Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Маяк. Слово о Вечности - 3


Маяк. Слово о Вечности - 3


­Игорь Галеев

Слово о Вечности



Маяк


Человек жив и движим тремя составляющими: вечностной реальностью, временной реальностью и родовой реальностью. Эти составляющие и формируют его земное "я" – добывающее и продуцирующее то или иное качество жизни-энергии, адресуемое той или иной реальности – для какого-либо её уровня-этажа.
Вечностная реальность для многих незрима и непонятна. И на первый взгляд может показаться, что только редкие люди поставляют ей "пищу". Все поставляют, и все зависят в первую очередь именно от вечности. Хотя сама эта реальность самодостаточна и не особенно нуждается в данном человечестве.
Родовая реальность это не столько биография рода или вида (что есть её надводная часть), сколько история одухотворения элементов-веществ-существ и восприятия ими вечных Сюжетов-программ.
Временная реальность есть именно та, что ложно воспринимается людьми как бесконечность, а то и как вечность. Это звёзды, планеты и стихии.
На первый взгляд между родовой и временной реальностями не выявляется разницы. Обе проявлены для человека видимыми элементами и объектами. Но именно космос, как тело временной реальности, служит почвой и инструментом для продвижения истории родовой реальности, которая рассредоточена во всех объектах космоса.
Космос цикличен и переменен. Он обманчиво вечен и бесконечен. Род обманчиво временен. А вечность – кажущееся ничто.
Это замечательный глобальный обман, воспринятый учёными балбесами, утратившими память-связь, как с родовой, так и с вечностной реальностями. Но вечность при этом никуда не исчезает. Она присутствует ни где-то далеко, а скорее постоянно колышется возле ушей и маячит перед глазами, а то и стучит в каждом сердце.

Если бы я был покладистым учеником в школе и добропорядочным маменькиным сынком, то никогда бы мне не вернуться Домой в своё божественное Логово.
У меня есть дурацкое свойство – при повторном воздействии на какой-то участок тела меня начинает тошнить. Поэтому я избегаю слушать стук собственного сердца, но уважаю его за достойное служение своему "хозяину". Внутри меня, как и каждого, восседает некий дремучий элемент-распорядитель. Это управляющий элемент. Обычно он селится в мозговых лабиринтах, обустраивается и объявляет себя господином всего организма. Часто этот элемент лишь мнит себя хозяином, ибо редко прислушивается к иным, равнозначным элементам своего тела и его органов. Где-то чуть выше живота находится действительный со-организующий элемент – заточённая и крохотная сущность, тоскующая по утраченной вечности и находящаяся в полудрёме или действующая в малую толику своих способностей.
Когда я встречаюсь с людьми, то в первую очередь вижу эту несчастную бессмертную сущность-элемент, который часто заточен в высокомерную и самодовольную оболочку. Раньше я испытывал острейшее сострадание к этим зримым сущностям, поддерживающим существование невежественного эгоизма. Я видел прекрасное в ужасном, и истериковал от вида этой дисгармонии. Мозговой же элемент вызывал чаще брезгливое чувство, и вся плоть такого человека, казалось, излучала зловоние.
Человек не выносит уроков из своих поступков, поэтому он и не человек, а аппарат, которому никакая вечность не откроется.
Мне вспоминается, что в подростковые периоды в какие-то моменты я знал всё и сразу. Знал, но мало что умел. Это позже я понял, что человечество оказалось на периферии разумного взаимодействия. Что патологические уродства всё больше проникают в людей, и, наконец, что их мозгами правит элемент-животное, которому печально улыбается элемент-сущность.
Тогда я гнал и гнал от себя эти очевидности. Но продолжал наблюдать. Я мечтал стать натуралистом, изучать жизнь животных и растений, следить за влиянием среды на жизнь насекомых и птиц. Мы выписывали много познавательных журналов, за что я и благодарен матери, и за то, что она собирала классику. Книги стали моими истинными учителями. Во всех же школьных учителях я чувствовал некий слом, некую прибитость.

