Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

ПЕССИМИСТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ.



­Комедия, да и только!
В 2-х действиях


Действующие лица:

ВЕРА Данилова, 34.
НАДЯ – её дочь, 16.
ПЕТРОВНА – мать Веры, 73.
ХРАМКИН Борис Иванович – бизнесмен, сосед Даниловых по задней меже участка, 55.
ТАНЮХА – его жена, 50.
СВЕТКА – дочь Храмкиных, 16.
ИЛЬЯ Бархатов – журналист, 42.
ВЕЧКАСОВ Иван Ильич – садовник, дворник и сторож у Храмкина, 62.
НИКИФРЫЧ – сосед Даниловых в улицу, 67.
УХАНКИН – управляющий цехом у Храмкина, 33.
ПИКСАЙКИН – капитан милиции.

ДЕЙСТВИЕ 1. КАРТИНА 1. 12 августа 1998 года. Забугровка – район частного сектора старинного городка С Пензенской области, улица «Правды», дом №44 – довольно ветхая пятистенка Даниловых с крытой терраской, выходящей на приусадебной участок, обсаженной яблонями. – Вечер, но ещё светло, жара не спала. Вера в шортиках, без майки, на голове детская панама, возится в огородной грядке. – Пройдя задворками, подходит сосед Даниловых Храмкин Борис Иванович.

ХРАМКИН (понаблюдав с умилением за копошащейся Верой). Здорово, соседка.
ВЕРА (вздрогнув). Напугал ведь, Борис Иваныч!.. Здравствуй.
ХРАМКИН. Извини, не хотел. (Вера промолчала.) Светка моя у вас?
ВЕРА. Никак соскучился?
ХРАМКИН. Танюха послала на ужин позвать.
ВЕРА. У-у, хозяин, «новый русский» – и у жены на посылках. Не соли-идно.
ХРАМКИН. Я мордвин наполовину.
ВЕРА. Один чёрт бизнесмен, крутой.
ХРАМКИН. Мой бизнес уже на ладан дышит. Уже никаких сил и средств не хватает, чтоб отбиваться от полчищ чиновных тараканов. Впору травить начинать!
ВЕРА. Судя по трёхэтажному пристройчику с бельведерцем, который ты лепишь к особнячку, бизнесу твоему ещё далеко-о до удушья.
ХРАМКИН (оглядев Веру с головы до ног, задумчиво). Вроде и тонкая ты, а не худая…
ВЕРА (смутившись). Ты не увиливай, Борис Иваныч, и за комплиментики-то не прячься.
ХРАМКИН. Да я и не прятался, просто отвлёкся чуток, глядючи на тебя – в трусишках и в «чересседельнике».
ВЕРА (всё ж таки покраснев). Почему же – в трусишках-то? Шорты как шорты…
ХРАМКИН. Понятно, что не юбка.
ВЕРА (начиная сердиться). Ну а ещё что тебе понятно, соседушко премудрый?!
ХРАМКИН. А то! Что в этой проклятой богом стране уже половина населения – самые настоящие мутанты: полулюди-полуослы, полукозлы и бараны, стремящиеся сжевать всё, что у них перед глазами, засирая и затаптывая всё, что не удалось зажевать!..
ВЕРА. Эк тебя понесло-о.
ХРАМКИН. Погодь, дай договорю?!
ВЕРА. Гожу, гожу.
ХРАМКИН. Так вот… в этой проклятой и богом и людьми стране, которой управляют такие же… как их (закатил глаза, вспоминая слово)… кентавры (!), в любой момент можно ожидать любую «катаклизму» в зад, начиная с обмена денег и кончая расстрелом парламента! (Причмокнул губищами.)
ВЕРА. Стало быть, на Бориску-то, на капитализма строителя, ты уже не надеешься?
ХРАМКИН. Милая моя женщина, кроме лихости нужны ведь ещё светлая голова и крепкие руки, а от тёзки-то маво уже один угар остался и больше ни хрена. Если он ещё пару лет порулит, крантец государству нашему! Все в пропасть ухнемся!
ВЕРА. Да уж и так в пропасти. Бабке нашей пенсию только ещё за май принесли, мне аванс за апрель выдали, а на дворе 12 августа, между прочим. Куда уж ниже-то ухаться?!
ХРАМКИН. Вот и узнаешь тогда, куда!
ВЕРА. Да ты, никак, выпивши, Борис Иваныч?
ХРАМКИН (понуро опустил голову, вздохнул). Маленько принял, точно.
ВЕРА. С расстройства что ли?
ХРАМКИН (кивнул, потупив взор). Цех сегодня закрыл. Всех рабочих в отпуск отправил к ядрёной фене. Пока на две недели, а что потом будет, не знаю. Без заказа дальше боюсь работать, прогорю. Нутро предсказывает, какая-то чертовщина мерзкая в стране произойдёт. Возможно осенью уже (рубит кулачищем воздух) так ж-жахнет!..
ВЕРА. Да чего, чего должно ж-жахнуть-то?!
ХРАМКИН. Знать бы чего, соломки б подстелил и тебе б посоветовал, как уложить мягче.
ВЕРА (отмахиваясь от него). Мне соломку стелить за ненадобностью, не в облаках летаю – по земле ползаю, по огородишку вот по этому. Так что, если там чего-нибудь и «ж-жахнет», всё едино: картошка, моркошка, яблоки да куры. А вот вашему брату, буржуину доморощенному, коли мерещится чертовщина, я бы посоветовала креститься почаще. И поистовее.
ХРАМКИН. Эх, бабы, бабы. Вроде и смекалистые, и высшие образования имеете некоторые, а жизнь постичь дальше гнезда своего куриного – один хрен не можете. Видать, не дано вам.
ВЕРА. Ой, чего это ты там постиг, чего нам не дано, у-у?
ХРАМКИН. Могу объяснить. Только давай сперва сядем, а то встоячка как-то несподручно.
ВЕРА (немного подумав). Ладно, сядем. (Выгнулась, потёрла спину.) Отдохну чуток. (Направилась к небольшой скамеечке возле терраски; Храмкин, осклабившись, не трогаясь с места, оглядывает её сзади.)
ВЕРА (не слыша его шагов, обернулась). На тебя «стоячок» напал что ли?
ХРАМКИН (задумчиво). Вроде и узенькая ты, а вся округлистая.
ВЕРА. О, господи, иди вперёд, а то я чувствую, ты сегодня до скамейки не доберёшься! ХРАМКИН. Я нешто не мужик?! Только после вас, соседушка. (Театральным жестом приглашает Веру идти первой.)
ВЕРА (с неожиданной горечью). А я, значит, – баба, сосед? (Быстро пошла и села.)
ХРАМКИН (почесал затылок, примостился рядом; молчат). Покаж руки-то?
ВЕРА. Зачем это?
ХРАМКИН. Тест на женственность.
ВЕРА. Ишь чё придумал, «тест». Какой может быть тест, если эти руки (сунула их ему под нос) с детства копались в землице?! Рубили дрова, заколачивали гвозди, таскали воду, мешки с картошкой…
ХРАМКИН (счастливо улыбнулся). Резали кур…
ВЕРА. А чего смешного?
ХРАМКИН. Вспомнил, как ты жмуришься, как личико в сторону воротишь, но… ре-ежешь.
ВЕРА. А куда деваться, если нет рядом мужчины, который поберёг бы мои нервы, мои руки?! Увы, нет.
ХРАМКИН. Не «свисти», я знаю, есть у тебя какой-то красавчик.
ВЕРА. Под звёздами помечтать, ну и для «этого» (показывает по-мужски) – есть! Но работать в грязи, в земле его калачом не заманишь.
ХРАМКИН. Это точно. Интеллигенция в хозяйстве – не помощница.
ВЕРА (вздохнув). Зато деньгами помогает.
ХРАМКИН. О-о! На кой же тогда с огородом-то возишься? Закупай у меня! Без проблем.
ВЕРА. Уй, ну тебя, Борис Иваныч… подальше! Сидишь тут – подковыриваешь…
ХРАМКИН (придуриваясь). А чё?! Хребтину ломать не надо, опять же ручки целее будут. С твоим красавчиком да при твоём фартовом выигрыше можно теперь всю работу – побоку! И приусадебную, и библиотечную.
ВЕРА (прикидываясь, что не понимает). А ты про какой выигрыш толкуешь?
ХРАМКИН (сбитый с толку). Про тот самый… про который весь наш курмыш жужжит… который тебе в лотерейку обломился.
ВЕРА. А-а. Это разве выигрыш?! Так, мелочишка.
ХРАМКИН. Ты чё, соседка, либо умом тронулась с радости? 50 тыщщ – это же-э!..
ВЕРА. 50 миллионов было, когда я карточку-то соскребла, а выдали в тысячу раз меньше.
ХРАМКИН. Дак ведь это ж – один хрен! Это ж… как её… деноминация!
ВЕРА. «Демонизация» – это! Открытая и бессовестная. Демоны власть к рукам прибрали и над народом потешаются, как хотят. Я так понимаю.
ХРАМКИН. А ты понимаешь хоть, понималкина, что тебе c неба на темечко четырёхмесячная (!) зарплата дюжины (!!) моих рабочих упала?
ВЕРА. Тут и понимать нечего. Жлобство, жмотство и… беззастенчивая эксплуатация трудящихся.
ХРАМКИН. Чего-о?! У меня, между прочим, меньше «штуки» ни-икто не получает. Это тебе не ваши славные промгиганты, где работягам щас больше пятисот хренушки выплатят, да и то с задержкой по полгода и боле. Вот такая вот «мелочишка», соседка крутоватая.
ВЕРА. Ну что ты, прям благодетель выискался, кормилец! Да я уверена, за одну тысчонку паршивую ты ведь теперь из них все жилы вытянул, всю плешь проел своим мозгомойством. Поди, ни покурить, ни пёрнуть мужикам не даёшь, а жмёшь из них втрое к тому, что им выплачиваешь. Скажешь – нет?! А?! Сам-то (ткнула Храмкина локтем в бок так, что он скрючился) сколько имеешь каждый месяц?! А, сосед?! (Опять ткнула.) Поди, в день по «штуке» сшибаешь?!
ХРАМКИН (с опаской отклонился от неё, чуть сдвинулся и упал в грядку). Ты чего это, ядрёна мать, так по рёбрам-то хлыщешь?! (Вера заливисто смеётся.) Вот бешеная-то!
ВЕРА. Борис Иваныч, долго будешь мне грядку-то уминать? Вставай, хватит корячиться.
ХРАМКИН. Погодь, Верушка, я чё-то шевельнуться не могу.
ВЕРА. Господи, никак тебя прострелило?!
ХРАМКИН. Похоже на то.
ВЕРА. Постой-ка, помогу!
ХРАМКИН. Не надо!.. Я сам. (С усилием перевернулся, встал на четвереньки.)
ВЕРА. На старт! Внимание!
ХРАМКИН. Кончай мудровать, игрунья!.. Помогай-ка лучше.
ВЕРА. Так бы сразу и сказал. (Подошла к нему сзади, подхватила за талию.) Ну, ты готов?
ХРАМКИН. С тобой – всегда готов.
ВЕРА. Помечтай, помечтай, не вредно. Поехали, что ль?!
ХРАМКИН. Давай, только поаккуратней!
ВЕРА. Не бойсь, не сломаю. Ну-у!
ХРАМКИН (с помощью Веры начал медленно распрямляться). Уй!.. Уй!.. Уй!.. Ой, ой, ой! (Снова согнулся в три погибели.) Ну, окаянная, ну, удружила по-соседски, паршивка.
ВЕРА (помогая ему сесть на скамейку). Это не соседка, это тебя боженька клюнул за
прижимистость и за то, что на чужие деньги позавидовал. Понял?
ХРАМКИН. Да не завидовал я.
ВЕРА. Завидовал, завидовал, а так бы ты и не затеял этого ехидного разговорчика, уж я-то тебя знаю, чай не первый десяток лет соседствуем. (Храмкин покряхтел, не ответив, отвернулся.) Да-а. Пожалел, значит, шальных денег для одинокой библиотекарки, девочки-школьницы и старухи, которую уже под руки приходится водить.
ХРАМКИН. Ну-у, старухе, положим, от твоего выигрыша уже ни жарко, ни холодно…
ВЕРА. Штой-то?! Ещё как жарко-то вышло. Она теперь свою «Санта-Барбару» не по чёрно-серому хрипящему ящику смотрит, а на цветном экране с дистанционным управлением. Вот так-то.
ХРАМКИН. А с остальными деньгами что думаешь делать?
ВЕРА. Ни-че-го.
ХРАМКИН. Как это? Почему?
ВЕРА. По кочану и по капусте. Как говорил один китайский мудрец, невозможно в пустой комнате отыскать пустой кошелёк, в особенности, если его там вовсе не было.
ХРАМКИН (совершенно замороченный). Кого не было?..
ВЕРА. Кошелька.
ХРАМКИН. А денег?!
ВЕРА. Денег тоже уже не было.
ХРАМКИН. Чё ты плетёшь, Конфуций в лифчике, выигрыша-то не было что ль?!
ВЕРА. Выигрыш был (едва сдерживает рвущийся наружу смех), да весь (расхохоталась; смеётся звонко, повизгивая, до слёз)… да весь сплы-ыл!!

----- Храмкин начал было ржать басом, но стреляющие боли в спине вынудили его смеяться, мучительно сдавливая мощь голоса до разрозненных хрипов. Надя и Светка, занимавшиеся в доме примеркой обнов, услышав заразительный смех Веры и Храмкина, не утерпели и, как были в шубах и различных аксессуарах зимней одежды, выскочили на терраску.

НАДЯ. Ма-ам!
СВЕТКА. Па-апк!
ОБЕ ВМЕСТЕ. Вы чего-о?!
ВЕРА (пытаясь взять себя в руки). Да я тут (давится от смеха)… Светиному папе анекдот рассказала, а он так хохотать начал, что даже с лавки упал… И ему спину прострелило!.. (Закрылась руками, беззвучно смеётся, содрогаясь всем телом.)
НАДЯ. А нам расскажете?!
ХРАМКИН (мгновенно нахмурившись). Вам – нельзя: он для взрослых.
СВЕТКА (видя, что отец сидит боком и скрючившись). Па-апк! Ты правда с лавки упал?
ХРАМКИН (обозлённо). Ты чё в чужое-то вырядилась, а? Сымай быстро!
ВЕРА. Ладно вредничать-то, дай девчонке покрасоваться чуть-чуть.
ХРАМКИН. Чё красоваться-то, она модель что ли?!
ВЕРА (аж взвилась вся от осенившей её идеи). А это… мы сейчас проверим – модель она или не модель! (Вскочила, сорвала несколько яблок.) На-ка, контуженый (суёт яблоки в грудь Храмкину), посиди пока здесь и погрызи, а мы тебе через пять минут «прет-а-порте» представим. Для проверки.
ХРАМКИН. Чего-о?!
ВЕРА. Сейчас увидишь, «чего». (Заметила приближающуюся жену Храмкина Танюху.) О! И жена твоя заодно посмотрит и скажет, годится твоя дочь в модели или нет. (Танюхе.) Привет, соседушка! Поторопись, через пять минут начинаем! Девчонки, за мной! (Увлекает Надю и Светку в дом.)
ТАНЮХА. Храмкин, я тебя за дочерью послала, а ты с голыми бабами лясы точишь.
ХРАМКИН. Это почему же с голыми-то?
ТАНЮХА. Дак ведь Верке осталось только лифчик снять да трусы спустить.
ХРАМКИН. Почему ж трусы-то? Шорты как шорты.
ТАНЮХА. Поглядите-ка на него! Давно ли ты шорты от трусов научился отличать?
ХРАМКИН. Слушай ты, Ксантиппа, а ну, мотай домой быстро!.. Мы со Светкой щас придём.
ТАНЮХА. Щ-щас! Обойдёшься, Сократ мордовский. (Садится рядом.) Я тоже поглядеть хочу, чего эта вертихвостка тут затевает.
ХРАМКИН. «Апорт» тебе показывать будет.
ТАНЮХА. Апо-орт! Вона чаво. А она апорт свой, случайно, не в трусах выращивает, а?
ХРАМКИН. Дались тебе её трусы.
ТАНЮХА. Лишь бы тебе они не дались!
ХРАМКИН (фальшиво). Да кончай фантазировать, Танюх… На-ка вот, яблочко пожуй. (Танюха, взяв яблоко, откусывает сразу половину и громко и смачно жуёт.)

---- Заиграл магнитофон, который Вера выставила на подоконник. Громкая музыка вмиг угомонила супругов и пробудила соседа Даниловых в улицу Никифрыча, спавшего в малиннике. Продрав глаза, он с любопытством прильнул к обрешетинам городьбы.

ВЕРА (высунулась из окна и громко, подражая массовикам-затейникам, начала своё вступительное приветствие). Леди и джентльмены! Дамы и господа, товарищи и соседи! В первый и в последний раз в вашем зачуханном, убогом и вымирающем городишке, на этой вонючей, кривой и задрипанной улочке, носящей название газеты с претенциозным, двусмысленным и подозрительным названием «Правда», вашему вниманию предлагается презентация уникальной коллекции зимней женской одежды знаменитейшего кутюрье Ива Матье Сен-Лорана! Франция! К сожалению, сам маэстро из-за сердечной болезни вынужден был остаться в Париже, но, поверьте, и сердцем и душой он вместе с вами и со своими очаровательнейшими топ-моделями, которые сейчас продемонстрируют вам его фантастическую коллекцию. Итак… «Прет-а-порте» от Ив Сен-Лорана! Начинаем! Дефиле-э!! (Вера прибавила громкость у магнитофона и скрылась в окне.)

