Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

ЗаГоВор - Урок Третий. Завоевание Пространства


ЗаГоВор - Урок Третий. Завоевание Пространства

Игорь Галеев 


Урок третий


ЗАВОЕВАНИЕ ПРОСТРАНСТВА

Нельзя не признать, что временами жизнь наполняется событиями, кои вызывают любопытство и у самых отъявленных отшельников. Вступление в новую эру всегда сопряжено с великими общественными потрясениями и с блужданиями народов - под ногами которых порой и гибнут отвыкшие от суеты отшельники. А мне бы никого не хотелось хоронить, ибо это занятие чрезвычайно глупое и лживое, выдуманное исключительно бездарными и недалёкими людьми. Пфу на них, всех вместе взятых!
Лучше займёмся грядущим. И объявимся у достойных личностей (людьми их называть не советую), попросим их предсказать будущие страницы великой книги, от которой все давно зависят.
Я бы не осмелился сказать, что те, к кому мы идём, слишком отличаются от меня - и внешне, и внутренне. Скорее, они даже не так красивы, как я, но зато они имеют способности - не то, чтобы превосходящие мои, а, так сказать, прикладного характера, - короче, они мастера действия.
В нетерпении они ждут моих указаний, назначений и программ. С одной стороны они солдаты (коим и я когда-то был), с другой - полноправные главнокомандующие с гигантскими армиями и полями для битв.
Несомненно - это герои! И сам бы я не хотел встать у них на пути, когда они будут решать поставленную им задачу.
Они уже живут в новой эре и проповедуют мои чувства. А когда я прихожу к ним, они садятся вокруг меня, принимают естественные позы, но настороженно ловят каждую мою фразу.
Я же раскрываю книгу и начинаю читать, постигая тайный смысл собственного вдохновения. Этот процесс - всегда сверхзадача - и для меня, и для них. В эти минуты мы сливаемся в одно "я", и единая кровь течёт в наших жилах, и единое сердце бьётся у нас в груди.
Наступает такое удивительное состояние, когда умершие воскресают во мне, и я становлюсь всеми теми, кто мечтал обо мне и поселился в душе моей.
Тогда мои герои видят грядущее и взлетают вещими птицами, предсказывающими судьбы поколений.
Будет или не будет стоять мир - это уже не важно. Главное - есть выходобразы, воцарившиеся повсюду. Мой пафос воодушевляет их, они реальнее так называемых живущих.
Но как ещё много предстоит пройти! - то бесшабашно и весело, то печально и сиротливо - прежде чем мы придём в истинное царство вечностных вещей. В пути нужно успеть переварить и усвоить самого себя. Великие тайны и пошлая бессмысленность окружают эту дорогу. Так воображение, анализ и желания синтезируют смыслы, разрывая замкнутый круг и опережая стрелы времени.
Не нужно говорить о поражении, есть язык, который не знает его. Особый магический язык, где в каждом звучании разлиты песчинки "я", словно лучи живительного света! Бесспорно - это голос Божества! И приговор.

Итак, прошли тысячелетия с тех пор, как забеременел Хетайрос.
Стал он капризен, раздражителен, даже невыносим. Много ест, много пьёт, но всё говорит:
"Не то это, не то! Хочется чего-нибудь эдакого!".
- Да чего же тебе? - спрашивает его заботливое окружение, - уже всё тебе перетаскали - и солёное и кислое. Может, тебе горького, или штукатурочки опять погрызёшь?
Хетайрос обижается, уходит в себя, но бывает там не долго. Возвращается весь бледный, тяжело дышащий, испуганный, и опечаленно шепчет:
"Я, наверное, умру при родах!"
Тут, конечно, смеялись все, даже Зара хохотала так, что звенело в ушах.
- Ты знаешь, что бывает после конца света? - отдышавшись, спрашивал Баязида.
- Тьма! - малодушничал Хетайрос или, скорее, подыгрывал окружающим.
- А после конца тьмы?
- Свет!
- Ну вот и ладненько, - подбадривал Филос, - какая умненькая мамочка!
- Мы тебе умереть не дадим! - веско говорил Тинусов, - горлом не родишь, сделаем из уха, ухом не захочешь, найдём другую дырочку. Вернее, я хотел сказать - найдём другой выход.
Он недавно объявил себя богом Там, и поэтому то сидел в величественном одеянии с жезлом, называемом по-прежнему "клюкой", то улетучивался и делался Голосом, от которого дрожал потолок, признанный всеми "небосводом".
Боги любят шутить со смертью. Эта игра им щекочет нервы, связанные с головным мозгом, от щекотания коего в свою очередь возникает движение, высекаются искры, напоминающие молнии, и в результате появляется мысль с вытекающими, как из тучи, последствиями: перемещениями народов, дворцовыми переворотами и прочими мелкими событиями. Ради этого боги иногда и умирают, чтобы после нескольких тысячелетий мрака наступил день длиною в тысячелетия.
Круговорот богов в природе - сложнейшая вещь, и в этом не разберёшься с наскока.
Хетайрос выслушал Тама и не удовлетворился:
- А если у меня будет двойня?
- Чем больше, тем лучше, - сказал Ядид, - у меня рук не хватает следить за всем.
И он потряс своими бесчисленными руками.
- Убери их! Убери! - вновь закапризничал Хетайрос, - это не эстетично! Мне нужны приятные впечатления, красивая музыка, нежные жесты. И вообще, хочется чего-нибудь такого - необычайного...
Он мечтательно зажмурился и почти тут же погрузился в сон.
- Как он меня утомил! - прошептал голос Тама.
И Ядид с Филосом, облегчённо вздохнув, удалились совершенно стремительно.
- Хоть бы поспал годика два, - мечтательно проговорил Баязида и сочувственно поцеловал ручку Заре. - Я должен вас покинуть, дела, - галантно раскланялся и вышел.

Зара поправила одеяло и поцеловала вредную роженицу в лоб, улыбнулась и подошла к своему зеркалу. Вначале на его гладкой поверхности ничего не отразилось, потом пошла рябь - это океанские волны мирно накатывались одна на другую. Появился берег, и из воды на песок вышла Зара - загорелая и чуточку усталая от плавания и жары.
- Хетайрос, - сказала она, - как давно мы не были на море!
- Ну вот и наслаждайся, - ответил он ей, не подняв головы.
- Ты спишь?
- Да, - ответил он.
- Можно я посплю с тобой? - она легла на песок и закрыла глаза.
- Поспи, - провёл он пальцами по её щеке, и она тотчас увидела себя в далёком времени, когда ещё не обозначилось и намёка на технические совершенства.
Конечно, это был Восток, её забытое детство. Она собирала ракушки и водоросли, а запах моря был единственным и вездесущим. Удивительная причёска и необычные одежды. Она ещё не успела как следует осмотреться, войти в себя, узнать свой дом в небольшой деревушке возле скал, своих родителей - сморщенных и пропахших жильём, свои увлечения и игрушки, своих подруг с раскосыми и щекастыми мордашками, не успела встретить рыбацкие лодки, показавшиеся вдали, и разделать добытый улов, а осознала лишь, что этот кусочек её жизни - и есть её детство, не уходящее из неё никуда... Она успела только ойкнуть и задохнуться, когда жадные руки смяли её девичьи груди, а горячие губы соединились с её влажным ртом, и экзотические одежды посыпались на прибрежную гальку, обнажая её бесконечно белое тело. Но она ещё смогла, путая восточные и европейские языки, возмутиться таким насилием, чтобы тотчас забыть всё на свете и ощутить себя огнём, поглощающим всё живущее...
- Хетайрос, - шептала она потом, - ну зачем же ты всегда так торопишься? Я только-только начинаю осматриваться, а ты уже тут как тут. Ну зачем ты это делаешь?
- Ты была такая соблазнительная. Наклонялась и показывала ножку, покрытую этой дурацкой юбкой... Потом, это выражение лица - с робостью и припоминанием. Мне не захотелось делить тебя с предками, они, того и гляди, выдали бы тебя замуж за какого-нибудь рыбаря-деревенщика. От ревности я бы спалил всю деревню, утопил лодки и чёрт знает что ещё!
- Ну тогда ладно, - смеялась она. - Только тебе вредно - ты же беременный, натрудишь свой животик - будет на нём мозоль.
- Я сплю, - отмахивался он.
И она, закрывая глаза, видела реки раскалённой плазмы, стекающие в шипящее море - горячие куски материи лопались и затвердевали в пузырящейся воде, принимая причудливые и ни на что не похожие формы. Зара тихо и незаметно засыпала.
И он спал и видел сон, в котором множился на сотни судеб, становясь в них фатальной неизбежностью и устремляя их в таинственные желанные миры...
Так бочки радости наполнялись каплями веселья, когда чья-нибудь великая, пришедшая к финалу, душа насыщала состояние Хетайроса драгоценной жемчужиной чужого счастья. Так люди доставляли ему напиток, называемый эликсиром творцов.

- Нужно уразуметь, - говорил на какой-нибудь провинциальной площади Хетайрос, - что богов не так уж мало, чтобы заклиниваться на одном из них, пусть даже и могущественном, но с индивидуальными качествами, которые могут использовать вас как угодно и для каких угодно целей.
- Нет, боги не стареют, - отвечал он на вопрос местной интеллигенции, - они, конечно, ветшают, обрастают бородами, становятся сварливыми, ленятся и толстеют. Но в любое время они могут впасть в детство - это их ритм жизни, этого у них не отнять.
- А почему же вы нас так любезно приглашаете на похороны бога?
- Хороший вопрос, - серьёзно ответил Хетайрос, - вовремя заданный. Я всегда говорил, что в глубинке живёт самый чуткий народ, привыкший направлять уши в сторону столиц. И вы, наверное, знаете, что существуют реальные и выдуманные боги. Вот одного из них и будем хоронить.
- Реального или вымышленного?
- Ах, не делайте из меня Сократа, а то я сейчас вам скажу то, чего вы никогда не поймёте и станете тащить какую-нибудь крылатую фразу через века. Я вам по-божески говорю: приходите, смотрите, запоминайте. Можете заучивать наизусть - автоматическое запоминание иногда полезно.
После таких речей город N (N - потому что завтра его непременно переименуют, а через столетие дадут ещё одно название, на картах же богов населённые пункты вообще обозначаются цифрами, крестиками и кружочками разного цвета) становился особенно тихим, и хорошо было прогуляться по его безлюдным улицам.
Что греха таить, перенаселена Земля людьми. И это вызывает раздражение не только у них самих, но и у создателей.
Миллионы потребляют, не оправдывая своё существование хотя бы одной страницей смысла. На несколько столетий приходится один талант, осознающий своё творчество и ведающий для чего оно и куда. Есть, конечно, всяческие умельцы, мастера своего дела, профессионалы, как говорят они сами о себе. Но вот о них-то и особый разговор!

Нужно внести ясность.
Распространено такое убеждение, что мастерство и есть искусство. Умело вылепленный и красиво расписанный горшок считается произведением искусства. Может быть, это и правильно, если говорить о производстве и потреблении. Но не лучше ли называть горшки горшками или, если не нравится, милыми вещичками и эдакими штучками.
Профессионалы гордятся своим профессионализмом. Ну и пусть бы, если б существовали ещё и те, для кого такое определение воспринималось как ругательное. Профессионализм равен ремесленничеству. Так к чему же называть себя художниками, а не лучше ли ремесленниками и мастеровыми из семейства тех, кто лудит, паяет, дёргает зубы и шьёт сапоги.
С давних пор некоторые примитивные убожества пытаются доказать, что все профессии имеют отношение к творчеству. Мол, и каменщик кладёт кирпичи так здорово и ровно, что этому можно удивиться. Конечно можно, если сам не умеешь. Пойди, поучись, поупражняйся лет десять и тоже будешь удивлять таких же ротозеев, каким был сам.
Вряд ли в целом свете сыщется такой умелец, что сплетёт прочное гнездо на верхушке дерева или там же развесит паутину со сложным узором. Почему же никому не пришло в голову называть птиц творцами, а пауков - художниками? Зато во всех концах света маляры, борзописцы и знатоки нотной грамоты навешивают на себя эти титулы.
"Это профессионально!" - благоговейно восклицают критики, а покрасневшие авторы млеют от такой похвалы. Им бы провалиться от позора сквозь землю, вылезти с обратной её стороны, оборвать на себе волосы и облысевшим вернуться к обидчикам, чтобы отвесить каждому по пощёчине.
Как кошка льнёт к человеку, воспринимая его за печку или электрокамин, так и поклонники профессионализма называют уверенные линии, красивые звуки и сочетаемые слова - произведениями, тогда как на деле это какие-нибудь удобные и приятные сапоги или классические свинарники.
Художник, творец, поэт, автор - всё это слова особые, за ними часто прячется бог, который хотя и занимается на досуге лепкой, рукоделием, вязанием и всеми видами ремёсел, но всё-таки не станет называть умение вдевать нитку в иголку созиданием, а забивание гвоздей - творчеством. Так попробуйте назвать бога профессионалом - вы, все, - рабы своих тоскливых и неосознанных талантов, умельцы, высасывающие из образованности и энциклопедичности вожделенные денежные знаки!
Бесчисленный мусор породили вы и оставляете его потомкам. Есть в вас что-то от грибного семейства, споры коего готовы появиться в самых неожиданных местах, лишь бы там что-нибудь гнило да дурно пахло. Не те вы грибы, несъедобные. Так что, если какой-нибудь мальчишка начнёт сбивать ваши ядовитые шляпки, никому и в голову не придёт укорять его в насилии над личностью. Разве что Хетайрос подойдёт и скажет:

- Оставь, пойдём, я покажу тебе лучшие игры, где не так тяжело дышится.
И они пойдут. Хетайрос станет осторожно ступать, поддерживая огромный живот рукою, а мальчишка будет жадно и восторженно воспринимать происходящее.
- Настоящее творчество, Игорёк, - будет говорить Хетайрос, - это когда сиюминутного самого себя вкладываешь в разные формы вне зависимости от первоначальной идеи, когда летишь за вспышками мыслей и ассоциаций. И если сказать красиво - творчество - это полёт мышления. Тогда и появляется сила, воля, власть, а затем рождается бог. Или двойня, - добавил он, засомневавшись, - тайна рождения и для меня бывает тайной.
Город под каким-нибудь 2007 номером будет вставать у них на пути бесформенным размытым пятном. Всё в нём будет мертво и безобразно однообразно, пока мысли Хетайроса не оживят и не пробудят на время его жителей от реального сна.
Вот, Игорёк, и вновь ты стал маленьким, но не до такой степени, чтобы сосать материнскую грудь, а всего лишь вырос до способности уметь видеть несуществующее. Ты помнишь, какая беспросветная тоска мычала вокруг тебя в твоём первом отрочестве? Не было ничего страшнее и невыносимее её - разве что человек, пугающий тебя своей злобой и невнятностью. С каким необъятным доверием ты шёл к нему, пока это доверие не превратилось в брезгливость и страх перед себе подобными. Как забитая собака вздрагивает от всякого человеческого движения - так тебя разочаровали люди! Ты верил им и плакал по ним, отожествляя их с великими, но тебе и в голову не приходило сочинить табель о рангах - до того ты был любвеобилен! О, проклятое детство, почему же ты навсегда влюблён в него? Сколько в нём страхов, обмана, жестокости, боли и слёз! Какая кипучая энергия! Какой острый и любопытный взгляд! Бесспорно, что этой силой движутся звёзды! Там, в этих детских мечтаниях - тайна мира и двери в прошлое и будущее. И никогда жалкому взрослому уму ничего не понять и ничего не достигнуть.
Так держи же крепче Хетайроса за руку и ступай за этим беременным богом в океан зрелого вымысла, где ещё возможно увидеть мечты и паруса свободного и стремительного Пафоса!

- Войдём и мы с этими мыслями в 2007 город и выпрыснем в него толику наших сперматозоидов, называемых доселе бредом!
Так говорил Хетайрос, увидев процессию, идущую под музыку, напоминающую кошачий и собачий вой. Казалось, чёрная река льётся по улице - до того люди были мрачны и печальны.
Временами истерично рыдали женщины, а на лицах мужчин выступала такая серость, от которой самому Хетайросу сделалось дурно. И он, может быть, упал бы в обморок или у него начались бы преждевременные роды, если б не один усатый прохожий - он подхватил впечатлительного Хетайроса и отвёл его на скамейку под тень деревьев.
- Лучше? - спросил он, сверкая весёлыми умными глазами.
- Какие у вас невероятные усищи! - восхищался Хетайрос. - Неужели настоящие?
Прохожий был польщён, его выпуклые глаза засверкали ещё веселее.
- Свой сад всегда ношу с собой, ухаживаю за ним ежеминутно, вот так, - и он ловко разгладил свои усищи, от чего они сделались ещё объёмнее и выразительнее.
- Почему вам так весело?
- Сегодня мой праздник! Я ждал его целую вечность и лично вколотил последний гвоздь в его устройство!
- Вы называете эту отвратительную процессию праздником?
- А если вы считаете иначе, то можете встать в эти шеренги и завывать вместе со всеми - милости прошу!
- По-моему, я начинаю понимать эту личность. Игорёк, ты не находишь, что он смахивает на нас обоих?
- Здесь нет никакого Игорька, - осмотрелся усатый весельчак.
- Игорёк всегда рядом со мной, - улыбнулся Хетайрос, - вы просто не знаете до чего он вездесущий мальчишка. А как же вас зовут?
- Если я вам скажу настоящее имя, то вы найдёте его слишком известным - до такой степени, что та людская молва, облепившая меня как шелуха, помешает нам общаться легко и просто. Посему, можете считать меня доктором филологии и звать, ну к примеру... Пафосом. Да, по-моему, это звучит великолепно!
- Ну тогда, господин Пафос, вам не мешало бы объяснить, что здесь за праздник и почему он так мрачно выглядит?
- Это всё метафора! Всего лишь образное выражение состояния, когда люди хоронят свою единственную надежду на загробное существование.
Усач так заразительно засмеялся, что Хетайрос фыркнул пару раз, изумляясь редкому независимому складу души.
- Но, как считается, надежда уходит и умирает последней, когда уже нечем жить совершенно?
- Правильно! Я был бы совершенно этим доволен! Выдумать надежду вне себя, связать её с окаменевшей иллюзией - что может быть тягостнее и глупее? А теперь, когда наконец идол рухнул, есть отчего пуститься в пляс и запеть торжественную песнь!
Провозгласив это, он и пустился в такой пляс, что у Хетайроса зарябило в глазах от притоптываний, взмахов, скачков и кружений. Усы танцора развевались и метались, как самостоятельные живые существа, и казалось, что это именно они издают звуки победной ликующей песни.
- Похоже, господин Пафос действительно счастлив, - убедился Хетайрос.
А когда танцор, тяжело дыша, плюхнулся на скамью, ему был задан ещё один вопрос:
- А чем же смерть моего дедушки так обрадовала вас?
- Дедушки? - изумился Пафос, - все находили его отцом, так почему же вы говорите - дедушки? Или это просто метафора?
- Это вы мне отец, - возразил Хетайрос, - вы же не станете отрицать, что хороните в свою очередь своего отца?
- У меня никогда не было детей! - возмутился усатый. - Я не женат и не имел многих любовниц, как это приписывает мне молва. Что у нас с вами общего?
- Ну отчего же, папанька? Я был уверен, что встречу тебя на этих чудесных похоронах, поэтому и явился с Игорьком, чтобы он познакомился со своими родственниками!
- Вы, я вижу, тоже сумасшедший! - радостно воскликнул Пафос. - В таком случае, может быть вместе пойдём и построим гримасы этой похоронной процессии? Только не забудьте прихватить с собой невидимого Игорька. Кстати, кем он мне приходится? Наверное внуком? Я угадал?
- Ну вот, - обрадовался Хетайрос, - наконец-то вы признали своих родственников! Идёмте скорее, вон - как раз понесли гроб, похожий на огромный букет.
Господин Пафос оглянулся, да так и застыл от удивления.
- Почему гроб? В нем же никого не должно быть! Его вообще не может быть! То, что они хоронят, не имеет формы! Он же всего лишь иллюзия, философская категория, наконец! Или я не сошёл ещё с ума?
Хетайрос был доволен.
- Немногие идейные отцы признают своих детей. Случается, и пальцем не трогают женщин, а глядишь - воспроизведут на свет целые поколения прямых наследников.
- Аллегория, - понимающе кивнул Пафос.
- Отнюдь. Те, кто зачал и родил, являются лишь лабораториями или инкубаторами по производству схожего с собою. Отца же часто приходится искать в другом месте.
- Очень любопытно! Но вы разве не видите, как удаляется этот гроб? А мы так и не узнали, кто в нём покоится.
- Я вам могу сказать, но разве вы сами не догадываетесь, раз именно вы этот праздник затеяли?
- Я думаю, он пуст! - философски произнёс Пафос, всем своим видом, показывая, что с этого мгновения ему всё известно.
- То есть, вы утверждаете, что покойника в нём нет?
- Его там не может быть, потому что он бы попросту туда не поместился!
- Он так велик?
- Нет, он ничтожно мал! До такой степени, что превратился в пустоту, ни во что, в абсолютный нуль!
Хетайрос самодовольно похлопал себя по животу и заявил:
- Тогда вы говорите о Боге. Только он может уместиться в абсолютный нуль.
- Именно о нём! - с жаром воскликнул Пафос. - О его царстве на пустом месте, в которое поверило всё это тупое ослиное племя!
- Ах, дорогой мой филолог! - не без пафоса прервал его Хетайрос, - если бы вы заглянули на дно собственной души, то и там бы заметили чёрный катафалк, усыпанный цветами! Дайте мне опереться на вашу руку, и мы догоним эту процессию, которая на ваших глазах начинает превращаться в карнавальное шествие. Не отставай, Игорёк!
И действительно можно было разглядеть, как восковые лица людей стали расплываться и таять, они будто потекли, столкнувшись с жаркой воздушной волной, изменялись формы глаз, губ, щёк, и даже носы принимали округлый жизнерадостный вид. Чёрные одежды спадали, и под ними оказывались такие краски, что можно было подумать, будто какой-нибудь ошалелый художник перемешал все яркие цвета и разбрызгал их куда попало. Трубачи, только что нагонявшие тоску, затрубили нечто удивительное, приподнятое и бодрящее, так что и господин Пафос стал припрыгивать в такт ритмам. Это уже было на центральном кладбище, где процессия собиралась в круг у свежевырытой ямы.
Здесь можно было пообезъянничать, и Пафос заодно с появившимся Игорьком строили такие рожи, от которых цветастая публика хваталась за животы.
- Что поделаешь, если жизнь построена на подъёмах и спадах, - использовал паузу Хетайрос. - Нужно попрощаться с покойником и наконец закончить эту главу с подобающими богам почестями!
- Так славно, так правильно вы сказали! - кружился и подпрыгивал Пафос. - Прощай, окаменевшая иллюзия, не имевшая ничего общего с настоящей героической жизнью! Забери с собой всех своих поданных, потерявших без тебя смысл существования. Пусть унесётся в никуда всё устарелое, одеревеневшее и пустое! Мы хороним тебя, вчерашний тупоголовый день, вместе со всеми былыми заблуждениями! Покойся с миром безо всякой о тебе памяти - ты, не пойманный, не познанный и не найденный никем!
Пафос дурашливо сложил руки на животе и сделал плаксивое лицо. Он не был похож на клоуна - но и на человека тоже. Было в его лице что-то не определяемое словами.
- Игорёк, - позвал Хетайрос, и тут же разбалованный мальчишка стал снимать крышку гроба. - А он все-таки необычайно красив, - проговорил Хетайрос, глядя на всем известного господина Филолога.
А этот весельчак-господин, переводя лукавый взгляд в гроб, сразу же увидел огромные седые усища и долгие седые волосы на белом, как первый снег, лице. Это лицо было настолько бледным и до того по-настоящему прекрасным, что толпа ахнула и пробудилась ото сна.
На кладбище у гроба остались двое - Хетайрос, с огромным животом и мальчик, не удержавшийся от слезы, быстро капнувшей с его подбородка. Эта слеза и была моментально уменьшившимся Пафосом, ушедшим в абсолютный и бездонный ноль.
- Глава закончена, - утомлённо сказал Хетайрос и стал уводить мальчика от черного гроба, из которого им в спины смотрели белые глаза безумного и ничего не понимающего старика.

И в ночь ко мне пришло удивительно превосходное состояние. Такие мгновения не стоит терять даром. Дабы прошли века, а оно не умерло - чувство счастья, пришедшее от торжества духовного прорыва. Ах, не спрашивайте - куда этот прорыв, что он прорывает и кому он нужен. Пройдут времена, и на месте этого счастливого мгновения возникнет нечто ещё более прекрасное, ещё более могущественное.
И не любопытствуйте - кто я, если после меня вас уже не будет. Кормитесь тем, что вам послали ушедшие забытые боги, и представляйте меня одним из них, гоняющимся за собственным хвостом, заметающим мои же следы. Я - голос, чья тональность является кодом и волей. Но ничего не объяснить понятиями, если не смешаешь их с образами и не вольешь в ритм, где ассоциации и капли сюжета поведут иных людей в иные царства.
Довольно ли вам этого объяснения?
Но иногда сюжеты утомляют меня. И если бы не было сумасшедших ритмов и безумной тональности, то, наверное, я бы и в собственных глазах выглядел идиотом, отсиживающим задницу за примитивнейшим ремеслом. А не пылай во мне инстинкт охотника, я бы отказался от сюжетов подчистую.
Но ловля человеческих душ - один из моих непреодолимых инстинктов. Да и что греха таить, когда занимательные истории порой выводят нас на тропинки чувств, о которых мы и не мечтали. Так что отдадим должное человеческим судьбам, принимающим участие в сценариях творцов. А о самих авторах имеющие мозги уже кое-что поняли.

2019 год выдался трудным. Если кто-то его не забыл, то наверняка воскресит в памяти словно бы превратившееся в кисель время. Особенно изнуряющим оказалось лето. Оно было невыносимо! Думалось, ему не будет конца, и только к закату октября это лето сразу погрузилось в снег, так что неувядшие цветы, зелёная трава и многие, не сбросившие листву деревья, оказались подвластными лёгкому оледенению.
На все народы опустилась в это лето чья-то хладнокровная сдерживающая воля, так что, какие бы попытки не предпринимались, они точно укладывались в предсказания астрологов, и понятно почему с этого года объявление себя богом сделалось привычным явлением.
Историки посчитали бы это время переломным, особенно для России, но вряд ли найдётся тот, кто станет отрицать, что этот год стал первой цифрой, открывающей эру новой власти. Впрочем, называть эту эру можно как угодно, главное - пришло понимание, что прежние свечи догорели дотла, а власть полностью перешла в руки неизвестных деятелей, скрывающихся под скромными человеческими именами.
Нужно сказать, что Артур Мстиславович Там был одним из виновников, вызвавших в своём государстве политические перемены. И можно с уверенностью утверждать, что он стоял у руля политических преобразований. Обычно таковые приписываются лидерам, плавающим на поверхности, но это глубоко ошибочное убеждение. Именно он умерщвлял одних из них и возводил к престолу других.
- Они мои актёры, - любил повторять он, имея в виду всю политическую верхушку.
И это было не простое хвастовство. Артура Мстиславовича позже оценили все и даже стали воздвигать ему монументы, на что он уже после смерти разразился праведным гневом.
Но, как у всех режиссёров, у него хватало проблем со своей труппой, так что он часто прибегал то к Шоку, то к Баязиде, чтобы с их помощью добиться хорошей постановки. Не нужно думать, будто сам Там сидел да поплёвывал, жонглируя своим чернильным жезлом.
Конечно, это была магическая палочка, с её помощью он и отдавал свои распоряжения. Но что это были за мучения, когда нужно было одним махом решить судьбу страны! Отчего он иногда подолгу просиживал в бездействии, пощипывая усы или делая вид, что от него ничего не зависит, будто вся полнота власти подарена на время дядюшке Мефисто. Сей дядюшка был уже вполне конкретным явлением. Он залазил то в одних, то в других бездарных, но смышлёных ремесленников, или же использовал тех, кто по тщеславной наивности не ведал о значимости собственных способностей.
Тот же президент порою был настолько инфантилен, что, казалось, дальше некуда.
Называясь ещё Вилочковой Железой и желая провести задуманную кампанию, Артур Мстиславович попытался немного раскрыться и поговорить более доверительно.
Как это часто бывало, он явился к президенту в полночь, когда тот трудился над очередным словесным заявлением. И как обычно президент вздрогнул. Он понял, что его вновь начнут пытать, опрокидывая в бездну кошмаров. Его так давно не трогали, что он подумал - а не прошла ли болезнь? - а тут вновь появилась светящаяся точка и стала бегать между строк, выбеливая и выписывая слова.
Тинюгал, Гавриил, танки и связанное с этим жуткое состояние воскресли в президенте и бросили его в дрожь.
- Как настроение после заговоров? - спросил его до боли знакомый голос, - я вижу, ты меня не забыл.
- Что вы здесь делаете? - быстро оглянулся президент, явно увидев себя подопытным кроликом.
- Ловлю счастливые мгновения, - услышал он у себя в ухе, - тебе незнакома шаловливая радость творчества, а я вот готов разорваться от избытка сил и потому выпускаю энергию в пространство. Так делают, например, рукоблуды. Кстати, а ты этим уже не занимаешься? Впрочем, куда там, у тебя такая ответственная должность, можно сказать, предназначение!
- Оставьте меня в покое! - стукнул папкой по светящейся точке взбешённый лидер.
Что-то простонало в кабинете или проскрипело зубами.
- У кого нет аргументов, тот лезет с кулаками, - с трудом произнёс голос, - ты ударил в самое больное место, а я ведь тебя пальцем не тронул. Неужели тебе было мало, когда ты избороздил мои внутренности гусеницами?
- Это был сон!
- Может быть, ты и сейчас вздремнул? Дай-ка и я тебя ущипну.
Тотчас президент почувствовал, как что-то полезло ему под ворот рубахи и схватилось за влажную от пота грудь.
- Тая! - закричал несчастный, не в силах вырваться и бежать.
- Ну никак мы не найдём общего языка! - посетовал голос и продолжал, не обращая внимания на появление Таи. - Будь умницей, не доводи себя до психиатрической комедии. Пойми, что нужно именно так, как есть - ты да я, и никакого третьего лишнего. Не то ещё подумают, что ты перегрелся после ужасов заговоров и предательств друзей.
- Ты меня звал? - спрашивала Тая.
- Дорогая, ты ничего не слышишь? - пытался перекричать голос президент.
- Да ничего такого. А что?
- К нам никто не приходил?
- Да нет же! А почему ты кричишь?
- Ну вот, она уже насторожилась. Позадавай ещё какие-нибудь глупые вопросы, вызови охрану, пусть они везде простукают, и наконец пригласят врача. Ну, что же ты, неблагодарный?
- А за что мне тебя благодарить?
Жена Тая похолодела от силы и тональности вопроса, губы её задрожали, она хотела что-то сказать, но не смогла и быстро вышла из кабинета.
- Ну вот, хорошо, что так просто всё кончилось. А благодарить тебе нужно за то, что ты остался при портфеле – при том, что с кнопочкой. И именно я сделал такую милость. Временно.
- Спасибо, - усмехнулся президент, - я оценил твою наглость. Но может быть мы поговорим более конкретно - у вас есть какие-то пожелания, требования или ещё один ультиматум?
- Нет ничего более конкретного, чем-то, о чём мы говорим. Это только кажется, что я несу околесицу и поступаю с тобой как радиохулиган. На самом деле я колдую и закладываю в тебя свою волю.
Президент услышал, как кто-то справа от стула сел в кресло и, покосившись, заметил, что в кабинете появилось действительно реальное лицо непрошеного гостя.
- Наконец-то! - с неподдельной радостью воскликнул он.
- Сколько времени нужно потратить, чтобы в доме президента тебя встречали как родного! - воскликнул Незнакомец и подал руку:
- Бог Там.
- Там, там, где же ему быть! - весело пожимал руку президент, с удовольствием ощущая её живое тепло.
- Здесь - бог Там, - посуровел гость.
- Будем знакомы.
Наивность президента не имела пределов, он ещё несколько раз соглашался, что бог всегда там, где ему следует, и что свобода совести восторжествовала во вверенной ему стране.
- Я хотя и атеист, но крещёный. И, знаете, не из тех атеистов, что готовы искоренять религии. Жизнь покажет. И во взаимном существовании всяческих мировоззрений есть своя логика. От этого не уйдёшь. С этим нужно считаться. Я так думаю - нужно обеспечить мирное существование народов, создать гарант безопасности, накормить страну, сделать её стабильной, а есть бог или нет его - время покажет. Вы как считаете?
Там вздохнул.
- Заговариваться ты умеешь. У меня такое чувство, что не я один прихожу к тебе в гости. Но если я более или менее явно, то кто-то - совсем тайно, так что он даже тебе и не снится.
Президент переменился в голосе:
- Нет, если это действительно вы помогли мне выстоять в периоды заговоров, то я не могу быть не благодарен вам. Но давайте обсудим - каково ваше участие?
- Ты что, хочешь мне орден дать или покатать на президентской машине?
Президент поморщился и помолчал, он вдруг вспомнил о своей слабости говорить без удержу и неизвестно для кого.
- У вас у всех всегда была злая потребность в многословии, - начала Вилочковая Железа, - государство держалось на многотомниках, учебниках и лозунгах. Оно бы рухнуло давным-давно, если бы не истреблялись потрёпанные и не выискивались иные слова и их носители. Твои предшественники не давали говорунам успеть осознать себя, потому вы и кормились от пустословия, умертвив тот самый могучий и прекрасный язык. Без него лучшие умы и впадали в отчаянье при виде того, что творится дома, и отправлялись в мой Тинюгал, пока ты его не раскурочил.
- Где Тинюгал? Где? - президент подбежал к стене и раздвинул шторы.
Там была карта мира и на ней тысячи городов и кружочков.
Артур Мстиславович отвернулся.
- Тинюгал в сердце моём, оно везде, а меня нет нигде.
Эта формула озадачила президента, он постоял, задумавшись, потом подошёл к столу, достал из ящика сигареты.
- Ты же не курил.
- Да вот, балуюсь после заговоров, - чиркнул зажигалкой, - я, кажется, тебя понимаю, ты хранишь в сердце своем всех тех, кто пал жертвой репрессий.
- Ты ничего не понимаешь! Даже не понимаешь, что твои единомышленники и сотоварищи предают тебя ежедневно, а ты по-прежнему считаешь себя первым. Ты бы повесился, а? - глядя прямо в глаза, спросил Там, - тогда, я тебя уверяю, ты бы всё понял.
- Не пугай меня, я смерти не боюсь, - сказал президент совершенно необдуманную фразу, - скажи, чем тебе помочь.
- Я начинаю сердиться, - стукнул жезлом Там.
И только тут президент заметил эту диковинную палку.
- Ну не сердись, ради бога! - попросил он.
- А почему - не ради счастья всех на земле или ради коммунизма, плавно перешедшего в капиталистическую демократию?
- Ну расскажите что-нибудь о себе, - смягчал ситуацию хозяин, - я о вас ничего не знаю - откуда родом, чем занимаетесь?
- Да, - покачал головой Там, - похоже, без дядюшки Мефисто и здесь не обошлось.
Что ещё он мог сказать ему?
Там быстро возгорался, но ещё быстрее терял интерес к этому актёру. Как с сенсациями - гром, треск, а через два дня тупое безмолвие.
Нет, наверное, в этот раз он кое-что всё-таки рассказал о себе, ну, к примеру, как научился любую авторучку превращать в царственный жезл, как принёс в жертву самого себя, как сочинил и воссоздал прошлое и будущее, как управление людьми на Земле захватили коварные вожди, цари и президенты, хотя оно остаётся в ведении жрецов, поэтов и мыслителей...
Президент слушал, и глаза его увлажнялись, он становился ещё более наивен, хотя одновременно боролся с желанием нажать на тайную кнопочку под крышкой стола - то был сигнал для охраны - и в этой раздвоенности заключалась вся сложность его натуры. Он говорил себе, что завтра воздвигнет искусство во главу угла и воздаст должное благородным умам, а все остальные пусть сами заботятся об экономическом процветании. Но, думая так, даже он понимал, что это наивно.
И тем не менее, нужно было настроить этого актёра на дальнейшую игру, объяснить ему суть сценария хотя бы для того, чтобы герои главных ролей смогли заблистать на сцене жизни. Ведь президент далеко не первое действующее лицо. Он более близок к представителю массовки, говорящему от её всеобщей физиономии. А физиономия эта, нужно сказать, всегда выглядит не только наивно, но и имеет особенность поддаваться стихийным аффектам.
Там шутил с огнём и знал это, хотя про себя полагал, что имеет дело со скользкой рыбой, той, что ведёт за собой косяки. Это пища для многих жителей моря, это энергия, которую впитывает и сам бог. Так что такие небезопасные игры ему жизненно необходимы. Раньше он вёл бы себя более осмотрительно, и даже предохранял бы президента от больших потрясений, но с некоторых пор президентов стало пруд пруди, так что поле деятельности расширилось, и значимость этого актёра ещё более померкла.
Президент же не нажал тайную кнопку ещё и потому, что хотел спросить о Гаврииле. Он и спросил о нём, не скрыв, что скучает по этому отважному мальчику, вынесшему своего президента с поля боя.
- Как там он? - жадно интересовался несчастный. - Что делал во время заговоров?
Эти дико смешные вопросы вознаградили терпение и время Тама. Он от души посмеялся.
- Твой герой был пленён мною и перешёл на мою сторону. Ты же его за это расстрелял.
- Всё это фантазии! Я не мог! Я в жизни мухи не обидел.
- А вот это нехорошо! Мух нужно обижать. И лучше, если бить по ним мухобойкой.
- Вот с таких заявлений начинаются тоталитарные режимы, - гордо провозгласил президент, и его палец как-то сам собой надавил на сигнальную кнопку.
При этом он печально улыбнулся и сказал:
- Я не принадлежу себе, такова участь всякого народного избранника.
В кабинет уже врывалась охрана, и было бы много крови, и кто знает, не стал бы стрелять и сам президент из своего личного маленького пистолетика, если бы появившийся ветер не подхватил со стола листы и не перепутал их, не перевернул гигантское зеркало времени и не уменьшил президента и охранников до почти мушиных размеров.
- Гаврик! - успел обрадоваться глава несуществующей империи. - Ты так долго отсутствовал, а я так намучился без тебя. Надо мною все издевались!
Президент поднял свои маленькие ручки, в одной из которых чернел игрушечный пистолетик, охрана производила шум и тоже как-то странно изламывалась и кривлялась, пока не стало абсолютно всем понятно, что кто-то большой и чёрный дёргает единственно видимой рукой за тоненькие ниточки и продвигает персонажей к кучке детских игрушек, в которые они так давно не играли.
И всё тот же одинокий зритель, бог Там, смотрел на этот театр своими неисчислимыми глазами и благодарно хлопал в ладоши - с надеждой, что может быть на этот раз он вколотил в данного президента прощальную жирную точку.
Словом, президент переварился в желудке истории, которая никогда не страдает отсутствием аппетита и почти всех переваривает полностью - вместе с костями, волосами, мыслишками, проектами, привычками и т.п.

