Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Идеальная Мания - IY


Идеальная Мания - IY
­­­­­­Игорь Галеев


Идеальная Мания - IY

эротические секреции

44. Грех с Достоевским

Много у меня фрагментов с вопросами от Маруси. Они теперь в основном в аудио, потому как она редко бывает рядом, а всё по заграницам. Я какие-то фрагменты восстанавливаю, стараясь раскрывать природу идеальности настоящей мании.
- Она же малокультурная, - как-то завелась Маруся, - как ты мог на неё позариться. Она малообразованная, читала только Кастанеду да какие-то веб семинары гадов саентологов, да примитивные талмуды расшифровок сновидений.
Кстати, Маруся действительно в последние года два много читает, и даже то, что я упоминаю – каких-либо авторов или их произведения. Вот, всего изданного Николая Болдырева прочла, хотя я читал у него что-то одно. В этом смысле она следует моему давнему замечанию – что тот, кто мало читал, или читал и не понимал прочитанного, кто не имеет базы художественного восприятия через чтение – тот еще не человек. Маруся, видимо, усвоила это замечание. Книги – это и есть главный продукт человечества, а так же и некоторые вещи из видов искусств. Не все книги, конечно, и это тоже лабиринт и путь – пройти не опошленным и не завистливым сквозь залежи книг к истинным шедеврам.
Сам я в последнее время мало читаю, у меня такое ощущение, что я прочёл все книги. Но я иногда рассказываю Марусе о нюансах Художественности и своего опыта вхождения в океан Художественности. И, чтобы присутствовал вожделённый не только Марусей эротический антураж, я скромно повествую всем и о подругах юности моей.
Так вот, была знаменитая история с «Бесами» Достоевского. У Фёдора Михайловича много юмора, который не всем раскрывается. И сатиричность его всегда под руку с юморком. И мало кто понимает, что Достоевский – поэт.
Когда-то одной девушке Вале я читал «Бесов». Дело было в Подмосковье. У её отца мы умыкнули большую брезентовую палатку, с трудом поставили ее недалеко от железнодорожной станции. Еще Валя взяла у отца кортик – для самообороны что ли (кстати, позже и Она привозила такой отцовский кинжальчик с рукояткой от лапки какого-то козлика). Вся страна была забита, как и теперь, дочерями офицеров.
В Подмосковье трудно сходу найти уединённое место. Везде заборы, колючая проволока, деревушки, дороги, тропы, железнодорожные пути. Авто у нас не было, всё тащили на себе. В первый день мы устали искать место, а потом пошёл дождик, мы вроде бы далеко отошли от станции, уже в темноте попросту закутались в эту палатку. И отдались чувствам.
А утром! После ночных кувырканий Валя выбралась из палатки - глянуть – почему так шумят поезда, мы же вроде ушли от железки. Но оказалось, что мы недалеко от неё обустроились и прямо у пешеходной тропы. Валя обнаженная потягивается на утреннем солнышке - несутся первые электрички, откуда на нее глазеют – она была в общем-то фигуристая и статная - и тут на нее выбегает пожилой физкультурник – и просто обалдевает!
Валя улыбается ему и солнцу, тянет руки вверх и восклицает свойственное ей патетически: «Как прекрасен мир!» А мужичок, что делал пробежку, запомнил ее на всю жизнь оставшуюся. При этом она дерзко смотрит на бегуна. Я успел увидеть его выпученные глаза.
На вторую ночь мы поставили палатку где-то в глубине леска, в глубокой воронке. У нас не было даже молотка или топора, один этот тупой красивый кортик. Палатку поставили вкривь и вкось. Я уехал по делам, а потом вернулся и застал!.. Впрочем, эти драматические события стоит рассказать отдельно.