---- И вот она уже на веранде в своей новой длинной нутриевой шубе чёрного тона, в чёрной береточке, в дочерних коротких, едва за колено, чёрных чулках, какие по весне приобрела каждая вторая девушка в городке, в праздничных лакированных туфельках. С застывшим выражением лица танцующей изящной походкой сошла со ступенек и продефилировала мимо Храмкиных по дорожке сада в одном направлении, затем обратно, делая на ходу очень резкие развороты. Полы шубы разлетались веером, открывая взору «зрителей» те самые шортики и лифчик, в которых она копалась в огороде, и, конечно же, «отпадные» чулочки.

ТАНЮХА (негромко). Без порток, но в шубе. Проститутка. (Ошалевшему от зрелища мужу.) Рот закрой, а то муха залетит. (Храмкин стиснул зубы, промолчал.)

---- Тем временем Вера покинула импровизированный подиум, а на терраску выскочила Надя в демисезонном пальтишке, купленном в «секондхенде», на голове связанная бабушкой кепка козырьком назад, на ногах белые турецкие туфли на платформе, белые брючки «легинсы». Прошлась туда-сюда по дорожке.

ТАНЮХА. Коряга. И так ходить не может, ещё и бахилы напялила. (Храмкин ни звука.) А где же наша-то оглобля? Чего она там телится?

---- Появилась Светка. Песцовый «свингер», Верины широкополая фетровая шляпа и старенькие «ботфорты», на глазах очки от солнца, в руках три цветка садовой ромашки. Идёт медленно, плавно, вытянутая в струнку, очень эффектная.

ХРАМКИН (ошалевшей от удивления жене). Пасть прикрой, ворона залетит. (Танюха
захлопнула рот, не ответила.)

---- А Храмкина младшая томно фланировала мимо родителей, на ходу изображая гадание по ромашке. Оборвав все лепестки на одном цветке, жестом королевы отбросила оборванный стебелёк, развернулась и плавно устремилась к веранде. Вновь поравнявшись с родителями, она резко останавливается, горделивый поворот головы в их сторону, взгляд поверх очков, ослепительная улыбка; бросив одну из оставшихся ромашек отцу, а другую – матери, порывисто отворачивается и уходит.

ТАНЮХА (распираемая восторгом). Вот так надо ходить! Вот это по-нашему!
НИКИФРЫЧ (не удержавшись от реплики). Да-а. Прошла знатно. Как герцогиня!
ТАНЮХА (с радостной охотой обернувшись на его слова). Здорово, Никифрыч!
НИКИФРЫЧ. Здорово, соседи!

---- На «подиуме» снова Надя. Её наряд скомбинирован из уже показанных всей троицей вещей, в руке зонтик, через плечо сумка.

ТАНЮХА (Никифрычу). Ты тоже решил на молодёжь поглазеть?
НИКИФРЫЧ. А как же, кому как не безногому, любоваться на красотулек голенастых. Глянь, глянь, Верушкина девчонка выписывает!
ТАНЮХА (мельком взглянув). А-а, там и взглянуть-то не на что. Ни роста, ни стати. Как у нас на селе говорили, лягушка – она и есть лягушка.
НИКИФРЫЧ. Ну-у, это напрасно ты её так унижаешь. И росту у Надюшки не на много меньше, чем у вашей, зато фигурочка вся в Верушкину: аккуратная, ладная, ловкая; и лицом нежненькая – в мать. По-своему девчурочка очень милая, зря не наговаривай.
ТАНЮХА. Никифрыч! Да ты, похоже, к Верке неровно дышишь?
НИКИФРЫЧ. Дышать не вредно, ежели воздух чистый и тёплый.
ТАНЮХА. Ба-а! Храмкин, слышь, какие художества наш попрошайка базарный выдаёт.
ХРАМКИН. Отвянь от него, Светка вон опять вышла.

---- Вышла Светлана, а за ней Надя и Вера. Переменявшись верхней одеждой, головными уборами, обувью, добавив каждая к своему ансамблю что-нибудь ещё из гардероба Даниловых: кто юбку, кто джинсы, кто цветные гольфы или цветастый платок, – они, казалось, выглядели в новых туалетах.

ТАНЮХА. Бедные-бедные, а шмотья-то много напасли.
ХРАМКИН. Ужас как много. Две шубейки с базара китайского и пальтишко из комиссионки. Королевский гардероб.
ТАНЮХА. Нормальный гардероб. По деньгам. А вот нашей, думаю, мантишко норковое в самую пору будет покупать. Её полушубочек-то рысий, да и дублёнка…
ХРАМКИН (перебивая). Заткни свой фонтан, «дублёнка», и мозгами пораскинь, а не языком!
ТАНЮХА. Дак… э-э…
ХРАМКИН. Или я его сам заткну! Вот так вот.

---- Тем временем «манекенщицы», войдя в раж, резвились и забавлялись на всю катушку: прыгали, танцевали, менялись на ходу головными уборами, перебрасывались зонтиком, сумкой. Словом, бесились от души, но тут на магнитофоне закончилась кассета.

ВЕРА. Всё! Финита ля комедиа! Девочки (берёт их за руки), поблагодарим почтенную публику за внимание! (Кланяются.)
НИКИФРЫЧ. Брависсимо! (Захлопал в ладоши, Храмкин подхватил аплодисменты с жуткой мощью, и даже Танюха, изобразив на лице умиление, сложив ладошки лодочкой, вяло принялась за хлопки; «модели» опять взялись за руки и раскланялись.)
ХРАМКИН. Обмыть надо обновы-то, а то моль поест.
ВЕРА. Отдохните несколько минут. Сейчас будут поданы шампанское и закуски. Девочки, за мной! (Убегает, за ней девчонки.)
ТАНЮХА. Щедра на дармовщинку.

---- Неожиданно появляется Вечкасов. Он возбуждён и суетлив.

ВЕЧКАСОВ. Вот вы где обретаетесь, а я с ног сбился… разыскиваю!
ХРАМКИН. Чего там, Иван Ильич?
ВЕЧКАСОВ. Толян этот… Уханкин… линолеуму тебе привёз. Иди, Борис Иваныч, распорядись… куда его и как.
ХРАМКИН. Ступай, Танюх, прими. Двадцать рулонов должно быть. Мотай.
ТАНЮХА (не посмев пререкаться, встала). А куды класть-то?
ХРАМКИН. В подвал пусть волокут. (Танюха поплелась домой.)
ВЕЧКАСОВ. Борис Иванович, я же нынче перед входом всё плиткой выложил. Раздолбают амбалы мою работу подчистую.
ХРАМКИН. Пусть тогда в старую баньку сгружают. Беги.
ВЕЧКАСОВ (подражая известному политику). И это правильно. Консенсус полный. Бегу.
ХРАМКИН. Опять?!
ВЕЧКАСОВ. Ой… забыл я…
ХРАМКИН. Ведь знаешь, не переношу этого пустобрёха, и всё-таки изображаешь!
ВЕЧКАСОВ. Машинально как-то вышло…
ХРАМКИН (брезгливо сморщившись). Ладно, иди. (Махнул рукой.) Иди! (Вечкасов ретировался с виноватым видом.)
НИКИФРЫЧ. Чем же тебе Меченый-то не угодил? Он же вам, хозяйским мужикам, свободу богатеть дал, а ты его полощешь.
ХРАМКИН. Кого-о?! Кто-о?! Неужто ты думаешь, что это ничтожное трепло хоть что-то могло дать, кроме нищеты и разрухи?! А-а, Никифрыч?!
НИКИФРЫЧ. Ничтожное, говоришь, а коммунистов-то сверг!
ХРАМКИН. Так сами коммунисты и свергли… которые пожелали заводы, банки, шахты и прииски, лесные и земельные угодья в личной собственности иметь. Вот они-то и дали себе (!) свободу, а этого балабола бессмысленного сделали своим жупелом, на смех выставили. И за восемь годков дутой перестройки всё, что можно к рукам прибрали, пока этот пустозвон по заграницам родиной торговал оптом и в розницу да книжечки надиктовывал, хвастая, какой он прогрессивный творец истории. А ведь пузырь, самый настоящий пузырь! Пенный, мыльный, дутый!.. Помнишь в прошлом году в Пензе на «Медпрепаратах» в бане котёл рванул?!
НИКИФРЫЧ. Ну-у, рванул. И что?
ХРАМКИН. А то, что и Горбач на вроде тех горе-слесарей, которые ремонт в бане производили и в раскалённый и обезвоженный котел холодную воду пустили. Они-то, правда, за свое головотяпство жизнями поплатились, а за этого перестроечных дел ломастера весь народ расплачивается. Вот так вот, сосед. И закончили на этом! Всё! Хватит болтать. (Замолчал; сидит переживает.)
НИКИФРЫЧ (деликатно покашляв). Борис Иваныч… А, Борис Иваныч!
ХРАМКИН (с досадой). Чего тебе?
НИКИФРЫЧ. Если обрезки, какие ненужные, от линолеума останутся, дашь потом?
ХРАМКИН. Зачем тебе?
НИКИФРЫЧ. В нужнике пол застелить. Я ведь, почитай, на всех четверых там ползаю, а с линолеумом всё погигиеничнее будёт и потеплее.
ХРАМКИН. Добре. Скажу Ивану Ильичу, чтоб принёс.
НИКИФРЫЧ. Благодарствую от всей души! (Храмкин кивнул в ответ.) Борис Иваныч.
ХРАМКИН. Чего ещё?!
НИКИФРЫЧ. А ты не будешь возражать, если я его найму… набить мне…
ХРАМКИН. Харю что ль набить?
НИКИФРЫЧ. Чего её бить-то? И так вся бита-перебита. Линолеум.
ХРАМКИН. А ты что уже и молоток держать разучился?
НИКИФРЫЧ. Да не-ет. Пальцы я на позатой неделе по пьяному делу все сжёг на хрен. Не удержать мне сейчас молотка-то.
ХРАМКИН. Ты не пальцы, ты жизнь свою сжёг. (Отвернулся.)
НИКИФРЫЧ. Планида, видать, моя такая.
ХРАМКИН. Брехня-а. Нет никакой планиды. Есть ничтожные, слабые, безвольные людишки, которые сами корёжат свою жизнь, а потом валят всё на судьбу непутёвую.
НИКИФРЫЧ. По-твоему выходит, что я сам покорёжил себе ноги?
ХРАМКИН. А Мересьев – сам?! А Святослав Фёдоров?
НИКИФРЫЧ. Это глазнюк что ль?
ХРАМКИН. Сам ты говнюк.
НИКИФРЫЧ. Да я «глазнюк» сказал!
ХРАМКИН. А я «говнюк» сказал.
НИКИФРЫЧ. Потешаешься, значит. Куражишься.
ХРАМКИН. А ты думал я в твою честь побегу медаль заказывать: «Лучший забулдыга и попрошайка города»?
НИКИФРЫЧ. Орденоносца медалью не удивишь. Хиловато будет.
ХРАМКИН (недоумённо). Какого орденоносца?
НИКИФРЫЧ. Краснозвёздного.
ХРАМКИН. Кого-о? Кто-о?!
НИКИФРЫЧ (увидев Веру с девчонками). Кто-кто. Зазноба вон твоя… шимпанзейского тебе волокёт с закуской. Помогли бы женщине, ваше буржуинство.

---- Светлана с Надей поднесли к скамейке накрытый стол, установили. Вера притащила четыре табурета, зажав под мышками бутылки.

СВЕТКА (отцу). А где мамка?!
ХРАМКИН. Да мужики линолеум привезли, послал принять.
ВЕРА. А она вернётся? (Поставила шампанское на стол, расставляет табуретки.)
ХРАМКИН. Сказала… мол, если задержится… чтоб без неё начинали.
ВЕРА. Ну, коли так, садимся. (Уселись; Вера берёт бутылку, начинает распечатывать.)
ХРАМКИН (протянув свою лапу). Дай-кось сюда, открывальщица!
ВЕРА. Сиди, отдыхай! Ты – почётное лицо, мужеского пола к тому же, тебя беречь нужно.
(Откупорила бутылку, разливает по фужерам.)
ХРАМКИН. Ну что же, соседочки удачливые, за вашу Фортуну, за ваш счастливый билет…
за вашу… будущую… богатую жизнь!
ВЕРА. Ну, спасибо, Борис Иваныч. Будто мёдом сердце смазал. (Чокается с ним, с девочками; все с наслаждением отпили шипучего вина.) Тост, конечно, замечательный, только где ж их столько взять, счастливых билетов-то, чтоб на жизнь богатую хватило?
ХРАМКИН. Такого, как твой, головастому человеку и одного хватит, если с умом и со смекалкой им распорядится.
ВЕРА. Моего билета даже самому разголовастому уже не хватит.
ХРАМКИН. Неужто уже всё фукнула?!
ВЕРА. Всё до единой копеечки. Сняла с себя этот груз и больше ни капельки не переживаю.
ХРАМКИН (ошалело). Ой, бабы, ой, мотовки. Да-а… Вам только дай, всё просадите!
ВЕРА. Не кручинься. Давай, салатик положу, полегче станет. (Накладывает.)
ХРАМКИН. Поди, дребеденек золотых понакупали?
ВЕРА. «Поди», бриллиантовых.
ХРАМКИН. Шуткуешь?!
ВЕРА. Ни граммуленки.
ХРАМКИН. Показала бы что ль?..
ВЕРА. Потом, потом. Ешь салат. У тебя контузия спинная, без витаминов не поправишься. (Накладывает Светлане, дочери, себе; кладёт кусок курятины Борису.) Светлана, курочку. (Протягивает ей миску с жареными цыплятами.)
СВЕТКА (взяв кусочек). Спасибо, тёть Вер.

---- Все принялись трапезничать.

НИКИФРЫЧ (из-за ограды нараспев, как обычно делает, собирая милостыню на рынке). Подайте, подайте, ради всем святым. Всем святым и небесам, (Надя и Света дружно подхватывают концовку) и всем духовным силам! (Общий смех.)
ВЕРА. Никифрыч! Чего ты за этой городьбой, как за решёткой, томишься? Айда к нам!
НИКИФРЫЧ. Да нет уж, Веруш, спасибо. Зачем вам инвалид, ещё, не дай бог, аппетит испортится. Я уж отсюда, вроде как с галёрки, на вас полюбуюсь. Как, не прогоните?
ВЕРА. Ты же на своём «позьмЕ», Никифрыч, как же мы можем тебя прогнать?! (Накладывает на тарелку еду, берёт фужер с вином и несёт Никифрычу.) На вот тебе, выпей и покушай за компанию. (Подсовывает под изгородь.)
НИКИФРЫЧ. Спасибочки. (Принимает со своей стороны.) А вот вилку ты зря, возьми. Не удержать мне вилки-то. Видишь? (Показывает Вере свои пальцы в грязных пропитанных сукровицей бинтах.) Припалил чуток.
ВЕРА. Господи, Никифрыч, как же это тебя угораздило?!
НИКИФРЫЧ. Да ладно, долго рассказывать. Ты иди, не тревожься, чай не привыкать руками-то лопать.
ВЕРА (с сочувствием вздохнув и забрав вилку). Ну ладно, ешь.

---- Вера вернулась к столу, налила Храмкину, себе, колеблется, наливать ли девочкам.

