здесь есть драконы?
– Конечно, есть. Я.
Это в самый первый раз, когда, перемазанные, но счастливые, они выбрались из-под решетки и озирались по сторонам. Кари удивленно трогал пальцем мох, укутавший сосну, рассматривал небо через ветви; Крак поводил острой мордочкой и бросился что-то ловить в траве.
– Нет, ну я про настоящих, больших драконов. Ты же из леса пришел? Ой, что у тебя?
– Хочешь взять?
– Ага... ух ты, живая!
– Давай, отпустим, где вода. Она, наверное, потерялась.
Для маленького, с ноготь, лягушонка нашли маленькую лужу с темной водой. Кари осторожно раскрыл ладонь.
– А у тебя есть папа и мама?
– У драконов не бывает пап и мам.
– Тогда откуда ты взялся?
– Не знаю. Просто появился. Ты ведь тоже не знаешь, откуда ты взялся и где был раньше.
– Наверное, меня совсем не было.
– И меня.

Под калитку лазали и после обеда, и на следующий день. Потом Кари показал дракону речку – оказалось, к ней можно было выйти и из леса. Детские игры уводили все дальше от дома, но мальчик уже не боялся. Нет никаких дядек, которые его непременно заберут, как грозилась мать. Врет она все, Крак всегда знал, когда врут и Кари отучал говорить неправду. Не потому что так нужно, а потому что это неправильно, по-злому.

– Будешь врать – вырастешь и станешь как тетка Мия.
– Не вырасту я таким.
– Вот и не обманывай тогда.
– А если спросят, с кем я на речку ходил?
– Скажешь, что со мной.
– Мама ни за что в жизни не поверит! Получится, что я все равно ей вру!
– Что, так у взрослых принято – не верить в правду и верить во вранье? Значит, врали слишком много. А ты не они.
– Крак, ты говоришь как папа.
– Да ну тебя! Как укушу!
Всегда грозился и никогда не кусал. Собственно, Кари тоже не приходило в голову кусаться.

Дракон поселился в саду, дразнил в пруду рыбу, топтался по цветам (мать и тетка проклинали соседских кошек на чем свет стоит), изредка приходил в дом. Когда три дня шел ливень, Крак пересидел их у Кари под столом, читал.

Взрослые действительно не видели непрошеного гостя. Гувернантка, мадам Гейза, несколько раз придвигала стул к столу, недоумевая, зачем Кари его вытащил, но не видела Крака, даже не слышала, как он ворчит, загораживая взятую книжку зеркальным крылом.

Вдвоем играть было весело. Собственно, Кари не мог себе и вообразить, что бы делал, если бы не было Крака – не было бы ни подкопа, ни леса, ни ручья, который они открыли как стародавние путешественники. Не было бы малины в овраге («Малина! Кари, малина!» «Ты что, она же немытая!» «Ну и ладно, ты только попробуй!»), не было бы поля, на котором мальчик впервые увидел, как растет хлеб. Не удирали бы они от бодучей пестрой коровы и не возвращались в поселок вечером по дороге (там их, вернее, одного Кари увидела мама, когда ехала в поселок из города – «Ну вот нельзя тебя и на полдня оставить! Карой! Неделю дома!»). Но Крак был – не приснился и не померещился, и даже взаперти они наперебой придумывали, чем заняться. Кари постоянно забывал шептать и взрослые без конца спрашивали, с кем он разговаривает. Шутили по-дурацки, а он что-то особенное чувствовал в том, чтобы говорить правду. «У меня есть дракон, его зовут Кракус».

К концу лета ему купили плюшевую игрушку-дракончика; мальчик послушно сажал его рядом, не зная почему, но чувствуя, что так нужно. Пусть думают, что он все выдумывает. Впервые в жизни он перестал завидовать взрослым.

А настоящего Кракуса не нужно было носить с собой под мышкой, не нужно было даже звать. Достаточно просто выйти, соскочить по лестнице с террасы и нырнуть в тени садовых деревьев, тогда одна тень всегда делалась серебряной. Дракон бежал рядом, в конце обгонял и первым нырял в лохматые кусты глициний. Обратно из лаза высовывались лапы, чтобы помочь протиснуться.

Купаться с Краком было почти так же здорово, как с Гедом и Амалькой, только собираться нужно было очень рано, после завтрака. Иначе волосы не просохли бы как следует – дракон брызгался и прыгал в воду бомбочкой, расплескивая половину речки.

* * *

Кари все волновался из-за отъезда, но в городской квартире почти ничего не поменялось. Крак начал летать, топтаться по крышам, оставляя маленькие глубокие следы. Иногда скребся в стекло и звал гулять, иногда блуждал по коридорам и эхом пугал служанок, а чаще спал на верхних полках кабинета, куда мальчик перебрался читать и делать уроки. Вечерами он сидел за отцовским столом, склоняясь над книгами и тетрадями, а праздный Кракус шуршал наверху, вздыхал и мечтал, и свешивал вниз то лапу, то хвост.