Валя прихватила с собой много свечек с батарейками. Вот в ту ночь – я ей – униженной и оскорблённой – читал Достоевского в перерывах между порциями вина и кувырканиями под дым от папирос - читал «Бесов». Я так выразительно актёрствовал, что весь лес затих и слушал, а обнажённая Валя звонко хохотала, сверкая синяком под глазом, и иногда всхлипывала от страсти, прилипая ко мне еще больше. Та ночь оказалась дико-величайшим насыщением. Валя была счастлива необычайно.
- А ты?
- А я и в несчастьях начал находить прелести. Тем более вокруг возникла необычайная аура – герои Достоевского, Валин синяк, вино, дым, ночь, шорохи гигантских берез, дождик, свечи, смех и слёзы, артистизм, и под утро, когда мы чуток поспали - в палатке появилась мужская волосатая рука и потребовал вернуть топор.
- Топор?! Ты что - придумываешь?
- Нет, голос сказал: «Топор!», и мы отдали в эту руку топор.
- А как у вас оказался топор? – Маруся была в восторге от этой истории, она засыпала меня вопросами – как мы были раздеты, предохранялись ли, что было за вино, сколько раз, как часто, какие были у нее волосы, причёска, как выглядел кортик, какого размера у Вали грудь…
Я обещал рассказать про топор позже, но принципиально отметил, что мы не были пьяны, мы очутились на связи с Фёдором Михайловичем. Он был с нами, мы насыщались его творческим опытом, его сочинением магического значения. Не исключено, что сам Достоевский подстроил нам эту ситуацию и даровал, по крайней мере, мне наивысшее духовно-плотское наслаждение с посвящением в закулисье. И хотя я в тот период только что приехал с Дальнего Востока и каждый день шастал по музеям - наивысшим открытием для меня стало это переживание - художественный смех Достоевского.
- Так что Маруся, я не против, если ты в хорошей компании выпьешь столько вина, выкуришь столько папирос, сколько тебе потребуется понять, что мир без встречи с Художественным автором бессмысленнен.

45. Половое школьное невоспитание. Надя 2

- И что там было с Надей и садисткой училкой? Как это девочка тебя предала?
- Да, вероятно то была разновидность учительского садизма. Да и совковая зомбированность тут имела место. У меня есть приятель – Михалыч, я его дразню Сэкосом. Так он бы сказал, что этой училке просто не хватало мужика, Михалыч всё сводит к половым органам. Но на самом деле большинство низко и примитивно маниакально. Все от чего-то зависимы, все на чём-то повязаны, все чем-то обуяны, одержимы, у всех хотения и желания – это всё мелкие мании. Почему у людей депрессии и маниакально-депрессивные синдромы? Потому что их желания и хотения часто не осуществляются – у кого-то в основном половые, сексуальные, у кого-то бытовые, потребительские, у кого-то от страха ожидания чего-то ужасного лопается терпение.
- Но и Сэкос может быть прав, - вставила Маруся, - бедной учительнице не было партнёра, и она распространяла этот запрет на всех. Зато в твои времена девочки были более порядочными и менее распущенными.
- Всё индивидуально, милая. Есть те, кого ничто не может поглотить целиком так, чтобы он перестал быть человеком. А большинство от каких-то детских пустяков становятся негодяями и извергами.
- Ты говоришь о своих Несмешивающихся?
- Ну да. Для них племена и события – это среда для Путей, для прохождения сквозь.
- А ты меня к каким относишь?
- Догадалась бы сама.
- Я всё-таки в следующий раз буду мужчиной с хорошей эрекцией. - Мы посмеялись.
И я продолжил про Надю.
Не так давно я восстановил в памяти тот допрос. Я сидел у окна, на дальней от учительского стола парте, один в классе. Помню, что всё время молчал. Главным вопросом был: кто первый предложил, от кого происходила инициатива? Я как будто очутился в капсуле невидимой. И не понимал – что такого ужасного мы совершили? Почему наши свидания были грехом или нарушением каких-то правил? На меня вешали что-то ужасное, этим ужасным пытались окутывать мой разум.
