Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Отчим и Дух места. Слово о Вечности - 4


Отчим и Дух места. Слово о Вечности - 4
­И.Галеев

Отчим и Дух места

Моя задача – настойчиво утверждать, что нет проблемы смерти, что есть проблема бессмертия – как бессмысленного, так и заслуженного. Если и идёт во вселенной борьба, то с вечностью, а не со смертью. С качественными состояниями в вечности. С незыблемыми свойствами вечностных "я" и с их самодостаточным пребыванием во вневременных чертогах.

Это борьба-Игра – с распадением вечностных "я" на составляющие их части и с возвращением их в целостные состояния. При этом вечностное "я" то нечто теряет, то что-либо обретает. Таким образом вечность питается и дышит, обновляется и обогащается.

При этом важно уразуметь, что у каждого вечностного "я" есть шкала своих высоких и низких состояний-статусов. Условно говоря, в одном мире ты можешь быть проявлен амёбой, атомом, а в другой части космоса гением или зверёнышем. То есть всюду ты пытаешься пустить ростки, которые приведут или не приведут к вечностным достижениям-результатам. При этом твой Дом – ядро твоего вечностного "я"- не распадается, ты продолжаешь оставаться величиной божественной, нетленной, твоя жизнь полноценна и активна в вечностной реальности, но на том уровне-статусе, который насыщается твоей родовой и временной реальностями.

Тебя так много и ты так всемогущ, что проблема в усечении твоих возможностей. В усечении и уничижении самого себя. Ты не должен знать, что ты вечен, что ты был, есть и будешь, что ты бессмертен, что ты - то, что люди на Земле назвали бы богом. Если ты будешь знать это с самого начала, то это ничего не даст. Важен опыт прохождения через чувственные переживания. Важно обретение зрелого мышления. Чувствомыслие – вот где творческая связь с вечностным "я" – что соответствует возвращению Домой, осуществлению в вечностное состояние.



Такое понимание пришло ко мне после написания первой книги и окончания второй части поэмы. Но не мог ещё выразить так просто. Аведь цель всей жизни человека – суметь самовыразиться.

И ещё меня путало слово "бог". Вокруг махровые атеисты, о боге говорить запрещено, а я мучаюсь этим понятием. На меня смотрели как на дурачка.Я не был знаком ни с одним верующим человеком. Надо мной смеялись, когда я студентом стал читать библию. Все те, кто теперь ходят с крестиками и чуть ли не ночуют в церквях.

Но я по привычке не хотел брать на себя ответственность. Я не хотел трогать божественное в себе. Я противился собственному жребию. Своей судьбе.

Уже в школе я скептически наблюдал за собственными юношескими амбициями. Я видел, как дурацкое общество хочет сделать из меня продукт. Но что я мог этой общественной громадине противопоставить? Бунтовать? У меня не было цели – ради чего? Стать непревзойдённым профессионалом? Чтобы умереть?От этих мыслей я всегда находился в состоянии подавленного отчаянья.

Но я всегда тайно знал, что мне предстоит многое сделать и познать. И я спрашивал себя:Почему именно я должен нести бремя осознания?Почему я должен лишаться простых желанных всеми удовольствий? Почему я должен быть белой вороной и мучиться в поисках выражения самого себя? Почему я должен оказаться в изоляции и одиночестве?Ведь вон, сколько здоровых и сильных людей!



От человека за всю жизнь требуется малая капля – вхождение в некое состояние осознавания, которое принимает твой личностный опыт, твоё земное "я".Сознание вызревает до состояния осознавания. Но и это только первая Ступенька. Это возбуждение родословной твоего вечностного "я". Это очень сложный процесс.И простой.

Соединение простоты и сложности – главная задача в росте самосознания. Без осмысления и познания собственного творчества и законов жизни невозможно понять универсальность вечностного "я".Для этого я взялся за собственную биографию. Чтобы на примерах из собственного опыта выявить главную истину-закон – каждый имеет своё вечностное "я", всякий содержит в себе божественное зёрнышко и может прорастать до понятия "бог".