Изначально и в человеке было заложено несколько программ, можно прямо сказать, что он съел не только бога, но и дьявола, если, конечно, под дьяволом подразумевать брата бога, а ещё лучше его близнеца. Особо впечатлительные натуры могут представить иначе - съедены были не только мозг и другие лакомые кусочки, но и кишки и всякие другие дьявольски жизненноважные органы. Словом, съедено было всё, без остатка, так что мир осиротел, и наказание голодом, этой вечной прожорливостью, сделалось неотъемлемой частью всего копошащегося.
Земной мир стоит уподобить небольшому городку, где дома разделены разноцветными лужайками, хребтами насыпей и разных размеров лужами, покрытыми кое-где льдом. Этот городок чрезвычайно тесен и мал, и только чудовищная лень да та же недоразвитость препятствует его жителям ежедневно бывать во всех его уголках и на его окраинах. В противном случае многие бы осознали, что они уже не люди и не граждане каких-то ограниченных регионов, а стоящие на перепутье миры, объевшиеся двумя небесными близнецами.
Ну да не скоро дело делается, а быстро сказка сказывается. Так что пришла пора снимать одежды и искать под ними копыта, хвосты и рога - так необходимые для развития всего сущего.
Бывают дни, когда всё становится плоским и невероятно скучным - настолько, что охватывает ужас - до того всё уже исследовано и понято. Тех, кто живёт в подобном состоянии, можно было бы назвать космическими безработными. И хвала повседневным мелочам да всяческой житейской чепухе! - всё это хоть как-то спасает от вселенской скуки и бездеятельности. Заодно благодарный поклон мемуаристам, наполняющим прошлое своим объективным враньём. Именно они не дают погрузиться в полную дрёму и напоминают нам о слабостях великих, которые давно уже осмысленны и поняты не менее великими умами. Поклон вам, неутомимые мемуаристы! Не будь вас, как не впасть в отчаянье... Но, впрочем, об этом уже было сказано.
А сегодня о писателе. Только он да несколько философов возбуждают моё мышление. Как раз в этих профессионалах ещё сокрыты таинственные резервы и гигантские неотвоёванные пространства.
Посочувствуем брошенному и давно забытому Лебедеву и обратим на него полный внимания взор.

С тех памятных языческих времён ему почти ничего не стоило развестись с женой, оставить службу, сесть в самолёт и объявиться в Москве - от этих перемещений у него разве что седины прибавилось, а в душе же наоборот - появилось новое дыхание, и всё у него складывалось как нельзя лучше.
Путём всяческих хлопот ему удалось вписаться в жилище тётки, которая вскоре умерла и оставила ему приятную сумму денег и несколько старых икон, кои он продал, правда, скрипя сердцем. Дело в том, что, как и большая часть жителей России, Лебедев стал верующим, но не сказать, чтобы рьяным, а всё-таки посещающим службы и соблюдающим кое-какие посты. Он нашёл, что эти посты способствуют поддержанию здоровья, а самая вера избавляет от бесплодных исканий поисков жизненного смысла и обещает вечное наслаждение, от которого просто грех отказываться.
Удачно устроился Лебедев. Ему будто влили солидную порцию энергии, так что он стал совершенно несравним с тем Лебедевым, что надувал матрасы на празднике у Шока. Его покинула меланхолия, он стал настолько кипуч и деятелен, что вскоре получил хорошую должность в толстом столичном журнале. Времена подкрадывались бурные, и каждый день что-нибудь летело вверх тормашками - отчего было любопытно жить и почему нужно было ловить момент, чтобы вовремя оказаться на острие перемен.
Только дурак этого не понимал! А все остальные с громадным напряжением вслушивались в происходящее и взвешивали чужие и свои шансы, примыкали к одним и открещивались от других, в общем, как только не напрягались, но всё равно постоянно оставались в дураках. Ибо много алчущих, а повелительных должностей мало. Да к тому же есть ещё приятель Рок, он-то иногда и разбивает корабли поколений в мелкие щепки. Вот он и улыбнулся Лебедеву своей ничего не объясняющей улыбкой и сотворил из него, как говорили журналисты, чуть ли не пророка социальных перемен.
В моду вошла чернуха: чего в жизни хватало во все времена - сделалось достоянием искусства.
Этой грязью поначалу пытались как бы высветить духовное, так сказать, взбодрить соотечественников ужасами и уродствами, с надеждой вызвать добрые порывы и нравственные подвиги, а затем и вовсе отказались от благих намерений и наперегонки бросились выставлять собственные, родительские и соседские мерзости под девизом - чем хуже, тем талантливее, чем примитивнее, тем авангарднее, чем чернее, тем поучительнее! Кто на большее количество матов решится, тот и правдивее, а если ещё изголится да покажет изощрённые половые акты, то станет просто непревзойдённым мастером. Но Лебедев перещеголял здесь всех.
Сначала у него вышла вещь, которую тотчас заметила интеллигентская общественность. Он и сам не ожидал. Написал простенько, житейски, от избытка энергии, в перерывах между грехом, и вдруг на тебе - Лебедев! Лебедев! Лебедев!
Он подумал, подумал, и написал ещё, благо второе дыхание распирало грудь и успех возродил уверенность. Имя его стало широко популярным, появилось известное окружение и простота в общении с политическими деятелями, а тут как раз - трах! - политические события, описанные в повести. И почти всё, как по нотам!
Лебедев пошёл нарасхват. Можно сказать, что он добился прижизненной славы. Правда, он понимал, что ещё не классик, впереди были годы, и он надеялся поработать от души.
Лебедев стал певцом диктаторских режимов, он описывал человека в экстремальных, криминальных условиях, под дулами автоматов, со стрельбой, в атмосфере вопиющего попрания человеческих прав и надругательства над личным достоинством. В сюжеты он часто вплетал секс - всегда на грани ужаса и нежности, как ворованное и запретное наслаждение - последнее, что доставалось его горемычным героям. Всюду таились страх, измена, хитрость и смерть.
Как-то само собой Лебедев вошёл в роль ясновидящего. Он с охотой давал сценарии будущего, всегда два-три, и часто ездил за рубеж, где ему многое нравилось и откуда Россия казалась ему понятной и простой. То здесь, то там затевались фестивали, его зазывали, и он с удовольствием принимал приглашения, беря от жизни всё, что она, ему не скупясь, предоставляла.
Если кому-то это повествование покажется ироничным, то можно возразить, объяснив, что, конечно, ему приходилось выкладываться, и что по мановению волшебной палочки ничего не происходило. Лебедев работал, порою даже до такой степени, что от кофе и сигарет у него кололо сердце, и иногда он подолгу не мог заснуть - так перевозбуждался.
Тогда он вспоминал Песчаный берег, мечтая вновь вернуться туда и закатить там пикник со всеми тамошними знакомыми. Но тут же он понимал, что главного не будет - не будет этого овеянного легендарной славой детектива, черты которого он упрямо пытался отразить в каждой новой повести, но, как он признавался себе, безуспешно. Он мало знал о нём, и сам был тогда совершенно другим - затюканным и плоским, не умеющим держаться и с тысячами предрассудков, о которых он теперь имел лишь стыдливые воспоминания.
Не то, чтобы он хотел каких-то клубничных увеселений, нет, там, на Песчаном, он тогда испытал чувство причастности к реальной тайне, к настоящим ритмам жизни, и с тех пор они никак не давались ему, и в других он их не встречал более. Тогда было что-то поэтическое, естественно-плотское, и даже фальшь окружающих нанизывалась тогда на стержень естества и первобытного смысла, как кусочки мяса на те шашлыки, что он с незабываемым аппетитом съедал под взглядом Лагоды, под треск костра, шуршание волн и чьи-то радостные всхлипы... "Лебедев - не Шекспир", - с ностальгическим удовольствием припоминал он теперь.
Он даже пытался навести справки о полковнике, но кроме того, что того возвели в генералы, ничего не узнал. Как всегда ходили о нём легенды, но время с такой скоростью затушёвывало память о нём, что уже мало кто верил в его реальность - не исключая и тех, кто когда-то пожимал ему руку. Говорили, что он сбежал за границу и работает на чужие разведки, что его расстреляли за кражу сокровищ из Алмазного фонда, что он сделал пластическую операцию и состоит в охране президента, что его вообще никогда не было, а был анекдотический собирательный образ из черт характеров лучших профессионалов, что он пустил себе пулю в рот и был похоронен с почестями.
- Спроси у президента, - посоветовал ему один ответственный осведомитель, и Лебедев набирался смелости при случае сделать это.
Он-то знал, что Лагода был, и когда произошла попытка переворота, и после многочисленных заговоров, смен президентов и политических кризисов, он всё ждал, что тот раскроется, ибо та могущественная организация, в которой он так или иначе числился, сделалась временно доступной для гласного обсуждения. Лебедев в какой-то миг поймал себя на сочувствии всемогущему Шоку, даже на превосходстве над ним, оказавшемся впутанным в такое дурно пахнущее ведомство. Но потом он подумал, что лучшие кадры всё равно перетекут в новое ведомство, и никто их не будет рассекречивать.
Все возможные варианты проанализировал Лебедев, но так и не взял в толк, что абсолютная правда скрывается именно в легендах, которые правдивее всяких документов, и ничего не узнал бы он никогда, если бы однажды...
Но будем хотя бы иногда традиционно последовательны.

Лебедев воспылал ещё раз жениться.
Её звали Дашей.
Познакомил их начинающий миллионер Фрол Дёров на одной вечеринке, где по четвергам собиралась спетая компания. Были здесь представители от всех искусств, с жёнами и поодиночке, и каждый новый гость попадал в это общество лишь с позволения всех его членов. Сам Фрол содержал в себе многие таланты, когда-то был художником, выставлялся, ездил по стране в поисках икон, потом всё это дело бросил, сплавлялся на плотах, сидел в тюрьме, работал на прииске, бежал за границу, и вот несколько лет назад вернулся и основал фирму, оказывающую услуги в приобретении электроники. У Фрола всегда были большие планы, и никак он не хотел стареть, оттого усердствовал с женщинами и не гнушался любой выпивкой.
Страна, как снежный ком, покатилась к процветанию. Народ ещё кряхтел и зеленел от злости, бессильный увидеть завтрашние блага, что были обещаны тем, кто до них доживёт. Фрол посмеивался над этим народом, но всегда говорил об исключительной русской душе, подобную которой ни в каких заморских странах он не встречал. Он не верил в Бога, но верил в Золотой Век России, хотя представлял его довольно оригинально. Впрочем, об этом особый разговор.
А Лебедев не сразу обратил внимание на Дашу. Вернее, он её по-мужски оценил, отметил недостатки и достоинства, сделал ей комплимент по поводу её серых глаз, после чего весь вечер был занят обменом информации с собравшимися.
Это общество для того и собиралось, чтобы знать то, о чём ещё не печатали и, возможно, никогда не будут печатать газеты. То были ни только сплетни, но и скрытые политические процессы, прогнозы на будущее и тому подобные в общем-то важные сведения и настроения, витающие в деловом и культурном мирах. Наверное, можно запросто прожить и без всего этого, но здесь каждый был ценен как обладатель именно такой информации, какая в любой момент делает вас центром внимания и даёт ощущение власти над заглядывающими вам в рот людьми.
С первобытных времён такие встречи ни чем нельзя заменить. К примеру, вместо того, чтобы сутками сидеть над историческими книгами и выуживать из них два-три ярких факта или чью-нибудь блистательную, но забытую судьбу, здесь можно получить то же самое за несколько минут и использовать, если и не в творчестве, то в демонстрации собственного интеллекта. Ну не зря же все зачем-то уверяли, будто время дороже золота.
Мало найдётся людей, отказавшихся от встреч с известными именами. Не была исключением и Даша. Как узнал Лебедев, она училась живописи, но бросила, потом поступила в театральное училище, её пригласили сняться в фильме, этот фильм попал на фестиваль, там и познакомилась она с Фролом. Он и стал вводить её в круг своих знакомых, они её впустили, зная о его слабости менять подруг каждые полгода. И Даша знала, что он женат и что у него где-то во Франции есть дети, и что ещё одна жена где-то здесь. Со всеми своими жёнами и подругами он поддерживал тёплые отношения, и над его двоежёнством все подшучивали, наблюдая, как он беспрерывно мечется из стороны в сторону и ни только не порывает старые связи, но постоянно впутывается в новые. То ли женщин он выбирал не ревнивых, то ли умел с ними как-то ладить, но они не устраивали ему истерик и не требовали его всецело. Не вся же жизнь построена на стереотипах.
Роман с Дашей был у него на начальной стадии - это когда его восхищал каждый вздох, каждая улыбка, когда от её прикосновений он начинал дрожать как мальчишка. Ему было уже пятьдесят семь, и он особенно ценил и даже культивировал в себе эту возвышенную дрожь. Конечно, с годами страсти потускнели, но снова и снова он как бы пытался вернуться в юность, где всё было ярко и многообещающе!
Он всегда подолгу ухаживал, был упредителен и галантен, ему, может быть, и важна только начальная стадия - полутона, получувства, таинственность и свежесть. И обычно не выдерживала она, а не он, как бы сильно он не был пьян и очарован. После близости он постепенно замыкался в себе, говорил, что не достоин, что виноват перед детьми, жёнами, и спешил накупить подарков, чтобы отправиться вымаливать перед ними прощение. На него трудно было обидеться - до того он становился несчастен и жалок. Ему снисходительно давали вольную, и он навсегда оставался хорошим знакомым.
Но вот на этот раз красавица Даша ускользнула от него. К концу вечера, когда большинство ушло и осталась лишь тёплая компания любителей крепких напитков, собрался уходить и Лебедев.
- Хочу ещё поработать, - объяснил он.
Лебедев - не Шекспир, - услышал он вдруг сладкий речитатив незабвенного адмирала, и даже открыл рот от неожиданности.
Будучи уже в пальто, он прошёл в комнату и попросил:
- Повторите пожалуйста.
Все сконфузились, а Дёрнов принялся убеждать, что то была невинная шутка, за которую он просит прощения.
- Нет, отчего же, я повторю, - и Даша встала: - Лебедев - не Шекспир и далеко не Рембо!
Лебедев тщетно пытался сравнить её интонацию с адмиральской - что-то было похоже, но не так уж, чтобы очень. Он смотрел ей прямо в глаза и ещё раз попросил повторить. Кто-то хохотнул, но тут же осёкся.
- Я не пластинка, - ответила она.
- Брось, старик, не обижайся! - осторожно попросил Фрол.
- Чёрт побери! С чего ты взял, мне просто ещё бы раз хотелось послушать, как это звучит!
По его обмякшему лицу все поняли, что он действительно не оскорблён, и тотчас его раздели и заставили выпить.
- Ему просто понравилось, как звучит его имя среди классических имён, - шутил кто-то.
А он всё смотрел в её серые глаза, пытаясь уловить в них особое знание и ту информацию, за которой он так долго охотился. И, опрокидывая рюмку за рюмкой, он просил её повторять и повторять эту пленительную фразу: "Лебедев - не Шекспир". Все смеялись, танцевали, кто-то ссорился на балконе, потом жгли свечи и делали коктейль.
Лебедев напился в этот вечер вдрызг.
На следующий день он понял, что болен. Ему ничего не хотелось, и от второго дыхания не осталось и следа. Он это сразу почувствовал и два дня не вставал с постели. На третий попробовал молиться и долго стоял на коленях.
Кошмары мучили его. Жуткие падения, вонючий нескончаемый тупик, издевательские физиономии, ножи и автоматы. Потом снова спал, и приснился Гоголь. Был он какой-то восковый, болезненный, но глаза живые и пристальные. "Если бы я даже стал монархом, - говорил он в том сне, - то всё равно бы тосковал и метался. Тесны земные рамки и чертовски невозможно отразить в них будущее. Я стал несостоявшимся мессией. Плачь, Лебедев."
И Лебедев плакал, просыпался в слезах и вспоминал о Войновиче, представляя его выбрасывающим чужие рукописи в мусорный контейнер. На каких свалках они теперь тлеют? - это было начало сюжета в его давних замыслах. Он всё собирался об этом написать, но чего-то боялся, а теперь вот лежит и выдумывает сцены, которые завтра будут забыты.
В эти три дня он съел всё, что было в холодильнике, и на четвёртый понял, что околдован Дашею. Она посещала каждый его сон, мерещилась во всех углах, и порою у него возникало такое острое желание обладать ею, что он не выдерживал и стонал от сладострастия.
На четвёртый день он привёл себя в порядок и отправился к Фролу, поговорил с ним о пустяках и как бы невзначай поинтересовался Дашей.
- Что, понравилась? - нахмурился Дёров. - Ты с ней осторожнее - она сирота, и я её в обиду не дам.
- Ну что ты, Фрол? Какой из меня обидчик! А что с её родителями?
- Росла без отца, а мать умерла. Я по твоим глазам вижу - ты к ней неравнодушен. Я тоже, и поэтому давай сразу решим - чего ты от неё хочешь?
- Жениться я хочу, - неожиданно для себя заявил Лебедев, - именно на ней!
- Ты действительно - не Шекспир, - задумался предприниматель. - Прямо не знаю, что с тобой делать.
- Я сделаю ей предложение.
- А я - тебе. Знаешь что - вали подальше к такой-то матери! Ты думаешь, я продам тебе Дашу? У тебя и денег таких не найдётся.
- Она сама выберет.
Дёров задумался, и видно было, что у него возникла какая-то идея.
- Хочешь, отступлюсь? - по-деловому спросил он. - Я чувства понимаю, сам в ней души не чаю и цену ей знаю. Сколько бы ты, к примеру, дал отступных?
- Это не разговор.
- Ну, к примеру?
- Я же жениться хочу.
- А я, может, тоже хочу! Вот разведусь и женюсь на ней, - в глазах у Фрола появились озорные искорки. - Я с ней чувствую себя двадцатилетним - это чувство дорого стоит! Я бы сам за него заплатил.
- Ну и сколько же?
Фрол отмерил несколько шагов и сказал:
- Дачу свою бы отдал. При нынешнем росте цен - миллиарды скоро стоить будет.
- Да брось ты, какие там миллиарды!
- Ну лет через двадцать.
- Вот и отдавай через двадцать лет.
- Пятьсот миллионов за неё недавно просили, - и Фрол с любопытством посмотрел на Лебедева. - Хочешь, дачу отдам?
- Я жить без неё не могу, - тихо сказал Лебедев и отвернулся.
- Я тоже, - печально отозвался Дёров. - Я её за границу увезу через неделю.
- Ты правда решил на ней жениться?
- Сказал же.
Лебедев повернулся и пошёл к двери.
- Найдёшь себе ещё кого-нибудь, - услышал он за спиной.
В этот же день он попытался найти Дашу, но ему не везло, и так же в последующие дни. Она как сквозь землю провалилась.
Через неделю он выловил Фрола на очередной вечеринке и спросил о ней.
- Не прошло ещё? - полюбопытствовал тот. - Хотя твои глаза действительно напоминают мне юность. Кстати, я передал ей твоё предложение.
Лебедев посмотрел с тоской и не дождался продолжения.
- Что она ответила?
- Сказала, что ты извращенец, - с наслаждением ответил мучитель. - Лебедев, говорит, не Эдип.
- К чему это она?
- Вот и я думаю, что ни к чему тебе быть влюблённым.
- Ты её прячешь.
- Конечно. Она отдыхает от своего тяжёлого детства. Я ей ношу цветы, мы читаем стихи, пьём шампанское и дрожим от преддверия чего-то необычного...
- Сколько ты хочешь?
- Да ты что, за кого ты меня принимаешь? Я вызову тебя на дуэль. На автомобилях - разгоняемся и врезаемся друг в друга! Или на балконе - встанем на перила, и кто кого столкнёт. Идёт?
- У меня есть пятьсот миллионов.
- Не смеши меня. Я сам тебе дам девятьсот, только отвяжись. Дёшево ты свою любовь ценишь.
- Я достану ещё пятьсот.
- Это за мою-то юношескую дрожь? Ты просто циник, Лебедев.
- Я отдам тебе все свои рукописи и все, которые напишу.
- А зачем они мне? - расхохотался Дёров. - У меня туалетной бумаги хватает.
Но видимо, что-то случилось с лицом Лебедева, так что Фрол прервал смех и, проговорив "ну всё, всё, всё", ушёл в комнату, где веселилась тёплая компания.
Только на улице Лебедев заметил, что сжимает кулаки. На левой руке у него даже задеревенели пальцы, и он с усилием разжал их. Его колотило. Страшные картины мести влетали в его воспаленную голову.
Он долго шёл по городу, пока не очутился у дома Дёрова. Но в его квартире не было света. Он несколько часов пробыл у подъезда, но так ничего и не дождался. Он уже не представлял, что может сделать, но твёрдо знал, что произойдёт нечто роковое - и возможно более художественное, чем это было во всех его повестях. Он уже сам стал каким-то героем, одержимым страстью, которой в себе никогда не замечал.
И ещё трое суток он вечерами рыскал у этого дома, ездил к Дёрову на дачу, обзванивал знакомых, пытаясь узнать - откуда и куда тот будет направляться вечером. И как-то неосознанно, совершенно машинально он стал носить во внутреннем кармане столовый нож.
Но Дёров исчез. Вернее, его кто-нибудь да видел, но ничего определённого о его местонахождении сказать не мог. На работе же твердили, что он ушёл в отпуск.
Вот когда можно с уверенностью сказать - не воспитывает искусство человека, не меняет его, в какие бы гуманные идеи он ни рядился. Лебедев остро понял это, вспомнив себя прошлогоднего. Тогда он твёрдо был уверен, что убивать никого нельзя! Христианство было тому железным доводом. В печати он даже выступал против смертной казни. А теперь вот, как маньяк, шастал по тёмной столице с кухонным ножом, и не было для него ничего слаще, чем упиться актом мести и высвободить своё жадное чувство из стен тёмной яростной души. Вот куда ушла вся энергия второго дыхания, эта таинственная сила, вышедшая из неведомых глубин.
И неизвестно, как бы эта история закончилась, если б однажды он не нашёл в почтовом ящике письмо. Дёров писал в нём:
"Приходи в субботу по следующему адресу... Я буду ждать тебя там, в десять часов в течение пятнадцати минут".
Лебедев явился на полчаса раньше. Это был адрес нотариальной конторы. Ровно в десять пришёл Фрол, не один, а с двумя парнями. Он отвёл Лебедева в сторонку и показал бумагу. В ней говорилось, что все рукописи, как написанные, так и будущие, Лебедев безвозмездно отдаёт в вечное пользование Фролу Дёрову, который волен их продать, сжечь, опубликовать, и которые являются его, Фрола, частной собственностью.
- Говорят, - усмехнулся Фрол, - ты ещё можешь кое-что написать, а меня творчество знаешь как интересует!
- Где Даша?
- Наша Даша стала вашей! - с наигранной грустью отвечал Фрол. - Она не хочет быть моей женой. Или, может быть, и ты передумал? Тогда я расстаюсь с тобой другом.
- Где она?
- Как только мы оформим эти бумажки, ты её увидишь. Только ты не думай, этот документ претендует только на твои рукописи и автографы, а публикации сюда не входят - получай гонорары, тебе будет на что жить и порадовать внуков. У тебя есть дети-то?
- Если ты хочешь меня обмануть, то я тебя убью.
- Убьёшь, убьёшь, от тебя прямо разит кровожадностью. Больно смотреть, как ты мучаешься, - с уже нескрываемой злостью говорил Фрол. - Только ты, пожалуйста, никогда не думай, что я тебя испугался. Я бы тебя сам придушил, если б...
Он не договорил и пошёл в кабинет, где их уже поджидали.
Всё было сделано по форме, заверено, поставлены подписи. Дёров ещё поиздевался, уточняя детали, и потребовал, чтобы Лебедев дал письменное обещание не пользоваться техническими средствами, а писать исключительно от руки.
- Шекспир не Шекспир, - говорил он, - а через двадцать лет пойдёт с молотка за милую душу, а через сто, глядишь, моим правнучкам будет на что покупать мороженое. Так-то, писатель!
- Опрометчиво, опрометчиво! - качал головой лысый нотариус, с осуждением поглядывая на Лебедева.
А ребята Дёрова глупо моргали, не понимая сути происходящего. На выходе Фрол сказал им:
- Идите с ним. Он вам отдаст рукописи.
И отправился восвояси.
- Где Даша? - догнал и схватил его за рукав Лебедев.
- У твоего дома в машине, - он достал из кармана ключи. - Это ей мой подарок. И запомни - не бывай там, где бываю я.
- Постараюсь.
- Постарайся, пожалуйста, а то от твоей личности меня может стошнить. А когда будешь писать, пиши разборчивее, чётче и яснее. Не порть мне товар.
Фрол высвободил руку и пошёл, очевидно унося в себе не менее мстительное чувство, чем то, с которым жил все эти дни Лебедев.
Не помня как, он добрался до своего дома. Дёровские ребята только поспевали за ним. Он ещё издали увидел машину, и тут его одолела вялость. Шаги стали тяжёлыми, он будто упирался в невидимое пружинистое препятствие - чем ближе к машине, тем сильнее было сопротивление.
- Краля в упаковке, – хохотнули рядом.
Тогда он вспомнил, что не один, и быстро прошёл мимо, вошёл в подъезд, в квартиру, перевернул все ящики и стал запихивать папки в сумку.
- Это всё, что у меня сохранилось - так передайте ему.
- Ты бы нам на карман чего-нибудь кинул. Таскай тут макулатуру!
- Этого хватит?
Он хотел одного - чтобы их навечно сдуло вместе с этими папками. Забрав деньги, они ушли. Он ещё слышал, как они хохотали на лестничной площадке. Но ему было всё равно.
Он сбежал вслед за ними и дёрнул у машины дверцу. Она сидела и смотрела каким-то равнодушным, ничего не выражающим взглядом.
Дверца была заперта, он достал ключи, открыл. Она не двинулась и ничего не сказала.
- Даша, - позвал он.
Она отвернулась.
- Я прошу вас - станьте моей женой, Даша.
Ему не важно было, что идут люди и обращают на них внимание, он и не думал, что вышел без своей шляпы и стоит такой жалкий и далеко не молодой, чтобы вставать на колени. Но он встал и поцеловал край её одежды. Но только когда прошла долгая-долгая пауза, она сказала дрогнувшим голосом:
- Пойдём в дом, здесь так холодно.
И, как-то ловко проскользнув мимо него и дверцы, застучала каблуками к дверям подъезда.
И с того момента Лебедев стал различать деревья, лица людей, машины, собак и кошек, дома - он словно возвращался в этот мир из иного измерения. Он почувствовал, что у него болят и замёрзли колени, быстро поднялся, закрыл дверцу и, прихрамывая и сутулясь, поспешил скрыться от ослепившего его уличного света.

И пусть Лебедев получит своё, пока мы осмотрим близлежащее пространство.
Был долгий период, когда в бывшей империи вошли в моду длинные очереди. Люди вставали друг к другу в затылок, при этом поинтересовавшись "кто крайний?", и медленно двигались вперёд к тому месту, где какая-нибудь сытая физиономия отвешивала и выдавала нормированные порции товара. Люди продвигались часами, и если бы их можно было выстроить в одну линию и пустить по ним электрический ток, то очереди бы исчезли, а вместе с ними то гигантское хамство, которое так обезобразило человеческую историю. Но к сожалению такого не случилось, ибо земная чаша должна была наводняться существами, желающими жить и производить себе подобных. И поэтому люди рыскали и пристраивались в хвосты, чтобы наш театр переполнялся зрителями и исторгнул из себя главных действующих лиц.
Почему же природа так щедро одарила людское племя глупостью, хамством, невежеством, бездарностью? Что ей стоило сделать каждого вдохновенным и талантливым? Так бы всё теперь вокруг сверкало от блеска и деяний разума! Какое чудное радостное настроение испытывал бы всякий при пробуждении! Сколько смеха и дерзновений узнала бы каждая человеческая душа! Ведь все львы и рыбы одинаково устроены, копируют друг друга и дружно устремляются к всеобщей цели. Все цветы прекрасны, не заняты хамством и не выказывают ту дебильность, какую испускает каждое людское сборище. Отчего и зачем же так неоднороден и обманчив человек?
- Игорёк, - ласково говорит Хетайрос, - ты меня просто поражаешь! Во-первых, ты забыл, что человек - переходная ступень от него к тебе, от тебя ко мне и наоборот. Во-вторых, - почему ты до сих пор не выучил мой табель о рангах? И в-третьих, ты забыл про одеяло. Если уж ты так усиленно тянешь его на себя, то что остаётся мёрзнущим? Духовность, - веско заключил Хетайрос, - величина постоянная, к ней ничего не прибавляется и от неё ничего не убывает. Так что ешь рыбку и влюбляйся в дрессированных львов, только не переживай ты, ради меня, за умственный облик человечества! Оно всё-таки приготовило тебе плацдарм для идейных сражений. Впереди целая вечность, а очереди мы как-нибудь ликвидируем!
Это правда, лучше иметь хоть такой спектакль, чем никакого, тем более, когда ты сидишь за режиссёрским пультом и вопреки гигантскому сопротивлению поворачиваешь рычажки в нужную сторону. Пусть у людей появятся сосиски, которых не едал Гоголь-Яновский, по гладким дорогам они заснуют на собственных автомобилях, на которые не садился и сам Пушкин, у них будет стереоаппаратура, какая не снилась Михаилу Юрьевичу, они станут летать из страны в страну на самолётах, от которых бы чокнулся умнейший Сократ, они станут так славно пользоваться земными благами, сделаются такими улыбчивыми и благожелательными, всюду всё вычистят и наведут порядок, от которого чьи-то русские души наполнятся такой тоской и таким отчаяньем, что обладатели этих неблагодарных душ пойдут и в лучшем случае повесятся или же тихо сойдут с ума. Последнее более желательно, что тогда им удастся напрямую пообщаться с Хетайросом и со всеми, кто им заблагорассудится.