Что-то переменилось, когда у Кари появился дракон. Он не мог объяснить и описать, что такое одиночество, он знал это слово только по приключенческим книгам про необитаемый остров. Рядом ведь все время кто-то был – мама и тетка, папа приезжал с работы по вечерам, спрашивал про школу, смотрел оценки. Была мадам Гейза, такая строгая, а сама ходила в парадное курить, была горничная Сури, смешливая девчонка в веснушках, пахнущая булочками – Кари бы влюбился в нее, если б она не была уже совсем взрослая. Были учителя и ребята в школе. И все не то, мир был как пустой остров, пока не пришел Кракус, который всегда все знал и всегда готов был послушать и поиграть. Он, правда, ничего не рассказывал о взрослых драконах, но обещал, что скоро вырастет сам. И это была правда – на следующий год Крак перестал помещаться на большом книжном шкафу, через два начал перепрыгивать изгородь поверху; чтобы последовать за ним, Кари уже мог безо всякой опаски наступить ногой на подставленную зеркальную спину.

* * *

Полжизни спустя Кари исполнилось двенадцать, а Кракусу – шесть, и он перестал помещаться в комнате, но выучил новый фокус – заскакивал на стену, утопал в ней и неровным контуром показывал то плечо, то гибкую спину с заострившимися шипами. Слушая, высовывал голову, как раньше, зеркальную, но от обоев в квартире оранжево-красную. Кари иногда думал о том, что его дракон мог бы одним укусом лишить любого школьного задиру его глупой головы. Мог бы как кегли раскидать одноклассников, вечно шепчущихся за спиной, хотя у двоих отцы тоже работали в администрации, а мать Лады была судьей. Кракус мог бы под облака унести химика Бобера в его дурацком и дешевом коричневом костюме, шлепнуть об асфальт в школьном дворе. Интересно, увидел бы этот старый пень дракона? Вряд ли. Он бы не поверил, даже если бы столкнулся с ним нос к носу. Никто не верил в драконов, это что-то глупое, детское, невозможное. Но, думая о невозможном, Кари видел силуэт угловатой головы, смотрел, как из стены показываются рога, изогнутые пологой волной и ладонью чувствовал толчок зеркальной чешуи. Дыхание живое, теплое.

Сам он тоже менялся. Глядя, как растет дракон, понимал, что в нем самом тоже что-то растет, заостряется и вытягивается, разве что снаружи этого не видно. Раньше он обижался и плакал, теперь медленно учился ненавидеть. Душные порядки, тишину в квартире, тиканье старинных часов и снисходительные обращения взрослых, запреты, правила… а снаружи, там, за дверью с тремя замками, было все совсем другое. Взгляды учителей с самой малой искрой заинтересованности, чаще просто равнодушные. Ботинки, украденные в гардеробе и спрятанные в подсобке с метлами и коробками мела. Высокий ломающийся голос Петера, который видел в одинокой спине Кари хорошую мишень для насмешек. Петера он тоже ненавидел.

С ним в первый раз и подрался – глупо, по-девчоночьи пытался попадать кулаками, выходило плохо. Из теней вдруг показался Кракус и вот у него вышло хорошо, худая серебряная лапа с размаху ткнула подростка в грудь. Этого оказалось достаточно, чтобы тот кубарем отлетел прочь, хватая воздух…

Окружившая их стайка одноклассников подалась назад. Феликс, отличник, а на деле – тот еще любитель влезть в неприятности, пошел к приятелю, вставая между ним и Кари, следом потянулись петеровы шестерки и на том драка закончилась. Лада стояла в стороне и курила, наблюдая глазами холодными как у змеи. Дракон высился у нее за спиной, выгнув спину и вскинув вверх крылья. Невероятный. Мучительно, невообразимо красивый.

Кари отвернулся, чтобы дурища-Ладка не решила, что он смотрел на нее. Выбрался из снега, долго отряхивал сбитую с головы шапку, в конце концов, нахлобучил ее, мокрую. Снег сыпался через голые кроны деревьев; светили фонари, выстроив прерывистую полосу света.

– Плохой выбор.
– А что я ему сделаю? Я же слабак.
– Значит, не нужно было и лезть в драку.
– Да, конечно, мам, – раздраженно отозвался Кари; иногда дракон просто ужасно донимал своей правильностью. Легко говорить, ему же в спину не плюются бумажками на переменах. Еще бы, посмотреть на того, кто попробует плюнуть в такую зверюгу – вымахал как!
– Твой отец делает все ради тебя и твоего будущего. Ради семьи. И ты это знаешь.
Опустив крыло, Кракус подцепил когтем рюкзак, шагнул в сторону аллеи. Опять пешком – водитель уволился и нового уже не будет...
– Ничего я не знаю… люди те еще сволочи. Пойдем уже.
Приняв замерзшими пальцами протянутый рюкзак, Кари влез в лямки, сгорбился, сунув руки в карманы. Вот и последний фонарь остался позади. Дракон шел, грудью раздвигая синеватые сумерки и сам делался пепельно-синим, темным. Под ногами и под лапами мягко пел снег.
– Можешь ему в следующий раз отгрызть башку?
– Могу.
– И ныть потом не будешь?
– Буду. Потому что так нельзя.
– Почему тогда согласился?
– Потому что я твой дракон.
– Дурак ты, Кракус. Я же пошутил.
– А я нет.
Кари покосился в сторону, зная, что встретится с загадочным сапфировым блеском драконьих глаз. И знал, что в этот раз ему станет страшно.
– Что значит – победить дракона?
Взгляд.
– Что я должен сделать?
Взгляд.
– Ответь! Ну!
Зеркальные веки медленно опускаются. Гулкий вздох. Дракон порывисто вскидывает голову, словно нацеливается в небо. В низкое серое, синее, черное небо, откуда валит снег, все валит, и засыпает ресницы, весь город, их сдвоенные следы. Кроет белым полотном. Бесследно. Зеркальные крылья поднимают целые вихри снежинок и Кари жмурится, загораживая лицо руками. Остается один. Бредет, размышляя о драконах и людях – а что, если у каждого есть свой дракон? Просто у одних драконы злые, а у других – добрые. Может быть, каждый носит с собой такую тайну? Или нет? Тогда почему он? Почему именно Кракус? Дурацкие мысли, и сам он дурак, похоже. Он не хочет никого побеждать.