Люди очень быстро утрачивают свой высший шанс, отказываются от основного предназначения, от дара совершенства, и встают на проторенные дорожки второстепенных ролей-функций. В этом я их уличаю и обвиняю. Я не склонен сглаживать эти вещи. Я против примирительных доктрин. Я думаю, что говорить нужно жёстко. По крайней мере, такая жёсткость будет обязывать хотя бы самого меня. А все эти разговоры о благой мудрости бытия, о разумной взаимозависимости оправдывают любую инертность, которая, в конечном счёте, приводит людей в животное состояние. Придумали, что мудрость должна примирять. Примиряет само положение вещей, сама жизнь. Мудрость – есть осознавание в творчестве. Всё остальное – болтовня профессиональных гуру. Поэтому многие и откладывают своё возвращение Домой. Ибо им не с чем возвращаться. Они не добыли мыслеобраз, мыслечувство. Они не выпаривали из себя творческую энергию. Они не перегорали в творческом процессе осознавания.

От человека требуется малость – капля творческого смысла. А потом ещё одна и ещё. Сколько он успеет "накапать" и каких смыслов. Тело будет дряхлеть. Человек умрёт в бессилии. Но божество не умрёт. Но "капли" – это его уход в вечность. Здесь важно понять, что человек обретает вечность с одной лишь первой каплей. Но что это за "капля"!



Я состоялся в двадцать пять лет. То есть оплодотворил эту земную жизнь своим мышлением и чувствованием. То есть вернулся Домой с Добычей.Если кого-то это может задеть, то я могу сказать, что так становятся богами.

Но мне ещё многое предстояло осознать как божеству.Если все боги, то речь может идти только о степени отпадения от статуса бога, от вечностного "я". Большинство использует свою энергию и свои свойства для расширения по горизонтали. Это бесплодная трата жизни. Усилия в творчестве – вот Путь возвращения собственного статуса.

И как же мне не хотелось следовать по нему!

Для юноши заманчива обыкновенная слава. Он её понимает как известность, популярность, как социальный поступок. Быть первым и ярким. Но какие у меня таланты? Никаких. Я увлекался многим, но не имел никакого явного таланта. Во мне сконцентрировалась дикая энергия, но я не знал, куда её направить. И не будь сексуальных фантазий, я бы наделал множество глупостей. Бурная ранняя сексуальность была и моим проклятием и спасением. Из похоти я извлёк способности к сверхчувственности и сконструировал механизм сосредоточенного воображения. Так и должно быть – для творческого человека весь "негатив" служит высшим обретениям. К тому же, идёт внутренняя борьба с "дурными привычками", а борьба закаляет.

У меня не было, к примеру, привычки к обжорству. Но надеюсь, что и эту слабость я бы переплавил в некое высокое свойство. Главное – сделать шаг вовнутрь себя, отдаться всецело идеальному. Если мощный компьютер дать оболтусу, то он будет смотреть по нему порнографию и играть в идиотские игры. Но тот же компьютеру такого же, но решившегося на идеальный путь юнца, начнёт выстраивать картины мира. Те же элементы и детали механизма начнут вершить чудеса.

Но ещё важно уметь совмещать противоположности. Радость с печалью. Смех и слёзы. Боль и блаженство. Ужас и восторг. Идиота и гения.



Отчима я воспринял безболезненно и с уважением. Хотя я помню случай, когда подглядел его нежные чувства к матери. От этого я в очередной раз ощутил нарастающее одиночество. Иногда в снежный вечер я забирался к Икару в будку и сидел там, уткнувшись в его тёплую шерсть. Нас было двое, Икар был другом, и стирал ощущение одиночества. Мне было хорошо.

Уже тогда я философски смотрел на происходящее. К тому же отчим был ярким человеком – рослым и деятельным. Я же был ленив и плыл по течению. Инертен внешне, внутренне же мой компьютер всё подмечал и взвешивал. Я был пристальным наблюдателем и исследователем именно психического устройства людей. Как сконструированы их души?Почему они делают то, а не это? Кроме подобных вопросов меня по-настоящему ничего не забирало.Но у меня были только вопросы, я в них барахтался, как в паутине.

Я ходил в крохотное помещение поселковой библиотеки. Там были стеллажи с потёртыми книжками. Чистенько и мирно. Почему-то мне врезалось в память – солнечный зимний день за окном, я выбираю книги, вымытые полы, тикают часы, я в предвкушении чтения – так сладко хорошо, что я многое должен узнать и прочувствовать. Я всё знаю, но делаю вид, что ничего не знаю. Я наслаждаюсь миром, покоем, теплотой и скудным, но долгожданным уютом…

Отчим оказался колоритен. Его можно было бы признать настоящим и законченным мужчиной, возникни он в более свободном государстве. "Настоящий мужик" – не мужчинка и не мужичёк, а здоровый мужик рядом с образованной женщиной. У него были свои недостатки, интеллектуально он уступал матери, но умел достойно и деятельно выживать.