Забегая вперёд, я вспомню об одной энтузиастке, которая ввела меня в азы высшей математики. Меня, который не понимал ни одной формулы и забывал математическое тут же. Это было в военном училище.
Она преподавала математику энергично и просто, но самое главное – темпераментно и вкусно. Видимо, я попал в резонанс её энергетике. Она сама поразилась моим успехам, я стал быстро щёлкать интегральные задачки, как орехи. И у меня возник азарт – ещё и ещё. Отличники смотрели на нас с ревностью, у них никак не складывалось – каким образом я догнал их за какой-то месяц. Они-то знали, что я не мог понять, что такое дроби или две части от чего-то, не говоря о столбняках перед "иксами и "игреками".
Она была одержимой, эта преподавательница, и очень жалела, что я решил бросить училище. Она говорила: "У тебя такие успехи, я просто не ставлю тебе "пятёрки", чтобы ты не перестал стараться".
Ещё бы она ставила мне "пятёрки", если месяца два назад я получал стабильные "двойки", и был на уровне табуретки. Отличники-однополчане готовились устроить мне тёмную, ибо их усилия уже с пелёнок только и тратились на служение госпоже Карьере. Ненависть витала в аудитории, когда преподавательница заинтересованно и всё чаще останавливалась у моего стола.
Я теперь плохо помню её лицо, и вновь забыл "интегралы", но вкус её энергетики, озарявший мои мозговые извилины вспышками решений, я могу ощутить и сейчас явственно и свежо. Это означает лишь то, что энергия, исходящая от человека, имеет мощную и вечностную природу. Что вечность всегда возьмёт и от тех, кто о ней и не подозревает.

В принудительном обучении есть свой резон, если в конечном итоге вы получаете специалиста по механическому копированию. Я же хотел учиться чувственно, и если знать, то нечто важное, основное. Поэтому в школе я ничего не усваивал и страдал от собственного скептицизма и балбесничества. Я мог взять многое, а мне давали какие-то крохи, совершенно не считаясь с моими интересами.
Но, по-видимому, я производил впечатление знающего мальчика. Так, молодая учительница по химии осталась при убеждении, что я знал её предмет, но просто морочил ей голову своими юношескими выходками. Я просто изводил её беспардонными комментариями. Позже я узнал, что она была влюблена в меня. Бедняжка, я ей сочувствую. Но женский пол отомстил мне и за её терзания, если таковые имели место.
Я действительно не знал химии и не хотел её воспринимать. Но каким-то образом мне удалось сосредоточится на учебнике перед экзаменом, и химия всё же вползла в моё сознание. И каким-то чудесным образом мне попался билет, который я прочёл накануне ночью. Я получил "пятёрку", так и не поняв, как это случилось. Одноклассники списали это на счёт моей мамы-директора. Но я-то помню обалденные глаза "химички" и её неподдельное восхищение моей двухгодичной "хитростью".
Она судила по себе. Это распространенная ошибка. Она во мне видела себя, только в облике юноши, нацеленном на поступление и получение образования, и тайно подготавливающегося к этому. Сама-то она в школе наверняка всеусердно готовилась к поступлению. Откуда ей, бедняжке, знать, что вокруг меня уже давно поигрывают неведомые ей учителя
Я до сих пор сожалею, что ни разу не поговорил с ней по душам и нормально. Хотя о чём? Она была какой-то сухонькой, и, что называется, "не в моём вкусе". Я доводил её и своих основных классных "пассий" до слёз и истерик своими приколами, которых жадно ждал подсевший на них класс. Это хоть как-то развеивало рутину и тюремную обстановку преподавания.