* * *

Дракон рос и дичал. Вторая пара рогов прорезалась у него на затылке, крылья стали громадными как паруса; высокий и тощий, он мог бы без труда перешагнуть отцовскую машину. Они разговаривали все реже, все чаще понимали друг друга без слов: покажись, пойдем, а помнишь... Все изменялось, но, наверное, появись сейчас тот же самый маленький болтливый Крак, он бы стал обузой. Он бы лишним, когда в одну из душных летних ночей изменившаяся и выросшая Амалька вышла на берег обмелевшей речки, обнаженная и прекрасная как деревенская наяда.
– Наплескалась?
– Вода классная.
Наклонившись, она отжала волосы. Глаза блестели в темноте; на дочерна загорелой коже едва угадывались следы тонких бретелек купальника. А самого купальника не было, лежал жалкими тряпочками рядом, почти у него под рукой.
– Иди на полотенце, – он пододвинулся, давая место.
– Тебя твои не потеряют?
– Да пошли они… ты красивая, Амали.
Ее солоноватый нежный запах, вкус ее кожи, вкус ее дыхания. Множество раз был так близко, вместе играли, вместе прятались и щекотали друг друга в целомудренных противостояниях, но еще никогда близость не была такой волнующей, магнетической.
– Столько времени прошло…
– И что?
– Ты в первый раз мне такое сказал.
– Я думал, ты знаешь.
Смущение. Тихий смех. Они бесповоротно выросли и детским играм, детским глупостям, детской открытости навсегда приходил конец. Мужские тайны, женские тайны – их два мира разделились, чтобы слиться вновь, в запретном и томящем действе… Что-то закончилось и оттого мучительно жаль. Отняв лицо от ее влажных волос, он увидел, как кусок звездного неба перелился, побежал по шевельнувшемуся крылу. Кракус сидел спиной к ним и смотрел вдаль, за реку.
– Я еще тебе кое-что не сказал.
– Что же?
– У меня есть дракон.
– Какой дракон?
– Настоящий.
– Ты как маленький, Кари… что ты делаешь?
Рука в руке и обе доверчиво тянутся к остроконечному крылу. Дотронулись – холодное, но живое, движущееся под осторожными пальцами.
– Здравствуй, Амалия.
Глухая полночь. Дети, едва став мужчиной и женщиной, стояли на берегу, и их бледные тела, как в зеркале, отражались в крупной чешуе.

* * *

Наступила зима, и снова пришло лето. Амали впервые увидела море, и Кари увидел его вместе с ней. Уже не сопливый мальчишка, обиженный на весь белый свет, теперь его жалкое мягкое «Кари» вывернулось, стало тайным, ночным именем, которое она выдыхала в его висок с нежностью и страстью. Как прозревшие слепые, они набросились на жизнь и отчаянно спешили попробовать все на свете – друг друга, алкоголь в ресторанчике на высоком мысу, дельтаплан, ради которого пришлось в пять утра вставать и ехать... Они с палубы теплохода рассматривали замшелые скалы и слушали гида, вещавшего, как заводной паяц, о русалках и кладах – обычную курортную чушь. Он нанял катер и они с биноклями высматривали русалок, потом ушли купаться в океан и пугали друг друга, выныривая из-под воды. Эхо носило в сырых пустынных расселинах их смех. А вечерами Амали выходила на балкон номера, чтобы с затаенной печалью наблюдать, как серая тень носится над волнами. Крылья ловят свет заходящего солнца, отражают его и вспыхивают огнем. Он стоял позади, обнимая ее за плечи и смотрел, смотрел, смотрел...
Это было лучшее лето в их жизни.

Потом пришлось возвращаться.