Он брал меня на охоту. Они прокладывали кабель сквозь тайгу. Он был начальником колонны, и иногда прилетал на обед домой на вертолёте.

Запах горючего и выхлопных газов от вездеходов и тракторов. Завербованные специалисты, заброшенные в тайгу и пьющие спирт. Пьяная пальба из ружей по банкам, когда рядом табуны уток и гусей. Подстреленный лебедь, шипящий на мою протянутую руку. Охотничий азарт. Тайга, сопки и море с высоты летящего вертолёта. Эти речушки с рыбой и выдрами – однажды мы минут пятнадцать стреляли по черному бую-шару, приняв его за голову выдры… Какое дикое раздолье!

У отчима тогда было несколько присказок, типа "кулак моё желание, кулак – моя милиция, кулак-мордоворот". Подвыпив, он любил побахвалиться. Я потом высчитал, что в его речах всегда было 50% правды, а это очень много. Ему приходилось грубо обращаться со своими работягами. Те мужики, перекати-поле, запросто могли угробить технику или сжечь строительный вагончик.

Мы с ним сносно ладили все школьные годы. То была его лучшая пора. Он стал работать в школе военруком, а потом и председателем поселкового совета. Его колоритность была харизматической. Он бывал вспыльчив и отходчив. А я старался держаться от него на расстоянии. Мне это было не трудно. Наши отношения больше походили на тип отношений младшего и старшего братьев. Мы оба были зависимы от настроений матери. Правда, мы не делились душевными переживаниями, но осторожно опекали друг друга.

В наших походах я несколько раз пережил особые состояния. За что ему всегда благодарен. Эти состояния и вызвавшие их ситуации имели знаки посвящения. Один такой случай я расскажу.



Самое трудное – это фактически описать природное явление и связать его с внутренним переживанием. Природа отдельно, и твой внутренний мир отдельно. Дело даже не в подборе слов и фраз. А в динамике и статике противоположных миров. У тебя в душе буря, экстаз, а вокруг тишь да гладь. Или наоборот.

Мы охотились на куропаток. Я неправильно установил прицел на своей винтовке, и никак не мог убить ни одной куропатки. Гонялся за ними по мари, стрелял с близкого расстояния, а наивные птицы недоумевали от свиста близких пуль, прежде чем сорваться с места. Рядом шуршало льдинами разлившееся устье речки, через которую мы переплавились на рассохшейся лодке.

К вечеру господин N отвёз к зимовью отчима и вернулся за мной. Тут сели лебеди, и он отправился в них пострелять. Солнце уже заходило. Лодка дырявая, несмоленая,весна, из реки выходили льдины и заполняли устье, образовывался затор. Наконец мы поплыли. И на середине нас застали сумерки. А вокруг льдины плывут и плывут. Скоро нам пришлось выискивать проходы.

Я постоянно черпаю воду из лодки.Господин N вначале шутит, а потом начинает паниковать. От гребли одним веслом у него быстро устают руки, а лодку всё больше заполняет вода. Он не верит моим указаниям – куда плыть, и делает всё хаотично – он очень вредный и самоуверенный…

Тьма, и шуршание льда о края дырявой лодки. Это шуршание и вызвало во мне особое состояние. Я перестал бояться. Мне сделалось необычайно хорошо и покойно. Тогда я не понимал, что в шуршании льда и в хлюпанье воды звучал шепот вечности.

Лодку затирали льдины, но они были слишком хрупки, чтобы выдержать человека. Мы находили полынью, но скоро вновь оказывались в ловушке и упирались в лёд. Господин N уже не бодрился, и бросал весло, видя, что я не справляюсь с водой в лодке.

Я понял, что мы можем утонуть. Отчим начал стрелять из ружья. Но что толку? Фонтанчик огня под чёрной сопкой, а затем раскатчик выстрела. Бессилие помочь. Он уже нас не видел и не знал – живы ли мы.

Я выстрелил, дескать - живы. Отчим стрелял и стрелял.Но господин N впал в отчаянье. А мне было всё равно. Мне нравились состояние отчаянья, шуршание льда, тишина и чёрные проёмы разводий.