Но тогда нужно будет не забыть поздравить Хетайроса с удачными родами. О них громогласно оповестил Тинусов:
- Бог Загрей разрешился и исторгнул из себя многое, о чём мы долго и мучительно мечтали!
При этом он так стучал своей клюкой о землю, что казалось - что-нибудь да лопнет, или земля или его посох.
Озлобленный и напичканный грубой пищей народ смотрел на этот восторг и гневно кричал:
- Надоел ты своими выходками! Чего ты орёшь и издеваешься над нами! Иди отсюда, и без тебя тошно, идиот ненормальный!
Слушайте все! - игнорируя оскорбления, продолжал Тинусов. - Просторные плодородные земли, прекрасные растения, ароматные цветущие сады, чистые прохладные водоёмы, грациозные животные, ласковые умные глаза, пёстрые насекомые, сильные гибкие тела, веселящие напитки, быстрые танцы и чудные звуки - это только часть моего подарка дочери Загрея! Принесите и вы к его ногам свои лучшие чувства и тайные мечты. Пусть они станут вашими жертвоприношениями ради ваших же отчаявшихся душ. Бог Загрей благополучно разродился!
И он гордо вскидывал свою растрёпанную седую голову и потрясал над нею большими выразительными кулаками.
- Кто позволяет ходить по улицам такому припадочному? - спрашивали одетые в безобразные платья женщины. - Чего доброго он набросится и начнёт кусаться. Всюду дети! Его нужно изолировать! Просто страшно ходить по улице. Вчера он был ещё спокойный, а сегодня разорался!
Я, древний Тинюгал, сообщаю вам радостную весть! Скоро вновь оживут мои улицы, и все помыслы будут обо мне. Так празднует великое событие моё сердце! Давайте же сюда свои дарственные жертвы, пусть наполнятся подарками мои ладони!
Он вытянул руки вперёд, протягивая ладони к толпившимся. Народ отшатнулся. Но из-за спин выступил один крепкий лысый мужчина и, ничего не сказав, ударил кулаком в лицо Тинусову. Тот пошатнулся, но выпрямился. Тогда его снова ударили, и ещё. Он упал и выронил свой посох.
Ещё один седой господин выскочил из толпы и с ругательством пнул лежащего. Народ сгрудился и стал остервенело кричать, исторгая всё своё всенародное раздражение. Тинусов лежал и не двигался. Было видно, как на асфальт из носа течёт кровь.
- Всё из-за этих горлопанов! Баламутят всех и всё проорали! Понавыпускали уродов!
Его ещё несколько раз пнули и, удовлетворённые, успокоившись, разошлись.
Осталась одна девочка, она стояла у столба и глотала слёзы.
- Дяденька Тинюгал, - позвала она старика, - вы ещё не умерли?
Он начал подниматься и с удивлением озираться по сторонам.
Она подбежала и стала ему помогать. Он взял у неё носовой платок и вытирал кровь с лица.
- Что-то быстро они на этот раз со мной разделались, - проговорил он и печально улыбнулся, - сегодня у них плохое настроение, совсем замотались и издёргались.
- Вот вам, - сказала девочка и протянула ладонь.
На ней лежали фантики от жевательных резинок. Тинусов взял и внимательно рассмотрел каждый фантик, даже понюхал их с задумчивостью на лице, запачканном успевшей засохнуть кровью.
- Это то, что надо, - сказал он и аккуратно положил листочки в карман, - спасибо тебе.
- Дяденька Тинюгал, а она ещё маленькая, эта девочка?
- Совсем крошка, - рассеянно сказал он, оглядываясь вокруг, - а где мой посох?
- Вашу палку забрал такой худой, с большим носом и в белой шляпе.
- Что ты говоришь! Ушёл?! Куда же?
- Я не видела. Он её спрятал под пальто.
От такого известия Тинусов сел прямо на асфальт.
- Ах ты, нечистая сила! Что же делать, что делать! В такой день! В такой праздник! Как же мне теперь быть?
- Я знаю, она волшебная, она всё может, - печально сказала девочка.
- Как тебя зовут?
- Алёной.
- Ну-ка, расскажи мне, Алёна, как он выглядел.
Он поднялся, и они пошли.
Он слушал её, задавал вопросы и не мог отделаться от странного впечатления - девочка была маленькой, лет девяти, но проскальзывало в ней что-то большое и взрослое, какое-то особое мировосприятие, внутри которого она, казалось, играет в неизвестную ему игру. Ему припомнилось собственное далёкое детство - и насыщенное яркое чувство вырастало в нём от её присутствия. Становилось больно где-то внутри головы, тяжеловесные конструкции лопались, стирались ровные линии, а опустошённое пространство оживало одушевлёнными предметами, и улица наполнялась настоящей жизнью.
- Дяденька Тинюгал! - воскликнула девочка. - Вы стали совсем рыжим!
Он остановился у витрины магазина и глянул на своё отражение в стекле. Оттуда на него смотрел знакомый ему по фотографиям молодой Тинусов - тот, что ещё не нашёл свою волшебную палочку, с преждевременной страстью взывающий к людским желаниям.
- Ещё не вечер! - подмигнул он Алёне и, взяв её за руку, повёл в городской парк, где, как он знал наверняка, с "чёртового колеса" им всё будет видно.

А я вижу, что в здоровом организме мало жизни. И я знаю точно - если нет наркотических пристрастий, то незачем ждать и художественных открытий, ничего, кроме глупой и пугающей объективности, без взбадривающих веществ ленивый человеческий ум не породит.
Отражение действительности, копирование её - это всё равно, что работать на зеркальной фабрике, производя поверхности, на которых мертвенно отражается всё живое. Так не лучше ли попросту ходить и смотреть на ландшафты, на города, на людей, слушать бытовые сплетни и истории, запоминать характеры, отмечать человеческие типы.
Какого лешего, допустим, нужно скрупулезно пересказывать биографию какого-нибудь реального уродца или бедняги, не удосужившись при этом пришпорить фантазию и пришибить ничтожного читателя настоящим вымыслом. Ну право же, мемуары гораздо интереснее и важнее и нужнее всего этого толстовского комического трудолюбия, особенно если вспомнить о человеческой склонности к путанице, лицемерию и вранью.
Но вот ведь и фантазии подстраивают под мозги покупателей - с какими усилиями вымысел подгоняется под действительность! Нет, я по-прежнему верю Гофману, но не Колотыпенко - это и не грань творчества, это всего лишь муравей, взваливший на себя копеечную ношу, превышающую собственный вес. Это всё для глупой земной нужды, творчеством от Колотыпенко и не пахнет.
Но как же их много, берущихся описывать соседские обои, стулья, диваны, копыта лошадей и безумно скучные людские разговоры. Вот бы всем им поотрубать шаловливые ручонки, тогда бы они вспомнили однорукого Сервантеса, летавшего над Землёй! И незачем нам было бы рассуждать об этих разбитых зеркалах русской революции.
И пока осчастливленный Лебедев спит, уткнувшись носом в плечо обнажённой Даши, я приду к нему в его сон со своими философскими угощениями. Он будет дёргать рукой, отгоняя меня, но что мне до того, если я знаю каждую загогулину его головного мозга.
Я попросту налью себе крепкого чаю, затянусь сигаретой и начну:

Хотя у человека всегда был язык, которым он пользовался для достижения низменных целей, говорить по-человечески он долго не мог. И может быть к лучшему. Но случилась одна любопытная история:
Когда ещё беззаветный бог раздумывал - стоит ли человека наделить Словом, его мучили большие сомнения, ибо он опасался делиться этим даром с прожорливым и ленивым существом, которого, впрочем, тогда любил как своё лучшее творение. И на первых порах он его наделил лишь мычанием. Но так как мычали и многие другие твари, он присовокупил к своей щедрости свист и всяческие выразительные звуки.
Но ленивый человек не развивал этот дар и стал изъясняться жестами и мимикой, строил ужасные гримасы, слух его притупился, и появились глухонемые, которые ввергли Создателя в уныние - он надеялся, что человек будет радовать его больше, чем птицы.
Тогда к нему явился ещё беззаветный Дьявол и с усмешкой глядя на его творческий кризис посоветовал:
- Ты бы не жадничал, а поделился своей властью и отдал всем тварям своё Слово.
И так как они тогда ещё окончательно не разругались, Творец не отогнал его, а лишь возразил:
- Я не хотел бы, чтобы эти существа мучились и познавали бессмертие. Это была бы пытка для них и для меня. Я боюсь отдать его даже человеку, хотя это и наиболее совершенная из всех моих форм.
Дьявол расхохотался:
- Да это же карикатура на тебя! Пародия, сотворённая твоей собственной рукой! Посмотри, какие они строят рожи, они же смеются над тобой!
- Что они обо мне знают? Они попросту счастливы и беспечны. Они не ведают что такое страх, горе, уныние. Слово же сделает их свободными, им будет дадена власть, и они запутаются в своих мыслях. Они начнут творить, а от этого трудно быть счастливым. Мне-то известно, что это за зараза.
- Ты просто сделался мстителен и боязлив и сомневаешься в своём могуществе!
Но сколько бы не искушал Дьявол, речи его не имели успеха. Сославшись на усталость, Создатель удалился на покой, решив назавтра сделать человека крылатым, лишь бы он не использовал свои длинные руки для безобразных жестов.
"Это, конечно, не послужит гармонии, но зато я вновь буду слушать певучее человечье щебетание, - думал он, закрываясь своим звёздным одеялом, - видно, я слишком много вдохнул в него жизни, раз он так активно ищет общения".
С этими мыслями он погрузился в божественный сон, а Дьявол между тем бодрствовал. Давняя зависть к Творцу терзала его. Но не только она была причиной, толкнувшей его на дальнейшее. Его изъедала вечная скука и, чтобы хоть как-то от неё избавиться, он решил выкрасть Слово у Создателя и вложить его в человека.
Как он всё проделал, одному ему известно, но только стащил он Слово, разделил его на половинки и, вложив в человека одну, не стал объяснять откуда этот дар, а наоборот - своим дьявольским заклинанием наложил запрет на тайну Слова.
Вот с той поры и оказался проснувшийся Бог немым, ибо оставшуюся половину Дьявол проглотил сам, отчего ему сделался подвластен сотворённый Богом мир.
Что же оставалось обкраденному Творцу, как не принести себя своему же созданию в жертву. Вот откуда эта извечная божественная немота, вот почему всё вокруг так молчаливо и так настойчиво напоминает о многоликой беззаветной жертве.
И с тех дремучих времён жизнь стала наполняться тысячами языками, гам и шум поднялся над землёй необычайный. Слово сделалось силой, связывающей человека с молчаливым Всевышним. Человек взывал к Богу, поверяя ему свои чувства и желания, спрашивал совета, и Бог слышал его всюду. Но Дьявол был тут как тут, он отгонял немого Создателя, принимал всяческие чудесные облики и приговаривал целые народы от имени Бога, и громыхал с небес, и нашёптывал в тёмных углах, и изощрялся в мистификации.
Его не трудно понять - он тоже бессмертен и чертовски умён, но зависть и скука всегда толкали его на чёрные дела, которые уже нельзя было повернуть вспять.
Так что и эта история со Словом затянулась и увела весь мир в такой тупик, из которого и сам Дьявол не знал как выйти. Тут многое стало зависеть от уже беззаветного человека...

Если бы сонный Лебедев отмахивался только от моих угощений, я бы не стал прерываться. Но он во сне так дёрнул рукой, что задел Дашу.
Она вздрогнула, проснулась и мгновенно вспомнила - где она и что произошло. И нужно было видеть, какими глазами она посмотрела на спящего!
На её лице отразились и боль, и страх, и какое-то жадное бесстыдное чувство, напоминающее мщение. Впрочем, она быстро пришла в состояние довольства собою и даже улыбнулась - опять же бесстыдной улыбкой.
Долго и пристально она разглядывала его голого - волосатые крепкие ноги, мохнатую грудь, безвольно раскинувшиеся руки, лицо с полуоткрытым и жарким ртом. Но особенно внимательно и бесстрашно она всматривалась в ту часть тела, которая недавно так страстно желала её. Это было не то естественное любопытство, свойственное всем, оно не было и порочным в первоначальном смысле этого слова, а было это любопытство, направленное на саму себя, пытающуюся разобраться - что же с ней произошло и как случившееся повлияло на неё. Да и повлияло ли?
Она оглядела себя, даже потрогала, как бы сомневаясь - чувствует она вообще что-либо. И поддавшись непонятному для себя взрыву энергии, быстро поднялась и пританцовывая и еле сдерживая смех умчалась в ванную, предвкушая, как будет нежить своё тело в тёплой сладкой воде...

Лебедев не шелохнулся. Он продолжал путешествовать по легендарным мирам, где смерть не страшила его растрёпанную и помятую душу. Он уже не отмахивался от меня рукой, и скорее отказался бы от пробуждения, узнав, что оно ему может преподнести. Выведенное из темницы "я" наслаждалось вдохновенной свободой, оно смотрело на мир из природы вещей и устремлялось вперёд по каналам, содержащим в себе соки жизни...

Слово содержит в себе всё - прошлое и будущее, живое и мёртвое, оно беспредельно и безгранично, но самое тайное - в Слове заключена божественная власть.
Откуда человеку было знать об этом, о чём не догадывались даже правители, пользующиеся им для укрепления своего могущества? Это им принадлежало право корректировать сказанное, это они, якобы поставленные свыше, уничтожали любые ростки власти Слова, противостоящего им. Вот разве колдуны да ведьмы, заклинатели и прорицатели подступались к его тайному смыслу и вступали в связь с онемевшим Богом. Но много должно было пройти времени, прежде чем Слово слилось в единое целое с душой и сердцем, разумом и желанием.
Где ты там, Лебедев? Я познакомлю тебя с Мишелем Нострадамусом, одним из моих учеников!
- А разве до него не было Христа? - спрашивает Лебедев, выглядывая из берёзовой почки.
- Я же не назвал Мишеля первым, как не называю Иисуса последним.
- Тогда понятно, - сказал он и прыгнул зелёным лягушонком мне на ладонь. - Знакомь меня с ним.
- Ты уже видишь его перед собой, наносящим на белое пространство цифры и имена, места сражений и судьбы народов. Какой дурак стал бы заниматься таким фантастическим трудом, за который Дьявол не отсчитывает ни копейки! Одно дело, когда вельможи и короли платят за предсказания, отдавая свою судьбу во власть первого встречного и другое - иметь беспредельную волю над судьбами мира, не получая за своё могущество ни гроша в настоящем.
- Я вижу его! - вскричал Лебедев. - Я вижу его полубогом!
- Назови его так и возвратись в Россию, стань носовым платком Гоголя, перчаткой Пушкина, воротничком Лермонтова и прими их самоуничтожение. Никто не понял, какие жертвы были отданы ими Слову.
- Ах, как бы я хотел услышать об этом подробней! - воспалился Лебедев, вливаясь в меня вместе с глотком чая.
Но образы ближайших родственников так переполнили меня чувствами, что я выплюнул Лебедева, засевшего в чаинке, и указал ему на его место в постели.
- По-моему, у тебя ещё есть плацдарм для жизненных потрясений, и нет для тебя человека ближе и роднее Даши.
- Да! - встрепенулся он, увидев своё голое тело, - любовь сделает и меня всесильным!
- Вряд ли, - сочувственно сказал я, - над листочком твоего будущего уже поработала дьявольская месть, и только бегство от Даши может переменить твою судьбу.
Я затянулся сигаретой, и вместе с табачным дымом ненасытное лебедевское "я" впорхнуло в его растрёпанную душу. Лебедев потянулся, глубоко вздохнул и открыл глаза.

А я запоздало вспомнил, что сказал совсем не то, что хотел, и поэтому сказанное могло повернуть его мозги набекрень. И что, спрашивается, мне за дело до его мозгов? Но нужно же хотя бы в приложении к этой информации знать, что Дьявол с удовольствием способствует исполнению дурных предсказаний, нежели хороших.
Об этом я и пытался сообщить Лебедеву, залетев в его нос пылинкой. Отчего он так чихнул, что меня с реактивной скоростью выбросило вон из его квартиры, и я вмиг оказался в очереди за хлебом, который одно непродолжительное время выдавался по карточкам.
- Будьте здоровы! - сказала бодрая пенсионерка, стоявшая рядом со мной.
- Спасибо, - ответил я, признавшись, что это пожелание мне всегда кстати.
Ибо слишком болезненное состояние организма и с помощью наркотических веществ не подарит вымыслов более правдивых, чем сама реальность.

И не важно в каком году, но случилось в Москве небольшое происшествие.
У площади Пушкина загорелось здание, где проводили свой досуг театральные деятели. Дело было ночью, и всё же собралась приличная толпа, взявшаяся с интересом глазеть на клубы дыма и действия пожарных, пытающихся сбить пламя.
Не стоит описывать известную при таких действиях суету, реплики очевидцев, красоту огня и ядовитые клубы дыма - всё это каждый может представить, пошурудив в своей памяти и призвав на помощь имеющееся в наличие воображение. Ну, а если ни того, ни другого нет, то можно поджечь соседский дом, и тогда описываемая картина оживёт и сделается реальной и красочной.
Тогда можно и потолкаться среди любопытствующих и позадавать им коварный вопрос:
- Отчего загорелось, это поджог или случайность?
И многие захотят дать исчерпывающий ответ, каждый второй будет говорить о злоумышленниках, о террористическом акте и реакционных силах.
- Так-то разом и шустро охватило все этажи - и чтобы это от какого-нибудь окурка или проводки! - пламенно выскажется какой-то господин, всегда присутствующий на подобных зрелищах. - Да это чистый поджёг, и нечего тут думать!
И ведь он будет абсолютно прав, если даже следствие установит, что причиной пожара явилось обыкновенное короткое замыкание.
Не всё ещё так просто в этом чудесном и загадочном мире. Можно перепахать сотни философских систем, религиозных учений, выслушать мудрейших и честнейших мужей, прожить двадцать жизней, всё-всё увидеть, до всего прикоснуться, разбухнуть от опыта и знаний - но так и не уразуметь: отчего, куда и зачем движется вся эта вселенская махина. Вот до чего прекрасна и отчего пленительна жизнь!
Она туманит наслаждениями, дразнит изобилиями форм, запутывает исключениями из правил, обманывает техническим совершенством и искушает произведениями искусств - лишь бы увести подальше от истинных дорог и скрыть от взглядов настоящие горизонты и цели. И чем дальше, тем более опутываются людские поколения нитями иллюзий, подобных электролампочкам, претендующим на солнечный свет. И ни одна наука и никакая церковь не способны постичь загадку жизни. Все потерпели поражение, и все достойны сожаления, презрения или смеха. И потому каждый новорождённый взваливает на себя весь объём прошлого и всю бездну будущего. И каким же должен он быть исполином! Что за сила, что за энергия вскипят в нём! О, как долго и глупо можно всем улыбаться, воображая его желания, поступки и шуточки!
По-видимому, примерно об этом рассказывал Баязида призраку Иннокентия, витающему над взбудораженной Пушкинской площадью. В стёклах домов отражался свет пламени, гудели машины и отовсюду слышалась возбуждённая человеческая речь.
Ни один пожар не обходился без Баязиды. Он обязательно оказывался в гуще событий и изменялся до неузнаваемости. Обычно медлительный и спокойный, при виде пламени он становился говорлив и подвижен. Он словно заряжался от огня и всеобщего хаоса, впитывая невидимый и быстротечный смысл.
- Неплохо было бы, если б не стало города на Неве! - торопился он сказать призраку. - Оттуда вышла черная туча и накрыла Россию. Петька, Петька! Дьявольский рациональный ум! Город на гнилых болотах, столица страха и мёртвых идей!..
Он говорил быстро-быстро, глотая окончания слов, глаза его блестели, и те, кто видел его мелькания и слышал обрывки его речи, не решались назвать его не безумным, ни пророком. Они сами поддавались его ритмике, и так же начинали лихорадочно размышлять, уносимые потоком информации, вливающейся в сознание неизвестно из какой чаши.
Терпеливо выждав момент, призрак опускался рядом с Баязидой благообразным вечным юношей и вставлял в его речь вопрос:
- Куда же деть этот памятник культуры, этот город-музей?
- Бросить, оставить в памяти, как развалины былых цивилизаций, отказаться от гнилого угла навсегда!
И, слушая далее, Кеша видел, как водяной город становится пуст и как медленно и неотвратимо разваливаются его дворцы, и как весь он покрывается плесенью и делается настолько безжизненным и мёртвым, что сердце наполняется восторгом, о котором порядочным людям лучше вовсе ничего не знать.
- Но кто же добровольно покинет его? Отдаст эти жалкие подобия дворцов, царские постели и бутафорские храмы, нищенскую архитектуру? Кто свергнет идиотский шпиль и эти варварские монументы всадников, всю выдуманную и насильственную культуру, что призрачнее самого тебя, Кеша!
- Неужели, - восклицал объятый жаром Иннокентий, - неужели так обмельчали люди, что бессильны построить иные города - с новой историей, с красотой и фантазией, с величественностью и энергией жизни!
- Так много воздуха, такие просторы! - подхватывал Баязида. - И такая бездеятельность из-за гнилого угла! Я вижу волны, покрывающие его развалины, я слышу крик чаек над водой, из-под неё торчат его проклятые остовы!
И Кеша, взволнованный этим зрелищем, почувствовал, как чистое облегчительное чувство заполнило все его призрачные формы, а хмурь и хмарь былых переживаний вытиснилась неизвестно откуда взявшейся бодростью. Эта бодрость была ещё неосознанной и лёгкой до такой степени, что, казалось, от неё исходит тонкий и беспредельный звон, было в ней что-то от первого ледка, покрывшего необозримые просторы, от пушистых небесных снежинок, отдающих безвкусным холодком и аппетитным хрустом...

Кеша открыл глаза, сделал большой жадный вдох и... ничего не понял.
- Я умер? - спросил он осторожно, вглядываясь в чьи-то чёрные немигающие глаза.
Ответа он не услышал, но зато вновь увидел жаркое пламя и знакомую фигуру, бросающую в камин мелко исписанные листы. Этот человек плакал, глядя, как его многолетние труды исчезают в считанные секунды.
- Ты предал огню всю Россию, - сказал Баязида.
И человек согласно и страстно закивал, с неподдельным отчаянием принимая это утверждение.
- Ты не смог преодолеть написанное до тебя.
Этого поджигатель не понял, хотя и был творцом многих человеческих типов. Для нового понимания нужно было избавить его от тесной изношенной оболочки, её давно переросла божественная душа.
И ещё долго в низеньком флигеле угасала его нервная оболочка, можно было слышать, как она просила, чтобы её оставили в покое и дали ей лестницу. "Как сладко умирать!" - воскликнула она, но в этом бреду уже никто из живущих так и не смог ничего увидеть. Всё стало покрыто тайной, и все те места, где рукописи были преданы не только огню, но и воздуху, воде и земле, остались неведомыми.
- Так что, - говорил Баязида, - летайте выше, ныряйте глубже, копайте больше, может быть вам повезёт и вы найдёте всё, что ещё не издано.

А тем временем дом, где театральные деятели проводили досуг, выгорел изнутри, и остались одни стены, на которых и сидел призрак Иннокентия, признаваясь себе, что он сам устроил этот поджог, конечно же, не без помощи Михаила Афанасьевича, так пламенно нарисовавшего несколько московских пожаров. Может быть, это именно он прогуливался там, внизу, в виде Баязиды, питающегося загадочными событиями, между которыми никто другой не смог бы найти причинно-следственной связи.
Как часто выстрелы пламенных слов попадают в цели отдалённого будущего! - воскликнул Иннокентий.
И от этого открытия ему захотелось плюнуть со своей высоты, чтобы зримо определить расстояние между истиной и иллюзией. Возможно, он это сделал, и не раз, так как скоро появились не только действительные поджигатели, но и мнимые, берущие на себя ответственность за любые пожары - всех их объединяло большое количество слюны, с коей они доказывали свою виновность. И очень жаль, что мания величия воспринимается как обыкновенное психиатрическое заболевание. Ничего подобного! Это величие - неоценимое явление, с помощью которого мёртвые продолжают общаться с живыми.
А если кто-то не понял - кто такой Иннокентий и почему князь Баязида любит хаос смертоносных стихий - то представьте себе сеанс бесцветной магии, с помощью коего в спящую жертву вживляются клетки умственного героизма - авось, ещё покрутится матушка Земля, тогда и ныне мутантирующий призрак-Кеша всюду объявится и всем пригодится.

А я ещё раз о сказке.
Один известный философ, любитель пуделей, говорит, что скучать могут только низшие недалёкие умы. И мне бы хотелось с ним согласиться, несмотря на то, что скука и по церковным догматам - великий грех.
Но вот в чём загвоздка: не ведающий тоски, беспрерывно занятый делами человек отстоит не столь уж далеко от вечно жующей работящей лошади. Впрочем, если тот философ, любящий пуделей, воспринимал состояние ума, часами созерцающего любую букашку или вглядывающегося в звенящую пустоту, как перемену деятельности и развитие умственных способностей, то я к нему полностью присоединяюсь. Мне самому противны люди, жалующиеся на скуку. Им недостаёт ума, раз ничем не могут себя занять. А ещё менее достаёт им таланта, этого всегда наивного ребёнка, тянущего руки к давно известным, а то и опасным предметам.
Великая вещь, скажу я вам, наивность. Она всегда смешивается с беспечностью, отчего часто рождаются бесстрашие и все те открытия, коими мы имеем честь пользоваться. Великий ум, теряющий это свойство, становится по-настоящему скучным Буквоедом или же Великим Палачом.
Да, я интересен сам себе, и с удовольствием наградил бы себя всеми высшими почестями, поставил бы себя в многочисленные ситуации, испытывал бы себя всюду - что, по правде, я уже давно беззастенчиво делаю, снимая слой за слоем те общественные напластования, под которыми погребено моё первоначальное "я". Эти слои - маски. Я их и сам изобрёл немало, когда пытался как-то пристроиться к людям. Но, видимо, неумело я ими пользовался, так что всегда сквозь мои облики проглядывали глаза с неизменной и беспощадной усмешкой. Таков я, и ничего тут уже не поделать.
Какие там добропорядочные люди! Где-то в их глубине и кроется мой смертельный враг, ожидающий от меня потери бдительности и доверчивости. Он питается жертвами, посягнувшими на его господство и не всегда понимающими это. Тут-то и посылает он ситуации, называемые в народе роковыми обстоятельствами. У него для этого достаточно средств и исполнителей.
Впрочем, я даже уважаю его, несмотря на то, что пока с ним лично не знаком, а знаю лишь о его некоторых слабостях и кое-что о его приближённых. О них-то и будет сочинение, манящее и меня своей аппетитной неизвестностью.

С того злополучного момента, когда у Тинусова пропало его всевластное орудие, мы все как-то разом поняли, что слишком оторвались от действительности, и она за нами никак не поспевает.
Сначала мы терпеливо ждали, надеясь, что с "чёртового колеса" бог Там действительно всё-всё увидел и скоро выяснит это недоразумение и отыщет вора.
Шло время, а он так и не объявился. Исчез и не подавал никаких вестей. Нам показалось это странным - какая чертовщина могла заставить его замолчать? Мы стали, хотя и не тосковать, но зато ностальгировать по Тинюгалу, который, как известно, бог Там вовремя проглотил, дабы сохранить его от настоящего уничтожения.
Так что получалось, что мы лишились собственного бога, то есть лучшей своей части, и всех ценностей, с ним связанных. Дело осложнялось ещё и тем, что нужно было следить за новорождённой, заниматься её воспитанием, добывать ей пищу и прочее и прочее - о чём прекрасно известно всем молодым папам и мамам.
Собрав большой совет, мы поняли, что без прозаизмов не обойтись и нужно отправлять в экспедицию, оставив на попечительство Ядида, Филоса и Зары смышленое, но ещё не владеющее правилами игры дитя.
На этот раз риск был особенно велик. Без поддержки Филоса и Ядида мы вновь становились уязвимыми для любого рукоприкладства, но всё же у нас оставалось будущее в виде розовощёкого карапуза, в случае поражения он сможет вместить в себя всех нас.
- Я же предупреждал, - не удержавшись, проворчал Ядид, - что найдутся охотники прибрать Тинюгал к рукам.
- Чистый плагиат, - поддержал Филос. - Не забывайте Пекин и того очкарика!
- Не ходи с открытой шеей и не соблазняй замужних женщин, - напутствовала Зара.
Они ещё надавали массу инструкций и советов, обещали не впадать в уныние (оно у нас тоже всячески порицается) и, снабдив нас необходимой внешностью, остались в тех прекрасных местах, о которых многие так смехотворно мечтают.

Здесь самое время сказать о пользе мечтаний. На этот раз они пригодились для создания биографии, вместившейся в несколько машинописных папок довольно потрёпанного вида. Произошло возвращение к прежним опытам, с которых когда-то всё так мучительно зарождалось.
То есть я заимел вполне земную судьбу, и так как всё на этой планете повторяется по кругу, то, отмерив миллионы лет, точно вписался в нужный промежуток времени и, естественно, оказался женатым на той же самой Заре.
Правда, она теперь вновь ещё не понимала, чем будет обладать - благодаря моему непреодолимому тяготению к её вечной женственности.
- Процесс ради процесса, - вновь пояснил я ей на нашей кухне, поёживаясь в ещё непривычной и не притёршейся оболочке.
"Двоежёнец", - провидчески отметила она, увидев на моей голове две макушки.
Первое время я только и делал, что освобождался от своего множества, создавая роли для Гавриила, Баязиды, Иннокентия и всех тех, кто входит в моё понятие "мы". Каждому нужно было определить место действия, характер, способности, профессию и вообще - создать наиживейший образ.
Для этого я по ночам вытаскивал из подполья глину, мял и тискал её, в общем испытывал все муки и всю радость творца, пока наконец не получалась удовлетворявшая меня фигура, после чего мне оставалось самое простое - вдохнуть жизнь в своё создание, сверить с ним часы и проводить часть своего "я" до утреннего автобуса.

Нужно сказать, что эти автобусы стали ходить всё хуже и хуже. Можно только плеваться на такое хамство, стоя по часу среди промозглой сырости и невыносимо безропотных людей.
- Брось ты, - говорил мне Баязида, - не злись, их можно понять, всюду такой бардак, а они хоть и безнадёжные, но люди. Не строй иллюзий.
Тут и подошёл автобус. Я обнял Баязиду и, полюбовавшись при утреннем свете его притягательной улыбкой, не удержался и восхитился тому, как он чудесно и правильно сложен. Мною!
Он смотрелся как оставшийся в прошлом аристократ, и если бы можно было водрузить на его шее белый шарф, а на голове цилиндр - это был бы породистый денди из лучших светских салонов - с глазами тёмными, как облачная ночь, с прохладной всезнающей улыбкой, с теми незабываемыми сдержанными манерами, скрывающими страстное сердце... Признаюсь, на какой-то миг я почувствовал себя обделённым - так он был великолепен, мой князь Баязида.
- Твоя работа, - ответил он и, быстро пожав мне руку, вбежал в салон.
Мне даже стало обидно, что он проявил такую поспешность, автобус ещё стоял минуты две, и мы могли бы проститься более дружески. Но что поделаешь - для того и создаются такие живые образы, чтобы возбуждать в нас противоречивые и свежие чувства.
Назавтра я провожал Гавриила и Иннокентия. Имена у них были иные, но пока лучше их называть как и прежде, чтобы хотя бы мне было ясно - кто есть кто.
Кеша ехал к жене и курил сигарету за сигаретой - он объяснял это зверским аппетитом - что, мол, если не будет курить, то станет таким обжорой, какого ни одна жена при данной продовольственной скудности не прокормит. О, как хорошо я его понял! Почему и не лишил его этой дурной привычки. Хотя я только себе могу признаться, что Кеша вышел несколько призрачным и малоэнергичным. Он всё жаловался на свой скудный гардероб и мечтал первым делом приодеться. И в самом деле, то ли в кусок глины попали не те частицы, то ли чернила были бледнее или я не в особенном ударе, но одет он был во что-то рядовое и неброское, так что заметно комплексовал, стоя рядом со спокойным и сосредоточенным Гавриилом.
- Ничего, Иннокентий, провернёшь какую-нибудь коммерческую операцию. Чего-нибудь купишь, где-нибудь продашь подороже, вот тебе и гардероб, - посоветовал я. - Теперь это не считается спекуляцией. Возьми для начального вклада.
Он с недоверием взял у меня несколько червонцев и спросил:
- Это в долг?
- Кеша, - вздохнул я. - У меня ведь тоже семья, и никаких доходов. Скажи спасибо, что Зара не видит, как я отдаю тебе её денежки.
- Тогда возьми...те назад, - он всё ещё не определился, как ко мне обращаться, - я как-нибудь выкручусь.
- Бери, Кеша, - сказал Гавриил. - Он себе из глины вылепит целое состояние.
Но это не соответствовало истине, делать деньги я бы конечно мог, но это заняло бы кучу времени, ради которого мы все здесь оказались. Я больше надеялся на какой-нибудь авось да на Фортуну, с которой я когда-то был тесно знаком.
О чём и сообщил Иннокентию, заставив его взять эти несколько проклятых бумажек. Он поблагодарил так горячо и сентиментально, что стало понятно, какая душа прячется за его кажущейся призрачностью. Я был уверен, что он ещё проявит себя, обновив свой гардероб.
Гавриилу это не требовалось. По-моему, ему было всё равно - во что он одет.
И тем не менее, он выглядел совершенно цельно. В нём не было ничего лишнего. Он не был ни изысканно манерен, ни робок. Может быть, слишком бледным казалось его лицо, так что рядом с ним пухлый Кеша выглядел нарумяненным снеговиком. Но эта бледность была абсолютно здоровой и придавала всей его фигуре волевую целеустремлённость. Лёгкая щетина, которую я ему сотворил, подчёркивала выразительность серых глаз и, возможно, поэтому его взгляд вобрал всю силу натуры, отчего смотреть в эти пронзительные глаза было невозможно.
Но я старался заглянуть в них, чтобы убедиться, что там ещё живёт та милая мне тоска по потерянному язычеству. Наверное, он понимал мой немой вопрос, и между нами исчезала недосказанность, вытесненная горячим кровным чувством...
Мы обнялись.
И я вдруг уловил –
как здорово вновь оказаться открытым всем ветрам и плыть среди опасностей, работая с парусами и держась за упругий чуткий штурвал.
Где ты, моя Родина?
Я так часто вдали от твоих щемящих сердце берегов!
Назови меня своим странником и ожидай моё возвращение в молчаливой грусти, наполненной любовью к моим далёким желаниям.
Я вернусь к тебе не раз и буду ходить по твоим берегам, впитывая в себя всю радость нашей встречи. Я навсегда возвеличен тобой,
моя неизменная необозримая Родина.
Так дай же, дай мне силы вернуться к тебе с полными трюмами даров, с песнями друзей, со славой и победой!
Ты - моя бесконечная притягательная мечта!..
Можно всё забыть, оставив лишь эти чувства, возникшие у меня в то утро. Они перевесят любую чашу, оправдают все страдания и удары, нанесённые свирепостями жизни. И из этих крошечных вдохновений возникнет изобилие форм, насыщенных жаждой движения и борьбы.
Вот отчего мне сегодня так хорошо и весело! И всё это несмотря на всяческие банальные неудобства и хронические боли, безостановочно блуждающие в моём загадочном теле. Пёс с ними!
Не стану утомляться пересказом проводов и перечислением всех имён, ушедших искать свои места под Солнцем. Со многими мы может быть и не столкнёмся - потому что это будут в основном женщины, рождённые случайным воображением и ставшие эпизодами в долгих странствиях. Но это не значит, что роль их ничтожна. Она велика, так как всегда приводит в равновесие ум и требует более активных возвышенных действий.
Словом, завершив первый этап экспедиции, я зажил худо-бедно, но в общем-то, настроенный довольно активно разобраться со всеми поставленными неизвестно кем загадками. И если утро вечера мудренее, то наверняка не гениальнее и скучнее ночи.