К десятому классу я уже задыхался от этой тюремности и глупости.
К шестнадцати годам я ощутил себя полным ничтожеством, заброшенным в самый дальний закоулок вселенной, на планету Земля, на край материка и империи, в самое устье Амура, в глухой нивхский посёлок, продуваемый всеми ветрами, очутившимся, словно в глухо засмолённой бочке, где похмельные и угрюмые физиономии прячутся за обшарпанными дверьми и заборами.
Меня тогда отвлекали поэзия, лес, спортивные усилия и игры. Ещё я завёл тот самый дневник, где дремуче и сентиментально старался откровенно хоть в чём-то разобраться. За несколько лет бегания за девчонками я так надоел себе с этим половым инстинктом, что запретил себе искать свиданий с ними.
Я уже не понимал, где и кого люблю, а где и кого ненавижу. По преимуществу во мне сформировался некий идеалист, а как натуралист, я очень много наблюдал свиней собак и кошек, которые спаривались гораздо свободнее, чем человеки. И я не видел здесь особой разницы. Для меня человечнее было обожать то, что стояло за женщиной, чем заниматься животной механикой с её телом. Некому было хоть что-то объяснить мне в половом вопросе. Я барахтался, ужасался, ненавидел себя и задевал девушек ехидными умопостроениями, но старался не пачкаться, уйти от банальщины и не впускать в себя цинизм. Мой первый Наставник только усмехался таким подвигам.
Ещё я пытался "закалять волю". Где-то тогда я дал себе установку никому никогда ничего не обещать, а если обещать, то выполнять. Это было желание обуздать моё безмерное воображение – мне ничего не стоило оживить любую предполагаемую ситуацию от начала до конца. И это было самоубийственно. Нужно сказать, что в классе седьмом я вплотную столкнулся с ситуацией самоубийства, и осталась мысль о самоубийстве. С тех пор она, как привязчивая собака, таскается со мной по жизни. Я постоянно её отгоняю или просто перестаю замечать, но сколько раз в отчаянные моменты она смотрела на меня, эта мысль-собака, и молча спрашивала: "Ну что, ещё вдоволь не намыкался?" Я избегал встречаться с её тоскливо-заманчивым взглядом.
Я решил примерно так: мне досталась дурная кровь, и я должен сделать из неё нечто благородное, а не повиноваться её сиюминутным требованиям. Это было самое важное моё решение, хотя оно в корне неверное.

Вглядываясь в тот подростковый период, я вижу много негативных предпосылок в своём характере. Но каким-то чудесным образом во мне одновременно сосуществовали инертность и бунтарство, лень и активность. И этот настойчивый усмешливый Взгляд со стороны.
Сейчас я знаю, что всё дурное и даже инертное может чудодейственно преображаться и служить высоким устремлениям и целям, если ты творчески живой. Тогда всё является благом. А иначе – сегодня ты порядочен, а завтра мародёр.
Если ты в детстве не налаживаешь связь со своим вечностным "я", а затем не соотносишь себя с ним, не отцентровываешься по соотношению к нему, то ты в лучшем случае спишь, а в худшем – давно мёртв. Раз у тебя нет идеальных устремлений, высоких творческих задач, жадного любопытства в познании, то твоя же вечность утрачивает к тебе интерес, и ты живёшь в инертной временной реальности. Родовая реальность так же отторгает такого тебя, если ты и будешь окружён многочисленными родственниками. Родовая реальность ждёт и требует жертвенности, самоотдачи и выхода за пределы самого рода.
Выработать способ выживания можно какой угодно. Но ради чего? Не убить или убить. Солгать или сказать правду. Но ради чего?
И никогда человек не ответит на этот вопрос и не увидит это высокое нечто, если он не станет добывать знания сам. Но не просто их накапливать, а проживать знания – как состояния. Мыслечувствовать, а значит сверхчувствовать и осознавать.
Чужие кодексы могут помогать человеку. Но ему предстоит выработать свой. Ибо он всегда рождается в периферийной ситуации, в отпадающем окружении. Живых очень мало. Мертвеющие и создают периферийность, и стараются утянуть за собой всё рождающееся.