Я понял, что нас специально не пропускают, что с нами играют, что в этих лабиринтах льда есть свой ребус и свой шифр, который нас призывают прочесть,что, если даже мы утонем, то будет сладко – погрузится в глубины воды и раствориться в темноте и объёме. И я уже не спешил вычерпывать воду. У меня исчезла и мысль о сопротивлении. Отчаянье господина N виделось мне ненатуральным и смешным. Наконец и он выдохся.

А на берегу пылал костёр. Отчим стаскивал в него всё, что могло гореть.

"Как всё глупо,"- бормотал господин N, готовясь заплакать.

Далёкие отблески от костра не помогали, а мешали нам разглядеть проходы. Костёр был отчаяньем отчима, здорового мужика, бессильного разглядеть нас во тьме. У наc уже не было заряда, чтобы сообщить, что мы ещё на плаву. Господин N бросил вычерпывать воду и вошёл в ступор. А ведь ещё недавно он с такой бодростью убежал пострелять лебедей и хвалился, что якобы попал в одного, но не смог достать без лодки…

И мне вдруг стало невыносимо смешно. Я понял, что взрослые ничего не знают о жизни. Что они живут, изображая нечто из себя, а сами настолько малы и беспомощны, что не знают, где находятся.

"Ты что! Ты что?" – испугался господин N моему смеху.

"Гребите вон туда!" – указал я, не переставая смеяться.

"Там же льдины".

"Гребите".

Говорил не я.Я просто перевёл на человеческий язык некий голос…

Я указал на выход из лабиринта. Господин N так и не понял, что произошло. А я уже знал, что мы спасены. Льдины стали расходиться, очищая для нас проход.

Отчим промок и осип. Он был в полубезумии. Его неподдельная ярость смешила меня. Он треснул господина N по затылку и сипел:"Если бы не пацан, я бы плюнул на тебя, идиота!"

Я и теперь вижу эту картину – огромный костёр, пальбу из ружей, отчаянье человека, мглу и холод. И тишину с шуршанием вечности.

Отчим налил мне от простуды водки, я выпил, лежал на топчане в зимовье и улыбался, слушая хмельные оправдания господина N:

"Мальчишка спас нас, - повторял он, - там эти лебеди нас задержали".

"Чтоб я ещё раз пошёл с тобой на охоту!" – матерился отчим.

Но господин N уже и сам знал, что на охоту его теперь никакими коврижками не заманишь.

Отчим меня попросил:

"Только не говори матери, что здесь случилось. Она расстроится".

Уже захмелев, он шептал господину N:

"Как бы я сказал матери, что её сын утонул?Как?.."

А для меня самым важным было следующее:я теперь знал, что происходит ночью вдали от жилья на реке среди льда – там шуршит и играет вечность, там хозяйничает дух места, узнавший меня дух забытого Шамана. И в этом знании заключена чистая поэзия.



Быть может, безвестные альпинисты, первопроходцы, исследователи точно так же переживали перед своей смертью подобные состояния сопричастности к вечности. Умерев, взошли на очередную ступеньку посвящения.

Я знал одного человека, упавшего с высоты пятого этажа на асфальт.

Он лез к своей подружке по пожарной лестнице. Он был молод и силён. На нём было модное осеннее пальто, во внутренние карманы которого он рассовал бутылки с водкой и шоколад. Он предвкушал чувственную встречу.Вдруг он ощутил, что кто-то снизу в темноте схватил его за ноги. И будучи не робкого десятка и в задорном состоянии духа, он вопросил: "Что это там за чёртова мать?!" Итак театрально вопросил, что эмоционально дёрнул ногами и машинально опустил руки, готовясь отбиться от шутника.

Но это был всего лишь телефонный провод.

На его новом пальто не оказалось ни одной пуговицы, он был весь в водке, шоколаде и крови. С переломанными ногами и руками он лежал у бордюра, и прибежавшая подружка полчаса стояла рядом с ним до приезда "скорой". Он мне рассказывал об этом полёте и о лежании у бордюра очень важные вещи… Бедренная кость сквозь внутренности сломала ему рёбра, челюсть его лопнула в нескольких местах, осколки зубов засели в дёснах, но какой же это был юморной человек! Он не унывал, и продолжал прятать водку от врачей в просторном гипсе.

А ещё ему безумный брат, в пьяном припадке решивший перестрелять полдеревни и своих родичей, выпустил заряд дроби в шею и подбородок. В челюсть ему вставили стальную пластину, а остатки дроби продолжали путешествовать под кожей. И над всем, о чём он красочно и вначале серьёзно рассказывал, я дико смеялся, пока и он не стал воспринимать свои истории за великолепные дары, выделившие его из банального существования.