ВЕРА. Вам, девчонки, хватит, наверно?
НАДЯ. Мамуленьк, кончай жаться. Насколько я знаю, ты сама в мои годы и бормотушечку употребляла, и самогоночкой не брезговала. Скажешь, нет?
ХРАМКИН (нахмурившись). Это откуда же такая информация?
НАДЯ (вредненько улыбаясь). Из секретных материалов "спешл эйджентс".
ХРАМКИН (темнея лицом). Это кто ж такие будут?
НАДЯ. Очевидцы невероятного. Искатели истины.
ХРАМКИН. Американцы, небось?
НАДЯ. А какая разница – кто? Истина – она ведь и в Африке истина, как для американцев, так и для русских. Тем более что в нашем случае (показывает одной рукой на Веру, другой на бутылку)… «зе тру-уфз (переглянулась со Светланой, и та подхватывает в один голос с ней)… из аут зё-о-о»! Истина где-то рядом! (Обе сдержанно посмеиваются.)
ВЕРА. Ох, озорницы. Ладно, ещё по одной и будет! (Начинает наливать Светлане.)
ХРАМКИН (побагровев). Ничего не будет. «Аут» так аут, всё! Светке не наливай!
СВЕТКА. Ну, па-апк!
ХРАМКИН. Никаких «папк»! Всё, я сказал! Дотронешься до рюмки, шкуру спущу. Три дня на седалку свою не сядешь. Поняла?!
ВЕРА. Борис Иваныч, ну подтрунили над тобой чуть-чуть, а ты уж сразу шкуру готов содрать. Родную дочку обижаешь прилюдно…
ХРАМКИН (запальчиво). Напраслину говоришь, Вера, бестолковщину! Не в шуточках тут дело, а вот в этой вот (щёлкает по бутылке ногтем)… химере! Если б они её не глонули, им бы не взбрендило в головёнки над старшими ехидничать и канючить ещё выпивки. Сидели бы сейчас скромненько и салатик свой хрупали. А тут, ишь ты, на кобенство их потянуло, на чушь американскую! Да хором, в унисон. Какие крутые!
НАДЯ. Все крутыми делаются, когда выпьют.
ХРАМКИН. А мне, соседка (впивается глазами в Надю)… младшая, на «всех» наплевать. «Все» для меня – не указка и не эталон из этой… как её… кунсткамеры. А вот Светку, дочурку свою, враз отучу от такой крутизны. (Смачно чмокнул.) Вот так вот. (Повернулся к Вере.) И название этому, соседка старшая, не «обида», а любовь и забота. Погодь-ка! (Вытащил свои шпаргалки с цитатами, бегло просматривает.) Ага, вот. (Читает.) «Любить и хранить их, но и страхом спасать, наказывая и поучая, а не то, разобравшись, и поколотить. Наказывай детей в юности – успокоят тебя в старости твоей»! (Торжествующе чмокнул губищами.)
ВЕРА. Смрадным дымком домостроя повеяло из глубины веков.
ХРАМКИН. А что ж с того?! Думаешь, в прежние века народец был глупее нонешнего? Думаешь, детей своих любили меньше нашего? Столетиями копилась мудрость воспитания-то, и из этого опыта благовещенский поп Сильвестр и вывел: (читает) «Не жалей, младенца бия: если с разумом накажешь его, не умрёт, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти». Ловите мысль-то?! «Здоровее будет» и душой и телом. Вот та-ак.
ВЕРА. Бесценный опыт… для выращивания лакеев и рабов. Но по-настоящему свободного и творческого человека никогда не воспитаешь битьём и помыканьем. Никогда! Боль и унижения только калечат добрую душу ребёнка, омрачают его светлый разум, зарождают и воспитывают в нём самые тёмные и уродливые черты характера. Но главное, превращают его в несчастное, затравленное существо… с полным букетом разных комплексов и пороков, которые этому бедняге потом всю оставшуюся жизнь придётся скрывать, превозмогать и-и… «по капле выдавливать из себя…», тратя на эту адскую борьбу свою божественную энергию, вместо того чтобы использовать её для созидания Разумного, Доброго, Вечного!.. (Смущённо замолчала.)
НАДЯ (захлопала в ладоши). Браво, мамочка! (Светка поддержала её хлопки.) Долой домострой! Свободу крутым девочкам! (Начала скандировать.) Сво-бо-ду! Сво-бо-ду! (Храмкина младшая тут же присоединилась к ней.) Сво-бо-ду!
ВЕРА (видя, что лицо Бориса на глазах стало зеленеть). Довольно, девчонки, будет. Вам и впрямь пробки нельзя дать понюхать. Разозоровались, бессовестные! (Девчонки не унимались.) Перестаньте дразниться! Нельзя так!

---- Девочки стали было успокаиваться, но тут…

ПЕТРОВНА. Что за шум, а драки нету?

---- Все обернулись на тонкий срывающийся голос. Мать Веры Варвара Петровна стояла в терраске, опираясь на лёгкую детскую коляску, которую всегда использовала при ходьбе.

ВЕРА (выскочив из-за стола, быстро подошла к матери). Ты в туалет что ли, мам?
ПЕТРОВНА. К ва-ам. Бросили меня одну, а у самих гулянка, вино, гости.
ВЕРА. Ну-у… пойдём, коль так.

---- Петровна, обхватив дочь одной рукой за плечи, другой опершись об её ладонь, решительно заковыляла к столу.

ВЕРА (усаживая мать). Подушку принести?
ПЕТРОВНА. Ладно, я – так. Посижу недолгонько с соседями, покалякаю и пойду.
ХРАМКИН. Правильно, тёть Варь, всё лучше, чем бока-то пролёживать в одиночку. Молодец. Я на твоём месте и от фужерчика шампанского не отказался бы.
ПЕТРОВНА. Я бы тоже не отказалась, Борис, тык никто не предлагает.
ХРАМКИН. Ну-у, это мы мигом. (Наливает ей в лишний фужер.)
ПЕТРОВНА. Куды столько льёшь – не выпью!
ХРАМКИН. Выпьешь, чай не водка.
ВЕРА (взяв салатницу). Салат будешь?
ПЕТРОВНА. Много не клади – не съем. (Зорко следит, как Вера накладывает ей.) Хорош!
ХРАМКИН (подняв бокал). Ну что же, коли соседка… главная (!) удостоила нас своим посещением, предлагаю ещё раз выпить за ваш фантастический выигрыш. И пусть он будет в жизни всего вашего семейства… женского… не из последних. И чтоб обновки молью не тратились и, как говорится, в воде не тонули и в огне не горели. Ну-у… пьём. (Все, кроме Светки, стали пить.)
ХРАМКИН (поглядев в умоляющие глаза дочери). Можешь.

---- Светка просияла, схватила фужер, пьёт, жмуря глаза от удовольствия.

ВЕРА (спохватывается). Ой, я ж совсем забыла! (Вскочила.) Бедный Никифрыч. (Берёт бутылку со стола и бежит к нему.) Чуть не запамятовала про тебя, прости. Давай фужер. (Никифрыч подсунул под изгородь бокал, Вера налила.)
НИКИФРЫЧ. Праздник ты закатила на славу. Молодчина! Мои вам глубочайшие почтение и благодарность. (Церемонно кланяется.)
ВЕРА. Да будет тебе! Просто день сегодня какой-то особенный: хочется всех угощать, баловать, веселить, чтоб всем было хорошо и приятно.
ПЕТРОВНА (им). Эй, молодёжь! Хватит любезничать, идитя за стол, гости заждались!
ХРАМКИН. Ну, как же, такая нон грата персона разве может со всеми!
НИКИФРЫЧ. Иди, Верунчик, а то царь Борис ворчит чего-то. Кабы не осерчал.
ВЕРА. Ладно, пошла. А ты ешь давай, ешь. (С улыбкой кивнула ему и вернулась к столу.)
ПЕТРОВНА. Что без кавалера-то?
ВЕРА. Приглашала уже. Не хочет.
ПЕТРОВНА. Стесняется что ли?
ВЕРА. Наверно.
ХРАМКИН. По базару ползать с протянутой рукой не стесняется. В пыли валяться в полной отключке, мухами облепленный, тоже не стесняется. А тут, видишь ли, смущение обуяло нашего легендарного Никифрыча.
ПЕТРОВНА. Да-а, парень он был геройский. Бывало на праздник форму наденет, ордена прицепит, все девки таращились и завидовали на него.
ХРАМКИН. А он что, был военным?!
ПЕТРОВНА. НКВД.
ХРАМКИН. Ишь ты! А где его ноги-то угораздило оставить?
ПЕТРОВНА. Ноги ему поездом отсекло, когда Вандоса ловили в 54-м.
ВЕРА (приглушённо). Мам, ты как громко-то! Услышит же.
ПЕТРОВНА. Что ж с того? Пускай. Чай похвала – не брань, любому по сердцу будет. Верно я говорю, Николай?!
НИКИФРЫЧ. Не знаю, Петровна, об чём толкуешь, не слышу!
ПЕТРОВНА (громко, на сколько хватало сил). Да вот хочу молодым рассказать, как ты Вандоску поймал на разъезде. Не возражаешь?
НИКИФРЫЧ (смущённо). Может, не надо?..
СВЕТКА. Надо, надо! Я ничего не знаю об этом! Тёть Вер, а вы знаете?! Надь, знаешь?!
ПЕТРОВНА. Коль, а может, сам рассказать хочешь?!
НИКИФРЫЧ. Из меня, Петровна, рассказчик никудышный, сама повествуй. Ты ж дежурила на том разъезде… в тот треклятый день, будь он неладен…
ПЕТРОВНА. Дежурить-то я – дежурила, да толком с перепугу ничего почти и не видала. Палили они, как бешеные, на все четыре стороны. Я даже семафор товарному по-пластунски давала. Вся уткнулась в бугорочек (показывает, как прикрывала голову), а руку с флажком (подняла вверх руку, в которой держала вилку) вот эдак над собой держала. Во-от жуть какая была! (Принялась с аппетитом кушать.)
НАДЯ. Баб, ты, часа не прошло, миску кваса и полбуханки хлеба замолотила, может, хватит ажиотаж-то создавать?
ВЕРА. Нехорошо так, дочь! Дай ей закусить нормально, не привязывайся.
НАДЯ. О-ой.
ПЕТРОВНА (преспокойненько дожевав и запив винцом проглоченное). Ну, во-от… Лежу я, значит, ни живая, ни мёртвая, а вокруг меня ну ад, ад кромешный! Под носом товарняк грохочет с гудом, сзади автоматы, как сенокосилки, стрекочут, над головой пули то свистят, как шпана, то воют, как коты мартовские, и, будто молотком по гвоздю, в борта вагонов дук, дук, дук, дук! А если в железяки попадали, то с подвывом этаким: дзун-дзун, дзу-ун, дзун-дзун, дзу-ун. Словом, преисподняя, по-другому не скажешь! И тут чувствую, сыро подо мной стало. Думаю, что такое?! То ли кровью истекаю, то ли острамилась со страху, не пойму! Пошевелиться, осмотреться боюсь, хотя руку с флажочком держу, тяну, прямо как памятник, только лежачий. (Заметила, что Вера улыбается.) Смешно конечно, только вот как бы ты там улыбалась?! Посмотреть бы!
ВЕРА. Мам, ты что-то всё про себя да про себя, а ведь в этой истории роль-то у тебя статистки. Когда же главные-то персонажи на сцену выйдут?
ПЕТРОВНА. Выйдут, выйдут, не тревожься. «Статистки»… Да! Статистка! Но долг свой соблюла, исполнила! Хотя могла бы в будке отлежаться и не лезть под пули.
НАДЯ. Молодец, бабуль, ты у нас герой, но, может, потом про долг свой расскажешь, а? А то я уже начинаю сомневаться, что мы сегодня услышим, как «кибальчиш» Никифрыч изловил «плохиша» Вандоса.
ПЕТРОВНА. Это почаму ж?
НАДЯ. У тебя, баб, физподготовки не хватит на такую длинную поэму.
ПЕТРОВНА. Небось, хватит. И не на одну. (Тянет к внучке свой мизинец.) Хошь поспорим?!
ВЕРА (перехватив её руку, прижала к столу и удерживает). Ты эту-то историю закончи, спорщица, а уж потом за другие примешься!
ПЕТРОВНА. Тык ты не даёшь! (Пытается выдернуть свою сухонькую ладошку.)
ВЕРА (отдернулась, как от ожога). Ой, прости! Ты ведь без рук рассказывать не можешь.
НАДЯ (с издевательской иронией). Ма-ам, о чём ты говоришь? Разве ж могут мастера слова обходиться без языка жестов?! (Пародируя рассказ бабки.) Ну во-от… Значит, лежу я вот эдак с флажочком, как памятник… только упавший, и тут чувствую, сыро подо мной стало. Что такое?! Опять острамилась!
ПЕТРОВНА. Замолчи, бесстыжая! И не смей обезьянничать! Не страмилась я никогда, ясно тебе?! Это бочку противопожарную пулями пробило. Из неё под меня и натекло. Во-от.
НАДЯ. Ну-у, дальше!
ПЕТРОВНА. Дальше слышу за спиной щебёнка хрустит под шагами беглыми, обернулась, а они уже хлыщутся!
СВЕТКА с НАДЕЙ (в один голос). Кто-о?!
ПЕТРОВНА. Как – кто? Николай наш с Вандоской! Сначала в рост бились, потом по полу кататься начали. Катались люто, с храпом, насмерть, пока Ванька не вырвался и не побёг к товарному…
СВЕТКА. Какой Ванька-то? Откуда он взялся?!
ПЕТРОВНА. Тык Вандоска этот и есть Ванька. По фамилии Доспехов. А Вандос – кличка его была воровская, ну-у… вроде Владлена. Понятно?
НАДЯ. Понятно, баб, понятно. А вот у Никифрыча ноги-то ещё целые были?
ПЕТРОВНА. Ну как же, целые и невредимые, он даже стрЕльнул на бегу несколько раз из ревОльверта.
СВЕТКА. Кто? Вандоска?!
ПЕТРОВНА. Ну, зачем – Николай.
СВЕТКА. Попал?!
ПЕТРОВНА. Попасть-то попал, да тот, шкура бандитская, всё же изловчился уцепиться за поручни и вскарабкался на площадку буферную.
СВЕТКА. А Николай?!
ПЕТРОВНА. А Коля-то скаканул в другой вагон, в следующий, и по крыше – поезд ведь товарный – побёг к нему, к Вандоске. А уж чё дальше было и как у них там получилось, что он под колёса ступнями угодил, не видала. Проскочил весь состав разъезд-то и пошёл ходом на Рузаевку. Их обоих солдаты нашли возле пути километрах в трёх от моей будки. Ванька уже без сознания был от потери крови, а Колёк-то, говорят, как покойник, лежал и в одну точку глядел, не мигая. И что поразительно, уже без ног, а кровищи из него натекло меньше, чем из этого душегуба.
СВЕТКА. А Вандоска много людей загубил?!
ПЕТРОВНА. Сказывали, мно-ого. Убивал, собака, тем, чё под руку попадалось: топор так топор, вилы так вилы. Причём, сатана эдакая, ни стариков, ни ребят малых не щадил. Вот какой был безжалостный. Расстреляли его в том же годе. И самого и подручников по банде.
ВЕРА (берёт вторую бутылку). А давайте-ка выпьем за нашего героя! (Обернулась, но Никифрыча на его "галёрке" уже не было; под городьбой на клочке газеты сиротливо стояла пустая тарелка, а в ней фужер.) А героя-то уже и след простыл.
ПЕТРОВНА. Разбередило, видно. Поплакать, поди, ушёл.
ВЕРА. Ну и пусть. А мы всё равно за него выпьем! За него и за всех настоящих людей, способных придти на помощь и заслонить, защитить и спасти.
ХРАМКИН. Ещё неизвестно, о чём думал ваш герой, когда по крыше вагона-то балансировал. Может, в голове ордена звякали, а глаза блеск новых звёздочек на погонах застил. Верно я говорю, тёть Варь?!
ВЕРА. Да ну тебя, Борис!.. Вечно ты всё испакостить норовишь.
ПЕТРОВНА. Оно, может, и верно, но по мне Николай – самый что ни на есть настоящий герой, потому что отлично помню, как страшно было ходить с работы пО темну, особенно зимой, особенно в день получки, и с каким облегчением все вздохнули, будто гнёт какой с себя скинули, когда узнали, что Вандоска этот, сучий потрох, пойман. Так что за Колю я завсегда согласная выпить. Откубривай, Веруньк, шипучее, не жалься!
ХРАМКИН. Ну, это уж без меня. Позвольте поблагодарить за-а… фуршет!.. за витамины, протеины и прочие развлечения. Счастливо оставаться. (Навалился на стол, чтобы легче было вставать, медленно, опасаясь за поясницу, начал распрямлять ноги.)
ВЕРА (насмешливо наблюдая за ним). Бриллианты смотреть не будешь?
ХРАМКИН. Бриллианты-то?! (Также медленно снова сел.) На кой они мне? Я ж не баба. К тому же в нашей дыре хоть в брильянтах, хоть без них, кроме грязи и навоза всё равно смотреть нечего и некому. И никто не оценит!
ПЕТРОВНА. Ничаво-о, Пенза, зато большая и чистая. Там найдётся, кому оценить, какая у меня внучка пригожая, смекалистая и бойкая уродилась. Так-то.
ХРАМКИН (зловеще). Задорна, ничего не скажешь. Только ведь кабы не налететь на ещё более задористого. Вот в чём штука-то.

---- Усиливающийся шелест картофельной ботвы. Все обернулись на этот звук. Тревожное ожидание. Наконец из-за яблони вынырнул Вечкасов. На Иване Ильиче, как говорится, не было лица, губы тряслись, руки дрожали, и он беспрерывно производил ими дерганые движения.

ХРАМКИН. Недостача что ли?
ВЕЧКАСОВ. Вовсе нет…
ХРАМКИН. А чего?
ВЕЧКАСОВ. Ты-ы… Борис Иваныч, даже и не думай. Я-а… как положено… сразу же
вызвал!..
ХРАМКИН. Кого ты там вызвал, рожай, Вечкасов?!
ВЕЧКАСОВ. Эту самую… неотложку.
ХРАМКИН (растерянно). Какую неотложку?
ВЕЧКАСОВ. Скорую. Какую же ещё?
ХРАМКИН. Зачем?!
ВЕЧКАСОВ. Я уж и не знаю, зачем она… рулон-то этот чёртов… Падал бы он себе и падал, ведь полтора центнера каждый… А она ловить!..
СВЕТКА. Кто – мама?!..
ВЕЧКАСОВ. Ага, Татьяна.
ХРАМКИН (встав рывком, ухватился за поясницу). А!! (Дочери, уставившейся на него с вопрошающим ужасом.) Светка, пулей туда!
СВЕТКА. Ага! ( Помчалась домой.)
НАДЯ. Я с тобой! (Понеслась за ней.)
ХРАМКИН (Вере, подхватившей его под руку). Не трожь, я сам! (Полубоком полускрюченный Храмкин потрусил к себе, Вечкасов – за ним.)
ПЕТРОВНА. Мужиков что ль не нашлось рулон-то словить?
ВЕРА. Не мужичье падало – своё! Вот душонка и не стерпела.