И здесь я усложню повествование введением такого явления как псевдовечность, которая многими воспринимается за вечность.
Псевдовечность образовалась во временной реальности космоса по подобию вечности. Собственно, все религии созданы при влиянии псевдовечности, и всё, что является прогрессом и цивилизованностью, культурой и искусством, наукой и изобретательством, - всё исходит из этого гигантского многообразного и идейного образования. Псевдовечность имеет выходы во многие осознающие центры космоса, и её наполняют всевозможные классы, типы и виды неких идеоформ, о которых я распространился на страницах своих "Принципов".
Псевдовечность формируется результатами искажённого восприятия и отражения вечности и как последствие всевозможных иллюзий, полуфабрикатных психо-формально-идейных страстей, состояний и чувств.
Псевдовечность может являться как преддверием вечности, так и пародией на неё. В ней есть такие отстойные уровни и сообщества, которые и не снились еврейским мудрецам. Но есть и очень ответственные персонажи и иерархи, перед которыми Зевс-громовержец бледнеет и потеет от страха.
Псевдовечность очень активно действует на людей, и у её "плюсовых" и "минусовых" представителей множество сложнейших задач и проблем. Схематично они выражаются в двух потоках – выводящем из псевдовечности в вечность и нисходящим во временную или родовую реальность. Иерархи восходящего потока заинтересованы очистить (условное) пространство для активных вечностных "я" и для чистоты импульсов их воздействия на индивидов-воспринимателей. Говоря технически, они ответственны за чистоту связи и за сохранение и охранение её.
Здесь я приостановлюсь, так как псевдовечность устроена псевдомудрённее вечности, и является для кого-то началом осознанного этапа жизни, а для кого-то новым погружением в беспамятство. Всё, что одержимый неотцентрованный человек может себе представить, а тем более придумать – приходит из псевдовечности.
Но я хочу вот на чём сконцентрировать понимание: на сегодняшнем этапе процесс отцентровки зависит от псевдовечности, которая и представляет собой высшее состояние родовой реальности. "Минусовые" и "плюсовые" её представители используют людей для собственного развития и преображения. Для утверждения в вечности. Для возвращения Домой.
И хорошо, что люди не видят эту высшую родовую реальность. Они не готовы её воспринимать. Они ещё не родились для неё. Через какое-то количество кальп и парсеков единицам приоткроется первая ступенька в вечность. Пока же народы должны есть, есть и есть. До той поры, когда им опротивеет всё это самопоедание. Когда начнёшь голодать от отсутствия смыслов и творчества.