Сколько же в нём было энергии! Сколько же в его судьбе неведомого сюрреалистического волшебства! Я помог ему все эти ужасы обратить в искристый смех. Вот кому бы мыслить поэтически и вызревать до посвящения, но нет же…



Если бы я тогда утонул, то от меня остался бы смех. И многих охотников и путников он бы утянул за собой.Но дух тамошнего Шамана пропустил меня, узнав во мне брата. Крики, смерть, страхи, пальба, вода, лёд, костёр, водка – это и было традиционным антуражем очередного этапа посвящения.

Мой тайный смех стал моим спасением. И всегда, когда мне было не смешно, страшно и больно, смех отделялся от меня и принадлежал моему вечностному "я", которое наблюдало за моими терзаниями с улыбкой.

Моя сознательная жизнь была сопряжена с основной проблемой – усилиями по вхождению в те особые состояния, которые открылись мне в детстве. Эти бесценные состояния позволяли мне познавать вечностную реальность и привносить в неё некую энергию, питающую моё вечностное "я". Но познавать не пассивно, а активно – то есть творчески – через мыслечувственный художественный процесс.

Сейчас я понимаю, что этот процесс можно смело назвать неошаманством. Ибо именно через древних шаманов проходит Основной Сюжет истории избранных. Но тогда…мутная вязкая субстанция обволакивала меня, а людская социальная глупость пыталась низвести до своего уровня.

Люди не переставали ужасать и отталкивать от себя своими бестолковыми выходками и гнусным поведением. Я не хотел ни быть как они, ни жить как они. И мне приходилось плыть по течению.



Кстати, в районе той речки Камыры я ещё несколько раз подвергался разным испытаниям. На её берегу случайно я выстрелил из самодельного пистолета в рядом лежащего сверстника Юрку. Пуля вошла в землю рядом с его грудью. Его лицо стало бледнее мела, а я понял, каково быть несостоявшимся непреднамеренным убийцей.

И тот же сверстник в тех же местах чуть не угробил меня, когда залез на чердак брошенного дома, и рухнули балки. В потолке был небольшой проём, и какие-то несколько секунд отделили меня от смерти. И я тоже был белее мела, а потом смеялся, рассказывая, как юрко Юрка, словно обезьяна, скакал по падающим балкам.

Мы часто ходили в походы, и дикие места опьяняли нас первобытной вольностью.

Вокруг сопки, простор Амура, песчаные и каменные берега, заросли прибрежной тайги, пустоши мари, даль океана, а среди сопок возвышалась настоящая гора с ледяной шапкой - Маркрам. И внутри эта горячечная подростковая энергия – излазить весь близлежащий мир и хоть чем-то проявить себя, заявить о себе.

Шальная советская власть сделала нам, пацанам,царский подарок – закрыла рыбозавод, где в многочисленных гулких цехах, на надводных настилах, на крышах и среди желобов и чанов мы просто блаженствовали от всевозможных затей и игрищ.

Были брошены стеллажи с тысячами новеньких банок для консервов, станки, краны, механизмы. Тонны спрессованной соли, по которой мы катались как со снежных горок. Бесконечная рыбная ловля и ныряние с причалов. Гонки на велосипедах по цехам и желобам. Засолочные помещения были столь зловещи и мрачны, что чаны, стоящие в прохладной темноте, казались колдовски бездонными…

Поселковое население потихонечку растащило соль по своим кадушкам, сделав запасы на многие годы. Умыкнулось всё, что можно и нельзя. Заборы вокруг рыбозавода исчезли. Он стал проходным двором.

Жизнь в посёлке съёжилась и потускнела.



Отчим меня часто смешил своими серьёзными повадками. По темноте мы с ним часто ходили на зимнюю рыбалку, проверяли сеть.

То были утомительные походы. Обычно в буран. Тащили нарты. Почти всегда возвращались с тяжёлым уловом.

…Огромные рыбины на льду. Страх быть застигнутыми рыбинспекцией. И меня смешило, как здоровый вольнолюбивый мужик переживает ужас перед какой-то эфемерной властью. Мой смех витал над устьем Амура, среди льдов, снега и сопок. Я чувствовал себя ледышкой, но странным образом видел нас обоих со стороны – бредущих или копошащихся на льду.  Я не переставал наблюдать за собой в любом действии. Даже когда читал книги. И все хлопоты и ценности людей виделись мне бренными и ненастоящими.