ДЕЙСТВИЕ 1. КАРТИНА 2. 13 августа. Московское время 16 часов. – Задворки усадьбы Храмкина. Старая липовая кривобокая банька с прилепленным покосившимся навесом. Под ним грубые лавки из горбыля и спил с пенька вместо стола. С тех пор, как в подвале «особнячка» Борис оборудовал настоящую сауну, старую баньку, стоявшую у забора, отделявшего усадебное «позьмо» от проезда, стали использовать под склад. – На лавках, спасаясь от солнца, лежат Света и Надя.

НАДЯ. Может, всё же сгоняем на речку? Всё равно твой «папка» раньше шести не приедет.
СВЕТКА. Ты чё-о, а вдруг раньше заявится?! Не-ет. Мне такие экстремальные удовольствия за ненадобностью. Он сейчас злой, как собака, под руку лучше не соваться.
НАДЯ. Да с чего он так бесится-то?!
СВЕТКА. Ну-у… во-первых, из-за мамки. Дом-то весь на ней был. И сад, и огород, и свинарник, и птичник. А теперь кто этим будет заниматься?
НАДЯ. У вас же работников целая куча!
СВЕТКА. Во-первых, всего двое, и она сама вваливала наравне с ними, и меня ещё впрягала при всяком удобном случае. А потом за ними же следить надо, руководить, доходы контролировать. А какие теперь без неё доходы? Одни убытки плюс расходы на лекарства, на процедуры всякие, на доктора этого пензенского. Он ведь здесь жить не останется. Значит, каждый раз вози его туда-сюда, гонорар плати, машину гоняй, бензин покупай. И всё из-за какого-то паршивого линолеума! Любой взбесится, не то, что папка. Не-е, с природой лучше не тягаться. Целее будешь.
НАДЯ. Ну, Светочка, ну, подруженька, нам и нужно-то всего сорок пять минут, калякаем дольше, и будем свеженькими и бодренькими, как… живчики! (Смеётся.)
СВЕТКА. Да ну тебя, выдумаешь тоже! (Рассмеялась.) «Живчики!»…
НАДЯ (посмеиваясь, достаёт из топика две сигаретки). Курить будешь?
СВЕТКА. Не буду.
НАДЯ (сунув одну сигаретку назад в топик). А я буду! (Прикурила, с наслаждением затянулась.) Кайфё-ож. (Подмигнула Светке.) Может, затянешься?! С ментолом!
СВЕТКА. Да нет, не надо. Баловство, да и вред один.
НАДЯ. Да и боязно, поди?
СВЕТКА. Эх, ещё бы! Папка не курит и дух табачный за версту учуять может.
НАДЯ. Ну а если и учует, неужели пороть станет, как пацанку сопливую?!
СВЕТКА. К твоему сведению, за всю мою жизнь он меня ни единого разика не порол. Честное-пречестное. Шлёпнет разок клешнёй своей или, там, подзатыльник отвесит и всё. Веришь?
НАДЯ. А Аньку, братьёв?
СВЕТКА. Егору с Павлушкой, говорят, доставалось на орехи прилично, но сама не видела. Они оба уехали – я ещё маленькой совсем была. А Аньку на мою память он разок отхлыста-ал. Причём уже большую, как мы сейчас! Была она на дне рождения у кого-то, пришла под утро, вся винцом и куревом пропахшая, ну он ей и ввалил. Ввалил здорово. Колготки от ремня все в клочья были.
НАДЯ. Орала сильно?
СВЕТКА. Да не очень… Взвизгивала как-то. Как собачонка.
НАДЯ. Страшно было?
СВЕТКА. Эх, и страшно. Я так перепугалась, что забилась под кровать, заткнувшись подушками, и сидела там, пока не уснула. А потом меня Егорка нашёл и извлёк оттуда всю насквозь мокрую.
НАДЯ. Обдулась что ль?
СВЕТКА. Не знаю. Но всё было мокрым: тело, платье, волосы, даже подушки.

---- Иван Ильич неторопливо вставлял в замок баньки ключ, когда услышал девичьи голоса.

ВЕЧКАСОВ. Это кто у нас тут прохлаждается?! (Девочки вздрогнули; Надя наспех придавила окурок сигареты у себя за спиной и выбросила его за скамью.) А-а, свои.
СВЕТКА. Дядь Вань, вечно ты подкрадываешься и пугаешь!
ВЕЧКАСОВ. Служба у меня такая – хозяйское добро стеречь. Вот и приходится и красться,
и попугивать. Ворья-то сейчас сколько развелось! От нищеты прут, что ни попадя, метут подчистую любую дрянь… (Замечает дымок от тлеющего окурка.) Эй, дочка, это что за дым такой?!
НАДЯ. Где?!
ВЕЧКАСОВ. Где-где, за тобой!
НАДЯ (демонстрируя полную непричастность). А-а! Бычок, должно быть, кто-то бросил и
не загасил. (Вытащила окурок из-под скамьи и раздавила.)
ВЕЧКАСОВ. Ой, да что ж вы делаете?! Здесь же склад, материалу на десятки тысяч, разные горючие краски, лаки, а вы тут курилку устроили! Да боже ж ты мой!
СВЕТКА (испугавшись). Да не курили мы!
ВЕЧКАСОВ. А кто ж курил-то, Света?
УХАНКИН (будто из воздуха материализовавшийся). Конь в пальто! Больше некому.
ВЕЧКАСОВ. Не баламуть, Толян, не встревай!
УХАНКИН. А я чё?! Правильно говоришь. Пропесочь их как следует. А ещё лучше – крапивы нарви и по ножкам заголённым нажги хорошенько. Вот это будет дело!
ВЕЧКАСОВ (смущённо). Ты-ы… не плети это… чего зря. Моё дело хозяину доложить, а не расправу чинить. А уж как он поступит – дело хозяйское.
СВЕТКА (испугавшись не на шутку). Дядь Вань, ну зачем же докладывать?! Ничего же не горит, всё в порядке!
ВЕЧКАСОВ. Какой это порядок, если вы горящие окурки возле склада бросаете?!
НАДЯ (решительно шагнула к Вечкасову). Иван Ильич, да я это курила, я! Ну не утерпела, хоть Света меня и предупреждала. И курила, между прочим, очень осторожно, честное слово! Но вы выскочили, как змей-Горыныч, я с испугу-то и-и… ошиблась чуточку.
УХАНКИН. От таких «чуточек» самые страшные катастрофы случаются, дочка.
НАДЯ. Знаю, Иван Ильич, виновата. (Прикладывает руку к сердцу, словно для клятвы.) Больше не повторится, чтоб меня «рОзорвало», чтоб мне на этом месте провалиться и никогда не выползти оттуда!
УХАНКИН. Сурово клянётся.
СВЕТКА (ему). Заткнись.
ВЕЧКАСОВ. Ну ладно, девчонки, будем считать инцидент исчерпанным. (Перешёл на горбачёвские интонации.) Консенсус у нас теперь полный. И это, я считаю, правильно. Это ж надо знать, понимать и действовать соответственно. Надо просто совесть иметь и не курить в неположенных местах. А то ведь так, в самом деле, и до крапивы недолго.
СВЕТКА. Хорошо, дядь Вань, не волнуйся, если Надя ещё закурит, я сама тебе помогу крапивки нарвать.
НАДЯ. Ех ты!
УХАНКИН. А я держать помогу.
ВЕЧКАСОВ. Сколько помощников-то враз сыскалось для дурного дела. (Покачал головой.) Ладно, граждане, ушёл я от вас. (Хотел было уйти, но спохватывается.) Да, девчонки, я бассейн наливаю! Желаете скупнуться, минут через двадцать подходите.
СВЕТКА. Спасибо, дядь Вань, мы придём.
НАДЯ. Ура-а! Да здравствуют живчики! (Вечкасов уходит.)
УХАНКИН. А меня возьмёте?
СВЕТКА. Уханкин, кончай липнуть. Отвали от нас! Понял?!
УХАНКИН. Лягушонок, ты сердишься, значит, не права.
СВЕТКА. Кому лягушонок, а кому и Светлана Борисовна. Вот так вот.
УХАНКИН. Светлана Борисовна, лягушоночек мой сладкий, возьмите меня с собой в бассейн? Ей богу не пожалеете.
НАДЯ. Это вы нам групповой секс предлагаете?
УХАНКИН (кривляясь). Боже упаси! Как только тебе, цыплёночек, в голову могло придти такое безумие?! Ну и нравы у вашего поколения. Да-а. Я в шоке!
НАДЯ. Не стоит передёргивать, господин Поганкин. Мы вас прекрасно поняли.
УХАНКИН. Во-первых, цыпка, каждый понимает всё в свою (!) меру испорченности. А во-
вторых, я-то имел в виду невинный целительный тайский массаж. И ничего кроме!
НАДЯ. А забугровского массажа не желаете отведать? Наши парни большие спецы по нему.
СВЕТКА. Это точно.
УХАНКИН (Наде). У-у! Да-а. А ты – задира.
НАДЯ. Что ж поделаешь, какая есть.
УХАНКИН (с угрозой в голосе). Гляди, цыпка, таких ведь не любят. Таким все шишки и синяки в первую голову достаются. Что ж, пошёл я, плохие малыши. Прощевайте!
НАДЯ. Отчаливайте по холодку. (Уханкин сверкнул злобной ухмылкой и ушёл.)

---- В заборе раздвинулись доски, появилась голова Никифрыча.

НИКИФРЫЧ. Привет молодёжи!
НАДЯ и СВЕТКА (в один голос). Привет, Никифрыч!
НИКИФРЫЧ. Ивана Ильича не видать поблизости?
СВЕТКА. Он только что ушёл. Вам позвать его?
НИКИФРЫЧ. Да уж уважьте инвалида, ежели не в тягость.
СВЕТКА. Нет, не в тягость. Мы так и так к нему идём. Вы здесь будете?
НИКИФРЫЧ. Туточки.
СВЕТКА. Ждите, сейчас позовём. (Наде.) Пошли? (Девочки направились к дому.)
НИКИФРЫЧ (им вслед). Спасибочки!
НАДЯ и СВЕТКА (дружно). На здоровьечки! (Смеются и убегают.)

---- Крадущейся походкой возвращается Уханкин. Никифрыч, завидев его, убрался из дыры забора, осторожно сдвинул доски, оставив узкую щель для наблюдения. Оглядевшись, Уханкин начинает кругом обходить баньку и обнаруживает в замке ключ, забытый Иваном Ильичём.

УХАНКИН (тихо рассмеявшись). Безмозглый холоп. (Убедившись, что вокруг никого, прячет ключ в карман, озираясь по сторонам, достаёт сотовый телефон; мелодично тренькают одна за другой набираемые цифры.)

ДЕЙСТВИЕ 1. КАРТИНА 3. 18 часов того же дня. – Бережок реки, заросший плакучими ивами. Вера лежит на подстилке в купальнике, в руках книга, которую она увлечённо читает. Илья лежит рядом, наблюдая за её лицом. Явственно доносится рёв проносящихся пожарных машин и вой сирен.

ВЕРА (вздрагивает, с тревогой). Ой, что это?!
ИЛЬЯ. Успокойся, у брандмейстеров учения. Отрабатывают взаимодействие всех расчётов в условиях частного сектора. Впрочем, обо всех подробностях ты можешь узнать из репортажа Ильи Бархатова в «Городских новостях».
ВЕРА (шутливо). Ах, бессовестный, ах, прогульщик! Вместо того чтобы в гуще учений брать интервью у наших отважных пожарных, ты сибаритствуешь на речном бережке. Добро бы ещё, как мужики говорят, Верусичку свою натягивал по самую сурепку, а то ведь и этого не делаешь, лентяйчик. Один разочек отметился для галочки и всё, на боковую?!
ИЛЬЯ (рассмеявшись). Веруська, как ты можешь произносить такие ужасные вещи?!
ВЕРА. А что уж такого-то? Я же простая деревенская бабёнка, образованьешко «заушное»,
вместо «галантов и политесов» приучена ходить за скотиной и ковыряться в земле, оттого и
тест на женственность по рукам не прохожу. (Демонстрирует свои мозолистые ладошки.)
ИЛЬЯ. Неважно, какие у тебя ладошки. (Целует.) Главное и поразительное – что ты сумела накопить духовный и культурный потенциал в совершенно дикой среде обитания.
ВЕРА. Ты просто идеализируешь свою Верусечку. А она, как любая женщина, отчаянно пытается подделаться под мужчину, который, один бог знает почему, вдруг обратил на неё внимание и возжелал. Но когда с тебя спадут розовые очёчки этой влюблённости, ты увидишь, какая у тебя Веруська невоспитанная, малообразованная и тупенькая.
ИЛЬЯ. Надо же, сказанула, «тупенькая»! (Тихо смеётся.) Никогда бы не подумал, что это словечко может звучать так трогательно и нежно.
ВЕРА. А что толку-то, всё равно на будущий год в Пензе выберут нового мэра, и ты благополучно вернёшься в свою газету, встретишь там какую-нибудь молодую интеллигенточку, а я останусь куковать в этой дыре в окружении здешних вечно бухих ухарей и тешиться воспоминаниями о твоём пребывании в нашем сермяжном краю.
ИЛЬЯ. Не терзай себя раньше времени, Верусёнок. Я и за будущего хозяина города ни за что не поручусь. Уверен, наверняка также будет задерживать зарплаты, пособия, пенсии, оставлять людей без света, горячей воды и тепла, закрывать глаза на мздоимство чиновной братии и коррупцию в правоохранительных органах, стараясь при этом основательно благоустроить своё семейство и весь свой клан. Не исключаю, что меня даже из вашей газетёнки вытурят, если у него будут большие связи и в области.
ВЕРА. Бедный Илюша (гладит его по лицу), ему выпала такая жестокая доля изгнанника, такая тяжкая стезя борца за правду и справедливость. (Начинает целовать его, но вновь донёсшийся вой проносящейся по трассе пожарной машины заставил Веру опять вздрогнуть и прислушаться.) Эти окаянные брандмейстеры теперь всю нашу Забугровку на уши подняли, не иначе!
ИЛЬЯ. Чу, успокойся. Я тебя обниму (обнимает её) покрепче, пошепчу на ушко словечки нежные, и все твои страхи перебегут ко мне.
ВЕРА. А сам не забоишься?
ИЛЬЯ. А я их загоню в тёмный чуланчик и запру накрепко.
ВЕРА. А где он у тебя расположен? Случайно, не «там»?..
ИЛЬЯ (рассмеялся). Бесстыдница, прекрати нимфоманничать!
ВЕРА (дурачась). А причём тут нимфоманство?!
ИЛЬЯ. А притом, что интерес к тому, что «там» (!), с каждым месяцем растёт у тебя с геометрической прогрессией.
ВЕРА. За оставшийся год я так должна напиться счастьем, чтоб потом до конца жизни не мучиться этой жаждой.
ИЛЬЯ. Верусёночек мой!..
ВЕРА (приложив палец к его губам). Тсс. Не надо ничего говорить про свой нерасторгнутый брак, двенадцатиметровку в семейной общаге, про скромные доходы и невозможность ничего предвидеть заранее. Я всё это знаю, и уже не раз слышала. Так что не мучайся, не оправдывайся и спокойненько запри в чуланчик своё чувство вины. Я счастлива, и это счастье привёз и подарил мне ты. Даже сказочный выигрыш, думаю, не случайно мне выпал именно в этот период, потому что деньги всегда достаются либо богатым, либо счастливым.
ИЛЬЯ. И никогда не достаются несчастным бедным.
ВЕРА. А может, господь не любит их?
ИЛЬЯ. Я с возрастом всё более склоняюсь к мысли, что он вообще никого не любит, но никому не собираюсь внушать эту мысль. Ищите, женщина, сами и обрящете.
ВЕРА. Это вам за ответ (целует его в лоб), а это вам (несильно щёлкает три раза по лбу) за безверие, иронию и скепсис. Это (церемонно трясет в рукопожатии ему руку, затем троекратно прикладывается к его устам, как на брежневских церемониях)… за героическую защиту и спасение библиотеки. А это!..
ИЛЬЯ (по-пионерски салютуя). Служу трудовому народу!
ВЕРА (нетерпеливо). Да погоди ты со своим народом! (С досадой опускает его руку.) Успеешь ещё, наслужишься. Всё равно он не оценит твоей службы, а только хаять будет и материть… Ну вот, сбил!
ИЛЬЯ. Прости.
ВЕРА. Не за что прощать. (Смущённо и вместе с тем лукаво смотрит на Илью.) Ты знаешь, что твоя Веруська хочет сделать?
ИЛЬЯ. И что же она хочет сделать, эта неожиданная Верусечка? (Вера наклонилась и шепнула ему на ухо.) Ой, развратница, ой, бесстыдница, чего удумала, а-а. (Истошный вой пожарных сирен.)
ВЕРА (сильно испугавшись, вздрагивает и бледнеет). О, господи! Да что это такое?! Перепились что ли, огнеборцы хреновы?! Аж внутри всё захолонуло от их воя, рехнуться можно! (Вскакивает на ноги, идет к большому валуну у берега, взбирается на него и оглядывает окрестность.)
ИЛЬЯ (оставаясь лежать). Дозорный на вышке, доложить обстановку!
ВЕРА (обернулась испуганная и бледная как мел). Илюша, а пожарники, когда тренируются, поджигают чего-нибудь?
ИЛЬЯ. Бывает, поджигают. Но вряд ли в такой плотной застройке они с огоньком станут баловаться. (Вскочил и пошёл к валуну.) Пожар что ли где?
ВЕРА (схватилась за голову, почувствовав головокружение, по-девчоночьи присела на корточки, чтобы не упасть с валуна). «Правда» наша горит. Мой дом, наверно. Ой, Илюшка, у меня ноги отнялись, сними меня скорей!