Была эта Таня, она дала какие-то «показания», и, конечно, как и положено женскому полу, уже тогда стала навешивать вину на меня. Кажется, была и уборщица, а то и воительница с детсада. Были наши записки о назначении свиданий – «вещь доки». Еще периодически присутствовала моя мать.
Нам с Надей решили устроить очную ставку. Она не хотела заходить в класс, ее буквально тянули за руки, она упиралась, изламывалась, а когда очутилась в классе, начала дико реветь.
Буквальная истерика у девочки. Но я почему-то успеваю встретиться с ее взглядом, то есть – лицо искаженное, а я сквозь гримасу вижу ее чистый взгляд.
- Кто, кто это предложил?! Кто это начал? Кто был первый?!
И тут Надя поднимает ручку и указывает маленьким пальцем на меня, крича, как безумная: «Это он! Он! Он!»
И в этот момент я превратился в какой-то соляной столп. Я окаменел. Всё происходило вне меня.
- Н-дяяя, Надяяя! - протянула Маруся. – Это, как в той твоей истории в армии, когда полковник кричал перед строем: «Кто письмо писал, кто накатал жалобу в газету? Кто ручку держал?» А ты стоял и боялся, что тебя выдадут. История повторилась на новом круге.
- Да, тогда не выдали, - умилился я памятью Маруси о моих былых рассказах. - В любом ребёнке уже есть сущность изначальная, основная, статичная как бы. Ну то, что называется душой. Она не имеет отношения к возрастной шкале. Душа может быть трусливой, опасливой, переменчивой - на то и душа. И ребенок в какие-то монеты может понимать всё, как взрослый, потому что его сущность, хотя и не совсем зрелая, но древняя. И вот с этой сущностью я оказался один на один. А та сущность – временная, детская – от возраста, воспитания, социума – она как бы отвалилась, забилась в угол. Три сущности у человека, есть еще Духовная. Но она требует прохождения через среду, жертвенности требует. В тот момент я принял – что я преступник, не просто хулиган, а какой-то опасный для всех элемент. И я не возражал, я не мог сопротивляется и Надиному обвинению - раз ей так нужно указывать на меня пальцем, раз она хочет обозначить меня виноватым. Мне больше всего было ужасно – видеть ее в таком истеричном униженном состоянии. И моё абсолютное бессилие ей помочь. Возникло невероятное перенапряжение, и во мне что-то сгорело – я выключился из этой ситуации. Видимо, сработал механизм самосохранения. Я всё выжег. Да, еще прошло два года, пока я учился в этой школе, ходил с Надей в один класс под строгим наблюдением. Я был что-то типа «врага народа девочек», или чего там… Нам запретили общаться, приближаться друг к другу. А я уехал и забыл эту историю, чтобы сохраниться и сберечь психею.
- Хорошо, что ты не плачешь, - подколола Маруся, сглотнув слезу.
А я еще вспомнил и рассказал ей, как потом поквитался всё-таки с училкой. Была зима, мы строили из снега у дороги крепости, всякие стены снежные. И вот однажды к вечеру мы там гурьбой играли в снежки. Тогда эти мадамы носили меховые шапки из шкурок натуральных зверей. И вот училки шли из школы, и не знаю, как у меня это получилось - я не удержался и запустил той своей классной гренадёрше ледяной ком прямо в висок. Рука сама это сделала. Я естественно скрылся за снежными стенами, ушел во мглу. Правда и потом было дознание, вновь меня спрашивала и мать, ибо у училки были отёк и кровь, но никто не мог показать на меня - ну, свистали отовсюду снежки, ну, один отделился, ну, и поразил гренадёршу. Разумеется, что все что-то понимали, но я ушёл в глухой отказ, и мне был очередной запрет на гуляние. А потом я уехал, и через какое-то время сгорела школа…
- Ну, ты даёшь! – восхитилась Маруся.
Я сделал вид, что не слышал.