Одиночество и ирония завладели моим умом. Я всё более и более ощущал себя ничтожным и никчёмным. Каким-то случайным приложением к так называемым истории, народам, трудам человечества, профессиям, обществам, матери, отчиму – к устоям и правилам, изобретённым до меня.

Дух бунтарства клокотал во мне. Но его перевешивала избыточная задушевность. Я научился слушать людей и входить в их состояния – на время, ибо состояния эти были скудны, плачевны или немощны. Люди находили себе нишу и довольствовались ею, не выходя за её убогие рамки. Такое открытие угнетало меня.

Так же меня пугала собственная инертность. Кто же я? Зачем я? Что я здесь делаю и сделаю? Зачем эта дурашливость людей и обстоятельств? Где она, настоящая жизнь? Самоедство и самокопание пустили в меня здоровенные корни.

При этом я был очень общителен, участвовал во всех школьных мероприятиях, был спорщиком и приколистом. Что, собственно, и не позволяло мне тонуть в вечных вопросах. Организм хотел выжить, а моё повседневное "я" было уже к этому равнодушно.Но моё вечностное "я" и его многочисленная свита уже хлопотали далеко в будущем и подготавливали для меня новые изысканные испытания.Мной дорожили и меня ценили пуще золота.

При этом я очень чётко осознавал, что мне предстоит делать нечто важное и главное. И что это предопределено и неоспоримо. Я и не оспаривал это.Я лишь отсрочивал начало эксперимента, вымаливая возможность "пожить как все". Мне уступали, и вскоре меня тошнило от такой рутинной, однобокой жизни.

Я знал, что стоит мне встать на путь творчества, он поглотит меня, и тогда не будет возврата к милым житейским благам. Мне придётся претерпеть перестройку всего организма. И здесь не трусость, а животный инстинкт – животное внутри меня жаждало элементарного, привычного, а мои наставники загоняли его в угол и надевали на него хомут служения. И каждый наставник хотел, чтобы я послужил именно ему.

Но я освоил "шаманский танец", и эта пляска позволяла мне сбрасывать ненавистные путы.  Одни наставники уходили,приходили другие – ещё более величественные и жёсткие.  "Послужи мне",- говорил каждый из них, заслоняя моё вечностное "я". Но я уже быстро перерастал их уровни, и оставался один на один с ощущением собственной ничтожности.

Я научался самоочищению, экстатической разрядке. Восприняв состояние наставника, я полностью отдавался его мирочувствованию, а затем выходил из него совершенно нейтральным. Таким способом я пережил сотни чужих жизней, и к семнадцати годам стал тайным старцем с ребяческой натурой.



Здесь я хочу заявить, что личности - вне творческих достижений - нет. Вне творческой самоотдачи и одержимости. Есть образованные дураки, мошенники, умники, профессионалы, деятели. Но кто и что они без творческих прорывов?

И почему я не оставляю их в покое? Потому что их застойное мировоззрение утверждает, что нет ничего более ценного их ценностей и достижений. С каким хамством они хотели ограничить и моё свободное сознание. Почему бы этим псевдоличностям не знать, что они космический мусор, уготовленный для горения и переплавки. Индивиды, дублирующие чужие достижения и возводящие на престол Удовлетворение в Плотских Утехах и в Усвоении Пищи.

Это нужно было мне ещё тогда понимать чётко (Собственно, есть две категории людей – одни всё делают для Еды, а иные для Истины. Вы можете научиться различать основной посыл авторов – один проявляет мастерство, но для Еды, а другой использует мастерство для Истины.). Очень много книг для средненьких умов, и все заигрывают с этим хитреньким средненьким умом. А где книги для свободных людей, которых затягивает всё это серое болото?

Я обращаюсь к иному уровню людей, пусть это даже будет один человек.

Я сам начинал испытывать к себе чувство презрения, когда надолго выходил из русла творческого процесса или из состояния активной созерцательности. Человека нет, когда он не добывает мыслечувство или не способствует другому в этой работе.  Человек обязан сгорать в творческом процессе, ибо он всегда рождается отдалённым от своего вечностного "я", и ему необходимо совершать усилия для нахождения дороги Домой, для добывания энергии мыслечувства и желанного мыслеобраза.

Не стоит путать творческие подделки без авторской одержимости и самоотдачи с истинными "алхимическими" творениями.Таковых очень мало. Больше воплей и соплей, больше желаний выдавать существующее за желаемое. Дорасти до собственного вечностного желания – эта сверхзадача не для каждого.