Затаенная тревога, предчувствия дурного стали сбываться. Отец приезжал с работы хмурый, мать подолгу сидела в кабинете, говорила с кем-то, запирая дверь на этаж. Как раньше, словно вернувшись в детство, Кари почувствовал, что лишний в этом доме, что всем не до него, и, пытаясь успокоиться, играл с Кракусом в настольную игру про магов. Когда-то дракону приходилось держать карты двумя лапами, сопя, прятаться под стол, чтобы вытащить нужную, не показав остальные; теперь он щегольски удерживал веер двумя пальцами.
– Ходи.
Кари молча выложил заклинание на пушистом ковре, бросил кубик в коробку – мало.
– Раньше-то ты получше играл. Партия! – Кракус показал карты – на руке (на лапе!) у него оказалась одна из лучших комбинаций.
– Я подглядывал, у тебя карты в груди отражались...
– Вот, значит, чего стоило твое мастерство!
Дракон фыркал – смеялся, а Кари было стыдно. Он забросил магов из-за того, что Крак почти перестал проигрывать. Догадался, наверное, в чем дело, но ничего не сказал, не упрекнул за жульничество. Мысли ходили по кругу, и, цепляясь за эту нелепую вину, он пытался не думать ни о чем другом, потому что думать было страшно.
– Слушай, я не знаю, что происходит. Но что-то плохое.
Рассыпав карты, дракон вытянул длинную шею, забрался на стену, искажая лепнину отражениями, потянулся по потолку, буркнул сверху:
– Всегда где-то происходит что-то плохое. В институте что говорят?
– Ничего не говорят, только истерики устраивают. То подписи собирают, то плакаты рисуют... бессмыслица. Слетай сам, узнаешь.
– Не хочу, там скучно.
– Я пробовал читать газеты, но везде какая-то чушь... Я боюсь.
– Не бойся.
Рогатая голова выступила снизу, из ковра. Кракус со вздохом ткнулся узким гладким носом в ладонь, положил подбородок на колено. Придавил.
– Твой отец запутался. И много других людей тоже. Много зла и много лжи.
– Его обманули? Его кто-то обманул?
– Кари, нет.
Расспрашивать дальше он не хотел. Кракус что-то увидел, но не хотел говорить, а он не хотел знать. Отец есть отец, Кари уважал его, и любил – всем сердцем. Пусть почти и не знал. Того, что не входило в это «почти», было достаточно.
– Ты говорил с ним?
– Он меня не видит.
Кари вздохнул, прислоняясь спиной к креслу. На полу перед ним валялась игра, из которой он вырос, как из детских штанишек, а на ногу давила тяжелая драконья голова его совести.
– Кракус, а если я попрошу, ты сможешь его спасти?
– От чего?
– Я не знаю.
– Я тоже не знаю...

Перед Рождеством отец позвал к себе.

Кари хотел пойти с Кракусом, чтобы не одному, потому что позорно боялся. Но дракон пропал, наверное, летал себе по городу, заглядывал в окна квартир и пугал бездомных псов. Отчего-то их стало так много, этих псов... В кабинете пахло кожей и книгами. Самую малость – лимоном.
– Хочешь?
Ничего неожиданного не было в том, что у отца на столе стоял стакан скотча. Неожиданностью был второй стакан. Кари хотел отказаться, нужно было отказаться, это же не дело – пить с собственным отцом, так нельзя, но язык примерз к небу. Он сумел только кивнуть.
– Садись.
Сел.
– Тут такое... Ты уж извини, конечно, я понимаю, что у тебя были другие планы. Если бы я видел другой выход, поверь, Карой, я бы не просил тебя.
Скотч горький. Как отрава. Он хотел спросить – что, но мог только смотреть. Раньше для отца всегда находились слова, и шутки, и что угодно, лишь бы урвать чуточку внимания, а тут словно отрезало.
– Помнишь, в Воронеце мы встречались с семьей Лилушей? Девочка там была... Так вот, тебе нужно будет ближе познакомиться с Ларой. Ее отец сможет помочь нам всем. А мы сможем проплатить ему выборы. Понимаешь?
– Пап... это как?
– Я с ним уже говорил, он согласен. Поженитесь весной.
– Папа, я не хочу.
А Амали? А как же Амали? А как же соленые брызги, ресторан на мысу, скалы и эхо, выдуманные русалки в гроте? С кем ему снова смотреть, как совершенная дуга драконьих крыльев режет ветер над прибоем? Ведь он обещал ей!
– Мы не выбираем, кем нам родиться, сын.
Обещал ей... обещал... как горько. Давясь скотчем, он закашлялся, наугад схватил с тарелки лимонную дольку и та показалась пресной как вата.
– Я хочу быть только с ней.
– Прости меня за это.

Не прощу, не прощу, не прощу!
И что тогда? Что будет тогда?
Впервые отец рассчитывал на него. Впервые о чем-то просил.
Долг навалился, головы не поднять, на груди как камни.

– Я понимаю. Я… знаю, что должен победить своего дракона.
Когда он мечтал об этом моменте, что отец признает его за взрослого, что поручит что-то важное, то представлял все совсем не так. И голос в его мечтах был совсем другой. Не срывался, как сейчас.
– Сдержи свое слово. Я горжусь тобой, сын. По-настоящему горжусь, – отец вздохнул, устало и горько, и Кари, нет, Карой вздрогнул от жалости и желания убедить, уверить, успокоить, сказать, что, если нужно, то пусть... но не мог.

Дом вздрогнул. Где-то наверху грохнуло окно. Метель ударила в стекла со страшным режущим воем.
– Съезди к своей этой, как же она, к Амалии, в поселок. Объяснись и покончим с этим.
– Завтра.
– Да, завтра.

Кари молча вышел из кабинета, вышел в парадное, вышел в дверь, распахнутую настежь. Снег кинулся в лицо остервенелой кошкой, пронизал свитер до самого сердца.

Он стоял на ветру, мертво наблюдая, как мечется по двору его дракон, истошно ревет, закидывая на спину рогатую голову.

Внутри пусто. Слово «никогда» боролось со словом «вместе». И третье слово, «предатель», стояло между ними, не зная, на какую сторону ему обратиться. Хотя нет, он знал. Знал, кого предаст. Амали, его Амали никогда ему не будет принадлежать, потому что ему сватают другую чужую куклу, и он никуда не денется. Так надо. Ради грязных выборов, ради семьи, ради того, чтобы отец был доволен и просто потому, что именно сейчас впереди замаячила настоящая, взрослая жизнь. Так она выглядит. Держи ее всю. Дурак.