---- Илья едва успел подхватить свалившуюся Веру. Как только он поставил её на ноги, она тут же плюхнулась на траву и застыла с отрешённым видом, будто и впрямь разбитая параличом. Илья запрыгнул на камень и сразу же увидел огромный чёрный столб дыма, который поднимался в небо почти вертикально.

ИЛЬЯ. С чего ты взяла, что это твой дом?!
ВЕРА (тихо и обречённо). Здоровенный особняк с бельведером – это недостроенный дом
Храмкина, соседа моего, богача. У него фасад на Старобугровскую смотрит, а мой домишко сзади – на «Правду».
ИЛЬЯ (спрыгнув с валуна). Кончай паниковать! Возможно, горит гораздо дальше.
ВЕРА (с полными слёз глазами). Дальше в том направлении только пашня совхозная.

---- Илья побросал их вещички в пакеты, мигом оделся, подлетел к Вере с её халатиком.

ИЛЬЯ. Давай руку! (Вера вся в слезах безвольно вытянула руку, и Илья стал одевать её, как маленькую; чтобы застегнуть на Вере халат, ему самому пришлось опуститься перед ней на колени.) Не реви раньше времени, Верусь. Ещё ничего не ясно. Поверь моему репортёрскому опыту, не может твой дом так гореть. Не может!
ВЕРА. Почему?
ИЛЬЯ. Дым слишком чёрный и блестит, как антрацит. Химия какая-то горит. СмОлы. ВЕРА. Правда?!
ИЛЬЯ. Конечно. Разве может сгореть правда?! Бегом в машину! (Он помог ей подняться, и они побежали к старенькому редакционному «уазику».)

                                                                        КОНЕЦ  1 ДЕЙСТВИЯ.

ДЕЙСТВИЕ 2. КАРТИНА 4. Раннее погожее утро следующего дня. Щебет птиц, жужжание и стрекот невидимых насекомых, изредка доносящееся мычание коров не нарушают общей картины тишины и покоя. – Вечкасов в телогрейке сидит на ящике возле огнетушителя, задумчиво смотрит на пожарище. Из малинника, разделяющего участки Даниловых и Храмкиных, высунулась голова Нади.

НАДЯ (робко). Иван Ильич… (Вечкасов оборачивается на зов.) Доброе утро.
ВЕЧКАСОВ. И тебе того же.
НАДЯ. А где пожарник?
ВЕЧКАСОВ. Спит в сарае.
НАДЯ. А если разгорится?!
ВЕЧКАСОВ. Чай я-то здесь не для забавы сижу.

---- Надя в полосатой как тельняшка майке выбралась из кустов и подошла к нему.
ВЕЧКАСОВ (с интересом оглядев её). А чего вскочила в этакую рань? Страх спать не даёт?
НАДЯ. Да я в туалет ходила, заодно и посмотреть решила, как тут банька-то эта нескладная.
ВЕЧКАСОВ (усмехнувшись). Да-а, всё, отслужила, ничего уж в неё боле не наскладируешь.
НАДЯ. Эх, и страху мы из-за неё натерпелись! Жуть! Счастье просто, что погода была безветренной, а то бы она и наш дом с собой прихватила, собака этакая.
ВЕЧКАСОВ. «Ваш дом»… Весь порядок «правдинский» выгорел бы до самой шоссейки. Домишки-то на улочке – одна ветошь. Если бы ветерок поддувал, как спички бы вспыхивали один за другим.
НАДЯ. Да-а. Повезло.
ВЕЧКАСОВ. Вам-то, да-а, а вот хозяину моему одни убытки и расстройство достались.
НАДЯ. Небось, не обедняет, не дом потерял. Переживёт как-нибудь и ещё богаче станет.
ВЕЧКАСОВ. Легко говоришь. Ты попробуй сама разбогатеть. Да приумножить богатство своё. Да сохранить и уберечь его от жулья разного или от таких вот (навёл на неё свой указательный палец и подолбил им по воздуху)… куряк бесшабашных. (Надя с удивлением и испугом вытаращилась на Ивана Ильича.) То-то. Языком всё легко получается. И деньги чужие всегда кажется, легко достаются, а вот попробуй-ка…
НАДЯ. Дядь Вань, да вы чё хотите сказать, что из-за меня пожар получился?! Да?!
ВЕЧКАСОВ. Я только хотел сказать, что из-за одной непогашенной цигарки запросто, как делать нечего, случаются вот такие вот… «нескладные» вещи.
НАДЯ. Да я же при вас её затоптала! Вы же видели, от сигаретки одна пыль осталась!
ВЕЧКАСОВ. Видел. Но я потом сразу и ушёл.
НАДЯ. И мы со Светой сразу ушли! Только парой фраз перебросились с этим хлюстом Уханкиным и сразу за вами побежали.
ВЕЧКАСОВ. А Толян здесь оставался?
НАДЯ (секунду подумав, с долей разочарования). Нет. Он раньше ушёл. И не курил при нас… (со вздохом) совсем.
ВЕЧКАСОВ. Значит, остаётся один Никифрыч?
НАДЯ. А чё вы меня-то спрашиваете?! Вы же сами его последним видели!
ВЕЧКАСОВ. Не было тут никого, дочка. Ни единой душеньки.
НАДЯ. Странно. Он ждал вас.
ВЕЧКАСОВ. Пьяный?
НАДЯ. Совершенно ни в чём!
ВЕЧКАСОВ. А где ждал-то?
НАДЯ. В заборе. В дырке! Я сейчас покажу! (Вспорхнула и полетела к изгороди.)

---- Неожиданно доски в заборе раздвинулись, и появилась спина Уханкина.

УХАНКИН (преодолевая лаз, обращаясь к Храмкину). Видите, ещё одна! А вы говорите…
ХРАМКИН (пролезая следом). Это какая-то новая. Не было раньше. (Замечает ошарашенную их появлением Надю.) Ты чего это, соседка, прискакала-то ни свет ни заря?
НАДЯ. Я смотреть приходила… не загорелось ли…
ХРАМКИН (зло сощурившись). Не загорелось. Не поджигали больше. А что?
НАДЯ. Ничего… (Отступает назад.) Извините, что помешала.
УХАНКИН. Здороваться не помешало бы со старшими, морячка.
НАДЯ. Извините. Доброе утро.
ХРАМКИН (начиная беситься). И чем же оно доброе, позволь спросить? Что вместо крепкого склада у меня теперь куча пепла и убытков на пятьдесят тыщщ, а?! Что спозаранку язвы всякие полуголые и сопливые надо мной потешаться тут начинают, да?! В этом оно доброе?!
НАДЯ. Да я же просто…
ХРАМКИН. Не-ет, ты не просто. Ты ехидничаешь, надсмехаешься. Злобствуешь. Думаешь, не понимаю, что ты рада, что все вы, голытьба, счастливы, когда у вас соседи богатые горят и убытки терпят? А?!.. Что, языкастая, и сказать нечего? Язык проглотила?
НАДЯ (отступив от него ещё дальше). Тупой вы всё-таки.
ХРАМКИН. Чего-о?!
НАДЯ. Того! Через ваш сарай чёртов мы все могли без крыши над головой остаться. Все, понимаете?! Вся б улица наша бездомной сделалась! Вот так вот. Хоть и мните себя толковым и смекалистым, а тупой вы… как валенок сибирский!
ХРАМКИН (заревел). Чего-о?!! Да я тебе!.. (Надя опрометью шмыгнула в малинник и ретировалась на свой участок; Храмкин орёт ей в след.) Ещё раз увижу на моём позьме, сопля, всю жопу, как пейзаж, распишу! Поняла?!
Голос НАДИ. Себе распиши, Куинджи! Может, ума добавится, и память поострее станет!
ХРАМКИН. Ну, попадись мне только, ехидна язвенная, узнаешь почём фунт изюма!
Голос НАДИ. Сам лопай свой изюм, баран! Тупица безмозглая! Бестолковая!

---- Храмкин бросился за ней в малинник, но застревает в густых зарослях. Слышно, как девочка убегает. Уханкин, придерживая упругие стебли, помогает хозяину выбраться из малиновых силков.

ХРАМКИН (прижимая пальцами глаз). Бляха-муха, чуть глаз не выхлестнул из-за этой соплюшки наглющей. Сучонка бесстыжая! Глянь-ка, Толян, чё у меня там.
УХАНКИН (подобострастно осматривая глаз). Веко посекли немного, щека ободрана. Но до свадьбы, Борис Иваныч, заживёт. Точно.
ХРАМКИН. Идиот. Я ещё пока не вдовый, чтоб жениться сызнова.
УХАНКИН. Так-то оно так, но все мы, как говорится, под богом елозим.
ХРАМКИН. Ты вот что, темнило богово, елозь-ка отседова и займись делом. Два дня я тебе даю, чтобы найти, кто мне тут петуха пустил. Ловишь задачу-то?!
УХАНКИН. Маловато двух дней-то, хозяин. Я – не мент, не местный, трудновато будет.
ХРАМКИН. Федька Пиксайкин, зато и мент и местный. Если не дашь ему в каждом дворе к стакану прикладываться, полагаю, уже к вечеру сыщете поджигателей.
УХАНКИН (засмеялся). Да его разве удержишь, Борис Иваныч?! Танк нужен!
ХРАМКИН. Ничаво-о, за мою премию безо всяких танков удержится. Ты, главное, сам-то (дважды звонко щёлкнул себя в шею и погрозил пальцем)… не ошибайся.
УХАНКИН. У-у, Борис Иваныч, обижаете. Уханкин живые денежки никогда не променяет на вонючее самопальное пойло. Они – моё всё! «И жизнь, и слёзы, и любовь»!
ХРАМКИН. Ты, Толян, свою премию уже дверьми получил дубовыми, филёнчатыми, которые в кладовой от меня хоронил, а потом шмаре своей в Бедный свёз. (На Толяна напал внезапный кашель.) Вот так вот. Ну а уж Пиксайкина я не обижу, будь покоен.

---- Уханкин отвернулся от хозяина в сторону, постукивая себя в грудь, натужно продолжал кашлять. Тот посмотрел-посмотрел на его фальшивые потуги и хрястнул по спине лапищей так, что Толяна отнесло на несколько метров.

ХРАМКИН. Отпустило?!
УХАНКИН (покрякивая). Под такой лапой и душа вылетит, не то, что кашель!
ХРАМКИН. А она к тебе влетала, душа-то?
УХАНКИН (зло). У-у, да-а. Если я такой бездушный, зачем держишь, хозяин? Давай расчёт, и я поеду восвояси жить дальше.
ХРАМКИН. Рассчитал бы к ядрёной фене, но в России-грёбанойматушке почему-то «душевные управляющие» любое дело превращают в сплошные перекуры и пьянство, в растащиловку и халтуру. Вот такой вот удивительный феномен.
УХАНКИН (радостно). Хозяин, звучит, как признание моих заслуг!
ХРАМКИН. Но премию всё равно не дам, не надейся. Ступай отсель.
УХАНКИН. Эх, Борис Иваныч, Борис Иваныч, извините, но никогда вам не стать крупным олигархом.
ХРАМКИН. Это почему ж?
УХАНКИН. Мельчишь больно, скупишься, жмёшься, а олигарх должен быть натурой щедрой, широкой, смелой. Отчаянно смелой! Только с таким характером можно за одну жизнь сделать настоящее, огромное состояние.
ХРАМКИН. Пустое калякаешь, ерунду. «Экономика должна быть экономной», и тут наш незабвенный генсек Ильич, хоть и на словах только, был прав на все сто. Чтоб ему ни дна, ни покрышки кстати.
УХАНКИН. Между прочим, старики в деревнях его до сих пор «кормильцем» (!) зовут.
ХРАМКИН (с неожиданной запальчивостью). А как же иначе-то?! Пол мира кормил! Арабов, негров, косоглазых всех мастей. Вооружал, строил им плотины, комбинаты, школы, госпиталя, вместо того чтобы эти миллиарды (!) в свой (!!) народ вкладывать… Остолоп, истукан, мумия ходячая.
УХАНКИН. Да Лёня-то был марионеткой, а всем заправляли политбюрошники.
ХРАМКИН. Такие же истуканы и мумии! Будь моя воля, всех бы на рудники отправил уран рубить. Заживо бы всех сгноил на хер.
УХАНКИН. Да ведь себя еле таскали, а уж не то, что кайлом махать.
ХРАМКИН (с горькой горячностью). Не можешь махать – в топку! Вместо угля! Хоть какая-то капелька тепла была бы от них людям.
УХАНКИН. У-у, круто! И в какой-то степени – экономия!
ХРАМКИН. Хватит придуряться-то, «экономия»! Душегубством это называется и фашизмом! (Внезапно обмяк, сник, погрустнел.) Обидно, сами-то они вволю поживодёрничали, подушегубничали, пограбили – и никакой кары, никакого возмездия. Даже покаяться не хотят, суки. (Зло усмехнулся.) Капитализм теперь взялись строить, выродки.
УХАНКИН. А ты оригинал, Борис Иваныч.
ХРАМКИН. Ты мне ещё долго будешь глаза мозолить, копия с подделки?!
УХАНКИН (ухмыльнулся). Всё, хозяин, ушёл. (Повернулся и пошёл к дыре в заборе.)
ХРАМКИН (Вечкасову). А ты чего тут высиживаешь, Иван Ильич?
ВЕЧКАСОВ (кивнув на угольную кучу). Так ведь… смотреть же надо.
ХРАМКИН. А ты у меня разве пожарник?
ВЕЧКАСОВ. Сморило его малость, ну я и… заступил на вахту.
ХРАМКИН (указывая на пустые бутылки из-под бормотухи, составленные аккуратно возле ящика Вечкасова). Не мудрено, что сморило. Его «пушнина-то»?
ВЕЧКАСОВ. А чья же.
ХРАМКИН. Вот сволочь. Конечно, какой из него дозорный, когда он три бутылька «бормоты» засосал. Ну, как вот с таким народом страну поднимать?! Поэтому-то всё и сгорает, взрывается, рушится. Эх-хе-хе… Как думаешь, Иван Ильич, кто меня подпалил?
ВЕЧКАСОВ (выглянув из-за Храмкина на Толяна, сидящего в дыре забора одна нога здесь, другая снаружи). Даже не знаю, на кого и думать, Борис Иваныч, право, не знаю.
ХРАМКИН (обернувшись). Ты какого, Толян, сидишь мечтаешь, как Ленин в Польше?!
Уйди с глаз долой, пока я тебя взашей не вытолкал!
УХАНКИН. Шуми, шуми, шумровоз. Сейчас ведь расскажу, чего я придумал, прибалдеешь от плана моего… офигительно! (Подходит.)
ХРАМКИН (подозрительно, но с явным любопытством). А план-то касаемо чего?
УХАНКИН. «Касаемо» того, как тебе средства за пожар возвернуть да с соплюшками непочтительными поквитаться. (Покосившись на «пограничный» малинник, взял под локоть хозяина). Давай отойдём от случайных ушей. (Вечкасову.) Ильич, айда с нами, нужен будешь. (Повёл Храмкина прочь; Вечкасов суетливо вскочил, не забыв прихватить пустые бутылки, поковылял на затёкших ногах за ними.)

ДЕЙСТВИЕ 2. КАРТИНА 5. 15 августа. – Домишко Даниловых. На терраске сидят Вера и Илья.