В мире не за что зацепится, всё плывёт. Нет таких ценностей, вещей и явлений, которые были бы не обманными. Всё существующее – чужое. Во всём ловушки и тлен, если нет творческого роста и самоотдачи самому отвергаемому людьми, самому никчёмному для них процессу – экстазу творческого чувствомыслия. Все остальные одержимости - мнимые, тупиковые ответвления, периферийные отклонения, создающие витиеватое многообразие для вновь рождающихся. Все остальные одержимости есть дурашливый фанатизм.Только отвергаемый творец – есть истинный одержимец, возвращающийся к собственному вечностному "я".

И нет этому материальных, вещественных доказательств. Их и не должно быть. Откуда тогда взяться сверхзадачам, чудесам творчества, вообще той же материальной жизни? Как тогда достигать избранности? Кто бы смог вообще прозревать?И на самом деле, многие люди ощущают, что существует некая завеса, отделившая их от чего-то смыслового, сверхценного. И они молятся этому завесному миру. Но это глупо. Это позволяет им "не грешить", допустим, вору - не воровать. Разве не смешно?  Не ворующие воры.Воры, сдерживающие себя молитвами.

Реальность творческой вечности воспринимает только творческие усилия, только творческий поиск и самоотверженность в нём. Тогда возникают высшие состояния. С другими же мироизмерениями и ценностями вечностная реальность не соприкасается.

Здешнее бытиё текуче и временно. Здесь все ценности и достижения переплавляются. Люди состоят из вещества. Взаимодействуя,вещества порождают эмоции – некий напускной или импульсивный флёр – этому явлению приписывается существование души. Но это лишь маленькая почва для возможности восприятия духа вечности, который сопричастен особым экстатическим состояниям. И потому дух вечности необычайно редок, и даже у самоотверженных творцов бывал всего несколько раз за всю их жизнь. Многие из них чурались его, боясь стать безумцами. И лишь немногие налаживали "разумную"порционную связь с ним. Все же остальные "всемирные" авторитеты просто дутые и фальшивые авторы и исполнители.Они слуги псевдовечности – чаще всего даже и "хорошие" по человеческим меркам.



Со временем мне пришлось уйти в глубины себя, так, чтобы внешне не выдавать в себе божества.Да и кто будет слушать подобные слова о вечности и смыслах бытия?Путь социальных или религиозных мистерий был для меня закрыт. Это отработанные сценические пространства. Так называемое "спасение" теперь обреталось через иной Путь. И нужно понять, что этот Путь уже не нуждается во всеобщем озвучивании и во всемирной мессианской популяризации.Этот Путь сопряжён с Усилиями единиц, которые незримым образом касаются всех.

Людям лишь мнится, что они известны пространству и веществам, когда их покажут по ТВ или опубликуют миллионными тиражами. Каждое настоящее мыслечувство считывается, каждое творческое усилие усваивается в свой же момент возникновения.А каждый корыстный умысел также - мгновенно воспринимается этажами временной реальности.А всё публичное павлинство преумножает лишь количество эпигонов-кривляк.

При этом мне приходилось оставаться обычным человеком и не выказывать в себе безумца. Очень много сил уходило на веру в благоразумие людей и на сопротивление их же влияниям. Ведь люди что-то планируют или делают из-за этого пресловутого влияния ради самого же торжества влияния.

Позже мне пришлось взять ещё одну непомерную тяжесть. Скрытно тратить усилия на творческий процесс.Только с задатками двужильности можно пойти на это в то время.А где взять эту двужильность? Ну что с того, что ты сочиняешь? Это ведь не работа на семью, на производство, на секту, на государство, на тайное общество. Какое дело государству и обществу до вечности? До смыслов бытия? Какое дело жене, детям, родителям до твоих идеальных устремлений, если хочется всё вкуснее поесть и всё лучше прибарахлиться?

Некоторое время те или иные приятели считали мои опыты и искания стоящими, но затем шарахались от меня, как от чумы. Даже мои жёны оказывались глубоко разочарованными в моём образе жизни. Мои родственники смотрели на меня, как на сдвинутого. Мои дети не разделяли мои мысли и ценности. Это и понятно. Моё творчество приносило лишь затраты. И корки хлеба мне не удалось заработать на творчестве при всей моей космической известности. Знали бы глупые жёны, с кем связываются.



Зато отчим был мне наглядным уроком "настоящего мужчины".