Бог - не романист и не прозаик. Было бы слишком мелко для такой фигуры заниматься прикладными ремёслами и выпекать кирпичи, называемые почему-то произведениями искусства.
Бесспорно, что он Сочинитель, но не в том смысле, который вкладывают в это понятие здравомыслящие люди. Все виды искусств нужны ему как инструменты для создания нового мира, где сами авторы сделаются героями уже нового сложносочинённого ими всеми вместе сценария. Отовсюду возьмутся наиболее пламенные идеи, и результатом этого явится сложноподчинённые связи, в которых с трудом можно будет различить, где твоя мысль, а где чужая. Эдакий винегрет из наиболее аппетитных кусочков. И нужно ещё понять, что в этом раскрытом секрете кроется одна из самых фантастических тайн жизни.
Или возьмём слово. Разве можно назвать хотя бы и человеком того, кто относится к нему, как к топору, каким можно искусно тюкать и зарабатывать себе на пропитание. Такие невежи отстают гораздо дальше от дикарей, несмотря на все свои дипломы и образования. Даже последние каннибалы благоговели перед словом и считали его магическим. Они-то понимали, как опасно будить спящего зверя, справедливо предчувствуя, что их хозяин прячется именно там - в рисунках, звуках и знаках.
И если пошёл такой откровенный разговор, то, пожалуй, вскроем и ещё одну карту. Не только специалистам известно, что авторы не пишут сразу набело. И бог не исключение.
Вот отчего жизнь сворачивалась и разворачивалась заново. То были черновики. Они отделывались до такой степени и до такого безукоризненного блеска, что невольно у некоторых появилась мысль, что всё существующее разумно. Финалом такого чистописания явился ХIХ век, хотя, разумеется, летоисчисление здесь совершенно условное (Для бога это что-то типа главок, в которых меняются одежды, вожди, рыцари, монахи и прочие персонажи.). А теперь же, именно в этот момент, когда любой читает эти строки, вне зависимости от сроков давности, создаётся новая жизнь, идеи которой зарождались во всех черновых вариантах. Поэтому можно ходить и смело объявлять каждому, что отныне прежнего переселения душ не будет и идея вечного возвращения исчерпана. В примечаниях стоит пояснять, что возвращаться будут теперь в иные черновики - но только те, кто особенно отличился в старых. А о знаках отличия следует промолчать - потому что именно тот, кто до них своим заповедным чувством дошёл, всегда сам чувствует перст божий. Зачем же смеяться над убогими?
Лучше пойдём по следам экспедиции или вояжа, в который отправились совсем не глиняные человечки.
Будем отыскивать их по очереди, наводить резкость и пытаться разобраться с логикой их действий. Это трудное дело, потому что, даже если известна цель, подходы к ней могут быть настолько субъективными, что иной раз можно подумать, будто герой идёт в обратную сторону.
Знавал я одного такого. Он приехал покорять Москву с целью покупаться во всех благах и искушениях цивилизации. Ну и казалось бы, брался б за творчество, посещал театры, развивался разносторонне. Нет, слышу, затевает фиктивный брак, заводит три паспорта, на каких-то таинственных справках подделывает печати и ходит к пивным автоматам. Этими делами, говорю ему, ты бы мог заниматься и на острове Пасхи, а здесь лучше пойдём, послушаем Чайковского, Шестую симфонию. Нет, говорит, у меня денег нет, я вот поступлю в университет, закончу, поступлю на службу, прославлюсь, будет много денег - тогда и пойдём в филармонию. Так говорил он и уходил с серьёзным лицом, и ведь не куда-нибудь, а к пивным автоматам - чтобы снять напряжение. Конечно, оно накапливалось от одной фиктивности к другой, запутывало душу с сердцем. И никакой реализованности. Не знаю, русская это натура или новозеландская, по мне - побольше бы примесей, я всё равно не стану поучать на подобных примерах. Может, и такой извилистый путь приведёт к чему-нибудь волшебному или хотя бы к наивной вере в загробное существование. Наивность, как известно, у нас в почёте.

Вот и Павел Иванович стал вести себя очень непонятно.
Игнорируя жену и детей, он целыми днями пропадал неизвестно где. Она-то знала, что он пьёт, и пьёт в таких количествах, от которых полегло бы не одно лошадиное стадо. А ему - только жалобы на сердце да на прекрасное пищеварение. При этом он глотал крепчайший кофе и курил сигарету за сигаретой. "Вот куда ушла богатырская мощь русского человека!" - воскликнул бы иной патриот.
Но опять же - русским Павла называть вряд ли стоит. Он чаще бывает похож на якута, особенно с похмелья, когда глаз почти не видно, щёки раздуты, а чёлка чёрных волос упирается ёжиком в густые брови. В общем, в нём достаточно примесей, чтобы проявить себя, отчего он и занимается бизнесом на свой оригинальный лад.
Мы не будем выписывать его внешний вид до такой степени, чтобы Павел предстал как живой, ибо может так получиться, что какая-нибудь жена увидит в этом портрете собственного мужа. А это в наши планы не входит.
Лучше зададимся вопросом - откуда у него деньги на питие? Золотой Век ещё не настал, хотя и ожидается со дня на день, и водка пока не разливается даром всем желающим, а зарплата у Павла Ивановича самая маленькая во всей Москве - он служит библиотекарем, и при диких ценах, обрушившихся на столицу, может позволить себе лишь стакан газированной воды - и то не каждый день.
Но Павел Иванович западает не где-нибудь в столовых или подъездах, а в ресторанах, и можно подумать, что он рисует деньги или крадёт их у посетителей библиотеки. Но так заподозрит только тот, кто забывает, что находится в России. Именно ей не угрожают ужасы Золотого Века, она всегда будет делиться своими драгоценностями со всеми белыми и чёрными. Не перевелись ещё на её просторах широкие души, и ради незабвенного душевного разговора они готовы развестись с женой, не то что напоить хорошего человека. А Павел Иванович человек не просто хороший, но даже анекдотический. И не только потому, что умеет рассказывать забавные истории и анекдоты. Он весь - огромное, почти обнажённое чувство - со всеми сопутствующими слабостями, эгоистическими выходками и курьёзами, страданиями мохнатой и ненасытной души.
Как же такое существо не станет притягивать к себе известные русские души? При этом можно общаться поверхностно, с виду даже банально, но довольно и того, что временами будет задеваться такая струна, от звуков которой, от всей гаммы чувств, резонансом вскипевших в собственной душе, возникнет то самое потрясающее состояние, невыразимость коего и скрывает в себе русскую загадку. Ею-то Павел Иванович и побаивается задаваться, ибо многих - невообразимо многих! – загадка эта заводила в глухие лабиринты.
"Как бы и мне туда не попасть!" - думал он временами, возвратившись из кошмаров как реальных, так и приснившихся.
И после подобного восклицания периоды бурной деятельности сменялись пропастями депрессии, в которых, как доисторическое животное, изнывала его душа.
Шли годы. Менялись увлечения. И его громадному чувству было просто жизненно необходимо забраться в какую-нибудь форму, чтобы предохранять измотанную душу от всевозможных ударов судьбы.
Так Павел Иванович стал первым всероссийским свободным редактором. И соответственно его журнал посвящался армейским формам всех времён и народов. Что ему стоило пробить это дело - одной его жене в полных красках известно. Но тем не менее, удалось ему влезть в великие долги и отпечатать пятьдесят тысяч экземпляров, которые заполнили его квартиру и требовали сбыта.
Но на этом моменте мы должны Павла Ивановича оставить, не забыв о его таланте ходить по ресторанам без копейки в кармане.

Пока же вспомним о Лебедеве.
Если всё население Земли ещё не дождалось Золотого Века, то Лебедев пребывал в нём.
Что колбаса! Какие там очереди! Какие дефолты и девальвации! Он жил на пузырящихся гребнях наслаждений и известности. В таком положении можно лишь посмеиваться над вечной суетой.
Это раньше считалось, что не может быть человек счастлив, когда вокруг него столько бедствий и переживаний. Такое счастье называлось ворованным или подлым. Но все суждения относительны, да и глупо выбрасывать из квартиры мягкую мебель, если её нет хотя бы и у большей части человечества. А называть миллионеров подлецами, даже если они не прочитали ни единой книги, могут все те, кто никогда не поймёт, что чужое богатство когда-нибудь да будет принадлежать всем ещё не появившимся детям.
Тем более, что Лебедев не стоял в очередях, видениями колбасных палок не мучился, по банкам не ходил, в кредиторах не числился. Подле известных личностей всегда оказываются люди, умеющие доставать и доставлять всё необходимое. Нет, это не меценаты и не миллионеры. Они и не бедные, и порою служат в самых неожиданных местах, чуть ли не в сапожных мастерских, но с таким условием, чтобы у них была возможность под разными предлогами исчезать на полдня с работы, а то и на целый день.
И вот эту свободную часть времени они посвящают людям искусства. Они испытывают к ним страшное влечение. И не обязательно, чтобы личность была известная, а её странный гость разбирался в искусстве. Он может быть совершенно невежественным, но обязательно возьмёт на себя труд заботится о художнике и хотя бы поить его за свой счёт.
Ну а советовать он любит как никто. По любому поводу. А уж если вы становитесь знаменитостью и у вас есть деньги, то по крайней мере со свежей колбасой у вас проблем точно не будет. В награду за это ему всего-то и нужно - посидеть раз в год где-нибудь в углу комнаты, выпить пару бокалов и послушать разговоры художников, чтобы потом целый год пытаться переварить их и забыть окончательно.
Разумеется, что такие люди имеют множество деловых связей, но не особенно крупных и прочных. Они обычно выпрашивают ту же самую свежую колбасу у своих влиятельных знакомых, унижаются и заискивают перед мясниками и продавцами, в общем, несут на себе всю тяжесть известного явления. Но без этого они не могут, это их настоящее призвание, это и их трагедия, которую порою они осознают очень остро.
Кто знает, существуют ли такие странные личности за пределами России, но здесь их появление можно объяснить лишь недооформленной душой - её всё той же российской загадочностью. Ибо и они тоже пьют, пусть не так как художники, но и не так как заграничные меценаты. Их не назовёшь ни злыми, ни добрыми, и пора уже произнести имя лебедевской палочки-выручалочки (он именно так его называл) - Геннадий. Хотя это имя и его настоящая фамилия мало кому известны. Ещё в школьные годы он сам себе придумал прозвище, и оно к нему приросло, так что он каждый год собирается переменить фамилию, чтобы жить и умереть, именуясь Шорохом.
Лебедева он узнал ещё неизвестным. Они вместе пили на шороховской даче, ходили в дома к каким-то книголюбам, библиофилам, собирателям пивных банок, преподавателям музыкальных училищ и ещё в два-три места, откуда можно было уйти, чувствуя, как спирт гуляет по всему телу и горит в мозгах желанием великих дерзновений. Наутро, понимая бессмысленность таких общений, Лебедев давал зарок не пить, но являлся Шорох и соблазнял рюмочкой коньяка, от которого бедный Лебедев не мог отказаться. Далее следовал извечный сюжет.
Очень долго Лебедев искал в своём в то время единственном госте скрытую тайну. Шорох всегда что-то не договаривал, всегда намекал на нечто бывшее в его жизни, и оставалось неизвестным - куда он ходит и с кем имеет дела. Но особенно часто и со смыслом он давал понять, что он не то где-то состоит, не то кем-то преследуется, а спросить об этом прямо не позволяли ни его вид, хладнокровный и самоуверенный, ни его мастерство - не доводить разговоры до прямых вопросов.
Уже понятно, что Лебедев никого не станет хлопать по плечу и спрашивать об интимностях, поэтому он так и не узнал о Шорохе ничего такого, что как-то бы рассекретило эту личность. А между тем тот ходил в тёмных очках, походкой тревожной, настороженной, часто оглядываясь. Лебедев подумывал, что это наследие большого города и от общения со всякого рода дельцами, к которым раздвоенный Шорох принадлежал одной своей половиной.
Другая выказывала себя слепым почитателем таланта Лебедева, и нужно было видеть, с каким нежным чувством Геннадий держал первые публикации, как осторожно листал страницы и с какой аккуратностью уносил подаренный экземпляр. Лебедев так и не понял - читал он его вещи или нет, и сколько не пытался завести разговор - всё выходило, что ещё не дочитано. Сначала это задевало, но потом Лебедев вдруг поймал себя на мысли, что Шорох - единственный, кто уважает его не за сделанное, а за делание, и поэтому между ними не возникало никакого соперничества и противостояния.
И когда Шорох долго отсутствовал, Лебедев начинал не то чтобы скучать по нему, а задаваться мыслью о причинах этого отсутствия. Он развивал загадочные намёки, довоображал недомолвленное - так что вырастала фигура с какой-то фантастической судьбой и суровыми тайнами. Но вот являлся пропащий, и всё, что воображалось, становилось смешным и наивным - Лебедев списывал такие метаморфозы на силу своего воображения.
- Где же ты пропадал? - между прочим интересовался Лебедев.
- Да было дело тут одно, - не проявляя особых эмоций бормотал Шорох, хотя и с желанием показать свою весомость.
Потом он выкладывал из сумки продукты и тут же перечислял, что ему наобещали в каком-нибудь магазине.
- Я и на тебя возьму, - мимоходом говорил он, и Лебедев отдавал ему деньги.
Так у них было заведено, что они в этот момент понимали друг друга с полуслова. И может быть наивным наслаждением было для Шороха - ощущение покровительства этому известному и счастливому таланту. Кто знает - в каких земных закоулках гуляет настоящая власть?
С того дня, как у Лебедева завелась Даша, Гена Шорох стал особенно щедр, он носил и носил всевозможные свежие, а не лежалые продукты и качественные вещи, каких и в новоявленных бутиках не найти. Это раньше Лебедева посещало совестливое чувство, что он питается, благодаря Шороху, как помещик среди голодных крестьян, но тогда он отгонял совестливость трезвой мыслью - что все так или иначе делают запасы, имеют обходные лазейки и от голода не умирают. К тому же у него было твёрдое убеждение, что с некоторых пор он даёт обществу больше, нежели может получить от него.
Теперь у него была Даша, и он хотел от неё ребёнка, почему-то боясь сказать ей об этом.
Она вела себя до такой степени неуравновешенно, что, возвращаясь домой, он никогда не мог представить, что его там ждёт. То она оказывалась не одна, а в обществе своих приятелей, студентов и студенток, то она сидела на балконе в таком сосредоточенном состоянии, что несколько часов с ней бесполезно было заговаривать, то она спала на полу в кухне и на прикосновения отвечала фразами, от которых он моментально чувствовал катастрофическое одиночество.
Но он всё готов был перенести стоически, и что бы она не вытворяла, было наполнено для него скрытым смыслом, непонятной им страстью. Эта страсть прорывалась в ней редко, но зато с такой силой, что он ещё сутки пребывал в состоянии полного изнеможения и не мог ничем заниматься.
"Лебедев - не Шекспир", - вертелась у него в голове заезженная пластинка, слова, которые она сладко хохоча, повторяла в моменты близости. Тогда он становился весь - одно желание - и готов был умереть, впившись в её искусанные губы... Право, как сказали бы недалёкие предки, здесь есть изюминка, ради которой можно сойти с ума.
Но в этот период (к удивлению фрейдистов) Лебедев стал писать с утроенной продуктивностью. На него уже не действовали шум и качество пищи, он мог работать при грохоте музыки и рёве пылесоса, у него ничего не болело, и он забыл, что такое недосыпание. Только Даша не выпадала из его поля зрения, и второй частью сознания он всегда следил - чем она занята.
Несмотря на приступы нежности и на её дикую страсть, он не мог с уверенностью сказать, что она его любит. Впрочем, как и о своём чувстве к ней.
Однажды он вернулся домой и увидел её пьяной. Она встретила его радостно, и они танцевали под любимую ею музыку. И может быть, всё бы кончилось иначе, не скажи он, опьянённый её ласками, о своём желании иметь ребёнка. Но не зря он боялся высказывать это.
- Ты не смеешь! Ты никогда этого не дождёшься! – отпрянув и запинаясь проговорила она.
И он инстинктивно успел отвернуться, когда бокал, который она держала в руках, полетел ему в голову. Несколько осколков впились в висок, потекла кровь, но он был настолько потрясён её поступком, что какое-то время сидел, ожидая продолжения. Но его не последовало.
Даша скрылась на кухне, а он, морщась от боли, промывал в ванной ранки. Прижимая полотенце к виску, он вошёл к ней, когда она пыталась вскрыть на руках вены. Она уже перерезала их на левой и смотрела на него пьяными ожесточёнными глазами. Лицо её было белым и всё происходящее походило на фрагмент из его апокалипсических вещей. Он поймал себя на этой мысли и может быть поэтому, как бы продолжая по написанному, протянул ей руку с окровавленным полотенцем и сказал:
- Разрежь и мне.
В её руке был столовый нож, она крепко сжимала его, и по её улыбке было видно, что некая идея вспыхнула в ней, она сделала два шага навстречу и, протянув ему нож, сказала:
- Ты сам убьёшь меня! Ты знаешь, кто я? Когда я скажу - ты убьёшь меня.
И она уже хотела было сказать, но тут взгляд её остановился на окровавленном полотенце, и от вида крови ей сделалось дурно. Она пошатнулась, зарыдала - и с ней сделалась истерика.
С каким удовольствием он хлопотал возле неё! Когда он отнёс её в постель и стал осматривать рану на руке, то несколько капель крови упали с его виска - как раз рядом с кровью на её руке. Странно, но у него возникло желание смешать эти капли, что он и сделал - размазал их и даже попробовал на вкус.
Её рана была несерьёзной, он знал, что стоит её продезинфицировать, забинтовать - и всё будет позади. Он быстро всё обделал и с удовольствием думал, что наконец-то она проявила себя по-человечески и приоткрыла свои настоящие чувства.
"Кто она такая? - думал он о её словах. - Хотела, наверное, наговорить на себя, назваться проституткой, падшей, развратной. Что её продают и покупают. Что ещё, кроме этого? Ужас-то какой! Для неё трагедия. Думает, я её должен за это призирать и ненавидеть. Откуда ей знать, что это никак не задевает меня, как нет тех пелёнок, которые она когда-то пачкала".
Потом он долго смотрел на её лицо - она спала, и что-то было настолько притягательным во всех её безвольных и нежных чертах, что Лебедеву сделалось страшно.
"Неужели весь этот огонь, этот пыл во мне из-за одной фразы? Что со мной? Что это за знак? Почему она тогда сказала именно это: "Лебедев - не Шекспир"?
Когда он произнёс это в себе, то слова прозвучали точь-в-точь с интонацией адмирала. Будто в пустой гулкой зале. Эта интонация действовала на него так завораживающе, что скажи ему тем же голосом - иди и, допустим, уничтожь Войновича - он пошёл бы и сделал.
Он ещё посидел и поприслушивался к эху, угасающему где-то в неведомых внутренних пространствах - может быть, всё-таки прозвучит Голос, к воле которого он давно был готов. И в этот момент он походил на насторожившегося озабоченного пса, ожидающего далёкого свиста хозяина...
На следующий день его и Дашу можно было увидеть в церкви.
Он шептал молитвы. Она стояла и не двигаясь смотрела на лик Иисуса Христа, с такой же пристальностью глядящего на неё.
О чём они оба думали, что друг другу сказали - этого ни одна душа никогда не узнает.

А мне же пока необходимо отлучиться в другой район Москвы, где проживает Пётр Андреевич, надеюсь, и мой будущий хороший знакомый, а может быть друг. Хотя это последнее слово я всегда проговариваю с неуверенностью, робостью, и ещё чёрт знает с чем, примешавшимся к этому понятию.
Ладно, что друг может оказаться хуже преданной собаки, у меня просто нет никаких оснований надеяться, что Петр Андреевич пройдёт мимо меня и заметит, что я могу стать его другом. Не обязательно же с ним съесть пуд соли, от которого, кстати, можно обоим успеть загнуться. Я более предпочитаю мимолётных друзей, главное, чтобы они, пролетая, радовали меня своей энергией и масштабами. Вот, например, Сократ - оказался именно таким другом. Я его и видел-то несколько раз мельком, но зато какой у него обезьяний лоб и какие в нём нечеловеческие мысли! Вот вам масштаб и энергия! Учитесь, пока он жив!
А Петр Андреевич отличается иным. Кстати, у него есть какая-нибудь фамилия и в каком-нибудь году он да родился, но эпоха биографических перечислений осталась далеко позади, так что лучше дать ему прозвище, какое я пока не придумал. Он и сам считает, что в связи с всеобщей уравниловкой отпала необходимость вдаваться в интерьеры, наряды и титулы. Все имеют одинаковые причёски, одинаковые одежды, известную всем мебель, похожую посуду, примитивные должности и убогие жилища. Трёхкомнатные квартиры ничем не отличаются от однокомнатных, и человека оценивают уже не по должности, а по психофизическому состоянию, когда важнее определить - не шизофреник ли он, а не то, какое образование он имеет. Другое дело, если бы у него были замок, красавица дочь, богатство, лошади, завистливые соседи - тут уже даже шизофрения сделалась бы желанной и романтичной. Но Петр Андреевич надеялся извлечь и из этой серой действительности ещё что-нибудь существенное, могущее утвердить, что понятие Россия - не такой уж пустой звук.
И всё-таки без некоторых деталей его биографии нам не обойтись. Скажем, что ему сорок четыре года, образование любительское, он холост и снимает квартиру у одной очень разговорчивой сударыни. Его мимика не столь подвижна как хотелось бы, и не станем утверждать, что какая-то тайна изображается во всех чертах его лица. Подобные описания оставим кропотливым романистам, но подтвердим, что когда он проходит мимо женщин, их так и тянет обернуться, чему они не могут воспротивиться - и оборачиваются, когда его уже не видно. Петр Андреевич имеет способность исчезать и появляться стремительно. Всё выказывает в нём возвышенную натуру, и среди бескрылого мужичья он всегда казался сделанным из иного материала, так что многие удивлялись - почему этот тип не оказался истреблённым в недалёкие времена.
Вышесказанного достаточно, чтобы его фигура не выглядела ходульной, и если кому-то хочется приземлить его ещё больше, то пусть узнает о его социальном происхождении - отец его где только не жил и работал на самых вольных должностях - сторожем и дворником, а потом и вовсе ударился в мечтания, так что не имел определённого социального статуса, матушка его была то холодна, то горяча, но чем могла, тем и кормила. Жили они в собственном доме, скромно, но не совсем тихо. Конечно же, они не были простыми людьми и не были его единственными родителями, но это к национальным и конкретно-историческим чертам не относится.
Живёт Петр Андреевич в Москве несколько лет, и конечно же, его можно назвать свободным художником, а не каким-нибудь лишним человеком - каких в столице ровно два миллиона. К ним ещё можно приплюсовать семь миллионов маленьких людей, заполнивших и другие города благодаря стараниям беллетристов - так безответственно наводнивших ими всем известные просторы. Я этих маленьких да сереньких хотя и избегаю, но всегда имею в виду, чтобы не попадаться им под ноги. Это поначалу они маленькие, а когда сбиваются в сообщества, то увеличиваются в серой массе и уже ни к кому не испытывают сострадания.
Так что Петр Андреевич - человек богемы. Её, правда, в Москве нет, и поэтому он сам её в своём лице представляет, и те общества, где он появляется, чувствуют себя богемными и начинают говорить о действительно необходимых вещах.
Вот с этого момента и можно снять шляпу и поклониться Петру Андреевичу Богеме - прозвище, которое подходит к нему как никакое другое.
Чем же он занимается? На это трудно ответить односложно.
Бывает, напишет картину и, глядишь, у него её музей купит, а то ещё в журнале публикация выйдет, стихи в газете, или сценарий принимается к постановке. Однажды он даже музыку к трём песням сочинил, и одна из них звучала отовсюду - до того всем понравилась. Участвовал он в одном конкурсе на лучший проект памятника и победил.
Пробовал себя во всех искусствах, и к сорока четырём сделался настолько сведущим в них, что пригласить его на какое-то своё торжество почитали за честь объединения и союзы музыкантов, писателей, реставраторов, театралов и им подобные. Он приходил, но о том, был ли он или не был - мнения образовывались самые крайние. Одни видели его и даже с ним говорили, другие заметили его со спины, четвёртые утверждали, что он не приходил, что живёт за границей, что заперся и пишет картину, что болен. И всё это доказывалось энергично, так, чтобы слушающие могли понять, что доказывающий в самых приятельских отношениях с Богемой и видит его чуть ли не каждый день.
На самом деле всего несколько человек знало, где он проживает. Об этом и я мог бы сказать, но честное слово - слаб на названия улиц и ориентируюсь по таким незначительным приметам, что они никого другого к цели не приведут. К тому же Богема никому не даёт повода заговаривать с собой, а делает это сам, когда считает нужным.
Много трудов он положил, чтобы создать собственный образ и чтобы тайной за семью печатями была его личная жизнь. А если кто-либо становился особенно назойлив, то горе ему! - по какому-то стечению обстоятельств его начинали преследовать неудачи, и он так погружался в житейские мелочи, что скоро забывал о своём любопытстве к Богеме и уже не мечтал войти в число избранных.
Такие случаи делали Петра Андреевича чуть ли не мистической личностью, но дурная слава - всё-таки слава, а к мистике в России всегда относились с почтением - и даже во времена Иоськи Крысоеда. Этот зверь тоже сидел по ночам, высасывая из тёмных глубин власть и энергию, а чем ещё иным, как не мистическим порождением, явилась вся та плоская действительность...
Но и женщины сыграли огромную роль в биографии Петра Андреевича. Это они расчищали ему дорогу к славе, и их теневое участие часто становилось решающим. Они были его поводырями, проводниками, глашатаями, агентами и провозвестницами. Может быть, с таким же энтузиазмом они послужили бы и любой безобразной личности - обладай она такой силой, что притягивала их к Богеме. Как известно, слабый пол реагирует только на неё, на силу, в каких бы формах она не проявлялась. А та притча, что женщины тяготеют к слабым, родилась оттого, что истинная сила иной раз и не встречается на их пути. Разумеется понятно, о какой силе идёт речь.
Хотя и слабостью Петр Андреевич их тоже не обделял. В нём смешивались и чередовались две противоположности и, как настоящий художник, он мог быть таким беззащитным и подавленным, что его хотелось окружить лаской, теплом, заботой, отдать ему всё самое сладкое и выполнить любое его пожелание.
Для желающих лучше понять его и стать посвящённым в его личную жизнь, скрытую за упоминаемыми семью печатями, можно было бы сделать исключение, раз они добрались до Богемы.
Во-первых, тут нужно сразу объяснить, почему многие свободные художники были неженаты, боялись этого дела пуще чёрта, а те, что заводили семью, мучались, как на раскалённой сковородке. Пожалуйста, вот ответ: вся разгадка - в нервах. Они у художников особые, они производят чувства, как струны звуки, и они очень тонкие - отчего и появляются тончайшие чувства. Такое тонкое чувство боится привязанности к каким-то традиционным делам, боится ответственности за тех, на кого по художническому максимализму будет направлена большая часть огня души. Что тогда останется творчеству? Увы! - жалкие крохи. И только особые титанические души способны балансировать на острие своих нервов - между привязанностью к семье и творческим эго. Это опаснейшее положение, и нужно иметь безразмерную душу, чтобы она не лопнула от страстей и противоположностей, её разрывающих. Так что посмотрим на Богему с уважением - он не плыл по воле волн, хотя и не приставал к берегу.
Он поступал иначе.
"Много женщин меня любило", - говаривал он иногда самому себе, и то была правда. Но от этого он не пристрастился к вину, а научился пользоваться их любовью со спокойной трезвостью.
Наверное, он сделал многих своих подруг счастливыми. И даже, когда уходил - они знали, что так и должно, что настоящий художник - это странник, не принадлежащий никому и никогда не гостящий долго.
Сегодня все женщины образованы, и можно быть не особенным красавцем, чтобы вызвать у них ряд биографических и поэтических ассоциаций, которые заставят их понять - что такое душа художника. И такое явление может с лихвой оправдать все минусы всеобщего образования. Душа художника для образованных женщин священна. Они простят ему всё - ради понимания причастности к исторической судьбе, и при расставании желают лишь оставить себе воспоминания, сладкую грусть о бурном прошлом, о том, что их любил художник - вот какая нужна им награда!
Но любил ли Петр Андреевич хотя бы одну из них? Здесь бы мне не хотелось разочаровывать и злить женщин, и я скажу, что да, конечно, любил одной своей частью. Другие же его части и частицы просто не брали во внимание любовь, так как на свете есть ещё множество иных желаний и чувств, которые (к огорчению женщин!) ничем любви не уступают. Так - одно блюдо может быть самым любимым среди всех кушаний, но есть же ещё и звёзды, есть книги, марсианские впадины и белые острова льдин. Без всего этого люди бы знали одно обжорство.
Поэтом развитые женщины растрачивали на Петра Андреевича всю энергию и все свои средства, пока он грозился выдать на-гора нечто краеугольное.
Обманщик ли он? Наверное, есть немного. Альфонс? И не без этого. В нём достаточно мелких черточек, которыми бывают обделены и более цельные личности, не знающие всех подробностей действительности. Да и зачем им знать полутона и полутипов, если они воспевают, допустим, саму женщину, а не её раздробленное и недооформленное состояние, если они употребляют готовое изделие, не интересуясь полуфабрикатами.
А Богема был вынужден поступать так, как делал. И наверное, он выбрал для себя ещё не такой уж безнравственный (с точки зрения моралистов) способ жизни, чем те пути, какими он мог бы с божьей помощью воспользоваться. И тогда бы его прозвали не Богемой, а Дьяволом - на кого, между прочим, он действительно чем-то похож, если судить по оригиналу, запечатлённому во всеобщей суммарной душе.
Но об этом пока достаточно.

Пора отправиться побродить по московским улицам, где среди оригинальных и неоригинальных физиономий можно встретить одно примечательное лицо. Без лишних отступлений сразу объявим, что это Григорий Александрович Маго. Его основное занятие - гуляние по улицам.
Когда он уберёт участок (потому что он дворник), то не идёт в своё утлое жилище, а отправляется в поход на весь оставшийся день - и ходит, и ходит всюду, пока в город не заползут сумерки, а за ними потёмки, потом темнота, так и непобеждённая электрическими огнями. В полночь он возвращается в свой казённый угол и укладывается спать, чтобы завтра всё повторилось заново.
Это, собственно, всё, что можно о нём сказать, если посмотреть на него со стороны и не залазить ему под кожу, где должны быть чувства. Но если бы кто-то взялся за подобное анатомическое предприятие, то обнаружил бы под любопытным скальпелем лёд, о который ломается всякое любопытство. Григорий Александрович никого не располагал к себе. О нём знали только его начальница и кассирша, что раз в месяц отсчитывала ему деньги за действительно общественно-полезный труд. Больше он ни с кем не общался.
К нему можно было обратиться с вопросом, он не отвечал, его можно было окликнуть, он не останавливался, так что некоторые принимали его за глухонемого - в его спокойных глазах не выражалось заметных эмоций.
Его соседка, тоже дворничиха, тридцатидвухлетняя дородная девица, свободная от моральных заповедей, безуспешно пыталась привлечь к себе его внимание. За всё время она не услышала от него ни слова. Он только дважды на её вопросы покачал головой и один раз кивнул - и только потому, что она передала ему какое-то распоряжение начальницы. Они сталкивались на кухне, у туалета, и он вёл себя так, будто она была таким же предметом, как стул или стол, но только движущимся. Не станет же нормальный разговаривать со стулом и отвечать на его слова, если тот вздумает передавать своё стулье мировоззрение и завлекать своими стульими прелестями. Соседка от такого поведения потихоньку сходила с ума и стала подсматривать в замочную скважину его двери. Что же она там увидела?
Каждый раз, вернувшись из похода (ведь его странствия не назовёшь прогулками), Маго садился на кровать (другой мебели у него не было) и смотрел в стену. Так продолжалось минут пятнадцать, в глазах его ничего не отражалось, они казались мёртвыми. Но вот парадокс - общее выражение лица не было статичным. Такое редко встречается, но бывает - когда все черты соединяются в нечто живое, подвижное, хотя каждая по отдельности или несколько черт вместе взятых являются обычными прямыми линиями. Кто видел шедевры живописи, тот поймёт, о чём здесь речь. Есть картины более подвижные и живые, чем всё то, что издаёт звуки, шевелится и строит гримасы.
Видимо, именно эта непонятная живость его облика так страстно притягивала бедную соседку. Она чуть дыша и согнувшись смотрела на его лицо, и поза её привела бы в трепет любого джентльмена. Но говорят, в Москве они к тому моменту повывелись.
Что же оставалось не знающей куда деваться от собственных прелестей Полине (так её зовут)? Наверное, она тоже была по-своему влюблена, но что до неё было за дело Григорию Александровичу? Влюбляться в картину не грешно, но совершенно непродуктивно да и не безопасно, о чём уже не раз предупреждали классики. Полина этого не знала, потому как не повстречались ей нормальные педагоги, а всё больше недоотёсанные, каких самих спроси - почему на Руси насильственно умирают поэты? - ответят, что царь преследовал классиков и заговоры против них чинил. И что от них после этого взять? - Одно отвращение.
Уже не раз влюблённая Полина ходилаза своим соседом по городу. Он слонялся по магазинам, толкался среди прохожих, подолгу, безо всякой видимой цели, так что у неё от усталости начинали дрожать ноги, но она не переставала повторять про себя:
"Как он одинок! Как одинок!"
Не однажды, выключая свет и ложась спать, она боролась с желанием прийти к нему. Её воображение рисовало ласки, нежные слова и всё до мельчайших подробностей. Отчего он с каждым днём становился ей ближе и дороже. Её мечты вытесняли реальность, и может быть от этого её глаза стали меняться - в них появилась та умная тоска, какую можно заметить во взглядах больных животных. Она тоже сделалась замкнутой, подруги потеряли к ней интерес, других мужчин она принимала за радиоприёмники и постепенно привыкла ходить вслед за ним, найдя в этих молчаливых путешествиях необъяснимого рода наслаждение.
Потом они сидели каждый в своей комнате и смотрели в стену. И если это была заразная болезнь, то Полина думала, что лучше такая, чем все ей известные.
Кто-то скажет, что тридцатитрёхлетний человек не может вести себя так, как Григорий Маго. А ему именно тридцать три.
Но я могу уверить, что невозможно выдумать такой личности, которой нет, или таких предметов, каких не может быть. Просто они редко встречаются, либо ждут в неопределённом будущем своего часа. Есть явления, непредставимые с точки зрения человеческого сознания, но это всего лишь оттого, что человечество проторило единое русло и всё глубже уходит в него, не ведая, что творится за высокими горами. Если бы деревья не стали расти на одном месте, а двигались, летали и плавали, то, поверьте, они бы были более мыслящими существами, чем человеческий вид. Я-то знаю, что говорю.
Не нужно забывать, что наступил Золотой Век, и каждому не мешало бы выяснить, не изменился ли у него цвет крови, не появился ли новый орган, не видит, не слышит ли он как-нибудь по-особенному. Нищий тот, кто полагает, что этот мир создан для удовольствий и будет пребывать неизменным ещё тысячу лет. Есть большие сомнения, что после меня вообще что-нибудь и кто-нибудь здесь останется. Но это всего лишь небольшое отступление, на которое не стоит набрасываться с кондачка.
А каким, спрашивается, должен быть Маго? В каких сферах ему надлежит вращаться? Какие интересы может ему предложить столица? Что нового ему скажут люди?
Чтобы ответить на эти вопросы, нужно представить себе переломный, да исторический, да эпохальный, да социальный, да психологический, да культурный - суммарный момент, длящийся в России не одно столетие. Что это за беспокойство души, присущее русскому, что за страсть ломать и делать наново, отчего такое неумение жить спокойно и благообразно, чтобы страсти обретали государственные формы, чтобы дураки высмеивались публично, а редкие эксцессы и издержки психики вызывали бы национальное негодование. Не нужно знать все мелочи прошлого, чтобы увидеть причину этому. Слишком многостороннее знание вызывает слабоумие - как яркий свет слепоту. Поэтому объяснимся как можно короче.
Очень долго славянские племена покланялись идолам - деревянным да каменным истуканам. Всё живое и неживое вокруг было одухотворённым, в лесах, полях, водоёмах, под землёй и на небе обитали сказочные существа - не злые и не добрые. Не было только славянского Будды, он бы непременно явился, подожди великие князья ещё одно-другое столетие.
Но леший или водяной их попутал - всё-таки выбрали они религию и внедрили её в народ. На Руси вообще любят внедрять всё блестящее. И стал народ делать так, как его научили. И с виду ничего страшного - мало ли человечество переменило костюмов - тело осталось телом, что ему сделается. Но где же пророк, российский Магомед? - или обделены славяне, кишка у них тонка - вкупе со всеми белобрысыми нациями. Не родят да не родят пророков.
Истуканов разбили, стали поклоняться историям, происшедшим за тридевять земель, а своё прошлое почитать так, за культурное наследие. Но всё нет и нет своего Христа, так что и ждать таковых давно перестали.
Воцарились в мире четыре основных религии. Но число-то больно неподходящее. Сомнительное даже. Хорошо, если б кто-нибудь из русских это понял и постиг бы магию чисел, он бы живо догадался, к чему я клоню. Но не всё так просто происходит в России. И с укором хочется заключить, что проглядели русские собственную религию, не заметили, как создали её пророки, известные каждому школьнику, не объявили своего бога, во власти которого находятся и поныне.
Ну неужели и теперь не понятно, что речь идёт о русском языке и русском слове? Господь оказался в стороне, без вас, милые мои русские. Только какое ему до этого дело, если вы и в слепоте и в глухоте с ним и в нём пребываете, если его слово и заставляет Россию жить на переломном моменте и бросаться из крайности в крайность. То ли ещё будет!
Не стоит разжёвывать истину, ибо, если мозги и наполнятся ею, то потеряют способность к самостоятельному анализу. А что за вера без анализа - домашнее животное, и только.
Трудно с такими убеждениями быть разговорчивым и вести себя иначе, чем это делает Маго (к сведению, он назван так по местечку, где его произвели на свет, не то ещё кто-нибудь вздумает в его имени искать скрытый смысл и примет меня за символиста).
Москва, как всегда, перестраивалась, сказывалась историческая тяга к перемене истуканов, что, опять же, характерно для народа, не нашедшего своего национального бога. По улицам сновали машины, сменившие лошадей, активисты хотели денег и пытались наладить предпринимательство, честолюбивые мечтали о славе и разрабатывали различные направления в искусствах с наглостью, которой я бы позавидовал, не будучи скромным. В общем всё, как и сто лет назад.
Так чего же ищет в этом однообразном водовороте Григорий Александрович, увлекший вслед за собою Полину? Что ему нужно среди этой известности, не предъявляющей героических личностей и лишь только-только начинающей добывать драгоценные крупицы Золотого Века?
Нет, не искал он героев, потому что, имея свою религию, сам был героем, способным увлечь за собой многие поколения. А нужен ему, быть может, блестящий сценарий, в котором он мог бы принести себя в жертву. Кто ведает, о чём думают герои, прежде чем появятся на сцене? Даже мне было бы любопытно узнать об этом.
И я бы с удовольствием последил вместе с Полиной за всеми его маршрутами, да уж лучше как-нибудь в другой раз, а то кто-нибудь посчитает себя обделённым вниманием.