ИЛЬЯ. Так что стряслось-то, Верусь?!
ВЕРА. Ой, Илюша, представляешь, этот мозгомой и самодур Храмкин, у которого позавчера баня сгорела, вернее склад, обвиняет мою Надюшку! Говорит, что у него есть свидетели, которые якобы видели, как она там курила и-и… из-за этого, дескать, и произошёл пожар. Говорит, что погибло у него различного материала на пятьдесят тысяч, и теперь требует… в ультимативной форме… Ты не поверишь, что!
ИЛЬЯ. Уж не твоей ли любви?
ВЕРА. Да нет, что ты!? Он ещё до этого не дошёл.
Голос ПЕТРОВНЫ (за стеной). Ещё как дошёл, только напрямую сказать смущается!
ВЕРА. Мам, не встревай, пожалуйста, со своими глупостями! Дай поговорить спокойно!
Голос ПЕТРОВНЫ. Говори, сколько влезет, только он давно уже на тебя глаз положил.
ВЕРА. Так ты что мне предлагаешь, пойти лечь под него, да?!
Голос ПЕТРОВНЫ. Ну, пори тогда родное дитё, коли такая гордая стала.
ВЕРА. И отпорю, как миленькую, чтоб не повадно было курить и перед старшими дерзить и умничать!
Голос НАДИ (за стенкой). Ага, вам, значит, можно чушь разную молоть и гадости, а
молодым и сказать ничего нельзя, да?!
ВЕРА. Я знаю, как ты умеешь говорить, каждый божий день слышу! Так что не надо из
себя ангелочка корчить!
Голос НАДИ. А кто корчит-то?!
ВЕРА. Кто курит и соседские склады сжигает!
НАДЯ (распалённая выскочила на терраску). А ты видела, как я сжигала, видела?!!
ВЕРА. Люди видели и, голову даю на отсечение, на суде в один голос это подтвердят.
НАДЯ. Светка не скажет!
ВЕРА. Скажет! Борис только бровью поведёт, и твоя Светка скажет всё, что нужно. Ясно?!
НАДЯ (притихнув). Но ведь это же подло. Я не виновата в пожаре ни грамма. (Глаза её увлажнились, она отвернулась и быстро ушла.)
ИЛЬЯ. Вера, объясни Христа ради, что происходит?
ВЕРА. Этот Храмкин требует… чтоб я ей… порку устроила.
ИЛЬЯ. В каком смысле?
ВЕРА. В этом самом! Чтоб разложила своего (голос её дрогнул)… ребёнка… и отстегала.
ИЛЬЯ. Как это отстегала?.. Ей же – шестнадцать. Взрослая девушка!
ВЕРА. Это для вас, мужиков, она взрослая, а для меня, покуда не сдохну, – ребёночек!
Несмышлёный… и беззащитный! (Утёрла набежавшие слёзы.) Прости.
ИЛЬЯ. Ничего. (Деликатно помолчав.) А сам он… что же?..
ВЕРА. Считать собирается!
ИЛЬЯ. Удары?..
ВЕРА. Ну не звёзды же!
ИЛЬЯ. Мра-ак… И сколько?
ВЕРА. Двести пятьдесят.
ИЛЬЯ (присвистнув). Безумие… А почему именно столько?!
ВЕРА. Не знаю. Я сама не поняла, как он считал. Чего-то делил, какой-то понижающий коэффициент применял, потом сунул мне калькулятор под нос с этим результатом.
ИЛЬЯ. На калькуляторе считал?! (Сдавленно прыснул от смеха.)
ВЕРА (вновь прослезившись). Илюшк, я ничего смешного не вижу. Представь, что с тебя будут требовать твою (!) доченьку выдрать, а?! Каково тогда тебе будет, весело или всё-таки призадумаешься?!
ИЛЬЯ. Прости, Верусь, очень трудно удержаться от смеха, когда слышишь такую невероятную дичь. Твой сосед просто садист какой-то, псих. Самый настоящий псих!
ВЕРА. В том-то и дело, Илюшенька, что он не псих. Борис – мужик настырный, упорный и самолюбивый до чёртиков. И теперь ни за что не отвяжется, пока не добьётся своего.
ИЛЬЯ. Я сильно сомневаюсь, Вера, что он добивается именно этого. Такая цель абсолютно нереальна и изначально недостижима! Это какая-то эфемерная садоэротическая фантазия и ничего больше. Версия Варвары Петровны мне представляется более правдоподобной.
ВЕРА. Да нет, Илюш, поверь мне, его цель – проучить, поставить на место дерзкую нищую девчонку, которая позволила себе поддеть этого новоявленного «хозяина жизни» за его косность, ограниченность и твердолобость.
ИЛЬЯ. Но как, каким образом можно принудить к такой позорной и-и… жестокой экзекуции?! Или я что-то… не учитываю? Ты можешь объяснить, в чём феномен его шантажа? За какую струнку он дёргает?
ВЕРА. Если мы отклоним его ультиматум, Борис пригрозил – через суд, конечно, – отобрать наш новый телевизор, Надюнькин «свингер» песцовый, ну и… украшения… бриллиантовые. (Лицо её сморщилось, по щекам поползли слёзы.) Весь мой выигрыш отобрать грозит, гадина! (Слёзы закапали чаще, слившись в тоненькие бороздки.)
ИЛЬЯ. Ах, во-от оно что. Значит, всё-таки – деньги. Вот теперь всё встало на свои места.
ВЕРА. Ты ошибаешься, Илюш. Ничего материального ему от меня не нужно. Жжёт его уязвлённое самолюбие, желание показать свою волю, власть, доказать, что с ним никому не позволено шутить, а уж тем более дерзить какой-то девчонке голодранке.
ИЛЬЯ. Но это же абсурд! На такие бредовые условия никто и никогда не согласится! Если только какие-нибудь… ненормальные… полоумные. Да и то вряд ли! Или?!.. Вера, не может быть… Неужели вы решили?!..
ВЕРА. Да ничего мы не решили! Потому и зазвала я тебя посоветоваться. Всем сердцем чувствую, нельзя до суда тяжбу доводить: обберёт он нас. А на порку согласиться – тоже ужас! Помоги, Илья, подскажи, что делать, как нам поступить?
ИЛЬЯ. Ой, Верусечка, я уж теперь не уверен, что моими советами вы хоть в какой-то мере захотите воспользоваться. У вас, у женщин, своя особенная логика, своё восприятие здравого смысла, вы по-другому и весьма своеобразно относитесь к вещам, но главное – и это до меня дошло только что как прозрение – вы способны уступить, склониться даже в тех случаях, когда мужчина наверняка предпочёл бы смерть.
ВЕРА. Илюша, ты можешь ответить безо всяких заумных рассуждений о поведенческих особенностях полов, что мне делать?!
ИЛЬЯ. Отвечаю: собрать в кулачки всё своё мужество и бороться изо всех сил!
ВЕРА. Но как, как бороться?! Ведь всё на его стороне: пожарники, свидетели, можешь не сомневаться, что и судьи, и судебные исполнители, и вся наша бражка адвокатская тоже будут за него, потому что в нашем болоте, в среде наших земноводных у него и авторитет, и деньги немалые.
ИЛЬЯ. Вера, послушай, у меня есть хороший знакомый в Пензе – отличный, опытный адвокат с большим стажем по такого рода делам…
ВЕРА (перебивает его). А платить чем, Илюшечка?!
ИЛЬЯ. Найдём чем, не бойся.
ВЕРА. А я не могу, не хочу брать твои деньги. И не возьму! И не только потому, что ты их откладываешь на квартиру, которая тебе до зарезу нужна, главная причина – мы всё равно, скорее всего, проиграем! И тяжесть суммарной утраты придавит меня ещё невыносимее, ещё нестерпимее во много, много, много раз.
ИЛЬЯ. Если проиграем здесь, подадим апелляцию в областной суд.
ВЕРА. А чего мелочиться-то, сразу – в Верховный и вся недолга. Или нет, лучше в страсбургский! Там, говорят, любят защищать права человека в России.
ИЛЬЯ (покачав головой). Эх, Веруська, Веруська, ты прожила тридцать пять лет…
ВЕРА (мгновенно поправила его). Тридцать четыре!
ИЛЬЯ. Прости. Тридцать четыре года и десять месяцев ты спокойно обходилась без бриллиантов. А теперь, каким-то чудом заполучив их, настолько боишься даже просто рискнуть (!) этими побрякушками, что готова пойти на позорное, рабское унижение. Это ужасно, Вера! И очень печально.
ВЕРА. А разве не ужасно и не печально будет, когда придут судебные исполнители и опишут мои чудом дарованные вещи, которые мне никогда больше не приобрести!
ИЛЬЯ. Веруша, но это всего лишь вещи. Подумай, хорошая моя, стоят ли они такой платы?
ВЕРА. Не знаю, Илюша, не знаю! Судьба-злодейка приманила дорогими дарами, а теперь, предъявив счёт, усмехается над дурой-бабой, которая от радости позабыла, что за все удовольствия в нашей напрочь лишённой справедливости жизни приходится в конечном итоге расплачиваться втридорога.
ИЛЬЯ. Рассуждаешь чисто по-женски: «судьба-злодейка». А сосед твой, выходит, её перст?.. Смешно. Так и тянет вас, женщин, к фатализму, к религиозному идеализму, ко всякой мути мистической. Ох, хо-хо-о… А хочешь, я статью напишу в «Комсомолку»?! Опозорю этого садиста на всю Россию-матушку! Так его расчихвостю, так разожгу общественное мнение, под ним земля полыхать начнёт!..
ВЕРА. Илюшенька, опомнись, в какой стране ты живешь, забыл? У нас, чем ни дурнее слава, чем ни поганей нравственный облик человека, тем выше рейтинг его популярности, тем больше он преуспевает. Твоя статья станет отличной рекламой бизнесу Храмкина, а вот девочке моей она окажет медвежью услугу. ЗемлячкИ пальцами будут тыкать, засмеют до умопомрачения. А ей ещё школу надо оканчивать. Не подумал об этом?
ИЛЬЯ. По-моему, после порки над ней ещё больше потешаться станут.
ВЕРА. Не станут, Илюш, заверяю тебя. Детей здесь лупцевали, лупцуют и будут лупцевать. Это обычное и заурядное явление для нашего городишки. Да и не только для нашего. Вот увидишь, дальше курмыша забугровского молва не уйдёт.
ИЛЬЯ. Похоже, ты уже всё решила?! Зачем же меня-то звала тогда?
ВЕРА. Проверить свои сомнения, наверно.
ИЛЬЯ. Проверила?
ВЕРА. Не совсем. Но у меня ещё есть время, буду думать.
ИЛЬЯ (понизив голос). Есть ещё один вариант – злодейский.
ВЕРА. Илюша, извини, не хочется сейчас шутить. Давай в другой раз, о злодей мой, ладно?
ИЛЬЯ. Как скажешь. Но в принципе это реально.
ВЕРА. Что реально, уж не убийство ли?!
ИЛЬЯ. Убийство – не знаю, но рёбра эти ребята ломают умело. Могут и ноги сломать, если закажешь. И руки. (Вера с изумлением смотрит на него). Я тебя поразил?
ВЕРА. Неужели ты мог бы решиться на такой заказ?
ИЛЬЯ. Думаю, смог бы. Я давно себе уяснил, что уповать на высшую справедливость бесполезно и глупо, что с мерзостью не только можно, но и нужно поступать мерзко и беспощадно, если не хочешь быть растоптанным ею.
Голос ПЕТРОВНЫ. На ваших костоломов он своих мордоворотов сыщет! Как бы вашим удальцам пензенским самим потом не пришлось по хирургам ползать. И вам обоим вместе с ними!
ВЕРА. Мам, ну нельзя так лезть в разговор! Дай с человеком поговорить нормально!

---- Полной неожиданностью для Веры и Ильи стало появление самой Варвары Петровны со своей незаменимой при ходьбе колясочкой. Они дружно вскочили с мест.

ПЕТРОВНА. Сядьте, не колготитесь! (Довольно сноровисто уселась за стол.) Это вы нормальным считаете, голубки, хорошо – кости мужику ломать, с которым соседствуем без малого тридцать лет, который выручал нас многократно и деньгами, и техникой, и помощью разной, которого ты, Верушка, развлекала и угощала третьего дня, с матерью которого, светлая ей память, я дружила, с дочерью которого наша поджигательница теперича дружит? Это – нормально, по-вашему?!
Голос НАДИ. А это нормально, по-вашему, Варвара Петровна, когда невинного человека без конца носом тычут за то, чего он отродясь не делал? Нормально?!
ПЕТРОВНА. Во-от кстати! А вам известно, мил человек, что если б не Борис, эта заноза, которая за стенкой митингует, щас бы уже в торф или в болотный газ превратилась?
ВЕРА. Мам, ну откуда он может это знать?
ПЕТРОВНА. Тык пусть знает, кого он инвалидить предложил!
НАДЯ (не утерпев, вышла). Это что за страсти-мордасти вы тут рассказываете?
ПЕТРОВНА (Наде). А ты иль забыла, как из детского садика-то сбегла и на болота гулять отправилась?!
НАДЯ. А-а!
ПЕТРОВНА. Бэ-э! Запросто могла сгинуть в болотной жиже-то. Так то. (Илье.) И ведь отыскал он её среди самой топи! Только водяной с кикиморами знают, как её угораздило туда забраться.
ВЕРА. И он был единственным из всей группы мужиков, кто не прекратил поиска из-за темноты. И нашёл.
ПЕТРОВНА. Верно. (Илье.) Вот какой у нас сосед, которого вы калечить вздумали!
ИЛЬЯ (смущённо). Вы не совсем правильно меня поняли, Варвара Петровна. Слишком…
прямолинейно. Моё предложение носило скорее умозрительный характер, нежели по-настоящему предполагало нечто реальное. Так что не волнуйтесь, вашему потрясающему соседу никакие увечья не грозят, чего, увы, не скажешь о вашей внучке.
ПЕТРОВНА. Какие ещё увечья, выдумаете тоже! Как-нибудь вывернемся, чего-нибудь непременно изобретём, чтоб дитё не мучилось и не страдало.
ИЛЬЯ. Страдания и увечья, Варвара Петровна, бывают не только телесные. И ещё неизвестно, что для девочки окажется тяжелее и мучительней. Ладно. Вы сами с усами, и я вам, вижу, бесполезен. Поеду-ка на работу. (Встал.) До свидания, Варвара Петровна... Мужайтесь, Надя... Пока, Верусь.
ПЕТРОВНА. И вам того же.
НАДЯ. До свидания.
ВЕРА. Пока, Илюш.
ИЛЬЯ (сойдя со ступенек на дорожку, обернулся). Да, забыл сказать. Вашего соседа-инвалида, Никифрыча с рынка, в овраге нашли с пробитым черепом. В сознание уже третий день не приходит.
ПЕТРОВНА. Да кто ж его так?!
ИЛЬЯ. Неизвестно. Если очнётся, сам тогда расскажет. Всё. Уехал я, Вера. (Хотел уйти, но спохватывается.) Так когда ваша экзекуция должна состояться?
ВЕРА. Восемнадцатого, во вторник. Обещал под вечер придти. (Илья укоризненно покачал головой и ушёл.)
ПЕТРОВНА. Бедный Никифрыч, всю жисть его судьба бьёт и уродует. На роду что ль у него так записано?
НАДЯ. А знаете, что я подумала?!
ВЕРА (громко и грубовато). Знаем! А не спалить ли у Храмкина дом?! (Взрывается от хохота.) И его вместе с ним!! (Истерично смеётся.)
НАДЯ. Ну, чё ты ржёшь-то?! Я же серьёзно!
ВЕРА. Так и я не шучу! (Безуспешно пытается справиться со смехом.)
НАДЯ. А поджигать ты будешь, хохотунья?!
ВЕРА. Зачем, у меня дочь – мастер по поджогам! (Давится от смеха.) Парой сигареток всю усадьбу у Бориса… дотла спалит!! (Хохочет до удушья, в глазах слёзы.)
НАДЯ (с удивлением бабке). Чё это она, баб?
ПЕТРОВНА. Верунь, довольно… Успокойся… Хватит!

---- Лицо Веры стало синеть, но она продолжала смеяться. Петровна быстро налила в стакан минеральной воды, набрала в рот и обрызгала дочь, словно пересушенное бельё.
ВЕРА (прекратив истерику, утёрла лицо). Чего делать-то будем, бабоньки?

---- Общее молчание.