Я не знал голода, и видел изобилие рыбы. На Нижнем Амуре множество таких счастливых едоков. Столько фосфора и лучших элементов. И есть дома – как полные чаши. Столько половой энергии и пьяной силы. Я наивно удивлялся – почему они не занимаются творчеством? Чего они – едят и едят? Почему они не проводят досуг в беседах о серьёзных предметах? Да почему же, в конце концов, в их головах не зарождаются зрелые мысли!

Петькин отец вызывал моё уважение только тем, что читал книги. Но потом я понял, что книги могут стать таким же зацикленным на самом себе процессом, как и переваривание пищи. Тогда я ни мог не восхищаться человечеством и именем Человек. Так меня воспитывали. Дурили. Я надеялся, что где-то есть люди, нашедшие смыслы и ведущие всех к нормальному будущему. Это, мол, мы живём на краю империи. А в центрах продвинутые граждане – высокоблагородные личности и творцы.



Отчим был прагмат. Он отсекал всё, что не касалось выживания. Выпив, он откровенно и однотонно бахвалился. Мать пыталась воспитывать его, и он по-своему усваивал её уроки.

Во многих пьяных людях возбуждается щедрость и широта порывов. Это выдаёт в них существование задавленного и скрытого божественного зерна. Они не сконцентрировались на его взращивании. Они себе слишком многое прощали и не хотели напрягаться по-настоящему, а хотели загнездиться и жить в приевшихся удовольствиях с извечной тоской в глазах.

Я до сих пор в банях выслушиваю похвальбу якобы солидных мужиков. Они считают своим долгом отчитаться передо мной. Они рассказывают о своих хороших заработках и должностях, о своих былых достижениях, о своих приобретениях, и я цокаю языком – разделяя их "счастливый жребий". Я не смеюсь над ними, когда они гордятся, что у них "всё есть". Я отдыхаю от своих дум, входя в их якобы самодостаточное состояние. При этом (запомните!) я делаю за них основную работу, то, что они не потянули, на что они не решились. Я им сочувствую, понимая, что у кого есть руки и голова, не хвалится этим. А хвалится тот, кто что-то упустил, и пытается вещами и деньгами, властью и должностью перевесить то, что и взвесить невозможно.

Как я им объясню, что я состоялся, что я божество, а они не проснулись и живут под гипнозом?Они тут же меня возненавидят, зарази я их только краешком своего мировоззрения и мыслечувствования. Половинчатая истина или её частичка приносят зло. Когда-то я экспериментировал с этим. Ничего из этого не вышло – ни хорошего, ни плохого.

Лучше пусть меня воспринимают болезненным и безумным созданием.Придурком или идиотом. Это меня не унижает. Но в этом нет и болезненного самоуничижения.Просто так легче выстаивать, сохранять себя для очередного прорыва к вечностным ценностям.Людской мир находится в запущенном и отпавшем от основных задач положении. И не возможно и не стоит это ему доказывать.Важно уметь осмыслять переживаемое в уединённости. Вот где эпицентр жертвенности. Нет ничего труднее, будучи невостребованным, продолжать своё Дело.

Поэтому я умею слушать и сопереживать – ведь именно я забрал у убогих смыслы и открытия. Если бы не их ограниченность и запущенность, то что бы я постигал? Поэтому обязательно все будут достойны вечности. Но каждый в своё время.



Отчим ценен тем, что указал мне, каким не стоит становиться.Какие качества не стоит развивать. Я понял, что не стоит тратить себя на социальную роль-карьеру. Но, конечно, у меня ещё оставалась иллюзия – попасть туда, где люди по-настоящему чему-то учатся. Я всё ещё ждал от жизни её естественных даров, её мудрости.Течение несло меня, и я плыл.

Бывший недолго военным, отчим агитировал в военное училище: "Станешь военным журналистом", – хитрил он, зная, что я тяготел к литературе. К нам в гости на рыбалку часто приезжали военные чины. Они тоже взялись за меня, эти солидные и бравые дяденьки.

Да и мой лукавый Наставник полагал, что очередные потрясения и новые приключения пойдут мне на пользу и растрясут моё своевольное, но дремотное существование.

То-то и оно, что для начала нужно шагнут в тупиковый угол и набить шишку, чтобы оценить размеры ловушки и начать искать выход.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Приключения
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 30
Свидетельство о публикации: №1220724474756
@ Copyright: Игорь Галеев, 24.07.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1