Вот как раз на перекрёстке знакомая фигура. Маго даже столкнулся с ней, но, не извинившись, последовал далее.
Зато в Стёпе это столкновение вызвало целую волну извинительных фраз, и он всё стоял и говорил по-французски:
- Простите ради бога! Я нечаянно!
Уже и Полина прошла мимо и скрылась в переходе, а Стёпа не мог привести в порядок свои расстроенные чувства. Он не был жителем Москвы и посещал её наездами, испытывая растерянность от её непомерной величины. И хотя он бывал здесь много раз, но всё не мог вписаться в столичную сутолоку и не понимал здешних жителей.
Его было легко обмануть, и сам Стёпа знал об этом. Приятели постоянно ставили на нём эксперименты. Он был для них полигоном идей, но если и оказывался в дураках, то всё-таки приобретал практический опыт и накопил в душе много таких чувств, которые дорого бы продавались с аукционов, если бы таковые проводились. Но с молотка идут материальные предметы, да те же картины, вызывающие приятные чувства у их обладателей. А жаль, что не продают чувственную натуру. Стёпа был бы оценён очень дорого. И до конца жизни его покупатель имел бы прекрасное настроение, ибо Стёпа любил восторгаться жизнью, многие обычные предметы воспринимал за божий дар и всё вокруг себя почитал за чудо.
Несколько последних лет он не имел постоянного заработка, нигде не служил, как говорили в старину, но работать - работал. Его главный труд заключался в чтении, а деньги приходили как-то сами собой - приятели то и дело брали его в компаньоны, где-нибудь что-нибудь покупали и перепродавали.
Да и много ли требовалось Стёпе? Ему было почти безразлично, какую горку еды он съел за день. Три года назад он был женат, и тогда ещё можно было попривередничать, но жена неожиданно его бросила, уехала к родителям, сказав, что Стёпа "очень добрый человек, но в нём очень мало мужского".
Он долго мучился, пытаясь расшифровать эту фразу, но в конце концов принял своё положение за чудо и, вымыв в квартире полы, открыл форточку, посмотрел на улицу с улыбкой счастливчика, купившего Багамские острова, и сказал:
- До чего же вкусно жить на этом свете!
Хотя вид, простирающийся за его окном, был не такой уж лирический.
Он жил даже не на первом этаже, а в полуподвальном помещении, откуда можно было увидеть край крыльца с отбитой штукатуркой, скверную надпись на сером заборе и два мусорных контейнера со всем, что вокруг них обычно валяется. Чтобы увидеть малюсенькое небо и ветку дерева, нужно было улечься на стол и заглянуть почти вертикально вверх, упираясь щекой в давно не крашенный подоконник. Стёпа иногда так и делал, упиваясь мыслью, что эту ветку и небо никто, кроме него, в таких пропорциях и в таком положении не увидит!
Когда-то он был фотографом и знал цену всяким неприметным и очаровательным фрагментам, нюансам, деталькам - всему тому, что называется прелестными штрихами жизни. Он и в женщинах ценил какую-нибудь частичку - либо туалета, либо тела, либо манеру, жест. В частности, в свою жену он влюбился из-за родимого пятнышка, что как-то загадочно мелькало под прядью волос на её виске.
К нему приходили гости всех сортов. С ним было интересно выпить и послушать его восторги по поводу мелочей, мимо которых все проходят безо всяких мыслей.
- Видели ли вы, как хитроумно сделана крыша на здании музыкального училища? Там есть один фрагмент, я сегодня просто обалдел, заметив его впервые!
Все силились вспомнить не то что крышу, а как выглядит само здание и где оно находится. А Стёпа изливался восторгами, под действием алкоголя в нём пробуждалось красноречие, и он несколькими фразами связывал оконные наличники с всеобщей мировой гармонией, наполняющей бытие. Он восхвалял глаза и уши, мозг и разум, постоянно удивляясь, что наделён способностью видеть, слышать и сознавать.
В эту минуту на него смотрели, как кролики на удава, но вдруг от чего-то смущались и начинали над ним подтрунивать - мол, что ты, батенька, так-то уж воспаляешься, остынь, ибо, если что-нибудь и действительно великолепно, то в целом всё серо и грязно, то же музыкальное училище давно стоит без ремонта, и в нём сгнили полы, и с потолка капает. Где же здесь-то гармония?
- Но в этом-то весь и смак! Дыры, хаос - и сквозь это, вопреки этому, из этого, в сочетании с этим возникает прекрасное! Да, даже в хаосе можно увидеть красивейшие моменты. Как же без него?
- Без зла тоже нельзя?
- Ну конечно! С чего бы мы боролись? Из-за чего переживали? Добра без зла нет.
- А зло тоже бывает прекрасно?
Здесь Стёпа начинал путаться, употреблять термины, непонятные слушателям, они теряли интерес, зевали и переводили разговор в более низкую плоскость - о ценах, слухах, жёнах, мужьях и обо всём том, что опутывает человечество и не даёт ему пожить по-человечески.
Правда, и в этой плоскости Стёпа умудрялся находить прекрасные мгновения, восторгался поступками или словами сплетниц и пьяных соседей, приподнимая настроение своим гостям. Они же с ним не церемонились и звали его Стёпа-недотёпа. Наверное, он обижался, но по лицу это было не заметно. Должен же был и он что-то прятать от глаз окружающих. Иначе - какой бы у меня возник к нему интерес? Что мне за дело до переживаний маленьких и обделённых мною людей?
Снились Стёпе сны.
Были они разные, цветные, чёрные, серые, мрачные и радостные. Но там, в этой второй жизни, он имел более мощные и страстные переживания и был совсем иным, чем в действительности. Сны были богаче событиями, формами, звуками, в них не было запретов и законов, и точкой отсчёта было лишь "я", быстрее молнии перемещающееся в пространстве и времени. Это "я" вливалось во всевозможные формы; и тысячи тварей и опасностей то подстерегали его, то повиновались ему, как абсолютному монарху. Там можно было умирать и тут же рождаться, плакать без стыда и радоваться без оглядки. И это ещё вопрос - ради чего Стёпа бодрствовал и когда на самом деле спал? Там он часто мог держать прекрасное мгновение и продлевать его сколько угодно, и повторять его вновь и вновь, и погружаться в него всем своим существом, проскальзывающим и сквозь угольное ушко и с лёгкостью вмещающим все тайны мира.
С некоторых пор ему стали сниться любопытные вещи. У него во сне появился друг. Он всё время помогал Стёпе выбраться из затруднительных ситуаций, возникая и исчезая всегда неожиданно. И если раньше сны редко имели сюжет и были по большей части хаотичны, теперь Стёпа перевоплощался в конкретных людей, имена которых ему были известны из истории, или же в тех, о ком он не слышал, но кто существовал когда-то.
Для описания его перевоплощений понадобились бы тонны бумаги, в то время как одну судьбу он мог прожить за несколько секунд. Особенно было интересно сравнивать сведения, полученные из снов, с биографиями, изложенными в книгах. Поначалу Стёпа увлекался этим занятием и находил массу несоответствий. Он мог описать портреты тех, чьи изображения не сохранились или не были созданы, он мог точно сказать, когда умер какой-нибудь король или вождь, кто кого убил и чем.
Стёпа долго удивлялся и ликовал, пока не понял, что эти знания не могут являться достоверными, что, если даже он и прав, никто не примет его заявлений всерьёз. А ведь в какой-то момент у него было острое желание объявить всем о своих открытиях. Стёпа чуть было не пал духом, к тому же нужно учитывать, что тот год был невыносимо тяжёлым, и люди были вялы, как перед зимней спячкой или после неё. Но ему помог друг.
Он взял его за руку и, глядя в глаза, сказал ему во сне:
- Почему ты не хочешь радоваться своему дару вместе со мной? Зачем тебе восхищение толпы? Она может тебя лишить этого дара. Тебе стал известен подлинник истории, её летопись отдана тебе. Что ещё может пожелать человек? Ты становишься обладателем тайн, неведомых никому. Ты узнаешь ещё многое, если не станешь растрачивать свой дар впустую.
Эти слова покорили Стёпу. Он почувствовал себя избранником, приобщенным к невидимым тайнам жизни. Такое огромное чувство не возникало у него даже тогда, когда он бывал римским императором или вождём воинственных народов. В этом новом ощущении было нечто гораздо большее, чем простая земная власть.
А сколько раз другпомогал ему обрести мужество! Бывали эпизоды, когда приходилось рубить мечом и резать ножом, крошить саблей, и, выйдя из кровавой роли, Стёпа боялся смотреть на свои руки, но в следующем сне другснимал с него скверные ощущения прекрасными встречами и благородными судьбами.
"Ты ещё молод духом, и у тебя ещё не пересохла пуповина", - слышал он его спокойные речи.
А однажды, когда Стёпа жил в Средние века и был задушен инквизицией за колдовство, которым он действительно занимался, и весь ужас пытки и удушья, казалось, раздавил его навсегда, в самый последний момент его свободное "я" взметнулось в высоту и увидело каменный пол, инквизиторов и бездыханное тело. Так жутко и одиноко было этому "я"!
Но появилось лицо и фигура другаи, подойдя к трупу, он указал на него, сказав: "Это был ты". И сколько любви было в голосе, что вся жуть произошедшего развеялась как дым.
"Ты многое успел постичь в этой оболочке, ты многое сделал. Больше, чем многие из известных", - сказал друг, и осознание своего значения вернулось к уже проснувшемуся Стёпе.
Он почувствовал, что наполняется какой-то силой, что его сновидения образуют в нём неведомый орган, назначение коего неясно, да и где он расположен - Стёпа не мог бы определить. Но понятно, что проживание такого количества жизней не могло пройти бесследно не только для психического, но и для физического склада организма.
Отчего он иногда и терялся в реальности, силясь вспомнить и понять - по каким законам следует себя вести и чем живут в данный момент люди. При столкновениях с ними он путался и робел, боясь, что его за что-нибудь накажут или оскорбят.
И когда столкнулся с Григорием Александровичем и извинился по-французски, а спустя полчаса напоролся на ещё одного пешехода и сказал ему "Приношу свои извинения, я такой рассеянный", - на испанском, то только тогда понял, что приобрёл способность ко многим языкам и осознал всю выгоду от этого приобретения.
- Это чудо! Неужели я сделался полиглотом! - переживал он, прислонившись к забору, огораживающему строительный объект.
Ему не верилось, и он попытался сказать по-итальянски - забор, стройка, улица, но, к его удивлению, это не вышло. Он мог говорить на языках только при особом волнении и когда был собеседник. Стёпа убедился в этом спустя несколько минут.
Он проходил мимо ресторана, устремляясь к цели, ради которой приехал в Москву, как вдруг услышал восклицание:
- Да это же Виталька Будюк! Да он же, черт возьми!
Не придав этому возгласу особенного значения, Стёпа не остановился, но тут кто-то хлопнул его по плечу:
- Здорово, браток!
Стёпа оглянулся. Перед ним стоял человек лет тридцати, среднего роста, с усиками, в футболке и в штанах с подтяжками. Из-за его спины выглядывали ещё две физиономии в подпитии и не очень-то благообразного вида.
- Ну ты чё, меня, Даньку Атаса, не узнаёшь? Хлюздя, ты смотри, как он зазнался, змей!
- Не имею чести, я вас не знаю, - сказал Стёпа по-немецки.
- Чего? - выступил вперёд тот, что, по-видимому, величался Хлюздей. - Чего ты прогнал? Я ни фига не понял.
- Да косит он! - расхохотался Атас.
- Ну ты деловой, зазнался.
- Колись, змей, тут все свои! Ты нас знаешь, а это Каюк, слыхал про такого?
Стёпа понял, что его принимают за другого и объяснил, почему-то глядя в чёрные немигающие глаза того, кого назвали Каюк:
- Вы меня не за того принимаете. Вы обознались. Я сожалею.
Но объяснил-то опять по-немецки.
- Да в самом-то деле! - возмутился Хлюздя. - Ты не гони. Не гони! Не дури! Ты лучше по фене ботай.
- А по-моему, он нас действительно не узнаёт, - с усмешкой сказал Атас.
- Может, это двойник? - с неприятной интонацией вопросил Каюк.
Стёпа понял, что надвигается чёрная туча - за иностранца его уже не примут, а объяснение по-русски вряд ли ему теперь поможет, они уже ни за что не поверят, что он не какой-то там Будюк.
- Братва, - сказал Каюк. - Его нужно угостить - тогда он вспомнит - кто он и с кем имеет дело.
При этом глаза этого субъекта не скрывали волчьего огня и недоверия к происходящему. По своему безмерному опыту Стёпа знал, что стоит за этими чёрными стеклянными глазами. Каюк был в жилете и чёрной рубашке, он вообще держался хозяином - лицо у него бледное, с нездоровыми пятнышками румянца на обеих щеках. Но было видно, что он крепко и надёжно сложен, стрижен коротко и ушки маленькие, плотно прижатые.
- Мастак придуриваться, - уже со злостью сказал Атас.
И он да Хлюздя, взяв Стёпу под ручки, ввели его в двери ресторана. Стёпа уже и не радовался своим чудесным способностям. Он понимал, что влип основательно.
В отечественных ресторанах в те переломные годы царила мерзейшая атмосфера. Хуже не придумаешь. Нет аналогов этим заведениям. Можно вспомнить пиратские притоны, но и там не подавали таких бездарных и хамских блюд, там не относились к вам как к пустому месту, пришедшему объедать и тревожить персонал, и не было там таких бесчестных и наглых официантов. Здесь же обыкновенный посетитель - не гость и не клиент - он просто дурак, вздумавший войти и пообедать. Да если к тому же он не станет заказывать поганое спиртное, то всё, что он съест, всё рано не пойдёт ему на пользу из-за ненависти и презрения, с которыми его обслужат и проводят крашеные макаки и выбритые гиббоны. Иначе трудно назвать этих существ, воспринимавших клиентов тоже за невесть кого.
Но есть в этом мире исключения из правил. Времена смещаются и смешиваются. Тогда приносятся настоящие полноценные блюда и напитки, и всё это - с улыбочками и поклонами, так, будто на дворе Золотой Век, а в ресторане - его блестящее отражение. Обезьяньи физиономии меняются, и хочется благодарить их за чудо, и всё вкусно, свежо и аппетитно! Ах, с какой жадностью и я проглотил бы всех этих жареных цыплят, шашлыки, куски телятины, рассыпчатый рисок и тарелочку оранжевых креветок!
Именно такой ассортимент уплетал Стёпа, стараясь не заглядывать в глаза своих кормильцев. Он решил, что если его и изобьют, то хотя бы не даром. "Главное, - уговаривал он себя, - сразу упасть и принять положение мертвяка, как это делают насекомые". Время от времени ему подливали водочки, и он благодарно кивал, опрокидывая рюмки в жующий рот.
Никто не произносил ни слова. На Стёпу смотрели с пониманием, всем троим было хорошо известно, что такое голод.
Засунув в рот последнюю креветку и с трудом проглотив её, Стёпа сыто икнул и положил вилку.
"Теперь пусть бьют", - подумал он и осторожно поднял глаза.
- Видно, ты не у дел, хлопец, раз дошёл до такого остервенения, - затягиваясь сигаретой, сказал Каюк.
Стёпа согласно кивнул.
- Вылитый Будюк! - воскликнул Хлюздя.
- Ты не станешь теперь туфту гнать?
Стёпа покачал головой.
- Не надо, милый, - продолжал Атас, - ведь это так неприятно, когда забывают корешей. Может, ты ещё чего-нибудь съешь и тогда начнёшь говорить с нами? Ты скажи, чего тебе хочется, может, коньячку?
Стёпа понял, что молчание обозлит их ещё больше, чем немецкая речь. Он вдруг подумал, что хорошо бы попытаться соскочить и бежать, но тут где-то внутри знакомый голос произнёс: "Говори! Не бойся!" Стёпа расправил плечи и улыбнулся с такой искренностью, что его новые знакомые тоже заулыбались.
- Коньячку бы я выпил, - осторожно проговорил он на родном языке, и уже смело добавил, - за эту неожиданную встречу с братками!
- Ну наконец-то! - хлопнул по столу Атас. - Признал, родимый!
- А я-то уже думал, что это не ты, - гоготнул Хлюздя.
- Талант! - сухо одобрил Каюк. - Языки-то действительно знаешь?
- Да когда как, - сознался Стёпа. - Ах, хорошо-то как сидим! Смотрите-ка, какая люстра! Вон та деталь на ней - ну просто изумительно сделана! Старая работа.
И он разразился красноречием, испытывая наслаждение от способности говорить по-человечески. Он и думать забыл, что его принимают за другого, ему было всё равно, перед кем изумляться. Привычки бывают сильнее нас и порою управляют нами, как рабами, не исключая великих личностей и всех тех, кто над ними. И от этого никуда не денешься, ибо не будь банальных привычек - не за что было бы держаться, и мир бы предстал хаосом, которым, впрочем, всё когда-нибудь и закончится. Но к этой мысли предстоит ещё многим привыкнуть.
Пока же Стёпа радовался жизни на весь зал. За соседними столиками смолкли разговоры, была забыта еда - все слушали подвыпившего и сытого жизнелюба. Стёпа рассказывал, как сладко впитывать каждый момент жизни, как радостно осознавать, что ты можешь думать, мечтать и воплощать в жизнь желанное. Он говорил о снах, о любви, о женщине, о дружбе, он восхвалял общение и призывал стремиться к нему как к драгоценному наслаждению. Он стал читать стихи, путался, краснел, запинался, и до того расчувствовался, что, наконец, заплакал.
Только тогда слушающие поняли, что полчаса жили под властью его голоса или же его чувств. На это они бы не ответили определённо. И, придя в себя, они в первый момент испытали острое смущение. Здесь заседали все деловые люди, не гоняющиеся за красноречием, они ценили время и, если просиживали его в ресторанах, то всё равно с какой-нибудь прагматической целью. Но им трудно было сделать вид, будто ничего не произошло. Полчаса держать в таком оцепенении публику не сможет и первоклассный актёр или даже самый грозный тиран.
Один господин с седой шевелюрой встал и подошёл к Стёпе. Он тронул его за плечо и сказал:
- Я благодарен вам за ваше пылкое талантливое сердце. Всегда к вашим услугам, - и положил на стол визитную карточку.
Хлюздя схватил её, прочёл и что-то шепнул на ухо Каюку. Тот взял, посмотрел на карточку, на спину седого господина, потом пристально на Стёпу, который уже робко улыбался, и сказал:
- Да ты - необыкновенный чудак, хлопец.
Тут стали подходить ещё люди, они жали Стёпе руки, заодно благодарили и Атаса, возбудившегося от всеобщего столпотворения.
- Силён, змей, романы тискать! Горласт! А, что скажите?
- Неподдельно! Мастерски! Оратор! - слышалось со всех сторон.
Стёпе пришлось ещё раз пять выпить, после чего зал поплыл перед его глазами; кто-то, приняв его за актёра, попросил дать автограф, и он начертал непослушной рукой какую-то загогулину на салфетке... Это было последнее, что он запомнил. Далее наступило беспамятство.
Как известно, состояние алкогольного забвения не воспринимается упившимся за что-либо, относящееся ко времени. Это тоже что-то типа сна. Можно ещё наговорить сотни банальных и парочку гениальных фраз, перецеловать два десятка невесть откуда взявшихся женщин, пару раз оббежать Садовое кольцо, попытаться угнать троллейбус, искупаться в фонтане и долго спорить с постовым на каком-нибудь перекрёстке - всё это пронесётся стремительно и забудется навеки, если наутро ваши ближние не изложат вам сюжет похождений. И лучше бы выкладывать всё сразу, иначе терзания проснувшегося сделаются немыслимой пыткой. Но как порой любят помучить эти ближние! Что ж, они, видимо, желают себе таких же издевательств, какие проделывают с беднягами, вернувшимися из других измерений!
А Стёпино возвращение было сопряжено с тяжелейшими перегрузками.
Перед пробуждением он оказался в самолёте. Вроде бы ничего такого особенного. Но вот он замечает, что в длинном-предлинном салоне он совершенно один. Тогда он вскидывается - перед ним мелькают кресла, и наконец Стёпа врывается в кабину. Никого! Горят щитки приборов, мигают какие-то лампочки, вертятся штурвалы - и на первый взгляд всё мирно и обыденно. Но Стёпа не знает, куда он летит. Это ужасно - не знать, кто и куда тебя везёт. А если самолёт все покинули, забыв про Стёпу? Такая догадка может сбить с ног любого. Во сне почему-то редко возникают сладостные ощущения. Не задумался же Стёпа, что его везут в необыкновенное место - бесплатно и в лестном одиночестве. Наоборот, он представил, что самолёт вот-вот разобьётся вдребезги. "Что за тяготение к апокалипсическому мышлению!" - услышал он у себя за спиной. Где-то в самом конце салона он увидел смутную фигуру. Сначала он хотел броситься к ней навстречу, но вдруг разглядел, что это не человек. Всё приближаясь и увеличиваясь, к Стёпе шло нечто беспрерывно меняющее форму. То это было тёмно-сизое облако, то глаза на палочке, то несколько змеиных голов, то шевелящийся язык, высовывающийся из кувшина, то книжная полка - всё менялось с безумной быстротой, и выхватывать какие-нибудь ясные детали не было никакой возможности. Иногда появлялись руки, лапы, уши, что-то дёргающееся и скользкое. Этот калейдоскоп форм накатывался, становясь всё больше и больше, готовый поглотить Стёпу, и в самый последний момент он успел захлопнуть дверь в пилотскую кабину. И по законам вседозволенности, которая всегда присутствует во снах, вывалился из ревущего самолёта через какой-то люк в бездну...
Наверняка многие люди умирают, не пролетев и двадцати метров при падении с километровых высот. У них не выдерживает сердце, или же мозг самоуничтожает сознание, чтобы одарить самого себя вечным покоем. То же случилось бы и со Стёпой, если бы он не проснулся.
"Жив!" - было первое, чему он обрадовался.
И, несмотря на тяжкое похмельное состояние, в его голове блеснул гениальный вопрос: "Откуда во снах возникает свет? Там бывает несколько солнц, можно греться в их лучах, видеть столько света и красок, что только сознанию непостижимо - как всё это может производиться и вмещаться в мозгах - каким образом там существуют безмерные миры?" То есть, он не мог понять, как при полном мраке, в ночи в голове у спящего содержится такое колоссальное количество света? Люди науки ответили бы на подобный вопрос с завидной лёгкостью, но те, кто следует вслед за наитием, лишь снисходительно улыбнулись бы этим ответам. Как это уже не раз бывало, именно разжёванные всем законы преподносят общемасштабные сюрпризы.
На этот раз и Стёпу ждала ещё одна неожиданность. Он очутился, если и не на седьмом небе, то на седьмом этаже в квартире, где никого не было. Стёпа специально кашлял, стучал в двери, пока не обошёл три комнаты и кухню. В ванной и туалете тоже пусто.
"С самолёта угодить прямо в пустую квартиру, здорово!" - успел восхититься он и, спохватившись, стал приводить себя в порядок.
Русский человек любит подсматривать за чужой жизнью, а если уж окажется один в пустой квартире, то обязательно заглянет в холодильник, чтобы хотя бы на глазок определить социальное положение хозяев. Стёпа оказался в этом вопросе вполне русским, он открыл холодильник и ахнул. Там было - ну просто всё! Он так и согнулся перед этим изобилием. Впрочем, он искал таблетку от головной боли и, взяв её, закрыл дверцу. Выпил, потом снова подбежал и открыл - всё было на месте, ему даже показалось, что ещё больше, чем в первый раз. Да всё в блестящих упаковках, да из разных стран... И если минуту назад у него бы в горло кусок не полез, то теперь потекли слюнки. Искушение было громадным!
"Чайку попить, что ли? - сказал он почти вслух. - Где же эти чёртовы хозяева?"
Но прошло ещё мучительных полчаса - никто не являлся. Стёпа решился, вскипятил воду и заварил чай.
"Если я отрежу по маленькому кусочку и быстро съем, помою посуду, вытру со стола, то никто ничего не узнает. При таких запасах немыслимо запомнить количество".
Он был прав в одном - только Стёпа и ему подобные плохоедящие бедняги запоминают, какой величины кусок колбасы или сыра у них остался на завтра. Во всём остальном он ошибался, забыв, что всё тайное становится явным. По крайней мере для тех, кто читает эти строки. Поэтому хорошо известно, с какой расторопностью он отрезал дольки колбасы, расчётливо выбрав несколько сортов, чтобы можно было съесть побольше, но незаметнее. За пять минут он управился с завтраком и, постоянно прислушиваясь к звукам в прихожей, бросился заметать следы.
Но прошёл ещё час, а никто так и не явился.
Стёпа побродил по квартире, вспомнив сказку о трёх медведях, в дом к которым в их отсутствие попала Машенька, посмеялся, но постеснялся заглянуть в платяные шкафы, чтобы определить хотя бы пол и примерное количество хозяев, позевал и пошёл в комнату на диван, придумав, что при их появлении сделает вид, будто только проснулся. Признаться, ему так хотелось вновь встретиться со своим другом во сне и рассказать ему о своих приключениях!
Стёпа взбил подушку, разделся и вскоре уже спал, не ведая, что творится за стенами его квартиры.

А между тем за одной из стен жил Лев Николаевич Померанец, известный критик и в некотором роде любопытный человек.
Всё дело в том, что в Москве, в какой дом не плюнь, непременно попадёшь в писателя, критика, художника, музыканта, а то и в поэта. И если раньше люди искусства обращали своё любопытство на представителей крупных, а затем мелких классов и сословий, то теперь они сами стали предметами для изучения. Но конечно же, их исследуют уже не просто писатели и художники, а те, кто выросли хотя бы на голову выше их. То есть можно объявить, что появился ещё один маленький человек, мыкающийся и пытающийся пробиться "в люди" посредством вертлявого и цепкого серого вещества. Таких можно было бы назвать "маленькими профи" или ещё как-нибудь, но как можно ласковее, так как они очень болезненно принимают всё, что о них говорится.
Поэтому и о Льве Николаевиче будем выражаться как можно более деликатно, чтобы, упаси меня, какой-нибудь кирпич не упал ему на голову. Ибо именно в ней находится замечательное серое вещество, так нас интересующее.
Внешне Померанец выглядит не особенно выразительно. Лицо у него маленькое, бородка остренькая и почти седая, он то снимает, то надевает очки (они у него на привязи), взгляд резкий, а весь он в целом - очень нервная, быстро утомляющаяся натура.
Он специалист по литературе первой половины XIX века, а если точнее - гоголевед, написавший о своём кормильце десятки статей и несколько книг. Гоголь сделал его известным. Гоголь помогал ему приобрести всё необходимое для быта и поддержания семьи. Гоголь был его визитной карточкой при входе в различные круги. Так отчего же Льву Николаевичу Николая Васильевича не благодарить.
Померанец вёл жизнь светскую, если так можно определить его стремление общаться с людьми искусства. Дочь его выросла, вышла замуж и родила двух мальчиков. Муж её работал в министерстве иностранных дел, и всё у них было нормально. Так что на закате жизни Лев Николаевич мог заняться трудом, о котором говорил много лет. Он хотел написать историю рассвета русской литературы, где гении русского слова открылись бы в своём истинном значении, и всем бы стало понятно, о чём хотели сказать классики.
О своём труде Померанец говорил торжественно, и светский кружок, собирающийся у него раза два в месяц, привык восторгаться его будущей многотомной историей, словно она была давно написана. Всем было известно, сколько в ней глав, какие разделы, чьи имена войдут, и что особое место будет занимать глава "Гоголь и Православие".
Люди бывали у него разные, сегодня они известны в литературных кругах, но в будущем их имена вряд ли кому-нибудь пригодятся. Посмертная слава - шутка виртуозная, иногда и о самых великих не доходит и звука, об их существовании никто и не подозревает, а что тогда говорить о знаменитых в своё время именах, которые теперь можно найти в каких-нибудь еле заметных примечаниях. И того довольно! Зачем делать из голов потомков мусорные баки?
Главное - у Льва Николаевича бывал Войнович, к которому с заветной мечтой подбирался Лебедев. Он был для него не целью, а средством, через него загадывалось желание найти след того исчезнувшего мира, где Лебедев когда-то так сладко пробыл несколько часов. Это и понятно - есть гигантские личности, рядом с ними ощущаешь себя причастным к настоящим страстям, к жизни без лживых нагромождений, когда поиск есть поиск, где настоящие краски, а не какие-нибудь, пусть и более яркие, но произведённые на химкомбинате. Вот ещё почему Лебедев раздваивался всё более. Требовалось ещё немного времени, чтобы одна его половина отделилась от другой и отправилась путешествовать самостоятельно.