Крылья, серо-стальные от зимней сумрачной дымки, широко раскрылись, оперлись о воздух. Не находя себе места на земле, Кракус с воплем метнулся в небо.

* * *

...Шторм ударил в окна, деранул по крыше – стальные ржавые чешуйки со скрежетом поддались, что-то полетело по ветру. Амали села на кровати, спросонья соображая, что должна сделать, вспомнила, ахнула и побежала закрывать двери на веранде, где сушилось белье.
– Что там, Амалька?
– Не знаю, мам, кажется, ветка отломилась. Я закрою, иди, спи.

Поймав колотящуюся об косяк дверь, она выглянула во двор – неужели, и вправду ветка? Но среди бури как призрак, облитый амальгаммой, ждал дракон.
– Кракус, ты? А что, Кари приехал?
Щепочкой, вставленной в косяк, Амали закрыла дверь плотнее, спустилась с крыльца. Подошла. Это ее знакомый дракон, их общая тайна... но он молчал, чуть покачивая шеей на пронизывающем ветру. Сидел на снегу, смотрел долго и страшно.
– Кракус? Ты ведь Кракус?
Она подошла еще, остановилась, глядя снизу вверх, но под взглядом огромного зверя стало совсем неуютно.
– Почему ты молчишь?
Драконы едят принцесс. Некстати вспомнились дурацкие игры, когда она видела эту голову совсем близко, видела пасть, полную острых зубов. И раньше без Кари он не появлялся...
Синие глаза загорелись ярче, потому что он наклонился над ней. Оказывается, у дракона змеиные, узкие зрачки. Единственный тихий вопрос, прозвучавший сквозь метель, заставил девушку вздрогнуть, попятиться, прижимая руки к груди...

* * *

...Он не вернулся. Ни на следующий день, ни потом. Кари до обеда пролежал в постели, все ждал, до вечера, следующим утром по взглядам отца понял, что тянуть бессмысленно. Радио шипело об аномальном шторме, накрывшем столицу на несколько часов, а он считал мили и думал о том, победил он или проиграл и что будет, если Кракус не вернется. Хотя тот и раньше улетал надолго. Но таким Кари своего дракона никогда не видел. Казалось, в сердце вместо одной дыры появилось сразу две.

Затормозил, не доезжая, съехал на дикий проселок, испещренный замерзшими лошадиными следами. Поле отдыхало, едва укрытое снегом. Глупый мальчишка, не сумевший повзрослеть, сидел и плакал, ткнувшись лбом в руль, и все не мог остановиться.

* * *

Он так и не доехал до поселка. Так и не узнал, что Амали ночью вышла из дома и пропала без следа.

Жирные черные следы подтаявшей грязи перечеркивали поле неровной петлей – роспись в бессильной трусости.

* * *

Через месяц стало ясно, что со свадьбой они тоже опоздают.

В день, когда отец не вернулся со встречи, мать мертвецки напилась. Через сутки ее, полупьяную, вместе с перепуганной теткой Мией Кари, на которого все это свалилось, увез из столицы. Иначе арестуют и их. Вдруг, не найдут...

Он едва не перевернулся, когда по дороге метнулась огромная тень. И едва в голос не рассмеялся от радости, когда увидел, далеко справа, над верхушками деревьев яркие блики на натруженных крыльях.
– Ты прилетел нас спасти?
Кракус не мог услышать вопрос, но ветер донес издалека протяжный рев – как будто ответил. И смешно это, и страшно. Ну что сделает невидимый для всех прочих наивный дракон...

* * *

– Выходи, мажорчик!
– Где Амалия Тарош? Убийца!
Ночь неспокойна. Машины светят фарами. Забор, увитый глициниями, не спасает от пронзительного света.
– Вон он! Кари, эй, Кари, пойдешь под суд, как и твой папаня!
– Моя сестра! Что ты с ней сделал?
Голос Геда. Это он в красном байкерском платке на половину лица. Глаза сощуренные и злые. Бывший товарищ по детским играм, страшно переменившийся, совсем чужой, стоял за решеткой, ждал ответа. Он думал, что знает. Верил. И Кари верил в ошибку, в страшную, невообразимую ошибку. А по-настоящему все знал только третий, невидимый для остальных, чье зеркальное плечо высилось над головой Кари, чье дыхание стало горячим и сухим. Дракон, который несколько минут назад впервые в жизни солгал своему мальчику.
– Вылезай оттуда!
– Выходи, поговорим!
– Бандитский сынок!
– Вор!
Решетка задребезжала. Что-то темное полетело с той стороны, глухо ударилось об подставленное крыло.
– Я не хотел этого, – тихо, одними губами.
– Я тоже бы не хотел. Они пришли тебя убить.

Кари молчал, пытаясь понять, как это – смотреть в лица людям, явившимся для того, чтобы его разорвать. Все ирреально как во сне. Он ничего не сделал, но страшная вина сдавливает грудь... или сделал? Что с Амалией? Как пропала? И что, они думают, он... Кари даже в мыслях не мог произнести их догадку. Их версию. Их гнусную, мерзкую ложь. И у него нет времени на все это, он должен помочь отцу, спасти мать от ужаса, задавившего их, найти адвокатов, найти друзей отца и договориться... не знал, как, знал только, что должен, а тут...