ПЕТРОВНА. Пусть колготки наденет. В них картонки засунуть можно. У меня в рундучке есть хороший картон – тонкий, плотный, мягкий.
НАДЯ. Какой дурак в жару колготки надевает, ба-аб?
ВЕРА. Какой дурак не догадается, для чего их надели.
ПЕТРОВНА. Тогда так. Я эти картонки аккуратно ниточками к изнанке трусов прихвачу, и можешь вваливать ей по полной программе!
НАДЯ. Ага, а звук?! Храмкин тупой, баб, но не глухой. Сразу «въедет», что его «кидают».
ВЕРА. И потребует спустить трусы.
НАДЯ (растерянно). Как это он может потребовать?..
ВЕРА. Просто и без комплексов. Скажет, спускай-ка, девонька, свои картонные, не тушуйся. Я по возрасту тебе в деды гожусь и картинок таких видал-перевидывал.
НАДЯ (вытаращив глаза). Да-а?! Вот сама и снимай! Я трусы снимать не буду!!
ВЕРА. Ори громче. Сейчас вся улица прибежит смотреть, как ты трусы снимаешь.
НАДЯ (немного тише). И пусть смотрит! Всё равно не сниму!
ВЕРА. Ну что я могу сказать, снимай тогда с вешалки свой «свингер» и неси Светке. И всем мукам конец.
НАДЯ (потерянно). И украшения?
ВЕРА. Разумеется и украшения.
НАДЯ (посидев в размышлениях, кротким голосом). Можно шортики надеть «танго». Они и так сильно открыты, а если их ещё подтянуть повыше, вообще всё заголится. (У Веры выступили слёзы.) Да не плач, мам, я выдержу. Все силы соберу и выдержу!
ВЕРА (роняя слёзы). Правильно сказал Илья, рабы мы. Ради вещей готовы и заголиться, и самих себя на потеху высечь. Жалкие, ничтожные рабы.
ПЕТРОВНА. Эка новость! Это мы и без него знали. Если мы рабами рождены, всю жизнь чёрным трудом занимаемся, если власть, какая ни нагрянет, всегда обдирала до последней нитки и жилы последние норовила вытянуть из нас, кто ж мы тогда после этого, баре что ли?! Конечно рабы. Дед Митрич-то с баб Таней, твои прабабка и прадед, ещё крепостное право застали, холопами числились у барина нашего коровенского Краснова. Так-то вот, доченька. Как видишь, холопами мы рождены, рабами жили, собаками помрём.
ВЕРА. Да будет тебе кликушествовать, мам. Дело не в нашем социальном статусе и материальном достатке, вернее, недостатке. Речь-то совсем о другом. Об отсутствии элементарного самоуважения и чувства собственного достоинства, о нашем духовном рабстве и нищете духа. Вот о чём он пытался сказать мне.
ПЕТРОВНА. Тык одно с другим связано: нищая и кабальная жизнь – нищий и рабский дух. Только так.
ВЕРА. Ладно, фрау Маркс, закругляйтесь и идите отдыхать. От вас одни разговоры, а у меня дел полно.
ПЕТРОВНА. Какой отдых, какие дела, когда ничего не придумано?!
ВЕРА (передразнивая мать). Тык ты уже придумала: дочку проституткой сделать, внучку в колготки нарядить. Хватит на сегодня! Иди, полежи. Может, ещё чё похлестче, позабористей придёт в голову. Ступай.
ПЕТРОВНА (обиженно). Воля ваша. (С трудом, но вылезла из-за стола сама, оперлась на свою колясочку.) Всё равно вам, дуракам молодым, без меня ничего не придумать.
НАДЯ. Придумала! Я придумала! Мам, я знаю, что нужно делать!
ВЕРА. Я тоже. Курить бросать! Пока не втянулась по-настоящему!
НАДЯ. Да я серьёзно!
ВЕРА. И я не шучу. Дадите вы мне сегодня покой или нет?!
НАДЯ (возмущённо). Ну почему ты даже не хочешь выслушать?!
ВЕРА (устыдившись). Прости. Я слушаю тебя.
НАДЯ. У нашей бабуленьки есть мазь на основе лидазы. Сильнейшее обезболивающее средство! Я намажусь, и ничего не буду чувствовать. Ничегошеньки! И картонок не нужно будет! Как, мам, нормально придумала?!
ВЕРА. Эх, ты, а кричала: «Свободу крутым девочкам!». Вот тебе и крутая.
НАДЯ. Мам, но ведь жалко же до смерти! Тебе разве нет?!
ВЕРА. Ну, коли жалко, иди мажься, сейчас мы тебя с бабкой драть будем.
НАДЯ (испуганно округлив глаза). Ты так сказала, у меня аж всё похолодело внутри.
ВЕРА. У меня самой всё холодеет, как представлю картину порки… Чего время-то тянем, доченьк? Иди, обезболивайся.

---- Подтянула к себе ветвь яблони и сломила на ней одну небольшую ветку. Обрывает листья, отламывает коротенькие побеги. Варвара Петровна и Надя напряжённо следят за движением её рук.

НАДЯ. Ты так жутко всё делаешь, мне страшно!
ВЕРА (пару раз со свистом рассекла веткой воздух). Ничего, привыкай. Будет ещё страшнее. (Надя стоит не в силах стронуться с места.) Ну, ты будешь намазываться?!
НАДЯ (вздрогнув, неуверенно). Буду…
ВЕРА. Тогда иди!
НАДЯ (едва слышно). Иду. Ба-аб, где там мазь-то твоя?
ПЕТРОВНА. А я, думаешь, помню? Пойдём искать, горюшко моё. (С усилием, поддерживаемая внучкой, ковыляет в дом; Вера проводив их взглядом, тихо давясь слезами, уходит.)

ДЕЙСТВИЕ2. КАРТИНА 6. 18 августа 1998 года. – Вечер, но всё ещё светло, хотя жара уже отступила. –
Вера, погружённая в свои невесёлые мысли, сидит за столом на терраске, опершись подбородком о кулаки. Надя, одетая в очень короткие шорты «танго», с прутиком в руках проходит по дорожке и поднимается на терраску.

ВЕРА. Ты их солить, что ли собралась?
НАДЯ. Ты пощупай, он на вид-то вроде толстенький, а сам мякенький, как резина.
ВЕРА (подержав прут). Переломится быстро.
НАДЯ. Так можно заранее наготовить, и как сломается, другой брать.
ВЕРА. Какой запасливой у меня стала дочь.
НАДЯ. Да ладно прикалывать-то.
ВЕРА. Ну, ладно так ладно, иди, готовь себе розги. Не дай бог сейчас Борис нагрянет, не успеешь мякеньких-то «насолить».
НАДЯ. Может, хватит подковыривать-то? Ты ведь сама этого хочешь, скажешь, нет?!
ВЕРА. Надюшенька, поверь, доча, меня невыносимо жжёт, что я в какой-то мере подталкиваю тебя к этому ужасу. Пока ещё не поздно, пока ещё не началось это безумие, может быть, откажемся, а? Пошлём его на хер! Пусть забирает бабские вещи и радуется, если уж совести у человека совсем не осталось. Жили без бриллиантов, ходили в потёртых овчинках, и ещё проживём. А, дочунь?!
НАДЯ (задумчиво и неуверенно). А «телек»?..
ВЕРА. Подремонтируем старенький. Он же у нас вечный, как Кащей-бессмертный. А там, с годами, глядишь, и новый огорим. У, Надюш?
НАДЯ (ненадолго задумавшись). Не-ет, мам, не дам «свингер». Ничего не дам! Пусть наслаждается этот гад. Я всё выдержу, не бойся.
ВЕРА. Лишь бы ты не боялась, девочка моя, и не корила потом, не костерила.
НАДЯ. А вот этого обещать не могу. Пошла я за ветками, а то заявится этот индюк, а у меня ещё ничего не готово. (Спрыгнула на дорожку.) Хотя нет! Надо же их испытать сначала, вдруг будут, как спички, ломаться. (Запрыгивает назад.) Да, мам?! (Ещё выше подтягивает свои «танго» и ложится животом на стол.)
ВЕРА. А мазь?!
НАДЯ. Всё на мази, мамуленька. Заодно проверим и срок её воздействия. (Смотрит на часы.) Сорок минут прошло, как я мазалась. Давай, истязай ребёнка. (Вера пару раз с величайшей осторожностью приложилась прутиком.) Мам, он не зачтёт такую щекотку. Прибавь огоньку.
ВЕРА (ещё раза два легонько приложившись). Не больно?!
НАДЯ. Высшая халтура, мам. Мы время теряем!
ВЕРА. Руки не слушаются. Боюсь, получится, как вчера.
НАДЯ. Да уж, если двести пятьдесят таких ожогов, как вчера, я точно окочурюсь, в ящик сыграю! Ты, как бабушка, делай, (показывает) отвела подальше – зафиксировала, отвела – зафиксировала. (Опять улеглась на стол.) Давай, тренируйся.
ВЕРА (пару раз отводя подальше и фиксируя прутик на попке дочери). Сейчас нормально?
НАДЯ. Непонятно. То ли мазь так классно обезболивает, то ли ты ни черта не бьёшь. Попробуй чуть посильней?! (Вера «попробовала» раз, ещё раз и перестаралась: удар получился, «как вчера»; Надя выгнулась и взвилась с воплем.) Уй, уй!! Да ты чё, ма-ам! Ты нарочно, да?! Нарочно?! (Стонет и потирает ягодицы.) Ой, как больно!
ВЕРА. Доченька, прости! Богом клянусь, я нечаянно. Рука дёрнулась как-то… Прости! (Заплакала.)
Голос ПЕТРОВНЫ (за стеной). Сколько раз говорить, не рыскай рукой-то, не рыскай! У ней же эдак вся кожа сползет, а ты опять за своё, бестолковка!
НАДЯ. Баб, помолчи, а! И не суйся! Без тебя как-нибудь управимся.
Голос ПЕТРОВНЫ. Управились, как же, вопли на всю Забугровку. Срам один!
НАДЯ (для бабки). «Наплявать» бы только на твою Забугровку! (Вере.) Не плач, мам, ты не виновата. Мазь, должно быть, перестала действовать, поэтому и больно. Он как придёт, ты его помурыжь минут пять, пока я снова намажусь, и всё будет кайфёжно, вот увидишь!
ВЕРА. Ничего «кайфёжного» не будет. Не могу я бить, понимаешь? Не могу. Как подумаю, что (!) вытворяю с кровинкой своей родимой, молоденькой и невинной, руки сводит! Давай откажемся, Надюнь?! Выдавим из себя раба и откажемся! Не гоже нам так унижаться. Мы же люди. Мы – женщины!
НАДЯ. Вот – именно! А ради красоты своей настоящая женщина на любые муки пойдёт, лишь бы сохранить эту красоту. Я не права?!
Голос ПЕТРОВНЫ. Молодец, верно рассудила!
НАДЯ. Гранд мерси, бабА!
ВЕРА (вяло улыбнувшись). Чудеса в решете, какое поразительное единодушие и потрясающее согласие. Послушать бы, что вы будете говорить ближе к полуночи.
НАДЯ. Ближе к полуночи и послушаешь. Всё, мам, иди прими валерьяночки и начинай настраиваться на премьеру спектакля «Оптимистическая трагедия, или Бить или не бить». А я ушла за хворостом, пардон, за реквизитом. (Спрыгивает со ступенек.) А Борьке, стервецу, я когда-нибудь обязательно отомщу, так отплачу – попомнит меня, сволочь!
ВЕРА. Ты ошибаешься, девочка! Борис несмотря на все его закидоны человек в целом положительный и как мужик надёжный. Я думаю, он просто погорячился. Любой обозлится на всех и вся, когда подряд такие беды случаются: и родная жена покалечилась, и пожар этот… будь он проклят.
НАДЯ. В заднице у него пожар, потому что дерьмушник и подлюга мрачная!
ВЕРА. В России, доча, сейчас у всего народа пожар. У одних – в головах, у других – в сердцах и душах. Мне почему-то кажется, что Борис ещё опомнится и засовестится своего пакостного намерения.
НАДЯ. Не опомнится он и скоро придёт… Я его бараном обозвала и тупицей.
ВЕРА (даже руками всплеснула). Господи, нашла, с кем тягаться, дурная.
НАДЯ. Так получилось. Ладно, мам, я пошла!

---- Вера безвольно махнула рукой. Надя, сделав поначалу несколько спокойных шагов, убегает вприпрыжку в сторону калитки и скрывается в ней. Вера, покачав головой, вздохнула и тихо заплакала, уткнувшись лицом в ладони, мелко вздрагивая плечиками.

---- На терраску выкатилась детская коляска, за ней, шаркая, Варвара Петровна.

ПЕТРОВНА. Будет сопли-то распускать. Покажь, чего она отыскала для битья-то? (Вера, утирая слезы, шмыгая носом, кинула на её край стола «мякенький».) И впрямь мягкий! По крайней мере, лучше кленовых-то. Те уж больно упруги. Опасно.

---- Громыхнула распахнутая калитка, вбегает Надя.

НАДЯ (взлетев одним махом на терраску). Идут!!
ВЕРА. Кто?!
НАДЯ. Он! С ним Уханкин и Иван Ильич со Светкой!
ВЕРА. Чё делать-то, мам?!
ПЕТРОВНА. Тихо! Слушать сюда! Сперва попробуем на совесть воздействовать. Упрётся как бык, попытаемся хотя бы число ударов скостить. Скостит или нет, бить будешь в моём закутке. Там перина пуховая, попка, считай, целиком утопнет. Серединку прута будешь прикладывать, как надо, а конец пусть по перине хлыщет. Поняла?!
НАДЯ. Ех, здорово!
ПЕТРОВНА. Погоди ехать, ещё не запрягли! (Вере.) Ты-то поняла что ль?!
ВЕРА. Поняла, мам. Всё поняла.
ПЕТРОВНА (внучке). А ты, язык без костей, бегом мазаться!
НАДЯ. Ага! (Рванулась в дом.)
ПЕТРОВНА. Погодь, торопыга! (Надя в недоумении застыла, а бабка трижды истово перекрестила её.)
НАДЯ. Ты же неверующая, баб!
ПЕТРОВНА. Я теперь – колеблющаяся. Беги! (Внучку сдуло как ветром.)

---- В калитку вошли друг за другом Храмкин, Светка, Уханкин, замыкал «кавалькаду» Вечкасов с большой верёвочной скруткой через плечо. Подошли, встали возле терраски парами: Борис с Толяном, поодаль от них Иван Ильич и Светка. Иван Ильич без конца отводил глаза то в одну, то в другую сторону, а Светка сразу уставилась в свои кроссовки, не поднимая головы и не шевелясь.

ХРАМКИН (наткнувшись на вопрошающие тревожные взгляды женщин, всё же смутился). Гм… Гм-гм, гм… Ну-у, что надумали-то, соседи?
ПЕТРОВНА. Надумали, что негоже нам не здоровкаться после стольких лет соседства-то.
ХРАМКИН. Что ж, добрый вечер и, как говорится, всех вам благ.
ПЕТРОВНА. И вам того же. Только вот благ-то желаешь, а сам всё ценное забрать пришёл.
ХРАМКИН. Неправда. Передёргиваешь, старая. Сто лет бы мне вашего добра не надобно. Я за справедливостью пришёл. И вы обе это отлично знаете. И, по-моему, я уж не бог весть что прошу за пятьдесят тысяч-то.
ВЕРА. Какая же это просьба? Это – шантаж откровенный и циничный, бессовестный и подлый. Признайся уж честно, зацепила она тебя языком своим, уязвила, вот ты и нашёл повод отомстить девчонке.
УХАНКИН. За такие деньги в нынешнее время запросто убить могут безо всяких разговоров.
ХРАМКИН. Помолчи, Толян.
УХАНКИН. Полно случаев таких!
ХРАМКИН. Замолчь, я сказал!
ВЕРА. Так может, убьёте девочку? А заодно и нас с бабкой за компанию. У?!
ПЕТРОВНА. Как так, «убьёте»?
ВЕРА. Мам, не маячь, сядь, пожалуйста.
ПЕТРОВНА. Тык ты что говоришь-то?!
ВЕРА. Подожди, сядь! (Почти силой усадила её на лавку.)
ХРАМКИН. Не надо, Вера Васильевна, из меня монстра американского делать. Я не для того за ней на резиновой лодке в темноте по болоту шарил, рискуя напороться на корягу и утопнуть, чтобы потом жизни лишать за поганый линолеум и ярославскую краску. Не надо!.. Но от своего требования отступаться не собираюсь. Нагадила, накобенилась, надсмеялась, изволь ответ держать, как положено в иждивенческом возрасте. Вот так вот, соседка ироническая, гуманитарная.
ВЕРА. Ну, так бы сразу и сказал, что оскорбила она тебя, обидела! Да я и сама это сразу поняла. И говорю тебе честно и откровенно, ни капельки не собираюсь оправдывать и защищать свою девчонку. Ей богу, Борис Иваныч, мне стыдно, что не сумела воспитать в ней элементарного уважения к старшим. Я сама готова просить у тебя прощения за её фортели и её (!) непременно заставлю извиниться. И обязательно накажу! Только по-своему.
ХРАМКИН. Ты сперва её по-моему (!) накажи. А потом уж, как хочешь, твоё дело, твоя воля. Твоя – дочь.
ВЕРА. Значит, извинения наши принимать не хочешь?
ХРАМКИН. Штой-то, приму-у. Обязательно приму. Посля… как выпорешь.
ВЕРА. Как у тебя язык поворачивается просить такое?!
ХРАМКИН. Я не прошу, я требую! Причём, как видишь, даже не материальную компенсацию, а только моральную. Я, можно сказать, как добрый сосед в очередной раз оказываю вам с бабкой помощь… в воспитании подрастающего поколения. Благодарить ещё будете, дураки.
ВЕРА. Борь, скажи откровенно, чё тебе надо? Ну, скажи, чё ты к нам пристал как банный лист? Если при людях не можешь, давай с глазу на глаз поговорим. Хочешь?
ХРАМКИН (смущённо). А чё говорить-то? Перво-наперво… надо дело сделать, а уж потом… можно и тет-а-тет.
ВЕРА (какое-то время рассматривает его ухмыляющуюся грубую физиономию). А всё- таки ты – монстр. Зря я надеялась на твою совесть. Видно, деньги всё человеческое в тебе вытравили и ничего в твоей душе, кроме жадности и гонора, не оставили.
ХРАМКИН. Не надо тревожить мою совесть. И вообще завязывай пустые разговоры разговаривать. Будешь пороть Надьку?! Нет – я пошёл. Нечего время проводить без толку. Давай, зови свою курительницу! Так и быть, полсотни стежков прощу.
ВЕРА. Добрый ты. Ох, добрый.
ХРАМКИН. Добрый – недобрый, а всё ж таки она моя в некотором роде крестница. Без меня щас бы, поди, и косточки уже растворила гниль-то болотная. Вот так вот. Между прочим, могу и сам попотеть, коль тебе невмоготу. А?
ВЕРА. Чего-о?!
ХРАМКИН. Ещё сотню сбавлю.
ВЕРА. Ты посмотри на него, размечтался, изверг.
ХРАМКИН (утвердительно рубит лапищей воздух). Пятьдесят! Отсчитываю полтинник – и расходимся с миром. Ну-у?!
ВЕРА. Неужели всерьёз рассчитываешь, что я позволю тебе своего ребёнка истязать?! Борька, ты – чудовище.
ХРАМКИН. Ты, красавица, не больно-то словами кидайся. Не позволишь, хрен с тобой, сама пори! Хватит тянуть кота за яйца, последний раз спрашиваю, будешь?!
ВЕРА. Успокойся, буду! Но ты всё-таки признаёшь, что в пожаре она не виновата?
ХРАМКИН. Засунь свою уловку, знаешь куда?.. Вот так вот. Виновата. Полностью! И у меня свидетелей куча. Вот они! Все тут! Все видели, как твоя су… доченька сигарки шмоляла возле баньки, не туша их. А через два часа кровля уже полыхала до небес!!
НАДЯ (выскочив на терраску в разъярённом состоянии). Я её в труху растоптала, «сигарку» твою, ясно?! На глазах у этих свидетелей луковых! Никак твоя банька не могла от трухи загореться, хоть тонну её там насыпь, понял?! Брешешь ты всё! И свидетели твои врут, упырь!
ВЕРА. Надя, ты что!?
ХРАМКИН (моментально набычился, лицо побагровело, глаза налились кровью). Чего-о?!
НАДЯ (нахохлившись, упёрла руки в боки). Того-о! Упырь! Кровушки моей жаждешь?! На-кось, выкуси, «крёстный», упырина болотная! Руки коротки!
ВЕРА. Да ты сдурела совсем, Надька! А ну, марш в Избу!
ХРАМКИН (вонзившись налитыми от ярости глазами в девочку). Чего ты тут вякаешь, шпилька ржавая? Да я тебя!.. (Прёт всей массой по ступенькам.)
ВЕРА. А ну, назад! (От толчка Борис отступил на одну ступеньку.) Назад, я сказала!
(Упёрлась ему в грудь.)
ХРАМКИН. А ну, пусть повторит, кто я!
ВЕРА. Ничего она тебе повторять не будет, осади назад!
НАДЯ. Глухим и тупым две обедни не служат!
ВЕРА. Замолчи, негодница! Вон отсюда, чтоб я тебя не видела! Немедленно вон!
ХРАМКИН. Не-ет, пусть скажет!
ВЕРА. Чего ты к ней привязался, Борька?! Мужик ты или не мужик, в конце концов?! Она же глупая совсем, дурёха!
ХРАМКИН. Я её враз обучу уму-разуму. Отойди, Верка, от греха. Пока прошу!
ПЕТРОВНА. Не буянь – не дома! Я щас соседей кликну, в момент утихомирят!
ХРАМКИН. Кого хошь зови, пугало! (Вере.) Отцепись, пиявка!
ВЕРА. Я тебе отцеплюсь! Так отцеплюсь – все глаза повЫцарапаю!