"Как всем известно, мир жутко тесен. Ради того, чтобы в нём стало попросторнее, многим стоило бы пожертвовать жизнью. Если, конечно, есть хоть один, кто был бы искренно заинтересован в счастливом и здоровом будущем своих малолетних родственников. Так, чтобы им хватало места, чистых продуктов, чистого воздуха и крепких нервов.
Что же рекомендуется сделать альтруистам? Прекратить это позорное существование. Ведь и высокоразвитые страны страдают от прироста населения, а медицина между тем стремится продлевать жизнь всем подряд, а дикторы каждый день пугают тем, что где-то умирают люди. Их что, мало? Они что, записаны в Красную книгу как исчезающий вид? Ах, да, там у власти стоят какие-то злодеи и подонки, развязавшие бойню, в которой гибнут и дети? Но, господа, зачем же тогда вы так энергично поощряете рождаемость и способствуете глупому долголетию? Теснота хороша только для половых актов. И от этого опять же рождаются дети и появляется ещё большее количество подонков и злодеев. Отчего же вы так негодуете против их природной неизбежности, против их естественного желания отвоевать себе кусок попросторнее? Нужно любить животных, но когда кролики начинают поедать ваши потом политые плантации, вы тоже берётесь за ружьё. Человек - не животное, говорите вы. Конечно, он зачастую глупее и страшнее его".
Припишем эти высказывания Лебедеву. Хотя нет, ему это будет не по силам. Оставим их за Дашей и вернёмся к поговорке о тесном мире, к тому её смыслу - что не так уж трудно встретиться со старыми знакомыми. Такие встречи иногда близки к мистике. В ней и кроется одна из тех тайн, от которых ещё можно ожидать чудесных перемен и счастливых финалов.
Был довольно серый день, похожий на вчерашний и завтрашний.
Это когда всё пропитано сыростью, с неба то моросит, то падает снег и тут же тает, выхлопные газы не рассеиваются, а лезут в лёгкие, прохожие в капюшонах, с зонтами - лица под ними помятые и угрюмые, будто их хозяева живут по принуждению и лишь только от жалости к ближним продолжают таскаться по невыносимо тоскливым делам.
Ещё эти грачи и вороны, стаями слетающиеся в эти дни поглазеть с деревьев на мытарства московских жителей. Можно подумать, что это старухи-сплетницы обсуждают каждого идущего, выжимая из него последнее терпение.
- Сволочи! - не выдержала Даша.
- Кто?
- Да эти птицы, и все, все вокруг сволочи! Как я их ненавижу!
Они вышли после дневной службы из церкви одними из первых и остановились у её ограды.
- Ты видел? Видел, кто приходит молиться? Видел их лица?
- Видел, - понимающе кивнул он. - Это приют и для грешников, для всех, Даша.
- Они смотрели на меня с ненавистью. Какая-то старуха пихнула меня! Я ставила свечку, меня обозвали шёпотом. Сказать как?
- Ты с непокрытой головой, у тебя глаза и губы накрашены, ты в брюках...
- Так она же для всех!
- Есть традиции.
- Это значит - одеться во всё серое, а дома потом опять в своё? Или, может быть, ты хочешь, чтобы я всюду одевалась как эти старухи и была похожа на эту погоду, на этих ворон, на твой спокойный тон?
Лебедев улыбнулся:
- Ну, сволочи все, я согласен.
- Ты тоже сволочь.
- И я.
- А я нет.
- Ты нет. Ты анти-сволочь.
- А кто это?
- Это ты.
- Скажи другим словом.
- Доброта.
- Слабо!
- Любовь.
- Пошло.
- Ты всё-всё самое, что можно прекрасного сказать!
- Ты не Шекспир.
- Я - нет, - обрадовался он вожделенной фразе, и вдруг его осенило:
- Ты - Ядида!
- А что это или кто?
- Я тебе расскажу! Что это за история! Это женщина, девушка была такая! Я чуть-чуть тогда случайно подслушал. Ты представляешь, я долго не мог вспомнить, как её звали, а сейчас вдруг вспомнил! Надо же!
После церкви они собирались зайти в театр, у Лебедева там было дело, и как раз остановились у служебного театрального входа, когда он вспомнил Песчаный и не на шутку возбудился. Даша во второй раз видела его таким. В первый - когда она сидела в закрытой машине.
И в тот момент, когда он начал было рассказывать о Песчаном береге, из дверей театра вышел человек, окинул их взглядом, сделал радостное лицо и протянул руку:
- Вы - Лебедев! Я вас сразу узнал! Столько раз видел по телевизору, что трудно ошибиться.
Лебедев сухо пожал руку и хотел уж было деликатно отделаться каким-нибудь приёмом вроде того, что у него срочная встреча, хотя он рад, и до свидания, но то ли его остановила интуиция, то ли мысль, что не каждый смертный выходит из театров через служебный вход, или же его заинтересовал вид этого черноволосого незнакомца с неуловимыми чертами - так, будто лицо у него было резиновое, что даже уши то прижимались, то оттопыривались и приподнимались.
- А мы как раз вас вчера вспоминали! И не раз, и не раз - с большим удовольствием! Все высказывали уважение. Вопросов-то к вам сколько! Я один бы вас ими замучил. Вы просто провидец! Талант-то у вас какой особенный! Какая пища для ума. Ребус и только!
Лебедев не мог оторваться от этого остренького мелькающего язычка и меленьких, чистых и белых зубов.
- Так вы бы и к нам сразу, как раз завтра! А то уж и Лев Николаевич говорит - стыдно не познакомиться с таким талантом. Помрём, говорит, и не встретимся, не обсудим время это судьбоносное, - он расхохотался каламбуру, и Лебедев подхмыкнул ему. - И я говорю: нельзя так легкомысленно! Держаться, говорю, нужно умным друг за друга. А талантливым - так и подавно! Сообща-то как веселей! Сообща - мы сила! Так придёте завтра к Померанцу? Я уж его предупрежу, он обрадуется, к семи, там всё спокойная и не шумная публика. Не эти щелкопёры!
У Лебедева никакого желания не было терять завтрашний вечер. Он отвёл взгляд в сторону и начал:
- Я бы с удовольствием...
- Вот и ждём вас! И пожалуйста, с Дарьей Андреевной, правильно я говорю? Как вам удобно! Всё это запросто, по-московски, безо всякого стеснения! Вот и Войнович частенько заглядывает. Завтра тоже ожидается.
- Он будет?
- Ну я же говорю! Вы, конечно, его хорошо знаете?
- Я не знаком.
- Ну вот и пожалуйста! Опять же, помрём, как Лев Николаевич говорит, и стыдно будет. Жили в одно время, и словно на других звёздах да в иных мирах. Значит, будете?
- Буду.
- Вот я вам сейчас телефончик и адресочек начерчу.
И далее незнакомец сделал такой фокус. Он достал откуда-то листик, и так мгновенно на нём что-то изобразил или, вернее, сделал всего одно движение, что показалось, будто он писал пальцем.
- Готово! - сказал он и отдал бумажку, - всё, бегу, бегу, бегу! Моё почтение Дарье Андреевне. Ждём, ждём! Всех извещу! Все будут рады! Какая встреча! Какие люди!
И он как-то боком-боком засеменил прочь на коротких ножках.
- Так позвольте, а вас-то как величать! - крикнул Лебедев.
- А зачем величать-то? Пустяки! Я личность неизвестная.
- И всё же?
- Ну извольте, зовите меня Петром Андреевичем...
- Да, да! - подбодрил его Лебедев.
- Богема я, - поклонился издалека Петр Андреевич и скрылся за углом здания.
- Как Богема! - не понял Лебедев. - Это тот самый Богема?! Это не про него вся Москва треплется? А я слышал - он высокого роста, такой подтянутый, немногословный. И сразу-то не сказал... Ты слышишь - это сам Богема! Ну до чего врут люди!
Тут он только заметил, как бледна и испугана Даша.
- Тебе плохо? - схватил он её за руку.
- Не ходи туда.
- Куда? В театр?
- К этому Померанцу.
- Да что ты? Чего ты так испугалась? Померанец - это критик. Он современностью не занимается, верующий. Я бы не пошёл, но мне нужно увидеть Войновича. Так и ты, по-моему, сама говорила, что хотела увидеть Богему! - вспомнил он.
- Я думала, что это не он.
- Кто - не он?
Но Даша не хотела продолжать этот разговор. На щеках её выступил румянец, она уже взяла себя в руки.
- Не ходи, я прошу!
Лебедев посмотрел в её глаза. Они были такого же цвета, как и у него, только более тёмные, и в них был тот напор, какого в его глазах, он это знал наверняка, никогда не было.
- Да как ты хочешь, - сказал он тихо. - Я тебе хотел рассказать про Ядиду. Понимаешь, у меня есть ты и вот то моё чувство... Мне кажется, не узнай я его тогда, никогда бы у меня не было второго дыхания. Я бы не был здесь, писал бы свои морские рассказы, я бы не узнал настоящее. У меня бы даже тебя не было. Только серая мышиная жизнь, когда сверху, над полом, над тобой, настоящая. Мне не Померанец нужен, мне нужен Войнович. Я только и думаю, как с ним встретиться! Пойдём сейчас в театр, а потом домой, я тебе расскажу. Пойдём, ты замёрзла, дрожишь.
От излияния чувств Лебедев обмяк, сделался похож на одинокого, по-взрослому опечаленного мальчишку. Острое чувство сострадания пронзило Дашино сердце.
И тогда Лебедев впервые увидел её второе лицо - нежное и любящее. Он чуть не чокнулся от прилива счастья и закричал, схватив и закружив Дашу, забыв обо всём:
- Ты - моя Ядида! Ядида! Ядида!
Стаи галок и ворон шарахнулись с крыши театра. Бегущие высовывали свои помятые лица из-под зонтов и капюшонов. Из-за стеклянных дверей смотрели на них театральные курильщики. Но всё это было ерунда!
Одна чудесная улыбка любимой женщины перечёркивает все серые дни и возбуждает такое предчувствие наслаждения, что, будь я мёртвый, встал бы и нырнул в горячее тело жизни. А что тогда говорить о Лебедеве? Он глотнул того, что и богам перепадает не каждый день. И после этого дальнейшее описание его и Дашиного дня становится излишним. Можно только сказать, что она отпустила его к Померанцу, но сама не пошла, насильно убедив себя, что всё ей почудилось.

И пока Лебедев с Дашей берут от жизни всё, что им хочется, мы пропустим несколько кварталов и вновь заглянем в молчаливую дворницкую, чтобы выяснить, не произошли ли и там какие-нибудь перемены. Ведь даже "Великий Немой" Чарли Чаплин в своё время заговорил. Может быть, это не принесло ему прежнего успеха, но что поделаешь, если существуют могущественные мечтатели, выдумавшие другую жизнь, осколки которой так символически торжествуют с кино и теле экранов.
Чтобы разобраться с таинственной историей Григория Маго, нужно хотя бы знать, какое время его окружает. Не станем вдаваться в политические процессы, ибо, как уже мною заявлено, они лишь следствие творческой энергии ответственных и безответственных. Это открытие полностью принадлежит мне и переворачивает всё предыдущие миропредставления с голов на ноги. Почему и объявляется Новая Эра, каковая, впрочем, если и понадобиться, то как время для сбора моих форм и чувств в мою же будущую копилку жизни. И с Концом Света ещё не решено, и последнее слово ещё не сказано - ибо я думаю.
Но сколько бы я не самоиронизировал, нужно сказать откровенно, что действительность заимела звериный оскал. И раньше, то есть на протяжении тысячелетий, она ласкала своей приятной улыбкой (у действительности несколько физиономий) немногих, и в основном тех, кто даже не замечал её улыбки. Но теперь же её зверскую физиономию видело 90% жителей страны, благодаря всеобщей грамотности и средствам информации.
Прежней России в общем-то нет и наверняка уже не будет. Почему? Да хотя бы потому, что я этого не хочу. Тут на меня накинутся всяческие патриоты, не желающие знать, что домой возврата нет. А лучше бы поблагодарили меня за то, что я оставляю им русский язык. Останется он на одной десятой от территории бывшей империи - и тогда я не уверен, что и на меленьком островке говорящие на нём смогут сделаться такими же пресными, как европейцы или китайцы. Избранный народ должен испытывать великие потрясения. Иначе - какой же он избранный? Завоевать весь мир - не такая уж сложная штука, только что с ним делать? Куда его вести? Не проще ли отправиться с гурьбой желанных лиц, а то и одному, туда, где всем делать нечего? То-то и оно, что на всех русского языка не хватит.
Поэтому и не станем описывать всю гадость оскала действительности, чтобы ненароком (вспомните Зевса) не уничтожить и будущую одну десятую бывшей империи. Но скажем, что поводов для смеха всегда предостаточно. Ведь смеялись же в былые времена над уродливыми и страшными клоунами, над тумаками и слезами, над Богом и Богоматерью и даже над самой смертью.
И я точно знаю, что под ледяным панцирем Маго прятался беспрерывный хохот.
Фантасмогоричность и уродливость происходящего ни могла не забавлять его холодную душу. Любая стычка, скандал, склока, споры и интриги группировок, эмоции старух, всяческих ветеранов, злобные восклицания и прочая человеческая чехарда - разве это не увеселительная забава для того, кто смог отпочковаться от всеобщего человеческого организма? Оболочка ещё кружится в людском океане, а дух уже волен смотреть издали, как тот автор, что, зная финал пьесы, то сидит в фойе, то заглянет в зал, ожидая окончания действия. У него уже готова новая пьеса, а эта ему любопытна постольку, поскольку она загадочна для зрителя. Он-то, автор, знает, что, сколько бы не мучались, не умирали на сцене герои, они переоденутся и пойдут есть, пить водку и спать - ибо о большем они и не мечтают, большего они не могут, если и захотят.
Но ещё лучше Григория Александровича представить в таком образе.
Ползёт гигантское животное, но в сущности похожее на мельчайших существ. Как и от них, от него отваливаются части, словно клетки, успевшие и не успевшие произвести себе подобные элементы. В каких-то из них больше нервных окончаний, в других меньше, одни части живут дольше, другие меньше, одни активнее, другие пассивнее, одни имеют одно предназначение, другие иное, и, чтобы не обижать лишний раз человечество, назовём это животное муравейником. В целом оно и представляет собою одного гигантского муравья, растущего в размерах. И вот вопрос - может ли такой вот элементик, такая вот частичка-муравей, отпочковаться от муравейника и смотреть посмеиваясь на своих собратьев? Не спешите с ответом, думайте основательно, не упуская, что речь идёт всё-таки не о муравейнике, а о том, кто имеет и знает содержание не только этой пьесы, но и новой. Может ли он вообще быть? Или мы говорим о галлюцинациях и фантомах? Так, от скуки, ковыряя сознание?
Думайте лучше, учитывая и то, что дух-то у человека может быть поболее, чем у того же отпочковавшегося муравьишки...
А пока вы думаете, мы понаблюдаем за проснувшимся Григорием Александровичем, который уже вовсю метёт благословенную и проклятую московскую землю. Он это делает привычно, и все его действия доведены до автоматизма. Но, глядя на него, никак нельзя понять - почему он занимается именно этим делом. Он необычайно крепок, на лице его словно нарисовано мужество, в глазах - воля и ум, так что он вполне мог бы сидеть дома, а сотни людей несли бы ему всё необходимое. Но это, конечно, с точки зрения тех, кто при знакомстве с всемогущими дельцами испытывает благоговение и восхищение. В чем Маго совершенно не нуждается.
Он собирает мусор в мешок и относит инструменты в своё жилище.
Теперь можно и в путь. Тем более, что Полина уже прячется за углом и тоже ждёт продолжения вчерашних событий.
А вчера было вот что. Она шла за ним, как всегда не выпуская из виду его спину, мелькающую среди прохожих. На этот раз он долго кружил возле зоопарка, переходя с одной стороны улицы на другую, иногда останавливался, и вдруг пошёл так быстро, что Полине пришлось поспевать за ним бегом. Когда она его теряла из виду, на неё обрушивался такой страх, что ей хотелось кричать "ау!", как ребёнку, очутившемуся в тёмном лесу.
Он направился к высотному зданию, взбежал по ступенькам, а когда она поднялась следом, то не увидела его. Минут десять потребовалось ей, чтобы обойти магазины, расположенные в этом здании.
Она проходила возле одного из подъездов, когда где-то вверху раздался треск, кто-то вскрикнул, и она увидела, как нечто большое летит на землю. В десяти шагах от Полины шлёпнулось, дёрнулось и затихло человеческое тело.
Хлопнули двери подъезда, из них вышел Маго. Он глянул на тело, на Полину, а она пошла навстречу к нему с глупой блаженной улыбкой, но тут что-то скрежануло по асфальту - раздался визг отрикошетевшей пули. Выстрелов не было слышно.
Полина так и не поняла - крикнул он ей "Беги!" или это показалось. Но они побежали...
Она упустила его у входа в метро и добиралась домой в тревожных раздумьях. Давно она столько не думала. И от поисков ответов на вопросы у неё страшно заболела голова. В комнате Маго не оказалось, она слышала, как он пришёл спустя три часа.
Когда он лёг спать - она не знала, впервые уснув раньше его.
Сегодня она с утра попыталась поймать его взгляд, найти в нём перемену. Её ожидания не оправдались. И пока она мела свой участок, всё время вспоминала - кричал он ей "беги!" или нет. Ни интонации, ни тембра голоса она не могла припомнить. Для неё этот вопрос был важнее, чем то, что случилось возле высотки. И это можно понять, приняв во внимание, как похудела и побледнела за этот год Полина. Я очень хорошо знаю, как женщины переносят подобное полное равнодушие к себе. А Полина дошла до того, что, если бы Григорий на её глазах пристукнул человека или укусил кого-нибудь за нос, то она бы воспринимала это как что-то вполне закономерное. Главное для неё было в другом - в одном его взгляде, в одном жесте внимания к ней. Из этого можно заключить, что Полина полностью сошла с ума.
А если бы даже меня спросили - что стряслось и кто выпал из окна, то я бы ничего не смог объяснить. И не потому, что интриган, а попросту терпеть не могу сажать картошку квадратно-гнездовым способом и когда что-то излагаю, то делаю это для собственного удовольствия и не нахожу причин, по которым нужно лишаться его. Ведь это и есть - одно из самых любимых божественных наслаждений.
Поэтому и продолжим следить глазами Полины за спиной пустившегося в путь Григория Александровича. Я уже так же, как она, влюблён в его странствия, обещающие приключения, которыми так обеднело человеческое воображение.

Прошло, может быть, несколько дней, а то и месяцев, прежде чем Григорий Маго попал в ещё одну загадочную переделку.
И если бы Полина была не безумной, она бы обратила внимание на исчезновение времени. Нет, население городов никуда не делось - люди продолжали двигаться, всходило и закатывалось Солнце, но все эти движения были условными, можно сказать, призрачными, ибо настоящей жизни не было - никто не вырабатывал мыслей и не совершал действий, которые могли бы быть вписаны в мою Книгу Памяти. Такие периоды случаются довольно часто, и всё потому, что боги тоже любят поспать, или бывают больны, или находятся в зачаточном состоянии.
А мёл ли улицы в этот период Григорий Маго? Какое это имеет значение, если мною несколько месяцев не было написано ни одной страницы текста. Нужно усвоить, что без моей воли в этом мире ничего не меняется, и всё живое только и ждёт - когда я вновь возьмусь решать судьбы мира. А что - я? Я не обжигаю горшков и, бывает, подолгу жду попутного ветра. С ним-то я всегда смогу наверстать упущенное.
Сегодня как раз подул северо-западный, вот я и поднимаю парус над своим потрёпанным судном и рискую вновь испытывать его прочность, хотя мне так и не удалось как следует очистить его от присосавшихся ракушек и залатать в трюме дыры. Но лучше сходить с ума в море, чем медленно гнить среди всяческих умников на суше.
Да что - я! Эти умники даже Полине не дают покоя. Они говорят, что молодой девушке не пристало работать дворником, они считают, что она одевается плохо, что питается ещё хуже, что должна выйти замуж, родить детей, иметь уют и обстановку. А ей и без того уютно ходить по пятам за Маго и жить ожиданием его первого слова, которое когда-нибудь обязательно будет произнесено.
Пока же всё продолжалось по-старому. Он ходил-бродил, не оглядывался и ни с кем не встречался. И только сегодня, когда подул этот порывистый норд-ост, ещё не холодный, но тревожный и беспокойный, Полина заметила, что с Григорием творится что-то необычное. С самого утра он занялся магазинами - купил торт, отстоял очередь за конфетами, набрал колбасы, хлеба, потом ходил за водкой, ещё взял красной икры, мяса, даже приобрёл дорогую посуду, и всё это стаскивал себе в комнату с каким-то приподнятым настроением, которое не могла скрыть его распрямившаяся спина. Глядя на неё, Полина вдруг подумала, что это уже совсем не он, и всё хотела заглянуть ему в лицо, но это ей никак не удавалось. Впрочем, её не особенно интриговали его хлопоты. Главное - он был рядом, и её чувствам сполна хватало этого.
Иное дело - я. Уж я-то не преминул бы столкнуться лоб в лоб с этим молчуном и нырнул бы в его, быть может, зелёные глаза. Я бы растворился в его тайне, насытился ею, пропитался, как губка, и вернулся в действительность со снисходительной улыбкой ко всему происходящему, ко всем всезнайкам и этой временной столице, в которую ворвался тревожный и порывистый норд-ост.
Но тогда бы я больше не брался за авторучку, и мои неведомые близкие лишились бы меня, а значит и своего будущего. Вот отчего не стоит забегать вперёд - ведь там, впереди, ещё кое-что осталось.
Тем более, как раз сегодня вечером Полина дождётся его слов и будет свидетельницей не таких уж странных событий.
Когда она пришла домой, её не особенно удивило, что Маго жарил мясо на их общей кухне. До этого он никогда не подходил к плите и не кипятил даже воду для чая. В этот вечер у Полины было предощущение - она словно заранее знала, что будет происходить каждую минуту. Вот он прямо на полу начинает ставить тарелки, бутылки, рюмки, раскладывает еду, моет руки, потом бреется, потом заваривает чай. Вот сейчас раздастся звонок, он откроет и впустит четверых…
Она предугадывала каждое движение, сидя в своей комнате и глядя на разделяющую их стену. Ей стало понятно, что уже однажды она всё это пережила и теперь просто всё припоминала.
Она не знала - то ли это было в её памяти или воображении, то ли действительно стена исчезла - но перед ней ясно и чётко предстала картина происходящего в соседней комнате. Или же она попросту сильно хотела там быть? Кто его знает - до чего может дойти обезумевшая женщина!
Маго сидел к ней спиной, а всех остальных она могла очень хорошо разглядеть. Их вид сразу же вызвал в ней отрицательное чувство. Они не были плохо одеты или так уж безобразны. По крайней мере трое их них выглядели обычно. Но вот четвёртый, сидящий напротив Маго, был похож именно на то существо, которое подразумевается под словом "гадина". Его лицо было белым и плоским как блин, в нём виделось что-то бабье; на тонких, блестящих от слюны губах не исчезало хищническое выражение, и оно одно оставалось неизменным, всё остальное - глаза, нос, брови, щёки, подбородок, лоб - плыло, беспрестанно становилось то больше, то меньше, то отчётливее, то мутнее. Это было лицо без всяких расовых и половых признаков, тем более, что голос у этой гадины был молодящийся, как у подростка - то девический, то с юношеской хрипотцой.
- Вольём! - пищал он как девица, поднимая стакан. - Зажрём! - басил он, закусывая икрой.
И при этом заливал и закидывал в рот куски безо всяких жеваний и глотаний. По-видимому, у него и зубов-то не было.
- Значит, вы хозяин? - переспросил он, продолжая разговор, начало которого Полина не слышала.
- Я уже сказал, - впервые прозвучал голос Маго. И естественно, ей показалось, что она слышала его когда-то.
- Ты уже сказал - это верно. А как ты докажешь, что ты хозяин, и эта вещица принадлежит тебе?
- Я её хочу купить.
На эти слова бесполое существо противно расхохоталось. Его хохот поддержали те трое, что до этого молча поглощали угощение. Один из них, широкоскулый, с взглядом живодёра, философски проговорил:
- Что может купить покойник?
- Тем более импотент? - поддержал главный. - Или ты по-прежнему настаиваешь, что ты бог?
- А разве я говорил, что это не так?
- Убедились? - обратился к своим главный. - Обещал вам показать бога живого - вот он перед вами. Угощает нас водкой и торгуется, как и подобает богу. И может сделать с нами всё, что заблагорассудится, не так ли?
- Это смешно, - угрюмо сказал здоровяк, хлопнув Григория по плечу.
А самый молодой в этой компании поинтересовался:
- Вы не стоите на учёте у психиатров?
- Да нет же, - запищал главарь, - вопрос нужно ставить иначе. Ты кто - Иисус? Или сам Отец? Или, может, ты из другой организации?
- Мы собрались, чтобы оговорить цену. Называйте её.
- Вагон золота, - хохотнул молодой.
- Ну это ему раз плюнуть! - сказал широкоскулый.
- Я даю вагон.
Нужно было видеть, как увидела Полина, что произошло с физиономиями гостей. Их скептические выражения сменились на идиотические - видно было, что они с трудом понимают происходящее. Маго ответил таким спокойным тоном, что было ясно, что у него есть вагон золота.
- Этого мало, - хихикнул главный. - Я бы хотел больше.
- Сколько?
- Я бы хотел получить людьми, - и во вспыхнувших глазках этого существа мелькнуло жадное любопытство. Полине даже показалось, что она прочитала в этих глазках вопрос: "Неужели это действительно ты?" - Лучшими из лучших! - добавила гадина с каким-то сладострастием.
Его компания недоумевала.
- О чём базар? - поинтересовался здоровяк.
- Какие ещё люди?! - вскочил молодой.
Широкоскулый покраснел, и по его скулам волнами катались желваки.
- Нужно поговорить, выйдем, - сказал он главному.
- Наговоришься ещё! - выкрикнул ему тот.
- Ты сначала покажи вагон! - запаниковал молодой.
- Поехали, - согласился Маго. - Только мы ещё не выпили чаю с тортом.
- На хрен нам твой торт! - закричал молодой. - Ну, если ты блефуешь!
- Ну как ты разговариваешь с богом? - укорил его главарь. - Я бы с удовольствием чайку. И ответ бы послушал - насчёт людей. Талантливых, разумеется.
- А вагон? - спросил здоровяк.
- Мне люди - им вагон. Устраивает цена? - спросила гадина.
- Только золото. Два вагона, - ответил Маго.
- Дёшево. Ведь сам знаешь, что это совсем даром.
- Смотря для кого, - сказал Маго, и Полина уловила в его голосе напряжение. Она поняла, что он взволнован.
- Я её добыл, и я согласен. Поехали! - сказал широкоскулый. - Покажешь золото.
- Никто никуда не едет, - сказало существо. - Я буду пить чай.
- Пей, - сказал молодой, - мы съездим, он покажет, и вернёмся за вещью.
- Ты тоже будешь пить чай. Все будут пить чай. Не правда ли, господь бог? - и в руках у него появился пистолет. - Все садятся и пьют чай. Нам ещё есть о чём поговорить.
- Это другое дело, - пожал плечами молодой, - от такого разговора я не отказываюсь.
- Убери пушку, - сказал широкоскулый.
- Не уберу. Она мне помогает говорить.
- Нет у него золота, - задумчиво вздохнул здоровяк.
- Я сказал свою цену, - вновь запищало существо, - тебе решать. По-моему, мы начинаем признавать друг друга, а за ошибки всем приходится платить. Ты бог, и цена моя божеская.
- Этот разговор мне не нравится, - сказал широкоскулый. - Что за людей ты хочешь от него получить?
- И на хрена они нам? - добавил молодой.
- А вы их и не получите, - захохотала гадина.
Дальнейший разговор был для меня неинтересен. Его жадно слушала Полина, опьянённая голосом Маго и причастностью к его тайнам. А я уже понял, что произойдёт дальше, и поэтому с настоящим любопытством увидел бы, как голову Маго пронзает ровная линия исходящая неизвестно откуда и исчезающая неизвестно где. В этой абстракции его голова являлась бы кругом или кольцом, опоясывающим эту тонкую светящуюся нить. И от каждого движения мысли кольцо бы перемещалось с незримой скоростью, вращаясь в далёком прошлом и посещая безмерное будущее. Конкретный же настоящий момент служил бы Григорию лишь побуждением к мысли, точно так же, как при ударе камня о камень высекаются искры. Эта схема объясняла мне многое, большее, чем происходящее в комнате, потому как все давно знают, что язык чаще всего используется для того, чтобы скрывать мысли и желания. И только одно слово, произнесённое существом, называемым Полиной гадиной, заинтриговало меня. Он назвал Григория импотентом, и явно знал, что за этим стоит.
- Ах как ты засветился, - сказало в какой-то момент существо. - Неужели ты продумал все варианты, и у тебя есть план для отступления? Разве ты не знал, что в наши времена бог должен не высовываться и не показываться публично, если он и вознамерится посетить чужие владения? Придётся тебя проверить.
Дальнейшее даже безумной Полине показалось столь нереальным, что она так и не смогла определить - было это или нет.
Эта самая гадина будто бы выстрелила, и сначала было непонятно - в кого. Но затем она увидела окровавленную физиономию широкоскулого. Он хрипел и валился на бок. Здоровяк закрывался руками, а молодой визжал.
- Уходим! - пропищало существо, и вся его физиономия выражала удовлетворение.
Он первым бросился к двери, за ним выскочили эти двое. Широкоскулый бился в агонии посреди тарелок и остатков пищи. У Полины было ощущение, что она смотрит кино. Она опустила голову в надежде пропустить эту сцену и когда вновь посмотрела, перед ней стоял Григорий. В глазах его было сочувствие, он тихо и даже печально произнёс:
"Собери свои вещи. Нужно уйти отсюда".
Через двадцать минут он нёс её рюкзак и чемодан, она спешила за ним, превращаясь в беспомощную девушку, не помнящую своего родства с кем бы то ни было.

А в городе, называемом Москвой, с каждым годом становилось всё лучше и лучше.
Это, конечно, понимал не каждый, но каждому и незачем понимать, что лучше, а что хуже. Порою нужно искусственно возбудить себя, чтобы увидеть то, чего нет. К примеру, выпить доброго вина или чашечку кофе, чтобы понять, как ты свободен и насколько здоров, чтобы ещё пить кофе с вином, ходить по улицам и любить всё, что тебе хочется, не говоря уже о женщинах.
Любовь! Как много стало затасканных понятий. Хрупкие цветы от частых прикосновений увядают. И я настаиваю на утверждении, что не всякий человек содержит душу. Она есть только у художников, имеющих отношение ко мне. У остальных же в наличии только рефлексы и суррогат из мыслей и чувств, украденных у художников. Вот отчего все так жадно набрасываются на них и пожирают их души вместе с произведениями. В этой любви-ненависти главный жизненный механизм человечества. Поэтому творчество для меня - всё, и без него ничего не существует.
Любовь авторов к неудавшимся вещам подобна любви бога ко всем живущим. Бог не может быть беспрерывно совершенным и вечно неуязвимым. В противном случае незачем было бы загораться и гаснуть звёздам, умирать и рождаться людям, появляться и исчезать богу. Он сам бывал ужаснее самых отвратительных выдуманных дьяволов, и его бессилие до сих пор выражается в чудовищных явлениях и несправедливостях одних к другим.
И хотя животный мир бывает нравственнее человеческого, но и в нём часто можно увидеть былое несовершенство бога. Молодые львы раздирают старого, вороны выклёвывают глаза больным животным, пожирающее друг друга подводное царство - всюду хватает внеморальной жестокости, порождённой бессилием бога. А как же ему не испытывать любовь и сострадание к самому себе, терзаемому в искалеченных и несостоявшихся формах, гибнущему в лучших своих проявлениях...
Такова его борьба с самим собой, когда его бессилие, немощь и безверие соединяются в дьявольском обличии и противостоят его творческой силе. И тогда сострадание и любовь становятся его ахиллесовой пятой, и именно эти великие слабости всё отсрочивают и отсрочивают принятие преображающих победных решений. Вот отчего я подавляю любовь и сострадание к самому себе, не говоря уже о моей сентиментальной жалости ко всему миру.
И мне бы не было никакого дела до переживаний Стёпы, я бы и к его снам отнёсся со стоическим равнодушием, если бы не признал в гостях Маго тех самых ресторанных приятелей Стёпы, принявших его за какого-то Будюка. Нужно ли говорить, что застреленный был никто иной, как Каюк, так неожиданно сошедший со сцены жизни. Но сколько их, имеющих любящих родителей, неповторимые чёрточки характера, интимные привычки, цели и чувства, - становятся чем-то подобным переваренной пище! Сколько их, не ведающих - были ли они когда-либо, чувствовали, желали и имели ли хоть какую-то свободную индивидуальность? Так почему же не уклоняться от туманящего сострадания и безмерной любви!
Обо всем этом не мешало бы задуматься и Стёпе, будь он хотя бы немного творчески продуктивен. Кроме велеречивого языка ему даны ещё и руки, которыми он пользовался однобоко - ими он только потреблял. В свои тридцать лет он не материализовал ни одной мысли, если не считать двух фотографий, о которых, впрочем, сам он давно забыл. Прямо говоря, Стёпа был паразит. Быть может, он и являлся необходимым звеном в человеческом муравейнике, но это его не оправдывало, ибо он мог не быть паразитом. И именно в этом пункте на нём схлестнулись интересы скрытых сил, борьба которых продолжается от начала мира.
Неплохо заявлено. И я, как третье заинтересованное лицо в этой ситуации, попытаюсь свести концы с концами с помощью сюжетной символики - единственным способом, который хоть как-то меня объясняет.

Стёпа уже привык к своему неестественному положению.
Три недели он прожил в пустой квартире, практически никуда из неё не выходя. Сначала он ожидал хозяев, полагая, что ему нет причин бояться чудес, о которых он когда-то мечтал. Но хозяева не являлись. Стёпа вздрагивал и просыпался по ночам, ему чудились голоса в прихожей, стук дверей, шаги и прикосновения. Но и это прошло.
Как-то он запер квартиру и обследовал ближайший район, вход в метро, и понял, где находится. Он ещё раз удивился: каким образом он очутился на Юго-западе? Походил, повспоминал, да с тем и вернулся, проголодавшись.
Продуктов в холодильнике оставалось уже немного. Стёпа то экономил, то срывался и съедал за троих. Он решил покинуть квартиру, когда иссякнут припасы. Но через пять дней стал чувствовать себя покойно. Он решил использовать этот случай на свой оригинальный лад - вдоволь побездельничать в комфортных условиях. Раньше он прозябал в подвале, без удобств, среди скрипучих табуреток и в недоедании, а здесь - только руку протяни: вот тебе ванна, телефон, видеомагнитофон, калорийная пища, книги и, что немаловажно, полный бар напитков. Стёпа смаковал их неделю, пока не стал поглощать бутылками, так что через десять дней бар оказался пуст.
"Ничего! Я им хату стерегу, должны же они расплатиться за мои услуги, - думал он, лёжа в пенной ванне и потягивая последнюю рюмку коньяка. - Или вот завтра отчалю. Все кассеты пересмотрел. В холодильнике - кусок колбасы и грамм двести масла. Хлеба нет. Осталось две пачки печенья. Брошу ключи в почтовый ящик - и адью".
И только тогда он вспомнил о причине своего приезда в Москву. От этого воспоминания ему стало неприятно. Как все ленивые и необязательные люди, Стёпа не любил напоминаний о своих оплошностях и несдержанных обещаниях.
А сейчас ему показалось смешным и само намерение - искать какого-то Павла Ивановича лишь потому, что об этом его попросили во сне. Теперь Стёпе не составляло труда убедить себя, что все его бывшие сны произошли от дурной и скудной жизни, от неустроенности и бедности. Бедный любит витать в иллюзиях и мечтаниях - что ему остаётся, кроме сладких снов на пустой желудок, ими он хоть как-то компенсирует свой унылый жребий - так размышлял Степан, находя, что его мысли сделались солидными и весомыми.
Он накинул халат, включил музыку и вышел покурить на балкон.
"Конечно, неплохо иметь друга, и поболтать бы сейчас с ним о фильме или ещё о чём-нибудь, распить бутылочку-другую. Но где его взять, если каждый норовит подмять под себя".
Такова уж природа Степана. Он, конечно, имел в виду, что эта квартира ему не принадлежит, но, попав в данную ситуацию, пребывал в самомнении - раз его выбрали и доверили ему, значит он малого не стоит. И до чего он не одинок в своих рассуждениях!
Заканчивался пятнадцатый день его сытой жизни, и назавтра Стёпа решил отчалить. Что бы он сделал, вернись к нему прежние сны? Начал каяться? Изменил мнения? Наверное. Такие натуры обычно очень гибки и легко вживаются в условия. Только вряд ли прежние друзья будут относиться к ним с былым доверием.
Но оставим Стёпино поведение знатокам морали. И перейдём к шестнадцатому дню его счастливого заключения. Вряд ли бы он уехал в этот день. Были ещё сухари и пять банок тушенки, нашёл Стёпа и бутылку спирта, два забавных журнала для мужчин, а также ему хотелось пересмотреть три понравившихся фильма. Потом он всё прикидывал - не прихватить ли ему кое-что из вещей, опять же в виде компенсации за сторожевую службу.
В общем, проснулся он безо всяких снов и раздумывал обо всём этом, перелистывая один из знаменитых романов. Он уже вошёл во вкус такой жизни, и ему мечталось жить так всегда, вечно, и чтобы эта квартира была его, и чтобы всё здесь появлялось... ну к примеру, как бы по щучьему велению и по Стёпиному хотению. И неплохо было бы общаться с культурными мужчинами и хорошо одетыми женщинами, от которых исходит аромат чистоты и желания. Куда денешься от биологии, тем более, если тебя хорошо откормили и раздразнили сценами страстей... Это было обычной Стёпиной реакцией - мечтать в кризисные моменты.
Так он пофантазировал часа два и отправился пить кофе. В коридоре он увидел картонный ящик.
Стёпа метнулся во вторую комнату - там никого не было.
Он вбежал на кухню. На столе лежал свежий хлеб. Он распахнул холодильник - и ахнул - все полки были вновь забиты первоклассными продуктами.
- А бар?! - воскликнул он и помчался проверять его.
Невиданные доселе напитки ослепили его разноцветными пробками и этикетками.
А в картонном ящике оказались видеокассеты, конфеты, кофе, сигареты, чистое постельное бельё и с десяток так ему полюбившихся журналов.
"Ну это уже слишком! - обиделся Стёпа. - За кого меня принимают! Они что, думают, что меня этим купишь?"
Возбуждённый, он выскочил на лестничную площадку, но, никого там не увидев и охладив свой пыл, вернулся в квартиру и только тогда обнаружил на кухонном столе деньги. Все они были новенькие и, сосчитав их, Стёпа не смог не улыбнуться - их было вполне достаточно.
Вечером отъевшийся и пьяный Стёпа лежал на диване, обставленном бутылками, коробками конфет, огрызками и окурками, листал журналы и плакал под рёв каких-то чудовищ, мелькающих на экране телевизора. Он плакал от осознания, что любая вещь, даже эта ручка от оконной рамы, какие-нибудь ножницы и тапочки, - переживут его, что все эти детальки, их которых складывается сладкая жажда жизни, останутся, а он будет разлагаться в каком-нибудь пустынном месте, среди трухлявых досок и вонючей сырой земли. Она будет давить на него, и по весне оттаявшие черви и паразиты начнут ползать в нём, как в гнилом яблоке, пока не съедят его всего.
- За что? Почему? Куда оно денется - моё "я", такое жадное до жизни, до нежности, так желающее любви, свободы, красоты, вечности? Кто, кто так издевается над моим огромным, бесконечным сознанием?
Стёпа смешивал и взбалтывал вина, вливал эти невообразимые коктейли в себя и безумел от распиравших тело жарких и сентиментальных чувств. Он тыкал пальцем в фотографии голых женщин и кричал, что все они принадлежат одному ему, что все они сдохнут, а он будет ходить на их могилы и плеваться на их кости и черепа.
Наконец он умолк, распластавшись в беспомощной позе, с обнажённым и надутым, как барабан, животом.
Наутро его рвало так, что он рычал как целый зоопарк хищников. Ему не хотелось жить и, казалось, приди смерть, и Стёпа примет её, единственно желанную.
"Всё испробовал, всё видел, всё знаю, - вертелось у него в голове, - чего ещё ждать, чего тянуть - есть, пить изо дня в день, гоняться за иллюзией, разгадывать глупые тайны - всё обман, всё тупик, безо всякой радости, без насыщения".
И он проваливался в безмолвные сны, надеясь услышать ответ, но возвращался к рвотному позыву и изливал в унитаз свою кислую жгучую желчь. Внутри и вокруг была абсолютная пустота.
К вечеру Стёпа залил в себя стопочку, алкоголь всосался стенками пустого желудка, заиграл аппетит, и спустя три часа Стёпа вновь храпел сытый и пьяный.
Последними его словами в этот вечер было восклицание, переходящее в бормотание:
- Вечности, всей до единой! Нет, весь я не умру, душа в заветной лире...
Ну как здесь не воскликнуть, что он и есть тот самый что ни на есть настоящий русский человек!
Не знаю, лестно ли было бы Стёпе узнать такую характеристику, наверное - да, но лично я не нахожу в ней ничего хорошего.
"Русский - нос плоский", - слышал как-то детскую присказку. Устами младенцев превосходно высмеяно глупое самолюбование псевдо-патриотов. И с какой стати Стёпе гордиться этой характеристикой, если он не русский поэт с примесями каких-нибудь иных кровей, если он не знает, что настоящие таланты всех стран и народов относятся к русским поэтам и принадлежат им. Потому что именно ими создана мировая божественная душа.
И это сказано не для спора, а как констатация факта. Снимите скальпы с фальшивых патриотов, вскройте им черепа - и вы убедитесь, насколько примитивно и пошло устроены их головы, впрочем, точно так же, как и мозги всяческих интернационалистов. Так что, увидев это отвратительное анатомическое зрелище, я, как и Стёпа, укладываюсь спать, чтобы не расходовать понапрасну гром и молнию.