- И больше я с Надей не встречался. Недавно родственники мне кое-что рассказали – она родила дочь, разошлась, где-то в Хабаровске… откуда тоже появилась Света Ш., о которой ты много знаешь…
Но вот что, милая Маруся, я чётко помню – была зимняя лунная ночь, и мы въехали на «козлике»-газике в устье Амура. Луна была полная и всё освещала –снег на бескрайних льдах и белые сопки вдоль реки. Широта необычайная, уходящая в небо к лунному пространству. Мы с Икаром вышли на снег – это был огромный пёс, мой друган. Мы окропили снег жёлтеньким. Я вдыхал этот лунно-белый морозный воздух и вдруг понял, что я проснулся, почувствовал, что я тёплый. Я ожил. Я выпрыгнул из былой ситуации, меня отпустило. Преодолел всю эту окружавшую меня гадкую пелену вины и наказания. И с жадным интересом, как первородное ядро-элемент, я начал изучать окружавшее меня здесь – в устье Амура.
- Да, ты выдержал этот наезд в одиночку, без поддержки и помощи. Ты герой. – Маруся не язвила, но сказала это не без зависти.
- Почему - один? У меня был спаситель – пёс. Такой же преступник, как и я – животное. – Я показал Марусе язык. - И я не смог избавиться от чистого чувства к Наде. До сих пор. Все иные последующие связи до встречи со Светой Ш. не были изменами первой любви. То просто связи, стыковки тел. С Надей были Встреча, испытание и жертвенность – что и есть Любовь. Ну и ладненько.
- Нет, ты что-то хотел еще добавить, – прозорливость Маруси меня настораживает. - Договаривай.
- Ну, не знаю, как ты к этому смешному факту отнесёшься. Но буквально на днях мой двоюродный брат - что гораздо старше меня - в телефонном разговоре рассказал мне про Надю. Он, оказывается, имел с ней связь, когда она уже разошлась и уехала из посёлка. Она тогда сломала ногу, и они кувыркались, когда у нее нога была в гипсе, ниже колена, как я понимаю. Меня эти новости рассмешили. Он отозвался о ней положительно, отношения их длились с неделю. Он запомнил шутливую фразу, что ей говорил, чтобы она «ночью как-то не прибила его гипсом». Я не стал у него выяснять все подробности, но понял, что Надя широко проявляла себя, как женщина, и я не рассказал этому родственничку, что у нас с ней было. Да ничего и не было, как сказал бы и Сэкос, великий знаток половых систем.
- Ты любил, а он чпокал, - задумчиво протянула Маруся. - Ну у тебя и родственнички, надо было его гипсом по одному месту.
- Да, прекрати, Маруся! Все мы так или иначе родственники. Даже и мы с тобой. Поэтому я давно не практикую инцесты. Тем более с тобой.
Маруся оценила фразу.

46. Дуры с прекрасной внешностью. Укус Мартышки

Когда происходят затыки с компьютером, что-то летит, что-то теряется и утрачивается, а ты не можешь восстановить и отладить – словно апокалипсис наступает, пока всё не починится. К тому же и безвозвратные потери. Вот и в эти дни был такой маленький компьютерный апокалипсис, я жаловался заскочившей на полчасика Марусе на сбои со связью. Мы сидели в её машине, и теперь уже она маниакально ждала продолжений. Ей мои историйки – как пища. Она похвалилась, что прочла рекомендованное мною, в том числе Мережковского «Было и будет». Великолепные очерки, с пафосом написанное, о Гёте, о Льве Толстом, о Байроне, Достоевском…
Я поведал Марусе о «пещерном национализме», термине, который стал звучать в правительственных СМИ - именно тогда, когда нужно спасать национальность «Русский» и поднимать тему национального самосознания русских. Но Кремль стал называть это «пещерным национализмом» - что показывает величину отпада от русского духа и игру в две дуды – на стороне тех и других догонских группировок.
Маруся не очень волнуется по поводу догонов, она вдруг сказала:
- Вот Байрона жалко, а тебя не жалко.