– Убей их. Убей, Кракус! Нахрен все, хватит! Я не святой, я просто дурак, но я ни в чем не виноват, и вот эти меня судить не будут!
Черная переливающаяся шкура напитана ночью, черные глаза с сапфировыми вспышками: изогнув шею, дракон смотрит и от его взгляда холодно. А может, холодно потому, что выбежал в рубашке.
– Давай, иди! – Кари попятился, теребя ворот в поисках пуговицы, или крестика, который перестал носить много лет назад.
– Разве этого ты хочешь?

Нет, не этого.
Хочет закрыть глаза и уши, и не слышать криков, и не знать об отце, который там, в столице, остался один, и теперь неизвестно, что с ними со всеми будет…
– Я не знаю…
– Чего ты хочешь?
Голос дракона гремит, перекрывая человеческий вой. Опустив голову, Кари кусает губы, стискивает тяжелую связку – ключи от дома. Не страшно, просто обидно, что все вот так... заканчивается.
– Знаешь, я больше всего на свете хочу вернуться в то, самое первое лето. И не знать ничего...
– Ну пошли. Вон калитка.

Длинная морда качнулась вправо, указывая сквозь прозрачные кроны акаций туда, где давным-давно сторож подновил бетонный порожек и через него уже было не подкопаться. Но теперь у Кракуса хватит сил сломать решетку, запертую еще до его рождения.

Зеленое марево распускающихся листьев, невозможное в декабре, запело на ласковом майском ветру. Издали заметив их, тонкая фигурка на краю леса поднялась во весь рост, взмахнула рукой...

Что-то ударилось об крышу со звоном разбитой бутылки, разбрызгало пламя. Поднимающийся огонь подсветил им дорогу через сад.




Мне нравится:
2

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество отзывов: 1
Количество сообщений: 4
Количество просмотров: 36
Рейтинг произведения: 7
Свидетельство о публикации: №1220802475480
@ Copyright: ORCHI Deus, 02.08.2022г.

Отзывы

Age Rise     (03.08.2022 в 23:40)
«Сам он тоже менялся. Глядя, как растет дракон, понимал, что в нем самом тоже что-то растет, заостряется и вытягивается».
Ключевое.
***
Дракон – это персонификация волевого решения.
У него есть внешний аспект: для хозяина он прекрасен, для чужих невидим. Есть внутренний аспект – он опасен и для хозяина, и для чужих.
Дракон – это ужас перед волевым необратимым поступком. В кульминационной точке – ужас перед смертью и убийством.
Вот это определённо угроза в форме пророчества:
«…когда ты вырастешь, ты должен будешь меня победить.
– Но ты же такой маленький…
– Я тоже вырасту».
Всё возрастающие желание и страх сделать независимый шаг по логике должны идти дальше красной нитью:
– при побегах с лес, полный свободы.
– в доме, полном запретов.
– в школе, где наслаждение гневом уже испробовано на вкус.
– перед утратой невинности.
– при разговоре с отцом.
Дракон – это волевой поступок, до поры до времени слепой. Оправданный этой слепотой. Пока мальчик ещё не вырос, дракон: «Всегда грозился и никогда не кусал».
Дракон НЕ друг.
Дракон НЕ улучшенный вариант родителей. Буфер между подростком и внешним миром, лишённый какой-либо без провокационной стороны, вообще удавка вечной инфантильности.
Дракон НЕ учитель. Его пунктик на честности легко объясним, ведь обнаружение своих внутренних побуждений – это и есть их честное наименование, честное признание себе: «Да, чёрт возьми, я хочу! И хочу именно этого!»
***
Вывод:
Имхо, как в зеркальных бусинах, собираемых на нитку, все события и перемены должны отражаться в красоте и опасности дракона, как в зеркале. Это есть, но мало) Надо через ФИШКУ какую-то. Самой драконьей красоты, его величины, силы, острых зубов – совершенно недостаточно. Однако это неотъемлемые свойства, покушаться на них и портить дракона точно нельзя. Поэтому – тема реально сложная, интересная.
Бусины, как чётко обозначенные этапы:
– В лесу – ? Там действительно риск и счастье максимально сближены. Лес в радужном свете естественен, возращение в него как в потерянный рай тоже, но тем важней акцент риске и зле, пусть детских.
– В доме – Ок. Постепенное перемещение из-под стола, где его могут заметить, по стене, где они с мальчиком как бы вровень, на потолок, где дракон доминирует, где опасен для мальчика и семьи.
– В школе – ? Описания вмешательства в драку и красоты дракона недостаточно.
– До первого секса – ? Он просто рядом? Ну, не…
Норм, если саспенс возрастает до первого секса, до момента дефлорации, которые по-любому волевое усилие, убийство детства. Знакомство (бой) с драконом предваряют соитие. Он действительно не кошечка, чтобы знакомить с ним свою девушку после секса. Когда мальчик, мужчина берёт девственницу, он в любом случае делает это либо как рыцарь, либо как дракон. Внутри него бой состоялся, выжил кто-то один.
Детский секс с мальчиком, живущим под родительской властью, не может быть кульминацией. Он всего лишь переносит центр тяжести сюжета с брачной клятвы на способность держать слово. Дело вкуса, если тебе так нравится… По мне так отсрочка, нерешительность девочки или главного героя дают больший простор для фантазии, для изображения драконьей, провоцирующей, страшной сущности.
– До (во время) разговора с отцом – ?
Какое уважение к отцу? Откуда? Отец должен передать сыну мастерство, потенциальное заслуженное место в иерархии. А он вырастил – сына! – как мясо на убой, как дочь для выгодного брака. Впрочем, юноша не обязан это понимать.
***
Ремарка, фантазия.
Как вариант. Финальный бой с драконом выпадает всё-таки на разговор с папашей. Например, он решил не жалко нализаться в кабинете, а сводить мальчика в бордель хотя бы, только пожёстче, приобщить к реальной жизни, чтобы на выходе не боялся ни греха, ни много алкоголя, ни дохлых шлюх. Ну, то есть, сначала бы поколбасило, затем прошло. Такая сауна – визуально мир вперемешку пузатых дегенератов и взрослых «настоящих» драконов. Паровозик из сношающихся властей предержащих, которые бормочут друг другу в жопы: «тыменяуважаешь?» «ничеголичного толькобизнес». А так оно и есть. Шикарно, если мальчик там победит, не прогнётся. Вот уж по праву дракон стал бы ему преданным слугой!
***
Ещё ремарка.
При встрече дракон читает! ) Тут есть какая-то недосказанность, недоразвёрнутость идеи.
Третья ремарка. Чисто личное.
Ещё более важным мне кажется вот это и это:
«У дракона голос почти как у Геда».
«Голос Геда. Это он в красном байкерском платке на половину лица. Глаза сощуренные и злые. Бывший товарищ по детским играм, страшно переменившийся, совсем чужой…»
Знаешь, мне кажется в этот платок они ягоды собирали. Может быть, и у себя на грядках для дружбана. Может, в лесу… Он покупную клубнику ел, а лесную землянику никогда… И теперь, этот же платок… Понимаешь? У стаи общие драконы.
***
***
***
Теперь крайне любопытный для меня серьёзный вопрос.
Вот смотри, в целом рассказ определяется, как «прозаическое произведение небольшого объема, в котором...... описываемое действие непродолжительно по времени». Упростим: единство места и времени. Через какую сцену, какой поворот сюжета излучилась бы вся предыстория и неизбежная развязка, если сделать текст совсем плотно, не пунктиром к роману, а именно рассказом? Какие слова они бы сказали друг другу?
***
Пы. Сы.
Всё вышесказанное не прямая и не завуалированная оценка текста, а честное стремление поближе разглядеть блоки его лего, взглянуть на их взаимное соотношение.
Извини за очепятки, устал. С сердечным приветом и надеждой на благосклонность)
ORCHI Deus     (04.08.2022 в 05:22)
Спасибо за отзыв. Очень интересно повертеть эту историю и посмотреть, как она считывается со стороны.