Я вспоминаю, как мы с Петькой увлеклись астрономией. Залазили зимой на школьный пожарный балкон, брали фонарик и карту звёздного неба и искали созвездия. Мы восседали на самом краю континента.
Нужно сказать, что в тех местах звёзды гораздо ближе и ярче. У меня иногда создавалось впечатление и ощущение, что Земля тихо плывёт по Млечному Пути, среди всего этого звёздного молока, вместе со мной - телёнком. Мы мечтали о телескопе и гадали – не смотрит ли кто-либо и в нашу сторону.
Если я был диким, то Петька был ещё более дик и самобытен. Мы жили по соседству – крыльцо в крыльцо, и учились в одном классе. Я его дразнил Петюхой или Пентюхом, на что он очень злился, но я не переставал. Это забавно, когда у человека есть кнопка, которая всегда безотказно работает. У моей второй жены тоже была такая кнопка. Вспоминая что-либо, я специально говорил, что я первый что-то сказал, придумал или сделал, а она тут же кричала: нет, это я первая! Начинался долгий спор, после которого она выбиралась с ощущением своей недоразвитости и ненависти к моему интеллектуальному превосходству. Так я проводил свой досуг. И я никак не мог дождаться, когда у неё перестанет работать эта кнопка, когда она скажет: ты всегда первый, мой милый.
А Петька был основателен. Я бы мог о нём и ещё о двадцати колоритнейших жителях написать по истории.
Самое великолепное – Петькин отец нёс вахту на островке, что был в километрах двух от материка. Там он отвечал за "створы" – это такие сигнальные маячки для кораблей. Остров был до того уютным, что когда я там бывал, меня охватывала непередаваемая радость. Там был дом, огород, дизельная станция, какие-то приборы. Один берег пологий, а другие берега обрывистые, с крохотными бухточками. Там росли огромные старые берёзы. Берёзовый сок мы пили из вёдер. Отец держал несколько собак, на которых зимой ездили на остров. Ничего смешнее, чем Петька, управляющий нартами и собаками, я не видел. Иногда он брал и меня на остров, летом там вообще был рай.
Я всегда удивлялся, что Петька твёрдо знал, что ему в следующий момент нужно сделать. Они держали корову, и Петька на спор (я его частенько заводил на это) мог, задержав дыхание и не отрываясь от банки, выпить три литра молока. А я ему мешал, пытаясь рассмешить или хлопнуть по раздувающемуся на глазах пузу. Тогда брызги молока летели как из рога изобилия…
Его отец зимой бесконечно читал романы, по преимуществу исторические. Сидел, пил водку, читал и курил папиросу за папиросой. Сутками. Иногда он буянил, доставалось и Петьке. Но потом Петька стал защищать мать, и у него с отцом образовались какие-то сопернические отношения – кто лучше знает суть дела. Петька стал строптив и взрывоопасен. Но и добр, как когда-то все, и как его мать, которая в любую погоду, на собаках и пешком, курсировала между посёлком и островом - пчела какая-то.
Моя мать заставила нас вступить в комсомол уже в последнем классе. Я оделся, чтобы идти на собрание, захожу за Петькой, а он отворачивается и говорит:
"Я не пойду".
"Ты что, Петюнь, белены объелся? Нам же с тобой поступать в военное училище".
"Не пойду" – закрывался он рукой.
"Ну-ка, что это ты рожу воротишь?"
Я глянул, и мне сделалось плохо. На меня посмотрело какое-то малознакомое существо с гигантским носом и окарикатуренным лицом. Я просто упал и корчился в хохоте. Это существо тоже пыталось рассмеяться, отчего ему было больно, а мне уже просто невмоготу. Нужно было что-то делать.
"Петь, ты объясни, что случилось, а я смотреть на тебя…ха-ха… не буду".
Но куда там, Петька вошёл во вкус, он почувствовал, что я могу умереть от смеха, и ему хотелось уже и меня помучить. И пока он рассказывал, я ещё три раза сваливался со стула и корчился от спазм в желудке, и задыхался от кашля.
Оказывается, он решил поколоть дрова и забыл про бельевую верёвку. Колун и отпружинил ему по носу. Крови было много… Эти бельевые верёвки и для меня служили наказанием за ротозейство. Но знаменательно, что так сильно Петька расшибал нос не в первый раз. Однажды на футболе он стоял на воротах, а так как был невероятно импульсивен, то прыгнул на мяч во время удара. Крови было!.. Из-за перебитой переносицы его чуть было не забраковали на военной медкомиссии. А тогда мы всё-таки явились на собрание, и повеселили комсомольское бюро, и нас со смехом приняли. Петька старался серьёзно отвечать на вопросы, он же не видел себя со стороны. А я ещё три дня был мучим его обликом.
Позже ударом кулака и мне прогнули переносицу, так что моя физиономия приняла вполне коварный вид. Подавленная сексуальность всегда отражается в биографии носа. Это ещё Гоголь подметил.

В летние ночи над посёлком кружили лучи маяка. Рассекая темноту, сквозь тучи и дожди.
Раз-два – пауза – раз-два – пауза…
С высоты это выглядело как Х
Лёжа в постели, я часто следил за шарканьем лучей. Они отражались на стене противоположного дома и в оконных стёклах.
Я их считал и слушал: раз-два – пауза – раз-два…
Этот маяк был большим. Он возвышался над посёлком на самом мысу сопки. Он покрывал бегством своих лучей дома и воды.
…раз-два – раз-два…
"Неужели я для того и родился, чтобы считать этот круговорот пауз и ритмов?"
Маяк и мигал и кружил одновременно. Кто откуда на него смотрит.
Он вызывал и тревогу и успокоение. Он символизировал надежду и спасение.
"Как я могу умереть? – недоумевал я. - Куда я денусь?"
Только спустя четверть века я открыл, что маяк был для меня тайным учителем. Его шаркающее мигание-скольжение, его четыре "лопасти" и невидимый круг, очерчиваемый бегом лучей – есть основной знак и символ вечности.
Я забыл о том маяке на двадцать пять лет! На то он и тайный учитель
Теперь я знаю – не будь маяка в посёлке Нижние Пронге – не жить бы и мне там никогда.




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 40
Свидетельство о публикации: №1220613471196
@ Copyright: Игорь Галеев, 13.06.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1