- А почему меня нужно жалеть?
- Вот именно, ты вне жалости. А твоя куралева наверное жалкое создание. У нее вроде внешность не дуры, хотя бывает же так, что внешность приятная, а носитель этой внешности дурак? Бывает?
- Наверное, бывает разное.
Я не хотел продолжать про «куралеву», хотя моя личная цель - в раскрытии (через ее зарисовки и наши с ней отношения) основ моей же идеальной мании. Я начал поить Марусю маленьким фрагментом из одной истории – как я приехал в приморский город и навещал подругу давнего моего приятеля. Буквально за день до приезда ее четырёхлетняя дочь была укушена мартышкой за щеку – очень сильно. Эта такая мартышка, с которой на улице фотают детей. Врачи обработали рану, но даже следы от зубов были видны. С ее мамой, красивой и плавной особой, зародился роман.
— Это был знак пред твоим появлением, - умно подытожила Маруся.
То был сталинский дом с огромными потолками, и квартира на двух жильцов. Недалеко от бухты с кораблями. Но во второй комнате хозяин не жил… Я приходил поздно вечером, навеселе, дочка спала, а мы на кухне общались и угощались не только разговорами, но и друг другом. Там была еще гигантская комната с чугунной ванной в конце помещения. Мы в ней купались. Я запомнил вкусные пельмени и вареники, самогонку и вино - которыми снабжала домовитая мама Ирины. И Ирина просто пичкала меня вкусной едой и слушала мои идеи с волнением. Она меня очень уважала, наверное, потому, что ее покойный муж, мой хороший приятель, когда-то много ей рассказывал обо мне.
Ирина была роскошна. Я как-то в застолье при ее брате назвал ее лучшей сексуальной женщиной города. На что брат начал ершиться, но она с улыбкой его осекла, сказав, что он дурак.
Ранняя осень, прохладно, она была в пальто, мы гуляли, и я старался идти иногда чуть поодаль, чтобы видеть ее движения, походку. Это было самым важным и главным в ней, мне больше в те моменты от нее и ничего не было нужно. То было самым важным и в природе – как она идёт! - и ни архитектура домов, ни корабли, ни дорогие машины, ни какие -то красоты пейзажей не могли сравниться с гармонией ее движений. Вот она приближается к высокому парапету, под которым обрыв, и далее вид на бухту. Я подхожу, приобнимаю ее, мы молчим – она знает, что насытила меня собою. И в этом моменте наступает пик моей мании, моего влечения к этой извечной природе красоты…
- Она тоже была дурой?
- Маруся, я умных женщин не знавал. Если считают умными Зинаиду Гиппиус или Нину Берберову, которых я ценю, но даже и Цветаеву я не считаю умной женщиной – при том, что она выдавала много значительных фраз. Бывают аспекты - прагматичный, рациональный, наблюдательный, душевный, лингвистический – если скажут, что это умная женщина, ну да. Но это не цельный ум. Была такая преподавательница Елена Константиновна Владимирская – шикарная женщина сама по себе, такой отличный эмоционально критический вариант преподавателя, с чарующей улыбкой. Я бывал у нее дома, спорил с ней, она принципиальная, по своему полу-идеологическому предмету ставила мне тройки или даже двойки, я подозреваю, что с желанием чаще видеться со мной на пересдаче зачётов, я её развлекал парадоксами. Она меня тоже очаровывала, за что я посвятил ей пару стихотворений, от которых она просто шалела.
- А твоя мать?