Вот смотри, ты пишешь: персонификация волевого решения, а потом - ужас перед перед волевым необратимым поступком, перед смертью и убийством. Скорее, второе, чем первое. Дракон - это эскапистское устремление. Бегство. Потому он и дракон, сказочное существо. Сначала он милый и округлый, потом страшный и огромный, но для хозяина, частью которого является, отдушина, самое прекрасное, что есть на свете. Взрослый мир требует победить дракона, оставить мысли о детстве и безответственности, когда герой делает что хочет, но этот мир ничего ему не предлагает взамен. Отца не спасти, потому что ни пацан, ни дракон не знают, от чего его спасать, а ведь просто дело в том, что взрослые не видят дракона, они утратили эту возможность.
И Амали посвящается в тайну Кракуса в момент самой первой, настоящей близости, когда пацан спонтанно делает попытку показать дракона и понимает, что у него есть единомышленница. Амали и Кари - это дети, которые не хотят вырастать, это отчасти и я тоже. Я видел, как умирают люди - в двадцать с небольшим, когда теряют способность создавать миры, становятся скучными, плоскими, как высохшие трупики ящериц. Иногда не нужно побеждать дракона. Жизнь устроена так, что большинство должно это делать, но если есть выбор и если есть понимание выбора, то нет, не нужно.
Но такие дела, ты заставил меня задуматься. Я сейчас кручу и пристраиваю идею, а что, если дракон - наоборот, это именно видимый знак необходимости проявления воли, и аллегорическая борьба с ним - есть борьба с миром? Тогда да, необходима инициация. Двойственно вышло, ведь и так тоже подходит.


Черт, как здесь делается цитата? Ладно, вот так попробую:
> Как вариант. Финальный бой с драконом выпадает всё-таки на разговор с папашей. Например, он решил не жалко нализаться в кабинете, а сводить мальчика в бордель хотя бы, только пожёстче, приобщить к реальной жизни, чтобы на выходе не боялся ни греха, ни много алкоголя, ни дохлых шлюх. Ну, то есть, сначала бы поколбасило, затем прошло. Такая сауна – визуально мир вперемешку пузатых дегенератов и взрослых «настоящих» драконов. Паровозик из сношающихся властей предержащих, которые бормочут друг другу в жопы: «тыменяуважаешь?» «ничеголичного толькобизнес». А так оно и есть. Шикарно, если мальчик там победит, не прогнётся. Вот уж по праву дракон стал бы ему преданным слугой!

Но дракон действительно не друг. Он функция, и необходимость действия, он никогда не станет служить в таком аспекте. Чем сильнее бы становился мальчик, тем больше и страшнее для окружающих становился бы его дракон. Диктатор с чудовищем за душой - вот финал в этом случае; только тогда, взяв под свой контроль все, до чего бы он сумел дотянуться, он бы сумел победить дракона. Когда в мире станет нечего побеждать.