---- Храмкин словно клещами стиснул Вере руки, она закричала и разжала пальцы.

ПЕТРОВНА. Караул, убивают! Помогите!
НАДЯ. Ты чё делаешь, дубина гадская!
ХРАМКИН. Кто-о?! Убью!!

----- Борис отпихивает Веру в сторону. Падая, она успевает вцепиться в его тренировочные рейтузы. Вмиг Храмкин оказывается в спущенных до самых щиколоток штанах и словно спутанный жеребец валится на брюхо. Варвара Петровна хватает со стола «мякенький» прут и начинает размеренно охаживать соседа по голым ногам.

ХРАМКИН. А ну, прекрати!.. Прекрати, говорю! Рехнулась совсем, старая?!
ПЕТРОВНА (стремясь обойти ударами его подставленные руки). А ты как думал, буян чёртов! Я те побуяню, я те подебоширю, поганец!
ХРАМКИН (изловчившись, вырвал у неё прут). Совсем тронулась на старости лет, карга безногая!
ПЕТРОВНА. А ты – безмозглая!
ВЕРА (увидев, как Надя тащит ведро с водой). Надька, не смей! Не вздумай, слышишь?!..

---- Все присутствующие содрогнулись и застыли от страха, наблюдая, как с пола медленно и грозно поднималось мокрое, расхристанное, бесштанное звероподобное существо.

ХРАМКИН (с хрипом, тихо, жутко). Тебе конец, тля. Я с тебя всю шкуру спущу. Лично. (Наклонился, натянул штаны, шагнул к девочке, но брошенное ведро попадает ему прямо в лицо.) У-ух! (Увидев на ладонях свою кровушку, капавшую из рассечённой брови, Храмкин издал рёв раненого тираннозавра; Надя одним махом сиганула через перила терраски и приземлилась в картошке.) Толян, лови! Уйдёт!!

---- Уханкин бросается, как по команде «фас!», и в охапку хватает девочку сзади.

НАДЯ (извиваясь и дрыгая ногами и руками). Пусти, Поганкин! Отпусти, получишь!

---- Храмкин дёрнулся было прыгнуть через перила, как Надя, но, спохватившись, широкой рысью устремился к ступенькам крыльца. Варвара Петровна слегка толкает ему под ноги свою коляску. Борис кубарем вместе с коляской летит по ступенькам на землю, вгорячах вскакивает, но тут же скрючивается от боли в спине. С жалобным стоном медленно опускается на колени.
ВЕРА (подлетев к Уханкину). А ну, отцепись, дрянь! (Ухватила его за шею.) Отпусти, тебе говорят!

---- Все вместе валятся в картофель. Короткая борьба «в партере», наконец Наде удаётся вырваться из тисков Уханкина и вскочить. Толян тоже попытался встать, но Вера крепко держала его за рубашку. Он с силой отшвыривает её от себя, та падает, разрывая дорогой шёлк.

УХАНКИН. Что ж ты делаешь, падла?! Она же три сотни стоит!
НАДЯ. Ты кого падлой назвал, козлятина?! (Изо всех сил толкает его в спину; Уханкин, как ни пытался удержаться на ногах, вновь оказывается в картофельной ботве.)
УХАНКИН (Наде). Ах ты, забияка сопливая! Ну, берегись, шпана забугровская!

---- Грозно идёт на Надю, та отступает. Наконец не выдержала Светка и с разбегу сбивает Уханкина на землю снова.

СВЕТКА (решительно встав на пути взбешённого Толяна, прошипела ему в лицо). Если хоть пальцем её тронешь, Уханкин, я всё расскажу папке. Понял?!
УХАНКИН. Если тебе жить надоело, дура, то мне наплевать. Отойди!.. Отойди, говорят!
ВЕЧКАСОВ. Уймись, Толян, хватит воевать с девчонками!
УХАНКИН. Заткнись, Ильич, и не суй нос, куда не просят, заступник девок! Лезешь ты…
ХРАМКИН. Завязывай, Толька!.. Закончили свару. Всё… Уходим… Помоги мне встать!

---- Уханкин помог Борису подняться; тот потихоньку, опираясь о его плечо, двинулся по дорожке к калитке.

ХРАМКИН (поравнявшись с Верой). Завтра я еду в суд. Запомни, ни перед чем не остановлюсь, на всё пойду, но сделаю, как обещал. Не будете вы красоваться в мехах и бриллиантах. И помощи никакой боле от меня не ждите. Вот так вот, соседи. Пеняйте теперь только на себя. (Тихонько покостылял на выход.)
ВЕРА. Стой, Борис! (Храмкин медленно, словно стрела крана, делает разворот туловища.) Стой, где стоишь. Я сейчас. (Быстро уходит в дом; все стоят в молчаливом ожидании; Вера вернулась скоро с двумя шубами в руках, подаёт дочери свою нутриевую.) Подержи! (Шагнула к Светке.)
СВЕТКА (попятилась от неё). Не надо, тёть Вер.
ВЕРА. Иди ко мне, Света. (Шагнула ещё.)
СВЕТКА (продолжая пятиться). Нет, тёть Вер, не надо!
ВЕРА. Бери. Она теперь твоя.
СВЕТКА. Нет. Я не возьму! (Глядя полными слёз глазами на отца.) Я ни за что не возьму! (Убегает.)
ВЕРА (Храмкину). Тогда – ты. (Накидывает шубу на сгорбленную спину Бориса.) Носи! (Дочери.) Давай ту.
НАДЯ. Ма-ам…
ВЕРА. Ни слова! Давай! (Надя подчинилась, и Вера набросила на Бориса вторую шубу.) Теперь не простудишься. (Вытащила из халатика коробочку, высыпала из неё на ладонь украшения, посмотрела на свои бриллианты, прощаясь, и, оттянув горловину майки Храмкина, бросила их ему за пазуху.) Теперь ты в тепле и в брильянтах. Телевизор допрёте сами. Всё. В расчёте. Топай. (Наде.) Пошли, доча, ужинать.

---- Скрипнула калитка. Входят в стельку пьяный, всеми силами пытающийся сохранить равновесие, капитан Пиксайкин и Илья, тянущий за собой детский автомобиль, в котором сидит весь перебинтованный с руками и головой Меркушенькин. Пиксайкин, заваливаясь то в один бок, то в другой, подходит к Храмкину и Толяну, взяв под козырёк правой рукой, левой прижимая к груди наручники.

ПИКСАЙКИН (обращаясь к Борису). Гар… Гаражданин Уханкин?
ХРАМКИН. Ты чё, Фёдор, не узнаёшь, что ли?! Я – Храмкин! Борис!
ПИКСАЙКИН (переведя мутный взор на Толяна). Г… Гаражданин Храмкин?
УХАНКИН. У-у, да-а. Ну, ты даёшь, Фёдор Иваныч! Орёл! Я Уханкин Толян, а он – Храмкин. Совсем что ль оптика-то у тебя замутилась с самогоночки?
ПИКСАЙКИН (долго переваривая его слова и не отрывая руки от козырька, снова обращается к Храмкину). Гарасподин… Храмкин, вы а… арестованы.
ХРАМКИН. Кого-о?! Кто-о?!
ИЛЬЯ. Товарищ капитан! (Опускает ему руку, подхватывает, чтобы тот не рухнул.) Господин Храмкин здесь – пострадавшая сторона. Это у него вот этот субъект, который назвался Уханкиным Анатолием, с двумя своим сообщниками похитил лакокрасочные и отделочные материалы и сжёг помещение, где они хранились. Именно он проломил голову свидетелю Меркушенькину Николаю Никифоровичу.
ХРАМКИН. Толька, сволочь вороватая, мало тебе, обкрадываешь, так ты и жечь меня начал!
УХАНКИН. Да сговорились они! Это же хахаль Веркин, щелкопёр из газеты всё и придумал, чтоб меня подставить и её девку обелить. И этих пропойц подучил…
ХРАМКИН. Замолчи, вор. Поджигатель. Калеку чуть не убил, убийца! Счастье твоё, что меня скукожило, я б тебя щас тут до полусмерти замолотил, шакальё ненасытное.
УХАНКИН. У тебя насытишься, как же! Таких жмотов и сквалыг поискать ещё нужно.
ХРАМКИН. Вали отсюда, гнида, гниль болотная! Вали с глаз моих! И из города вон!
УХАНКИН. Ну и хрен с тобой, хоть сейчас уеду! Давай мои ключи!
ХРАМКИН. Забудь о машине. Она теперь моя. Вот так вот, пироман.
УХАНКИН. Слышь, ты, Билл Гейтс уездный, гони быстро, коблИна жлобская!
ХРАМКИН. А вот это видел? (Традиционный жест скандалящих мужиков.)
УХАНКИН. А вот это (поднимает с грядки инструмент для рыхления почвы)… видел?!

---- Толян пытается сблизиться с Храмкиным на расстояние удара, стараясь зайти сзади, но Борис, превозмогая боль, грузно и неуклюже вращаясь, встречает его лицом.
ИЛЬЯ. Вера, подержи капитана!
ВЕРА. Илюшка, не лезь, умоляю!

---- Вечкасов бросил свою скатку и с неожиданной для его возраста стремительностью налетел на Уханкина, стиснул железной крестьянской хваткой, поставил на колени.
ХРАМКИН. Так, Ильич, хорошо! (Примеривается для удара.) Держи ровнее!
ВЕРА. Ну конечно, только в шубах это и делается! (Стаскивает с Храмкина шубы.)
УХАНКИН (со свистящим хрипом). Пусти, холоп… убью!
ХРАМКИН (снова прицеливается, чтобы ударить). Отклонись, Ильич! Как бы не задеть!

---- Хрястнул Уханкина в челюсть и тут же завопил от жестоких болей в спине. Вечкасов положил нокаутированного Толяна на живот, а Илья надел ему наручники, выдернув их из рук капитана. Пиксайкин больше не в силах сопротивляться земному притяжению падает лицом в ботву и отключается.

ИЛЬЯ. С чувством выполненного долга.
ВЕРА. Задохнётся ведь! Надюш, помоги! (Надя помогает Вере повернуть его на бок.) Тяжеленный, как мешок с зерном.
НАДЯ. «Судьба ему готовила путь славный, имя громкое народного заступника…»!
ВЕРА. Ой, не говори.
ХРАМКИН. Иван Ильич, поможешь тогда тела загрузить. Пошёл я.
ВЕРА. Бриллианты, может, оставишь?!
ХРАМКИН. А-а, извини. (Вытряхнул из майки украшения, протянул Вере.) На. Не серчай. Искуплю.
ВЕРА (взяв их). Ничё мне от тебя не надо! Только бы глаза не видели!
ХРАМКИН. Да ладно тебе… И помиримся и поссоримся ещё не раз. Чай мы соседи.
ВЕРА. В гробу я видала таких соседей, которые свои убытки за мой счёт норовят погасить. (Причмокнула по-храмкински.) Вот так вот.
ХРАМКИН. Да будет, чё зря-то: «убытки»! Не бог весть, какая потеря, не разор. Но повод уж больно был подходящий, вот я и прельстился в сердцах.
ИЛЬЯ. А разве на девальвации рубля вы ничего не потеряли?
ХРАМКИН (недоумённо). Какой ещё дева?.. Вы про что?
ИЛЬЯ. Про то, что вчера вечером правительство и центробанк объявили о приостановке на три месяца выплат иностранным кредиторам и замораживании государственных казначейских обязательств, дефолт то бишь. А также о расширении валютного коридора до девяти с полтиной за доллар.
ХРАМКИН (ничего не понимая, тупо). Ну-у, и что с того?
ИЛЬЯ. Да ничего особенного. Просто с сегодняшнего дня «дорогие россияне» стали беднее процентов на тридцать. Через месяц обедняем раза в два, не меньше. Ну а дальше – боюсь даже предсказывать. Неужели вы ничего не знаете?!
ВЕРА (Борису). Значит, всё-таки «ж-жахнуло»?!
ХРАМКИН. Похоже, жахнуло. Как чувствовал, это вороньё в Москве обязательно залезет к
народу в карман. Стервятники. Ладно, переживём и это. Ушёл я. (Доковыляв до Никифрыча, остановился, вперился в него, не мигая.) Здорово, Никифрыч.
НИКИФРЫЧ. Здорово, Борис Иваныч. Чёго глядишь-то?
ХРАМКИН. Да уж больно вид у тебя геройский.
НИКИФРЫЧ. На себя бы поглядел лучше!

---- Храмкин посмотрел на мокрые грязные штаны, закапанную кровью майку, всплеснул руками и стал давиться от смеха. В болезненной улыбке расплылся Меркушенькин, сдержанно рассмеялся Вечкасов, прыснула Надя, захохотали Илья и Вера. Общий смех перешёл в продолжительный хохот. Улыбающаяся Петровна облегчённо перекрестилась. Храмкин, морщась от прострелов в спине, махнул рукой и поковылял к калитке.

ВЕРА. Иван Ильич, проводи уж его. Мы сами управимся.
ВЕЧКАСОВ. Провожу, не тревожься.
ВЕРА (делано презрительно). Больно нужно тревожиться за него!.. Верёвку свою не забудь.
ВЕЧКАСОВ. А-а, спасибо. (Подбирает скрутку.)
ВЕРА. Это вы Надюшку мою вязать принесли?
ВЕЧКАСОВ. Хозяин приказал – я взял.
ВЕРА. Ну и ну-у. Этой верёвкой небольшой табун лошадей стреножить можно!
ВЕЧКАСОВ. Не говори, Вер, комедия, да и только! (Покачал головой и торопливо пошёл догонять Храмкина.)

                                                                                       КОНЕЦ.

Декабрь 1998 г. – 16 октября 2002 г. – 18 июня 2006г. – 16.03.08. –



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Пьеса
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 55
Свидетельство о публикации: №1220517468386
@ Copyright: вова щербединский, 17.05.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1