- У меня долго складывалось впечатление, что умнее своей матери я не встречал. Да, она была умнее многих и многих мужчин. Но потом я проанализировал, что и мать не могла быть приближена к чистоте ума. У нее врожденное чувство справедливости и интуиция на спорные ситуации. Она знала, кто более прав – чисто интуитивно. Это тоже такой ум – интуитивный – чем мать и отличалась от иных. Но вселенское сознание требует чистоты ума, а не таких вариантов, когда некие гуру говорят правильные вещи, всё раскладывают верно, и вдруг – бах! – среди груды умностей возникает некий примитивный постулат, какое-то упёртое мнение – типа того, что отхаркиваться на землю никогда нельзя – что это такая заповедь, нарушив которую, не попадёшь в рай. И тут же понимаешь, что учение такого гуру в целом не состоятельно и не мудрое, не от неба. Все мужики страдают этим, а что тогда говорить о женщинах, которые теперь перестали помалкивать.
- Очень понятно, - Маруся была как струна. - А что с той укушенной девочкой?
- Да ничего. Хотя… Мы с Ириной кувыркались на матрасе на кухне, была ночь, и вдруг открывается дверь, и девочка смотрит на нас, говорит «мам». Она нас видит, но такой полумрак – и не видит одновременно, как бы спит. И для неё ничего не происходит – явь это или воображение… Как и все люди - не видят истинное, она это не вспомнит, хотя стоящая за ней сущность насладилась этим моментом. Ирина соскакивает, ведет ее попить, а я лежу, закинув руки за голову и жду возвращения её шедеврального тела…
- Фу, какой пошлый термин…
- Совсем не пошлый, - показал я язык, - ты, Маруся, тоже имей в виду, закрывайся, у тебя же бывает ухажёр, а детишки твои пронырливые.
- Ты не беспокойся. Я закрываюсь, я всё-таки не совсем и не такая дура.

47. Метатели топоров в ночном лесу

История с протянутой рукой за топором Марусю волновала. Я долго не продолжал, ибо не хотелось вспоминать Валины провокации, ее сумасшествие, которое я взялся радикально излечить.
- И излечил? - хихикала Маруся.
- Да, снял основные обострения и сделал из неё училку – даже заслуженную. Но нельзя таких индивидок вылечить абсолютно. Они, хотя уже не психиатричны, но остаются с симптомчиками шизоидными.
- Как и твоя куралева.
- Наверное, - я не желал вступать в древнюю перепалку.
- И как ты ее лечил? И что значит – «радикально»? Гибридно что ли, ха-ха.
- По-разному, но комплексно. В истории с топором была, к примеру, такая прелюдия. То были реперные годы (не шедевральные), краеугольное для меня время – дико насыщеное происшествиями и перемещениями. Я был вызван в Москву для поступления в Литинститут, но там случилась гэбэшная история, недопуск к экзаменам, и я оказался свободен – познавал Москву, потом Питер – бездомно, но насыщенно. Чтобы снимать напряжение, я прибегал к известному русскому методу, отчего влипал в еще более напряженные ситуации, и однажды даже ночевал на разделочном столе в знаменитом ресторане Белорусского вокзала. Я был дик, но общителен, опасался всех, но и многие меня побаивались. За исключением шизофреников. Вот и Валя…
- Шизофреничка! Я так и знала!
- Да, у нее был переборчик шизоидности, но она чтила поэзию, пела под гитарку, сама пописывала и восхищалась моими ранними стихами, хотя и присваивала их себе. Комендантша общаги Литинститута разрешила мне жить до упора, но я почти там не появлялся, а как-то зашел с Валей туда, и пока разговаривал со студентами из Коми, Валя исчезла. Я искал её по комнатам и коридорам, пока не нашел у старшекурсников. Я их знал - эти выпивохи остались на лето и бражничали ежедневно. Валя, угощенная вином, сидела на кровати и, стуча по струнам гитары, пела: «Что же ты зараза бровь себе подбрила…» - песням Высоцкого я ее приучил. Парни, пропитого уже вида, не сводили с ее груди (хорошего размера) глаз. Валя имела шикарную шевелюру, тугие ягодицы и – вообще ее облик в те годы вызывал известные вожделения у мужчин. А я был весь в мыле от поисков и этой сцены.
- Бедняжка.
- Кто?
- Ты, разумеется.