> При встрече дракон читает! ) Тут есть какая-то недосказанность, недоразвёрнутость идеи.

Нет, это подсказка! Откуда он взялся - мальчик любит сказки. А вообще из этого образа появился весь рассказ. Я случайно увидел залитый солнцем сад, мальчика и маленького зеркального дракончика на газоне с книжкой в лапах. И начал придумывать, какая история за ними стоит.

> Ещё более важным мне кажется вот это и это:
«У дракона голос почти как у Геда».
«Голос Геда. Это он в красном байкерском платке на половину лица. Глаза сощуренные и злые. Бывший товарищ по детским играм, страшно переменившийся, совсем чужой…»
Знаешь, мне кажется в этот платок они ягоды собирали. Может быть, и у себя на грядках для дружбана. Может, в лесу… Он покупную клубнику ел, а лесную землянику никогда… И теперь, этот же платок… Понимаешь? У стаи общие драконы.

Насчет этого не подумал. Просто увидел за решеткой смутное яркое пятно, приглушенное пыльной темнотой. Я ж визуальщик, что с меня взять, сначала я вижу картинку, потом пристраиваю ее к истории.
Но Гед точно пошел своей дорогой. У него не было такой роскоши - ничего не решать и никуда не стремиться, а жизнь сама все подсовывала. Может, когда-то и собирали ягоды, но Кари об этом всегда будет помнить, а Гед уже давно забыл.

> Упростим: единство места и времени. Через какую сцену, какой поворот сюжета излучилась бы вся предыстория и неизбежная развязка, если сделать текст совсем плотно, не пунктиром к роману, а именно рассказом? Какие слова они бы сказали друг другу?

Сложно! Вообще да, это не рассказ, а повесть, которую я никогда не напишу. Что-то вроде упрощенного пересказа "Кайтуся-чародея", а в повести фактор длительности действия все же важен. Это не событие, это история о нити событий, которые привели к тому, что два человека отказались от.
Как автор, я не могу решить, что было бы ключевым моментом для этого в формате рассказа, я уже увидел события одним способом и потерял возможность увидеть каким-то иным. Когда пытаюсь, вижу дракона на холме в мире бесконечного лета и Кари, который лежит у него на передних лапах и смотрит на облака, поля и лес. Они пытаются вспомнить, что же стало поворотным моментом, и у дракона свое видение, у пацана - свое, и, в итоге, им просто нравится вспоминать, а еще больше - понимать, что это только воспоминания.

И да, спасибо за то, что поделился этими мыслями. Я редко когда получаю такой отклик, когда можно думать, а не просто кивать или фэйспалмить.
Age Rise     (04.08.2022 в 19:11)
«Иногда не нужно побеждать дракона. Жизнь устроена так, что большинство должно это делать, но если есть выбор и если есть понимание выбора, то нет, не нужно».
Хангри, во-первых... Нет, во-первых прекрасно, что мы слышим друг друга) Я примерно так и воспринял авторскую точку зрения. Ситуация диктует: что автор волен про самого себя откровенничать, то по отношению к нему звучало бы, как излишняя фамильярность.
А во-вторых… Как ты выходишь из этого логического парадокса: сказочный и реальный миры противопоставлены друг другу именно по качеству «сказочности». Между тем, само противопоставление ставит их в один ряд. То есть, уничтожает для сказочного мира его базовую характеристику отдельности – «сказочность», либо уничтожает для реального мира базовую характеристику – «реальность». В результате чего противопоставление исчезает. Следовательно, исчезают они оба, как обособленные по базовой характеристике явления. Как из этого выпутаться? Я не знаю.
Можно допустить, что размежевание двух миров, как в повести – динамический процесс. Но и это не меняет сути, в любом случае это размежевание – инициация. Сразится с драконом – тоже самое, что отказаться сражаться, это – выбор. Приказать дракону убить – то же самое, что не приказывать. Решимость сделать выбор – то же самое, что отказ делать выбор. Нельзя сказать выбору: «Совершись за меня».
Пы. Сы, я забыл упомянуть, что Дракон красиво играл в карты)
ORCHI Deus     (05.08.2022 в 05:14)
Ну это же достаточно банальный троп - сказочный мир и мир реальный. Что "Бесконечное лето", что сеттинг "Подменышей", например: есть две крайности, Банальность и Бедлам. И вот герой, стоящий на границе, определяет и миры и границу - как разницу между тем, откуда приходят события, его судьба, если угодно. Базовое свойство сказочного и реального в случае этого расказа в том, что сказочное - это эгоистичное устремление, где все подчинено воле героя, его инфантильным желаниям, а реальность сама тащит его и принуждает действовать, это внешняя сила и внутренняя, эгоистичное и общественное.
И момент инициации - окончательный выбор в ту или иную сторону, что он и сделал.
Age Rise     (05.08.2022 в 18:16)
Согласен, так ведь я исхожу из того, что всё это - не - троп. Жилка, нерв, движущая сила текста - правдивость. Жажда доказать что это всё - не два тропа в развлекательной прозе одного - реального мира, не билет из банка приколов, а настоящее письмо из Хогвардса, что Дракон в саду есть, а текст - указатель, где его искать. И кстати, намёк на то, что эгоистичное м. б. и есть общественное со знаком плюс, а общественное и есть эгоистичное в плохом смысле слова.
Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1