На следующее утро Стёпу уже не рвало. Может быть потому, что он не смешивал напитки? Ему вновь ничего не приснилось, но он об этом и не задумался. Апельсиновый сок, кофе, шоколад, пирожные и увлекательный боевик вернули ему бодрость.
Послонявшись по комнатам, он наугад набрал несколько телефонных номеров и, попадая на женские голоса, пытался сыграть роль соблазнителя, обещающего приятный вечер и солидное вознаграждение. Одна дама с ним долго кокетничала, пока наконец не отшибла у него всякое желание. Стёпа понял, что нужно выбираться из берлоги, и решил сходить в театр.
На этом месте можно опустить описание его безбедного существования, так как ничего примечательного с ним в течение ещё десяти дней не случилось. Можно только отметить, что постепенно в нём произошли изменения, он всё-таки был не из тех, кто может успокоиться, если его начинают кормить как племенного жеребца. Стёпе этого стало мало.
У него даже исчез аппетит, и, выбираясь в театры, он с тупым безразличием смотрел на сцену, а, гуляя по улицам, не делал никаких попыток познакомиться с женщиной, которая была ему явно необходима. Размышляя о своих таинственных покровителях, или кем они там ему приходятся, он вдруг понял, что отступать ему некуда. Пусть это лабораторный эксперимент, уголовная афёра, чудо из чудес, чья-то барская шутка или происки тёмных сил - всё что угодно, но за всем этим маячит реальная разгадка, а не прошлое существование в иллюзии, о чём он вспоминал со стыдливой усмешкой.
Когда и где ему открылся бы смысл его прежней жизни? Кто ему объяснил бы сумятицу слов, его воспалённое воображение, сентиментальное возбуждение при чувствовании великого и прекрасного? А здесь явно чувствовалось присутствие знатока жизни, власть философа, имеющего твёрдые понятия о человеке - словом, за всем этим Стёпа увидел силу, которой он для чего-то понадобился. И эта чья-то нужда в нём стала для него утешительным откровением. Ему ли не знать - как он был до сего времени никому не нужен! Не о таком ли чуде мечтала его бессознательная сущность, не такая ли сила требовалась женственной части его души?
Вот к таким вопросам он постепенно приходил, и нетерпение всё возрастало в нём. Несколько последних ночей он дремал в кресле, ожидая тайного ночного визита и предполагая, что его могут подслушивать или даже следить за его жизнью. Безо всякой жалости он выбросил часть продуктов в унитаз, надеясь, что это ускорит ожидаемый приход. Днём он притворно брюзжал, что ему нечего есть, что в гробу видел такое одиночество, и прямо высказывался о необходимости женского присутствия. Это были и любопытство, и эгоизм, и инфантильный каприз, и хитрый расчёт одновременно.
И он уже дошёл до грани ожидания, когда в одну дождливую ночь услышал в прихожей шаги. По плану Стёпой предполагалось добраться до выключателя и разоблачить гостя ярким светом. Но от возбуждения, а может быть и от страха, он поступил иначе.
Высунувшись в коридор, он увидел свет за застеклённой кухонной дверью. Эта дверь открывалась в коридор, и он решил встать так, чтобы, если её откроют, оказаться за ней. Он так и сделал. И хотел было заглянуть через стекло, как свет на кухне погас, и дверь стала отворяться.
Темнота наступила полная. Стёпе казалось, что он слился со стеной, он затаил дыхание, сам испугавшись разоблачения - все его смелые планы были отброшены реальной ситуацией, как это бывает сплошь и рядом.
Кто-то вышел и тихо прикрыл дверь. Стёпа ничего не видел. Он только услышал дыхание остановившегося гостя. До него было рукой подать, и Стёпа боролся с желанием это сделать - произвести эффект и доказать, что и он способен устраивать ловушки. Ну а что если пришелец смертельно испугается? Или набросится? Ударит?
Пауза затянулась, Стёпе был необходим глоток воздуха, и вдруг что-то поползло по его груди к шее, и ледяной ужас ударил ему в сердце. Наверное, он бы заорал, отбросил невидимку и решился бежать, но и на этот раз его опередили:
- Вот ты где прячешься, - услышал он мягкий женский голос, - не бойся, я не кусаюсь.
Тёплые руки скользнули по его шее, пальцы ощупали лицо, и Стёпины губы ушли во что-то влажное и нежное. Долгий и какой-то густой поцелуй перевернул весь мир. Стёпа застонал и крепко схватил то, что перед ним было. Сквозь одежды он почувствовал её свежее тело и стал жадно целовать невидимые глаза, щёки, вдыхая аромат, исходивший от таинственной гостьи.
- Ты такой горячий! Ты такой сильный! - смеялся её голос. - Что же ты со мной делаешь!
Её смех, её голос довели его до кипения. Он схватил её на руки и понёс, успев отметить, какая она лёгкая, почти невесомая.
Он хотел увидеть её, но она притянула его к себе на постель и сказала:
- Не нужно, я не хочу, я не смогу при свете!
И он, торопливо раздевая её, непонятно зачем шептал ей неизвестно откуда пришедшие признания в любви. Далее его поглотили сладкие ритмические чувства, так что он не успевал выныривать из этого океана энергии, утратив остатки сознания и забыв абсолютно обо всём. Такого с ним никогда не было...
Когда она ушла - он не помнил. В тот момент, когда он проснулся, за окном лил дождь. Он соскочил и стал искать её. В квартире никого не было.
- Мираж! Сновидение! Колдовство! - торжественно кричал он, вспоминая обрывки ночных чувств. - Мне подсыпают в вино и табак наркотик. Я ничему не верю. Её нет, нет!
Но это было неправдой. Ему было сладко от пережитого, и, будто нарочно, предвидя его возгласы и отрицания, она оставила свои трусики на полу у постели.
"Да и как она могла найти их в темноте!" - разглядывал он это вещественное доказательство, испытывая вполне естественные для настоящего мужчины чувства.
И если бы ему пришло в голову, то в этот момент он встал бы на колени и стал благодарить того, кто это всё придумал, и боготворить и молиться ему. В этом я бы не нашёл ничего странного, молятся и благодарят же верующие неизвестно кого за кусок хлеба и более примитивное существование.
А Стёпа догадался хотя бы повесить свою находку над постелью, и она заменила ему икону или даже сделалась доказательством потустороннего мира, проникнуть в который так стремилось его существо. Ибо Стёпа мог поверить в то, что обещает наслаждения и веселье, и не желал воспринимать никаких заявлений о жертвоприношениях, о преодолениях страданий, об аскетических творческих усилиях.
А в общем и целом с этого дня он прямо почитал себя умным и красивым.

И чтобы не мешать его самолюбованию, я оставлю его на время в одиночестве и, очутившись на обычной лестничной площадке, встану за спиной у того, кто звонит в дверь. От моего присутствия ему почудится, будто кто-то смотрит ему в затылок. Он испуганно обернётся, как это делают все, не любящие стоять спиной к неизвестности, и, укорив себя за мнительность, решит, что нервы стали совсем ни к чёрту. И такое вот всеобщее недоверие своей интуиции часто выручает меня и даёт возможность без ущемления чужих самолюбий бывать всюду и находить те единственные крохи чувств, которыми я иногда питаюсь.
Нужно ли говорить, что передо мной стоял Лебедев?
Получив приглашение от самого Богемы, он жаждал встречи с Войновичем, втайне надеясь, что это знакомство откроет ему пути к судьбе легендарного Шока.
Вечер был дождливый, и Лебедев успел промокнуть, пока добирался от метро к дому Померанца. Он заготовил ряд хитроумных вопросов и волновался, как абитуриент перед первым экзаменом. Особое чувство подсказывало ему, что его ждут сюрпризы. И действительно, первый из них произошёл, когда дверь отворилась, и сам Лев Николаевич Померанец, оглядев его с ног до головы, неприветливо поинтересовался:
- Что вам угодно?
- Я был приглашён, - улыбнулся Лебедев. - Я Лебедев.
- Лебедев? - Померанец мотнул бородкой и скорчил гримасу, по которой можно было понять, что фамилия Лебедев ему ничего не говорит. - Кто же вас пригласил? Вы простите, но мне никто не говорил о вас.
- А Петр Андреевич сейчас у вас?
- Какой Петр Андреевич?
- Петр Андреевич Богема. Он пригласил меня, - Лебедев почувствовал себя идиотом.
- Богема? Как Богема? Тот самый Богема? - чему-то обрадовался Померанец. - Вы его знаете?
- Знаком, - скромно откликнулся Лебедев.
- Да вы входите! Тут какая-то неувязочка! Но мы сейчас разберёмся.
Он попросил Лебедева разуться, дал тапочки и провёл в комнату, где шесть человек о чём-то оживлённо говорили. Один из них встал и с искренней радостью стал жать Лебедеву руку:
- Рад знакомству, очень рад! Господа, это же Лебедев. Предсказатель переворотов, диктатур, заговоров и торжества демократии.
Все посмотрели и вновь занялись разговором. Лебедеву был незнаком этот подвижный субъект, зато троих из шести он знал, но смотрел только на одного - на седого да головастого, с красным лицом, сидящего в кресле и разговаривавшего с известным кинорежиссёром Тарарухиным.
В этой компании было ещё церковное лицо - в рясе, с крестом на груди. Им оказался отец Афанасий из монастыря. Находились здесь и главный редактор журнала "День" Крушинский да драматург Нойкин, с которым Лебедев где-то встречался и, кажется, даже пил на брудершафт.
А тот самый, что первым его признал, был представлен хозяином как-то неопределённо, так что Лебедев и не понял, чем он занимается. Он только запомнил, что зовут его Игорем Валерьевичем и что он не то крупный коллекционер, не то не менее крупный издатель. Да и не задавался Лебедев вопросами о присутствующих. Его волновала близость к Войновичу. Пока он здоровался, Померанец успел навести справки о Лебедеве и наконец понял, что это тот самый, о котором он конечно слышал и которого даже читал, но о котором забыл, будучи поглощён более в историю, чем в современность.
- У нас здесь одни мальчишки, - объяснил он, пригласив располагаться, - нужно отдыхать от женщин как можно чаще. Мой Гоголь умел это делать.
Эти слова он говорил шёпотом, так как, не обращая внимания на появление Лебедева, Тарарухин и Войнович обсуждали последние политические новости, отклоняясь на пространные рассуждения и воспоминания. Они говорили как титулованные особы, и лишь коротко взглянули и привстали со своих мест, когда Лебедев протягивал им руку. Отец Афанасий и Крушинский пытались вставлять в разговор свои замечания, что им не очень-то удавалось, а Нойкин явно скучал, тёр красные глаза и зевал в ладонь. Впрочем, он скучал бы и в любой другой ситуации, пока не влил бы в себя бутылки две водки. Здесь же пили мало и вполне культурно. Померанец поднёс Лебедеву рюмку коньяка.
- Чтобы согреться.
И коньяк был самый что ни на есть лучший.
Хозяин всё порывался рассказать о том, кто пригласил Лебедева, но говорящие были настолько увлечены собою, что им представлялось, будто их слушает добрая половина человечества. Было очевидно, что с появлением Войновича рейтинг хозяина значительно понизился, и он утратил былой вес.
Но опять же, вся эта расстановка сил была оставлена Лебедевым без внимания. Он по-прежнему волновался, забыв о том, что его здесь никто не ждал. Он и в разговор не вникал, голоса звучали в его мозгу, но не проникали в сознание, где продолжалось прогнозирование диалога с Войновичем.
Только один раз его внимание задержалось на моменте, когда отец Афанасий по какому-то поводу заключил:
- В душе царство должно строить, а не на земле. А здесь соблюдались бы Христовы заповеди - и довольно.
- К сожалению, - сказал Тарарухин, - Христос не учитывал технический прогресс, отчего и мало его заповедей для сегодняшней жизни.
- Ему бы ещё раз явиться, - поддержал Войнович, - да на российской земле. Именно здесь его так не хватает.
- Истинно, истинно сказано! - соскочил Игорь Валерьевич. - Говорят даже, что он уже пришёл, осматривается и что-то ищет.
- Что же он ищет? - спросил Войнович.
- А кто его знать может? Пути Господни неисповедимы. Может, к примеру, и вас, а может, и кого другого.
- Первый раз такую притчу слышу, - сказал Тарарухин.
- Меня вряд ли он ищет, - перебил Войнович, - хотя у меня бы нашлось к нему несколько вопросов.
- К примеру? - полюбопытствовал Крушинский.
Войнович рассмеялся, показав свои белоснежные искусственные зубы, и погрозил пальцем:
- Это разговор для двоих, как между мужчиной и женщиной - в постели.
Отец Афанасий закашлялся, но ничего не сказал. А Лебедев вновь взялся подыскивать слова для разговора с Войновичем.
Вся эта ситуация грозила перерасти в привычную романную интригу, разрастись до опасных размеров, если бы я не прервал её волевым решением. Может быть, литературные гурманы упрекнут меня, обидевшись, что я лишил их интеллектуального наслаждения. Но я, что хочу, то и делаю. И в данном случае не хотел наделять жизненной энергией те образы и типы, что только и ждут, когда к ним привлекут внимание. Впрочем, они ещё могут всплыть на поверхность, как только мне потребуются декорации для изображения посюстороннего мира.
Пока же я сразу зачёркиваю весь этот вечер, со всеми диалогами, монологами, авторскими описаниями и внутренними помыслами гостей. Мало ли канувших в Лету таких вот вечеров? Одним будет больше.
Но зато мы быстро окажемся вблизи Войновича и Лебедева и послушаем разговор в чистом виде.
- Так значит, вы тот самый Лебедев? Я видел вашу книгу в Мюнхене. Что, хорошо переводят?
- В странах десяти наверное.
- Это уже мировое признание.
- Мне далеко до вас, Владимир Николаевич.
- Такими темпами вы быстро меня догоните.
- Кто знает, что ждёт завтра. Я хотел с вами поговорить, искал встречи, давно её ждал...
- Да-да, я вас слушаю.
- Несколько лет назад, хотя мне кажется, что прошло столетие, я познакомился с одним человеком. Вы, конечно, слышали о нём, а быть может и знакомы. Его звали Шок, он был тогда полковником и возглавлял особую следственную группу при президенте. Ему тогда было тридцать.
- Я никогда не слышал о таком. Шок - его фамилия?
- Вряд ли. Но я думал, вы его знаете!
- Может быть, я его знал по фамилии, но я даже не слышал о такой группе и не припоминаю ни одного полковника из подобных сфер.
- Это странно. Ведь он знал вас. Может быть, вы не были знакомы лично...
- Ну, если он тайный следователь, то не исключено. Однажды подобные службы пытались меня отравить…
- Вот-вот, и он говорил об этом!
- Во-первых, я этого не скрывал, во-вторых, никогда не заводил знакомств с людьми из команды президента.
- Тут история другая, Владимир Николаевич. Она больше меня касается, чем вас.
- А что случилось?
- Понимаете, в то время я был совсем другим человеком, а когда познакомился с Шоком, то изменился за неделю. Хотя не об этом речь! Извините, но ту встречу я не могу вспоминать без волнения. Я пережил тогда чувство полного раскрепощения, чувство свободы, слияния с природой, я прикоснулся к чему-то таинственному и заповедному. Извините, я очень волнуюсь.
- Я вас слушаю.
- Я дал тогда себе клятву найти вас и написать о вас.
- Не понял. Что написать обо мне?
- Я не знаю. Может быть, роман, повесть, рассказ, статью. Я должен это сделать. Это как зов крови, как страсть, это нечто, что сильнее моей воли.
- Вы меня как-то озадачиваете... Я не знаю, что на это и сказать. Хотите написать статью о моей биографии? Я не могу вам запретить, хотя вот была очень обширная статья в журнале. Там, собственно, всё подробно изложено, мне и добавить нечего. А для художественного произведения я совсем не подхожу. Что же, вы бы назвали меня вымышленным именем? Вийновичем разве?
- Нет, может быть я глупо высказался, что вы так смеетесь, я и писать, возможно, ничего не буду. Но, может быть, я через вас узнаю что-нибудь о нём.
- О ком?
- О Шоке.
- Да я не знаю никакого Шока. Я же вам сказал!
- Ну а было ли, Владимир Николаевич, когда вам в первый приезд сюда была передана рукопись, и вы сообщили по радио, что вы её потеряли?
- Ах, вот что! Да, был такой эпизод. Да уж не вы ли автор?
- А хотя бы и я!
- Так хотя бы или точно?
- Я и был.
- Неужели? Это значит, я перед вами так опростоволосился? Постойте, по-моему, я даже помню фамилию молодого человека, что передал мне её. Она как-то странно звучала - не то Бузюк, не то Будюк. Не правда ли?
- Какая разница.
- Ну, вы не обижайтесь. Я же не специально. Тут меня все рвали на части, я даже не знаю, куда рукопись делась. Эта пропажа и для меня загадка. Может быть, этот ваш Шок её похитил. Это я шучу. Но ведь у вас остался экземпляр. Вы опубликовали его?
- Нет, это был единственный.
- Но мне было сказано этим Буряком или как его? - что есть ещё один. Там были две толстых папки, и я поинтересовался - нет ли ещё экземпляров. Он сказал: есть.
- Мало ли что он сказал.
- Я вижу, вы меня в чём-то подозреваете? Я понимаю ваши чувства. Но я вам говорю, что я очень сожалею, история печальная, но ведь у вас должны быть черновики. Почему вы не восстановите рукопись?
- Черновиков тоже нет, ничего нет.
- Печально, печально.
- А как же вы её потеряли?
- Я не знаю, тогда было много перемещений. Она пропала, и всё! Я её и брать не хотел, потому что и времени читать у меня не было, но ваш знакомый настоял. И вот вам - результат. Я только не понимаю, причём здесь рассказ о полковнике?
- Он мне сказал, что вы её выбросили.
- Куда?
- В мусорный контейнер.
- Ну что вы! Я не подхожу на роль Сальери. Ваш полковник имеет больную фантазию. Я ведь тоже могу придумать, что он её выкрал. Послушайте, мне не нравится этот разговор. Скажите ещё, что я её себе присвоил и издал под своим именем. Вы же понимаете, что потерять её мог любой. И вот вы - разве вы ничего не теряли?
- Но не две папки "может быть важной рукописи".
- Но я же сообщил об этом по радио! Что я мог ещё сделать, если у меня не было адреса автора? Вы же меня обвиняете в подлости. А смею вам напомнить, что я передал с большим риском рукопись Гроссмана за границу.
- Это совсем другая история.
- Ещё никто не смел обвинить меня в трусости и подлости!
- А я вас обвиняю.
- Что?! Что вы сказали?
- Вы подлец, сударь. Вор и обыкновенный негодяй, вы, Владимир Войнович. Пусть весь мир скажет, что вы невиновны, и лишь я могу сказать, что вы подлец.
На этом стенограмму данной беседы можно прервать. Случилось, что Лебедев перестал давать себе отчёт в том, что он говорит. Позже он никак не мог понять, отчего он объявил себя автором чужой рукописи. Может быть, здесь была всего лишь биологическая неприязнь к Войновичу или тайная воля его к этому подвела, и он вошёл в чей-то образ?
Свою личную точку зрения я оставлю при себе, но записанное бессмысленно рубить топором, как я уже это однажды подметил. Хочу только заметить, что Лебедеву сделалось как-то легко, будто он сбросил какую-то тяжёлую ношу или выполнил наложенную кем-то миссию. Улыбаясь, он вышел из кухни, где проходила эта беседа, и заучено отвечал на крики Войновича, требующего сатисфакции:
- Вот вам мой телефон, присылайте секундантов и условия дуэли, я к вашим услугам.
Померанец и Тарарухин ничего не понимали, Войнович готов был схватиться в рукопашной, но Лебедев, взяв свой плащ, вышел на лестничную площадку.
- Приведи своего Будюка! Пусть он расскажет, как всё было! Я тебя заставлю подавиться твоими же оскорблениями! Хам! - кричал оскорблённый, сдерживаемый Тарарухиным.
Лебедев уже спускался по лестнице, когда из-за дверей высунулся Игорь Валерьевич:
- Славненько вы его отделали! - подмигнул он. - Богема будет в восторге, когда услышит о таком скандале. Вы бы взяли меня в секунданты, я бы вам всё наилучшим образом устроил. Возьмёте?
- Пожалуй, - отвечал Лебедев, - если он не передумает.
- Ну об этом уже я позабочусь, - ещё раз подмигнул Игорь Валерьевич, и что-то очень знакомое мелькнуло в его скрывающейся за дверью физиономии.
Бесспорно, во всём случившимся присутствовало чувство мести, и стенограмма напоминает сведение счётов. Но я не думаю, что такое уж это плохое чувство - месть. Наверное, есть за что мстить, когда один попирает и унижает, а то и насилует другого. Гуманизм принял фригидные формы и сделался недееспособным по сути. Он порицает всякое насилие, не оставляя пострадавшим никакого нравственного права на личное возмездие. Это право присвоило себе государство. Что и понятно, когда смиряешься со своей гражданской участью.
Законы создаются для большинства, без учёта масштаба личности, не беря во внимание тех, кто может воспринимать некоторые формы оскорблений большим преступлением, нежели мордобой и грабёж. Одно дело, если тебя пнуло двуногое жвачное животное - что с него взять, кроме мяса, и другое - когда тебя вежливо посылает подальше борец за права человека, претендующий на духовность - здесь-то и идёт война не на жизнь, а на смерть, и тогда стоит мстить всеми доступными способами. Ведь этих фальшивописцев развелось больше, чем крыс! И не пора ли показать на них хотя бы пальцем! И, как все одержимые кровной местью, я бы не смог себе простить, если бы оставил этот случай без внимания.
Зато с этого момента Лебедев искупил всю свою былую чушь, что была написана им в неимоверных количествах. Что вы хотите, если для распятого на кресте нужно было лишь уверовать в Распятого рядом, чтобы попасть в Царство Божие. А Лебедевым был совершён целый поступок, да ещё с дуэльной перспективой, о которой ещё долго будут мечтать пламенные сердца, остающиеся доживать свои пока не названные сроки. Поэтому и мне стоит предать книжную белиберду дяденьки Войновича забвению. Тем более, что он итак в любую минуту может прослыть ходячим трупом.

А что же с Богемой? Разве только Льва Николаевича и иже с ним беспокоит его образ? И почему это Богема открыто не выйдет на публику, не объявится на телевидении и не расскажет населению о том, что думает и что делает? Это население уже собралось у экранов, всякий - и толстый и тонкий, способный и бездарный, подлый и честный - ждёт, когда ему преподнесут образец и наставят на путь истинный. Но Богема прячется и делает вид, что его нет, что он выдуман и, если присутствует, то как дразнящий фантом в сознаниях мнительных личностей. На самом же деле он реальнее многих живущих, несмотря на их крепкое здоровье и приличные заработки.
Нужно ли говорить, что у него очень узкий круг знакомых, а друзей вообще нет. Друзья погребены в его безмерной памяти, где, как в огромном переполненном животными, людьми, запахами, предметами и растениями доме, хранятся начала нитей, ведущих к истинному облику Богемы. Этот облик совсем не похож на россказни тех, кому посчастливилось встречать Петра Андреевича. Хотя вряд ли бы они назвали это счастьем. Для одних он ничего не значил, для иных был эгоистом с непомерными амбициями, третьи находили его моралистом, четвёртые - развратником, кто-то глупо восхищался его талантом, другой его завистливо ненавидел. Такой разброс мнений говорит сам за себя. Но при этом всем он был любопытен.
Мне в общем-то трудно и одновременно легко говорить о нём. Бывает, что я сливаюсь с ним в одно целое и тогда не могу судить о нём отстранено, чаще я оставляю его одного, и тогда и обо мне он может составить какое-то представление. Но у каждого из нас есть свои родители, и с этим роковым обстоятельством нам обоим приходится считаться. Это всё слова, что у нас общий предок. Все растения появились из одного, между тем мы хватаемся за бананы, а не за жёлуди, за коноплю, а не за полынь. На этот счёт Богема говорит ещё определённее:
- Что с того, если бы мы воскресили общего праотца? Я не уверен, что кто-нибудь отважился бы назвать его своим родственником. Но если бы рядом с ним поставили меня, как альтернативу, - всякий с радостью бросился бы ко мне на шею.
Эти милые слова говорились на кухне в присутствии одного из подражателей Петра Андреевича. К моему удовольствию, хозяйка квартиры отсутствовала, и мне не придётся растрачивать красноречие на её описание. Хотя следующее высказывание Богемы заставило меня задуматься по этому поводу:
- Посему, главная задача каждого, кто хочет реализоваться во вселенной - создавать живые образы.
- Это понятно, - перебил его собеседник. - Но всё это бездоказательно. Ты, Петя, наверняка ошибаешься.
Богема пожал плечами и замолчал.
Его собеседник, тот самый, которого он несколько лет посвящал в свой мир, частенько вызывал раздражение. Звали его Кириллом или просто Кирюхой. Они были почти ровесниками, и их общение носило скорее психиатрический характер. Особенно страдала психика Кирилла. Он всё не мог определиться: то ли Богема больной и шарлатан, то ли действительно тот, за кого себя выдаёт.
В голове Кирилла многое не укладывалось. Бесспорно, например, что общество жаждало Богему, и он мог бы быстро получить известность и многое из того, чего ему недоставало в практической жизни. Купил бы, допустим, машину, путешествовал, жил бы, не считая копеек и не обирая своих любимых и нелюбимых женщин. Вместо этого он как-то глупо растрачивал своё буйное мышление на первого попавшегося, так что за многочисленные идеи ему никто ничего не платил, а наоборот - эти идеи всячески осложняли его взаимоотношения с близкими. Тот же Кирилл, имеющий здоровое самомнение, беспрерывно атаковал позиции Богемы, доводя взаимоотношения до лихорадочного состояния.
Впрочем, нужно объявить главный тезис Богемы, чтобы понять, в чём дело.
Петр Андреевич без лишних эмоций, просто и спокойно называл себя богом. Не пророком, провидцем, предтечей, мессией или вторым Христом, а обыкновенным богом.
Когда это заявление было услышано Кириллом в первый раз, у него где-то под волосами появилось неприятное зудение - ощущение запаха сумасшествия. Точно так же пахнут страх, ужас, власть, смерть и всё самое отвратительное. Наверное, месяца два после этого Кирилл был в суровом запое. Но я бы ему объяснил, что это ощущение не передавалось ему извне, от Богемы, а выросло в нём самом - от несвободы и, увы, от невоспитанности. Хотя так оно и должно происходить, когда нарываешься на изрядовонное.
С той поры Кирилл очутился в более сложном положении, чем вообще кто-либо. По-моему, ему было даже в чём-то труднее, чем мне самому. Ему нужно было определиться: бог Богема или нет. Можно только представить - что человек переживает, решая такую задачу со всеми неизвестными.
Естественно, что сразу у него возникло глубочайшее отрицание, доходящее порой до негодования.
"Ну объявил бы себя внуком или отдалённым родственником бога. Сказал бы, что это аллегория, фантазия для будущего произведения или издёвка над людьми, мизантропия. Нет - бог и всё".
Но не столько эти рассуждения мучили Кирилла, сколько собственная неопределённость. После первого шока он увидел, что Петр не шутит, не ведёт игру, и в общем-то совсем не носится со своим званием или должностью, или титулом. Вытянешь его на религиозный разговор - ну он и подтвердит мимоходом, что его заявление в силе. Получалось как бы так: бог и бог, что с этим поделать, даже как бы в тягость, как излишняя похвальба; один является уродом, другой - красавчиком, третий - хлебопашцем, а вот я - богом - что же теперь всем в меня пальцем тыкать? Словом, не называл он всуе себя богом.
Так что постепенно Кирилл привык к богозаявленности и перешёл ко второй фазе своих мучений. Коли Богема не болен и близок к какой-то новой идее или же действительно не от мира сего, то кто же тогда он, сам Кирилл, какой у него титул, какое звание, какого он поля ягода?
До этого он вполне соглашался с даровитостью Богемы, считал даже, что тот может подивить мир своими идеями, но и себя не обделял самомнением - не всезнайка-дурак, каких много, интеллект не из последних, в курсе событий, открытий, знаток литературы и всевозможных философских систем. И главное - духовно ниже Богемы себя не чувствовал.
"Пусть тот творчеством занимается, а я нет, приходим-то мы к одному и тому же и в принципе равны по духовности".
Но со временем это суждение не стало его поддерживать, тем более, что во взглядах на мир Богема всегда отводил творчеству главное место, на нём строилась вся его система.
Кирилл не отрицал существование бога и понимал его в свете новейших трактовок. Долгое время он собирал собственную теологическую систему, основываясь то на одном, то на другом труде. Вряд ли кто-нибудь откажется от бесконечной счастливой жизни. Правда, мало кто может её представить - от этого быстро начинают болеть мозги - поэтому проще верить в изначально данную потусторонность, жизнь после смерти, и собирать свидетельства о наличии этой потусторонности. Или же, с доверием относясь к мифам, выработать сложную конструкцию, где тёмное воинство борется со светлым, и каждое отвоёвывает своим верным воинам достойные формы бессмертия.
Но и этот этап не принёс удовлетворения. Богема осторожно разбил все эти фундаментальные сооружения, так что Кирилл стал посмеиваться над своими бывшими авторитетами. И заявил:
- Каждый получит по своей вере.
А Богема улыбался. Ведь это говорилось ему - богу, который уж наверняка определился в том, кто что получит. И если бы Кирилл вежливо спросил его - что отведено мне, что будет со мной? - Богема, пролистав свои бухгалтерские тома, объявил бы ему судьбу непременно.
Но Кирилл не спрашивал. Он был слишком самолюбив для этого и не мог себе представить бога вот таким, реальным, с прыщиком на щеке, со стрижеными ногтями, грызущего сухари, страдающего беспрерывными недугами. И ещё многое не укладывалось. Да и где доказательства? Какова миссия? В чём здесь всемогущество? Что это за хозяин вселенной, не находящий покоя в собственном доме, говорящий на одном языке, имеющий обыкновенных родителей, терпящий все невзгоды среднего человека, бессильный против всей этой громады человеческой суеты?
"Нужно его выбросить из головы! - убеждал себя Кирилл после этих вопросов. - От такого общения я сам живу как попало и только теряю время, запутывая себя словами и абстракциями. Это всё у него от бессилия. Нужно быть умнее его!"
После таких взбадривающих впрыскиваний его сознание наполнялось уверенностью в себя, возвращалось самомнение, но оно уже не было здоровым, так как приходилось его взвинчивать до пределов, чтобы соответствовать духовным притязаниям Богемы.
У Кирилла имелись приятели, и им-то он мог рассказать о бзиках Петра, называя его в подпитии и примитивным, и выскочкой, и дураком. Этим он хоть как-то успокаивал свою душу, и Баязида спокойно относился к таким рецидивам, но как-то предупредил:
- Ты не очень-то против меня злобствуй. Не то твоя злость вернётся к тебе и вряд ли принесёт радость.
Кирилл выслушал и понял, что оказался в тупике. Он уже не знал - что думать, зачем жить, во что верить, за что ухватиться. Но, как известно, самомнение уходит последним. А пока оно остаётся, всякий станет поступать пусть и во вред себе, но лишь бы оставить за собой последнее слово. Такая особенность жизненно важна, и её нужно учитывать при явлении феномена, подобного Богеме. В нём, в самомнении, нет ничего плохого, это опора в жизни, стержень, на него нанизано всё существо, но двух абсолютных истин не бывает, а в нашем случае истина появилась наконец во всём своём аргументированном величии.
- Бога ждали не с той стороны. Правда, предполагалось, что он всюду, что так и есть. Но рождается он и исходит из самого человечества. Вовне же находят существование его фантазии и будущие места его обитания.
- Всё это понятно, - объявлял Кирилл, - всё это слова, им нет доказательств. И это всего лишь гипотеза.
Богема взялся за новую сигарету, и губы его с трудом сдерживали усмешку.
Я бы хотел особо поговорить о ней - об этой усмешке. Иногда она неожиданно появлялась в самые серьёзные или же драматические моменты, когда и хмыкать казалось кощунственным. Она ставила под сомнение любые заявления хозяина. Он мог говорить о бесспорно величественном, и вдруг - эта игривая усмешка, она словно бы перечёркивала все его слова и призывала к скепсису. В обычной ситуации она бы всего лишь указывала на неуравновешенность и нервность натуры. Но здесь же её присутствие было непонятно, невольно создавалось впечатление, что вас всё время водят за нос: хочешь верь, хочешь не верь, а в общем-то думай и разбирайся сам, никто тебя ни неволит - вот что ещё говорила эта усмешка.
Но к ней было трудно привыкнуть, и потому Кирилл уже снисходительно выслушивал дальнейшее:
- Никто никому не собирается доказывать. Я тебе говорю, как есть, исходя из настоящих знаний, а не из научных. Назови всех моих великих предшественников создателями гипотез, если тебе будет от этого легче.
- Но почему это ты не приводишь ни одного доказательства, ни одного человеческого факта, почему я должен тебе верить, а не другим?
- Потому что они не боги.
Кирилл, имея всё-таки и деликатность, не смеялся в лоб над чувствами верующих. Поэтому он игнорировал такие заявления, неверно полагая, что Богема просто уверовал в то, что он бог. Но тот его упредил:
- Это не вера, это действительность.
И вот наконец в тот вечер, к которому мы пришли, Кирилл задал несколько прямых вопросов, которых и сам боялся.
- Если ты бог, то должен обладать какими-то сверхъестественными силами.
- Должен? Кому? Перед кем?
- Но как же тогда в тебя поверить?
- А ты не верь. Мне всё равно. Я никому ничего не обещаю.
- Ну пусть, пусть! - Кирилл уже не мог скрыть волнения. - Но если тебя признать богом, то одновременно нужно считать тебя бессмертным. Где ты был до того, какой есть сейчас, и куда уйдёшь, кем будешь после этой смерти?
Богема рассмеялся. Ему явно нравился подобный ход разговора.
- Собственно, мне бы не стоило отвечать на такие вопросы, они касаются, так сказать, природы моей жизни, её механизмов. Ты-то сам можешь ответить, что с тобой происходило в момент зачатия, в утробной жизни, руководишь ли ты делением клеток в своём теле? А ведь оно принадлежит тебе, ты волен делать с ним всё, что угодно.
- Это отговорки. Бог должен обладать абсолютным знанием.
- Опять - должен! Я могу тебе объяснить, но ведь это не будет для тебя доказательством - ты вновь назовёшь моё объяснение гипотезой.
- Но если у тебя божественная суть, то значит, у тебя и истина - та самая - одна единственная!
- Она у меня, да.
- И ты знаешь, что со мной будет?
- А для чего мне этот мусор?
- И это ты сотворил этот мир?
- Я конечно.
- Но ты не похож на бога! Не похож - и всё!
- А я и не говорю, что я похож на твои представления обо мне.
Кириллу захотелось трахнуть чем-нибудь своего мучителя. Это желание без труда в его глазах мог бы прочесть и обыкновенный смертный. Какой-нибудь романист к этому бы и привёл подобную ситуацию. И совершил бы великую подлость. И не в нравственности дело, а в отклонении от процесса.
- Я, может быть, тебе и рассказал бы многое, если б ты смог принять естественное за чудо. Ты же сам не можешь говорить прямо. Вот кошка - она есть и всё, причём тут вера в кошку? И так же я - я есть, я знаю, что я бог, ты этого не знаешь, не верь, не воспринимай меня богом.
- Но у тебя есть миссия? Ты же преследуешь какую-то цель?
- Можно и так сказать. Я её и не скрываю - я владею миром и хочу им владеть, хочу владеть собой и всеми и всем. Одна из глупостей - что бога воспринимают всесильным. Это так, но он может быть и бессильным. Он в развитии, в процессе. Движение - одно из моих наслаждений, в нём и один из смыслов. Если бы не было преград, перед которыми я бы на время не отступал, то мы бы здесь с тобой не сидели.
- Всё это понятно, - раздражался Кирилл. - Но, а если ты просто больной? Психически?
- Это как тебе хочется. Ты здоровый, и тебе карты в руки.
Было очевидно, что Богема не доволен. Но это уже не смущало Кирилла, в душе он теперь допускал слабости для бога. Ведь и во всех религиях боги бывали вспыльчивы, яростны и частенько не владели собой. Между тем верующих это не смущает, а наоборот - помогает им верить. Очень многое предстояло Кириллу переосмыслить.
- А когда ты понял, что ты бог? Не младенцем же?
- Понял - не то слово. Это было припоминание. Если хочешь, понятие "бог" - это давно уже не имя и не сущность, а наименование некоей выборной должности... И опять же - ты спрашиваешь о механике - так, ради любопытства. Впрочем, я бы сам проследил этот механизм, но как-нибудь потом...
Кирилл и сам чувствовал, что его мозги перенапряжены. При этом он отмечал, что после таких разговоров мир начинал принимать иные очертания, и прежние устремления теряли привлекательность. И где бы Кирилл ни был, он ловил себя на том, что почти всегда его мысли вращаются вокруг Бога и Богемы.