- Бедняжкой оказалась она, потому что, когда я ее под гул несогласия всех парней извлёк из этой комнаты, то на лестничной площадке не выдержал её глупых оправданий и съездил ей в глаз. И ушел.
- Ей хотелось твоего горячего внимания, - объяснила довольная Маруся.
- Мне нужно было на Савеловский вокзал в камеру хранения. Через какое-то время на вокзале появилась и Валя. В нарядном ярком сарафане (я ценю, Маруся, сарафаны) она ходила от платформы к платформе, от здания к зданию и кричала моё имя. Тогда там ещё не было входа в метро, народ удивлённо ее созерцал. Вся растрёпанная, по щекам тушь, крашенные губы кривились, отчаяние Мизери по Стивену Кингу…
     Маруся хохотала во всю. Я не ожидал от неё такой реакции.
- Ты молодец! Ты прятался?
- Там у камер хранения были ступеньки, низина, я стоял и не знал, что делать. Но я был ответственен за нее перед её родителями, кстати, мы по моему паспорту вместе прилетели в Москву с ДВ. То есть я купил два билета на один и тот же паспорт, она прошла, показав мой, я ей, пройдя проверку, тайком передал свой паспорт. И погранцы не заметили!
- Короче, я ничего про паспорта не поняла, но поняла, что потом ваши соития вас примирили.
- Ну что ты забегаешь вперёд! У неё был красочный вид – что-то из древнегреческих трагедий. Отчаяние, хотя и театральное. Никто не смел её останавливать, даже менты.  Она обнимала, целовала меня на глаз у всего Савёловского, захлёбываясь уже  радостным плачем...
-  Ты был весь в помаде.Твоё до сих пор имя витает над Савёловским вокзалом.
- Ты слышала, да?
Маруся важно кивнула. Ей тоже приходилось бывать у Савёловского.
- Прошло какое-то время, оплеуха рассосалась, но Вале этого было мало, ей хотелось, как ты говорила, моего внимания абсолютного, какого-то гибельного. Я приехал из Питера, и вот мы на второй день поставили ту палатку, я уехал в общагу забрать кое-что, и, кстати, уже почти на последние деньги привёз вино, Беломор и конфеты.
- И всё? – возмутилась Маруся.
- Были еще копченая рыба и тушёнка, она это свистнула из гаража родителей. – Маруся одобрительно кивала. – И вот я приезжаю под вечер, а ее в палатке и у палатки нет!
- Гулящая, - съязвила Маруся, - хоть и будущий педагог.
- У меня вновь начался нервяк. Ищу, хожу. Лес, какие-то бугры и воронки, как после взрывов от снарядов, вдали виднеются заборы от крайних домов. Почти совсем темно. Замечаю свет от костра – иду, сидит наша Валентина, вокруг пятеро парней, и она вновь им поёт, кажется: «И вот - я институтка, я фея из бара, я черная моль, я летучая мышь…»
- «Вино и мужчины - моя атмосфера, привет эмигранты – свободный Париж!» - подхватила Маруся.
- А ты откуда знаешь?
- Должна же я хоть что-то знать из твоих времён.
- Да, у нас в универе тогда студентки пели это от души. Валя повторялась, как пластинка.
- И ты тоже повторился?
- Не сразу. Оказывается – у всех этих парней крутые топоры, очень острые. Лето, Валя в платьице с бретельками, такая вся жаркая – лицо в розовых всполохах от огня костра, губы влажные, кудри распущены, ноги белые… Парни угостили ее пивом, и сами уже хорошо приняли.
- Неужели они на глазах у тебя ее изнасиловали? - Маруся, видимо, надеялась на такой финал. – Что ты смеёшься?
- Вынужден тебя огорчить. Я использовал всё своё убедительное красноречие и спокойно объяснился с парнями – что мы тут делаем и почему. Их именно это волновало. То были москвичи из разных уголков столицы и пригородов. У них такое типа запретное сообщество - метать топоры. Вот они съезжаются и соревнуются - целясь в стволы берез и елей. А так, как в этот раз они хорошо подпили, то один попал топором другому в плечо, и было много крови. Они шли на электричку, вели раненного, а тут палатка, там Валя, у нее был бинт, вот она его и забинтовала, а в благодарность они стали ее угощать, а она их – песенками, и они, как я понял, не верили, что кто-то сюда ещё явится, а когда явился я, то это их вдвойне не обрадовало. Ребята настаивали на распитии и продолжении концерта, облизываясь и пуская слюни. Я был непреклонен, сказал, что не пью, потому что…. и объяснил, что мы молодожёны, приехали из… типа Свердловска или Новосибирска, у нас типа… медовый месяц... типа тут рядом родственники на одной станции… История про молодожёнов и медовый месяц затронула старшего из них. Нас отпустили, они побежали на последнюю электричку. Но я понимал, что только что был у кромки катастрофы. Никто не знал, что мы здесь, нас бы просто закопали в ночи…
- Тебя первого, - хихикнула Маруся.
- Меня трясло, она семенила за мной, а я сказал, что не желаю ее знать, и тотчас уезжаю, она как бы делала вид, что не понимает, что случилось. А я выдвигал претензию, что она выпивала с ними, провоцируя на дальнейшее… «А что такого, а что такого? Они интеллигентные…» - повторяла она.
- И ты ей врезал?
– Ну, типа того, ты же знаешь, что «я женщин не бил до 15 лет»…
- Я представляю, как ей было приятно, - раскусила Валю Маруся.
- Я ушёл во тьму, блуждал по лесу, пока не вышел к полю. Куда идти, электрички не ходят, документы у Вали, денег нет. Она бегала по лесу, кричала моё имя, во тьме обдиралась о ветви. Мне пришлось ее остановить, она могла сделать с собой что-то, и еще остался кортик, с которым я надеялся отразить очередные покушения. Исцарапанная о кусты, в порванном платье, она жарко припадала ко мне и горячими губами шептала вся в слезах: «прости, прости!»… Видимо, я должен был простить и за всех ее бывших, за все ее былые грехи, за всю её честь поруганную или какую там...
- Точно, точно! А это она тебе врезала еще в универе в общаге в знаменитой 511 комнате?
- Тебе я рассказывал?
- Да, когда про ГБ. Вот и за то она просила, наверное, оптом.
- Да нет. Она театральная особа, а я тоже артистичен, вот ей со мной и было в кайф тягаться. Ей хотелось мне доказать, что она может любить по-настоящему. В Дмитрове она перелазила ко мне из окна комнаты в мою комнату с балконом – там расстояние приличное – это чтобы охраняющая её девственность тётка нас не запалила. А то был седьмой этаж. Я бы не стал такое проделывать.
- Ради тебя я может тоже…
Мне такое направление разговора не понравилось, и я быстро закольцевал рассказ, только попытался объяснить, что табак и алкоголь раньше были для вхождения в особые состояния, и тот же длительный секс. Если они не служат творческому росту и опыту, то это просто глупая пища, такая же, как острый чеснок или хрен. Многие переваривают алкоголь и табак, как пищу – всего лишь, я же постоянно входил в экстатические состояния, начинал прозевать закулисное и транслировать оттуда образы и мысли. Поэтому, кстати, многие дамочки, и та же Валентина, обожали меня навеселе. Это древние шаманские стимуляторы, теперь их употребляют все, кому нужно просто жевать и проглатывать. В таких людях главная цель стимуляторов не служит по назначению. А я в те годы не знал, что мне вообще этим не стоит увлекаться – потому что дик и неостановим, неприручаем и раскрепощён. Но мне удалось выжить.
Маруся почему-то тихо всхлипнула.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Остросюжетная литература
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 33
Свидетельство о публикации: №1220502466760
@ Copyright: Игорь Галеев, 02.05.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1