Он шёл от него под чудесным снегопадом, в том самом вьюжном мире, который очень любил. В этом мире не было государственных секретарей, президентов, олигархов, эстрадных певцов, автоматчиков, деловых парней, голых девиц, технических совершенств. В этом мире летел снег.
То была модель вселенной - где мириады звёзд мчались навстречу всеохватывающему сознанию, ударялись и таяли, рассыпались перед напором мыслей и уносились в прошлое - туда, где оставалась былая немощь и где зияла пугающая пустота. А впереди была нетронутая таинственная жизнь, и с каким сладострастным чувством устремлялось к ней сильно бьющееся сердце! Свободное и вольное сознание было в эти мгновения всюду!..
Кирилл сжимал кулаки и шептал безо всякой злобы понятные одному лишь ему ругательства:
- Все педерасты! Наполеон педераст! Македонский дерьмо! Вонючие императоры! Сраные Николашки! Говнюк Петр! Ульянов Володька - дешевка! Проститутка Иоська! Мишка Красножопый! Все твари с языками для вылизывания жоп!
Он всё подыскивал новые, более смачные эпитеты, у него было такое ощущение, что все они в его власти, что все правители - обыкновенная карикатура, и их вес и историческая значимость равны нулю, в котором они все и помещаются, как в огромный вонючей бочке.
Вслед за этим чувством он словно приподнялся над Землёй, где уже не неслись снежинки, а сияли вымытые и ярко блестящие звёзды. И - это невероятно, но факт - он вдруг постиг, что они ему улыбаются! Та самая, так часто видимая и представляемая им в детстве, улыбка счастья сверкнула в их мерцании, воплощаясь из множества сияний в одно целое смеющееся лицо.
- Я псих! - радостно взревел Кирилка и поклонился себе будущему, не ведающему ни ничтожности, ни опустошения...

С весёлым чувством и я оставлю его позади себя, чтобы, не дай я себе, не поселиться с этой нечаянной радостью в каком-нибудь психоувеселительном заведении. Мои неблагодарные критики порою упрекают меня в невыдержанности. Дескать, я с больших высот часто стремительно падаю в низины, где много привычного и, по их словам, тягомотного, где нет высоких поэтических чувств, а всё больше встречаются страстишки да до боли знакомые лица. Подавай-ка им высокие материи!
Но с одной стороны - они эгоистичны, а с другой - я жесток. Ведь одна из моих обязанностей - судить людей, что я и делаю не единственным способом. Случались времена, когда некто ходил с клюкой и кричал, вызывая у слушающих страх и содрогание:
Я пришёл вас судить! Вытаскивайте свои поступки и складывайте их передо мной! Я же обещал вам устроить Страшный суд, вот сейчас и буду делить вас на два потока, начну сортировать и воздавать должное!
Кто теперь поверит, что это был я - буян и пьяница, неповторимый в совершенной законченности, растрачивающий колоссальную энергию щедро и даром? Значение тех времён и тех призывов можно понять, если сумеешь вывернуть мозги наизнанку, потому как они именно для того всем и даны, чтобы их всю жизнь выворачивать. Но это из области техники.

И хотя былая Москва (о многом мне трудно говорить в настоящем времени) кажется непомерно огромной, она всё-таки тесна до невозможности. По крайней мере, мне не составляет особой сложности совершить несколько движений, чтобы очутиться рядом с жилищем Лебедева.
Два окна его квартиры выходят на тихую улочку и скверик, где есть скамейка, и на ней сижу я. В ночную зимнюю погоду на неё никто не садится, и вышедший на балкон Лебедев курит и вглядывается в мой силуэт, принимая меня то за тень от столба, то за подвыпившего бродягу. Потом у него появляется мысль, что я - его чёрный человек, желающий ему что-то открыть перед завтрашней дуэлью, и в этом предположении он не так далёк от моих порывов.
Я сижу в сомнении - то мне хочется его поддержать, приоткрыв ему себя, то сотворить ему благоприятное знамение, чтобы завтра у него не дрогнула рука, то взять его на пару часов в Японию для встречи с последним самураем, то напомнить ему о петле на кладбище, то рассказать ему, чем он когда-то был и кто такая Даша... Много порывов гуляет во мне. Так много, что нет никакого желания их высказывать, вот отчего я неподвижно сижу на скамейке и меня засыпает и засыпает снегом. Скоро я уже не напоминаю Лебедеву чёрного человека, ибо становлюсь сугробом, по которому завтрашняя детвора будет кататься, задыхаясь от восторга. И пусть себе катится, я уже решил дать ей шанс присоединиться ко мне в будущем. Так что Конец Света вновь откладывается, у времени ещё не иссякло терпение, а лично я в своём "прекрасном далёке" могу ждать всех желающих сколько угодно.
И понятно, что Лебедеву не дождаться меня на своём балконе. Он замёрз и может простыть, а как-то не принято появляться на дуэль с насморком.
Я отделяюсь от сугроба и тороплюсь вслед за Лебедевым в тепло и уют. Это Даша создала атмосферу уюта. Хотя ничего особо в квартире не изменилось. Нужно признаться, что я не могу отдыхать, не принимаю расслабленных поз, и всё время думаю. Это только так говорится - думаю, на самом деле я нахожусь в реальном движении, преодолевая расстояния и многие препятствия, невидимые глазом. Так что и имеющий глаза и уши не увидит и не услышит.
Но временами я люблю окунуться в чужой уют, впитать его запахи, чтобы потом комбинировать их с другими, создавая неповторимые букеты человеческого бытия. И это ерунда, что именно я стравил Лебедева с Войновичем. Такая ситуация была предсказана мной ещё столетие назад, только кому до неё было дело, если она касалась двух совсем не выдающихся и конечно не исторических личностей. Меня и слушать не стали. Тем не менее - конфликт налицо.
Вчера приходил Гена Шорох и принёс два пистолета.
За день до этого он и не удивился, когда Лебедев спросил его о такой возможности, он только сказал, что это будет хорошо стоить.
- Сколько? - горячо спросил Лебедев.
Шорох назвал цену.
- У меня сейчас таких денег нет. Я не имею намерение покупать оружие, я беру пистолеты напрокат.
- Я понял, - не смутился Шорох. Его глаза, как обычно, прятались за тёмными очками.
Хотя в магазинах теперь было изобилие, но Гена продолжал носить продукты и вещи, словно числился домашним работником. Он только что выложил продукты на стол - куча банок, свёртки с маслом, сыром, копчёностями придавали этому серьёзному разговору обычную бытовую окраску, будто говорилось не о криминальных делах, а покупке той же баранины.
- Если бы я имел оружие, то уступил бы вам его даром, но у меня его нет.
Шорох так говорил, но на самом деле давал понять, что есть какой-то выход.
- Значит, никак нельзя? - с обидой спросил Лебедев.
- Почему же, всякое в жизни бывает, - может быть впервые улыбнулся Геннадий. - Есть один вариант. Только пойдёте ли на него?
- Пойду, - неуверенно отозвался Лебедев. - Говори прямо.
- Я займу вам недостающую сумму. Но при одном условии.
- Проценты?
Шорох мотнул головой и отвернулся к окну. Лебедев молчал, он вдруг понял, что недооценивал этого Гену, который наверняка только и ждал подобной ситуации, поднимающей его неприметную личность на вершину превосходства.
"В чьих руках нахожусь я? В чьей власти пребывает он? - пронеслись своевременные вопросы в голове у Лебедева. - Кто стоит за нашими словами и поступками?"
- Хотите сыграть вслепую? - в свою очередь спросил Шорох.
Он не оборачивался. А Лебедеву представилось, что слова были произнесены с неким сладострастным выражением лица. И почему-то захотелось взять Гену за шиворот и выбросить вместе с колбасой на лестничную площадку. Какая-то биологическая опасность исходила от слов Шороха.
Лебедев резко сел на табурет и, тупо глядя на гору продуктов, спросил:
- Чего ты хочешь?
- Я игрок, хотя и маленький человек, и потому я ловлю в жизни именно такие ситуации. Если б вы знали, как терпеливо я умею их ждать! И вот, наконец, вам нужны деньги, я могу их вам дать за наслаждение сыграть крупно и рисково, за настоящий куш!
- Но что с меня взять? Ты хоть знаешь, зачем мне пистолеты?
- Знаю, - обернулся Шорох, и рот его кривился от возбуждения, - но сейчас вы думаете, что я, как змея, проник к вам и ждал часа, чтобы ужалить. Вы думаете, что я сумасшедший с комплексом ничтожности. Ведь так? Играйте начистоту, игра началась!
- Через два дня я могу быть убит. Чего ты хочешь с меня взять, если не проценты?
- Вы даже не удостаиваете меня ответом на мои вопросы!
- Ты говоришь как больной!
- Весь мир больной! - тихонько рассмеялся Шорох. - И только в игре есть смысл! Когда ты - всё или ничто!
В другой ситуации Лебедев бы изумился перемене, произошедшей с Палочкой-выручалочкой, но сейчас его философствования были ему противны, они были кощунственными рядом с предстоящими испытаниями. Лебедев сам чувствовал исключительность своего положения, он был избранником, он приносил себя в жертву, а здесь рядом ни с того, ни с сего пищат о какой-то примитивной философии, о давно известных страстишках. Ну, извращённое сознание, бедняга, возомнивший себя игроком - дырка от бублика и всё.
- Если вы будете убиты, то я проиграл. Если нет, то исполните одно моё желание или требование, или назовите это прихотью. Вот и всё.
Шорох уже успокоился, вернее, сумел справиться со своим лицом. Теперь ему оставалось ждать ответа, и он сел, разглядывая из своего тёмного мирка реакцию Лебедева. А тот уже предполагал такое предложение и поэтому очень скоро ответил:
- Но если твоя прихоть окажется чрезмерной?
- Это ваши проблемы. Если вы не согласны, то незачем задавать вопросы, я сказал условия. Могу только добавить, что моё желание не будет представлять угрозу для вашей жизни, это не физическое насилие над вашей личностью.
При этих словах в голове у Лебедева промелькнула страшная догадка. Он ясно представил, о чём идёт речь, и резкая боль ударила ему в сердце. Но в то же время какое-то горделивое и неподвластное ему "я" сказало в нём: "Так нужно. Иначе нельзя". И в этот же миг появилась надежда, что всё обойдётся, что всё идёт к лучшему, ради чего-то большого, наполненного непознанным смыслом, ради жертвы во имя этого всё превосходящего смысла.
- Я согласен! - торжественно сказал он.
И у него появилось ощущение, что он взял очередной барьер, и каким бы то ни было силам не удалось сломить его волю.
- Я вам верю на слово, и надеюсь, вы знаете, что бывает за не сдержанное слово, - взяв тон заправского уголовника, говорил Шорох.
- Пистолеты, - нетерпеливо напомнил Лебедев.
- Завтра будут.
И на том они расстались, каждый уйдя в собственные воображаемые миры.
На следующий день были принесены пистолеты. Лебедев спрятал их в настенный кухонный шкафчик, на полку, где хранились рулончики с туалетной бумагой.
- Если смерти - то мгновенной, если раны - небольшой, - попытался пропеть на прощание Шорох, но Лебедев не ответил, а у порога неожиданно сдёрнул с Шороха очки.
Ему не важен был цвет глаз, голубоватый и невыразительный. И он уже знал, что увидит глаза труса. Но не мог он предположить, что в этих глазах прячется ещё одно определение - фанат. Эта странная смесь обещала совершенно непредсказуемые реакции. И запоздало Лебедев понял - с каким опасным субъектом позволил себе иметь дело! Шорох выхватил свои очки и скрылся за дверью.
- Ставка сделана, - сказал он на прощание.
- Ты ничего сегодня не ел, - услышал Лебедев, и обернувшись, увидел Дашу.
Она смотрела так, будто о чём-то догадывалась. И он не мог перенести её взгляда, в последнее время ему казалось, что большая часть его сущности переселилась в неё, а всё, что в нём осталось, было последним шансом свести счёты с этой запутанной и нелепой жизнью.
- Обещай, что ты умрёшь следом за мной, - прошептал он, беспомощно вливаясь в её глаза.
Он почувствовал, как ей сделалось больно, и притянул её к себе, сжав со всей силой. И ей было больно, ей было страшно, обидно и жаль себя, его, всё лучшее, что у них могло ещё быть, и она клялась, глотая слёзы, что умрёт, что не станет жить без него...
В такие моменты я стараюсь удалиться, чтобы не искушаться желанием использовать всё своё всемогущество. Каждый - кузнец своего счастья, это тоже не для всех было сказано.
И сейчас мне хочется возвратиться к себе, и я иду среди ночных оврагов, голых деревьев по тропинке, вьющейся между февральских сугробов. Господи, сколько во мне мыслей, чувств, желаний!
"Господи! - обращаюсь я к себе, - где взять столько бумаги, чтобы описать твоё-моё существо?"
Я художник, рисующий в воздухе, на талых сугробах, в собственной памяти, плодящий образы и выпускающий их на свободу. Моя рука тянется к действию, она ищет работы, она требует власти, воли, она хочет воплотить кипение моего сознания и принести мне божественное наслаждение. Мне не хватает бумаги! Мне не хватает снега! Мне мало воздуха! Я хочу, я пылаю сочинять всюду, мой пафос разрывает меня. Мне мало жизни, мне не хватает форм. Мне недостаёт самого себя. И я мечтаю о своём новом пришествии. О той энергии, которая станет творить неустанно. И, обнажённый, я говорю этим голым деревьям, этому бесстыдному снегу, этому женскому ночному воздуху:
- Отец, пребывающий во мне, как я в тебе, во имя нашего единства, ради наших желаний, ради твоей любви ко мне, влей в меня все силы, земные и небесные, и дай мне вобрать всю память о тебе, всю твою власть, дабы она стала моей, и мы вновь соединимся...
Эти слова уносятся далеко-далеко, так что не удивительно, что их подслушал полупьяный Кирилка. Возбуждённый беседой, он бродил, не помня где, пока не натолкнулся на Богему, шепчущего эти слова. Много ликов у бога, и мало кому дано застать его врасплох. Вот и Кирилка с удивлением слушал молитву Богемы, взывающего о здоровье и придании сил увядающему организму.
- Да буду я здоров, крепок духом и телом, и пусть все напасти обходят меня, моих близких и мой дом стороной, пусть удача сопутствует мне и моим близким. И будет так - по воле моей, по воле сил земных и небесных, по воле стихий воздушных и огненных, по воле живого и мёртвого, во имя царства моего, вверх и вниз, всюду и везде, вглубь и вширь, на все четыре стороны...
Так стоял и слушал Кирилка.
Ему виделось, что деревья всасывают эти слова, что их смысл доходит до мерцающего снега, до низко летящих туч, что каждую букву, малейший оттенок звука вбирают в себя земная тишина и небесная мгла. Он почувствовал, как что-то повисло и словно задышало над этим местом, как успокоительно заколыхалось пространство, пытаясь снять излишнее возбуждение, рассеять напряжение призывов и унести с собой тревогу.
Кирилку так проняло всё это, что ему захотелось тут же успокоить волнение Богемы и поделиться своим светлым состоянием.
- Богема! - окликнул он, - Петя!
Цыц! - пресёк грубый голос, и уже неизвестно кто, гневно чертыхаясь, суетливо побежал по скользкой тропинке, унося все свои измерения в огромной голове, пришпиленной к тонким и явно несовершенным ходулям.
Я и сам в великом изумлении смотрел ему в след, с трудом осмысляя эту февральскую аллегорию.
А взъерошенный Кирилка, не найдя ничего лучшего, встал на колени и слезливо завыл, подражая волкам, романистам, Богеме и тому же мне, создавшему эту звериную тоскливую музыку.
Таким я его и оставил под полной Луной, среди сделавшего своё дело талого снега. Ибо я ещё надеялся поприсутствовать на настоящей дуэли двух вымышленных литераторов.

И именно в тот момент, когда Лебедев покинул балкон, в дверь его квартиры позвонил Игорь Валерьевич. Тот самый, что вызвался быть секундантом. Они несколько дней созванивались и договаривались о дуэли. Этот Игорь Валерьевич рьяно взялся за дело, он беседовал с Войновичем и уточнил условия. Тарарухин согласился представлять интересы оскорблённой стороны и тоже хлопотал о пистолетах. Но нашёл только газовые и предлагал стрелялся из них. Игорь Валерьевич на это долго и беззастенчиво смеялся, так что Тарарухин обиделся:
- Я считаю своим долгом предотвратить кровопролитие. Достаточно в нашей истории дуэлей!
- Так и я, и я того же мнения! В истории дуэлей достаточно, нам ещё не хватает! Мало того, что писатели умирают от болезней, им хочется гибнуть на дуэлях. Того и гляди, писать некому будет.
- Пить меньше надо, - укорил Тарарухин, уловив характерный запах, - так жить нельзя!
- Нельзя, нельзя, - подхватил Игорь Валерьевич. - Можно жить не так, а так не можно. Но что же теперь поделать, если пистолеты уже наготове? И я считаю, что нужно стреляться с двадцати шагов по команде "пли!".
Тарарухин считал, что стреляться лучше с двадцати пяти метров.
- Да так же они не попадут! - возмутился Игорь Валерьевич, - и потребуют повторных выстрелов. Вот и будут бухать до вечера.
Но Тарарухин не сдавался, он исполнял свою роль основательно и даже записывал суть обсуждений, видимо, полагая, что это важно для истории, но не подозревая, что Истории подобные эпизоды совершенно до лампочки.
Откуда знать Тарарухину, что История творилась для меня одного. Умирали и являлись многочисленные народы, и всё, что ими делалось, худшее или лучшее - всё было ради меня и во имя моё. Я, рассеянный во временах и судьбах, проявляясь в лучших умах и формах, передавал себе самому эстафету и собирал себя по частям воедино. И в прошлом для меня важно не то, что всем известно, а то, о чём не знают, что скрыто от мелких умов, что погружено в глубины слов и в природу фактов. И этого не осмыслить и не понять, если не становишься частичкой меня и не пройдёшь сквозь все воплощения моей неизмеримой жизни.
Поэтому Тарарухин зря записывал в блокнот происходящее. Мне это не нужно, а значит, не понадобится никому. Вот когда начинается фарс, который когда-то и у меня вызывал острые приступы хохота.
Тем не менее, смех не всегда лечит, если к тому же именно на вас наставлено комическое дуло пистолета хотя бы и шутом гороховым. Поневоле вспомнишь некоего Александра Пушкина, который, опять же к слову, принадлежит только мне, почему я с ним не очень-то церемонюсь.
А Лебедев и не осмелился провести подобную параллель. Пушкин для российского еврея - неприкасаемый кумир, ибо он первый профессионал-литератор, и посему бог этого ремесла. За что проказник Александр Сергеевич и был мной не раз под горячую руку порот...
Секунданты порешили стреляться с двадцати пяти метров по команде "К барьеру!" в присутствии врача и при наличии машины. В случае ранения или смерти пулю извлекут, и всё будет представлено как несчастный случай на охоте.
С таким вот сообщением и явился Игорь Валерьевич к Лебедеву.
- Вы когда-нибудь стреляли из пистолета? - спросил он, изложив условия.
- Только из автомата.
- Тогда я вас проинструктирую. Ведь Войнович был офицером, работал в военной газете, и я точно знаю, что пострелял он в своё удовольствие.
Далее секундант объяснил и показал, как нужно становится, и как держать руку, пистолет, и как целиться.
- Лучше целиться в грудь, в голову легко промахнуться, и плавненько опускайте руку, плавненько нажимайте на спусковой крючок, чуток задержав дыхание. Я думаю, у вас всё первоклассно выйдет!
- Да?
- Да вы его подобьёте, как куропатку! Кстати, я вам принёс бронежилет, давайте примерим.
- Что вы! Разве это возможно?
- А откуда вам знать, что Войнович будет без него?
- Тогда я буду целить в голову.
- Вы так хотите его убить?
Лебедев смутился. Только сейчас он задумался - желает ли действительно смерти Войновичу. Он представил его мёртвым, почему-то с выбитыми пулей зубами, на снегу - уже никогда не властного произнести слово, выдать эмоцию, сделать жест... Хочет ли он именно такой мести? Победил, воздал и пошёл дальше - что это изменит? И всё из-за пропавшей рукописи? Стоит ли она жизни хоть какого живого?
- Разве две-три картины Рембрандта больше жизни человеческой? Вот что я хотел у вас спросить, - попал в ход его мыслей Игорь Валерьевич. - А то, может, мы перейдём к примирению? Тарарухин, правда, останется без острых ощущений и без исторических свидетельств, но это ничего. Зато жена и дети Войновича будут рады, не говоря о его читателях. Ведь и сам Войнович в своём роде - произведение искусства. Его же кто-то придумал, создал. Рембрандт бы такого не смог.
Это суждение заставило Лебедева глубоко задуматься. Картины Рембрандта для всех и многим послужат, а Войнович - для самого себя, его творчество - всего лишь кормушка, это понятно.
- А может быть он для того и создан, чтобы я его убил на дуэли? - нашёлся Лебедев.
- Это вы интересно сказали. Но таким суждением можно оправдать любые убийства.
- Да, если они исходят не от собственной воли.
Игорь Валерьевич понимающе закивал.
- А если от собственной?
- То либо вы просто убийца, либо...
- То что? Почему вы замолчали?
А Лебедев замолчал, потому что испугался собственных мыслей. Они привнесли ему ощущение, что он вдруг очень близко приблизился к той невидимой, но явно осязаемой стене, за которой и скрывается тайна жизни. Так бывало у него - когда всеми клетками ощущаешь присутствие иной сферы, явно реальной, явно огромной и жизненной, куда и стремится уйти сознание, куда оно рвётся, несмотря на все путы, сковывающие его летучесть и свободу. В эти быстрые минуты нарастает такое невыносимое, распирающее мозг напряжение, что кажется, будто тело начинает гореть и плавиться, его одолевает мучительная истома, оно дрожит от столпотворения невысказанных эмоций, и весь ты хочешь разом выплеснуться из своей тесной и дремучей оболочки. Так было с Лебедевым несколько раз, и каждый такой случай не проходил для него даром.
Вот и сейчас, вроде бы ничего такого не было сказано, и, может быть, была сказана всякая чушь но присутствие колыхающейся и близкой материи было настолько явным, что Лебедев пошатнулся и шагнул, и наверное бы упал, не подхвати его Игорь Валерьевич.
- Совсем вы перенервничали. Конечно, разве хороший человек рождён для того, чтобы думать об убийствах, смертях и подобных им ужасах? Производи и потребляй по заслугам - вот оно Царство Божие на земле. Идея проста, очаровательна, а всё её воплотить не удаётся, почему бы это?
- Потому что незачем! - вяло улыбнулся Лебедев.
- Ах, как вы верно заметили, прямо в резонанс моим мыслям! А я вот ваши угадал: вы хотели сказать, что - либо убийца, либо бог, верно? У меня ведь тоже есть маленький дар - я умею читать чужие мысли. Да и впрочем, это не трудное занятие.
- Хотите сказать, что люди примитивны?
- Ну не всегда. Но если они умны, то идут в одном направлении, другого нет. Это как дерево - если растёт, то обязательно вверх.
- Скучно вам должно быть с людьми.
- Что вы! Я люблю собирать морские камушки. Они хоть и не драгоценные, но бывают неповторимые...
Эти слова были сказаны с особым чувством, и Лебедев уловил эту особенность, она показалась ему знакомой и напомнила что-то давно испытанное и пережитое. Он вдруг подумал, что ничего не знает об этом Игоре Валерьевиче, и хотел было попросить его рассказать о себе, но тот заспешил:
- Значит, вы подумайте - о Рембрандте, о близких Войновича. Ещё есть время, и завтра мы можем всё полюбовно уладить. Бронежилет я тоже оставляю на ваше решение. Ровно в 7.00 я заеду, и мы это дело утрясём. Всё идёт к лучшему!
И Игорь Валерьевич, пожав Лебедеву руку, ушёл так же быстро, как и явился.
Он ушёл, а ощущение присутствия чего-то живого и тайно дышащего осталось. И если бы через десять минут не вернулась Даша, то, наверное, Лебедев преждевременно сошёл бы с ума, не выдержав сомнений и мыслей, обступивших его со всех четырёх сторон.
- Ты очень изменился после встречи с Войновичем, - говорила она ему вот уже три дня. - Ты что-то от меня скрываешь.
- Ты тоже, - отвечал он сегодня.
- Что же?
- Свою другую жизнь, до меня.
- Она тебе так интересна?
- Иногда да.
- Что именно?
- Твои первые чувства, твой смех, твои мысли, твои интересы, разочарования и мечты.
- Я сама почти всё забыла. Ну что ты такой грустный?
- Знаешь, я боюсь своей любви к тебе. Она всё больше забирает меня, а мне её всё мало! Я хотел бы ничего не делать, украсть кучу денег и жить только тобой. Нам, может быть, всего-то и осталось несколько лет. Даже если столетие - это всё равно мало.
- Это не так, у тебя есть одна страсть - твой Шок, ты не сможешь забыть эту тайну.
Лебедев говорил и слушал, а сам думал о смерти. Он вспомнил свою дочь, пытался убедиться, что оставил в её лице своё продолжение, какую-то память о себе, каких-то более совершенных потомков. Но ему не стало покойнее. А книги? Какие ни какие, но и в них частица Лебедева. Да нет, отмахнулся он, если впереди бездна жизни, то кому нужны будут книги, к чему убаюкивать себя? Так какого же чёрта так настойчиво формировалось его "я"? К чему столько космических усилий, такая прорва страстей, страданий, судеб, столько надежд и веры, и кто это выдумал, что после смерти откроется истина? Если б это было так! Ах, если бы было всё так просто!
Он высказал всё это Даше, и она молчала, не смотрела ему в глаза и как всегда краснела под его взглядом. Она не любила таких разговоров, вообще - излишних откровений, они ей казались слишком обнажёнными, а есть ли правда в голом теле?
- Мне кажется, - наконец произнесла она, - что ты смотришь не в ту сторону. Тебя так воспитали, это не твоя вина, - успокоила она.
- О чём ты?
- Ты думаешь о материальном, о потомках, о книгах, о жизни в привычных формах, и ты полагаешь, что впереди у людей целая вечность и они будут кого-то помнить за какие-то деяния, дрожать над подлинниками кумиров, превозносить Моцарта и поражаться мудрости философов, ценить трезвых политиков и негодовать на подлецов.
- Ты хочешь сказать, что у них будут иные ценности, а к нашим они потеряют всякий интерес?
- Да нет, я говорю, что может вообще ничего не быть, всё кончится для всех, и будет момент, когда не останется ни одного человека.
- А я почему-то всегда эту мысль упускаю, - разволновался Лебедев.
- Ты здоровый нормальный человек.
Это определение неприятно его задело.
- Ты меня видишь плоским и заурядным.
- Конечно, - рассмеялась она, - ведь ты скрываешь от меня что-то!
- Ты тоже.
Разговор вернулся на прежнюю колею, и это было передышкой для их разгорячённых голов.
- Значит, всё, что я бы ни сделал, не имеет значения?
- Но ты веришь в Бога, в бессмертие души. И ты знаешь, что будет после Конца Света. Чего же тебе ещё?
- Но ты же не веришь в Него, а чем же жива ты?
- Тобой, - сказала она, и уже знакомый ему бесовский блеск появился в её глазах. - Ты ведь не оставишь меня, если тебе будет дарован рай, а мне ад? Или тогда ты от меня отречёшься? А уж в рай-то я точно не попаду. Нас ведь не разделят против нашей воли?
- Я не знаю.
- Слушай, а давай пойдём к монахам и спросим их обо всём. Они хоть представляют - что там будет - или просто тупо кланяются как китайские болванчики?
- Ничего конкретного для всех они не представляют, каждый в меру собственного воображения.
- Здорово он их всех надул!
- Кто?
- Да Иисус же. Пообещал поделить человечество на две половины после смерти, объявил себя хозяином вселенной, и все успокоились.
- Это не могло возникнуть на голом месте, за этим что-то стоит.
Что-то! - с раздражением воскликнула Даша. - Что-то, а не то, что вам вбили в головы! Ты вот веришь в Бога, в Конец Света, а думаешь о собственной посмертной памяти, о своих книгах, тебе и в голову до сих пор не пришло, что у тебя есть большая ценность, что книги, дети, люди - это материал, средство для силы и жизни твоего "я"... Ну не могу я сказать об этом словами!
Она так разгорячилась, что её возбуждение передалось и ему, и тоже захотелось говорить своевольно и дерзко, наплевав на тысячелетние морали и задние мысли о том, как бы всё-таки не обидеть кого-то на небесах.
"Чёрт знает за что послали сюда и ещё хотят, чтобы я ходил вечно виноватым! Понаделал шпунтиков во вселенной и пустил в неразбериху. А его бы так - пусть бы пожил в таком беспамятстве", - такие вольности пронеслись у Лебедева в голове, но и тут же он вспомнил о дуэли. Не будет ли он наказан завтра за такую дерзость, не покаяться ли, пока не поздно?
- Мне завтра рано вставать, - посмотрел он на неё умоляюще, - давай отложим разговор на эти темы, за один вечер ничего не решить.
Она подозрительно посмотрела и, разом успокоившись, взялась стелить постель. Когда они лежали рядом, он услышал, как темнота сказала её голосом:
- Я тебя не оставлю. Я за тебя отомщу... всем!
И он не помнил - спал или не спал эту ночь, так ему было тревожно и муторно.

Но каждому своё, а Стёпа, как известно, стал почитать себя умным и красивым.
Висящие на стене трусики питали его существо, они наполнили его силой и уверенностью. Часто он брал их, вдыхал их запах, и вся та ночь повторялась словно наяву, и он понимал, что не зря появился на свет, раз пережил такие фантастические и яркие минуты. И лично я ничего не имею против подобных чувств: раз кто-то хочет наслаждений, и они сами идут ему в руки, то пусть срывает плоды, питается ими, тем более, если они заменяют ему вечность. Другое дело, когда эти плоды набивают оскомину - за вечностью тогда бывает уже и не поспеть. Это не мораль - это к вопросу о старении клеток.
А Стёпа всё продолжал караулить по ночам свою гостью. Еженощно, с громко бьющимся сердцем он подкрадывался к дверям и слушал ночные звуки на лестничной площадке. Приближающиеся шаги или остановившийся на этаже лифт заменяли ему надежду, веру и любовь. Многим известно это горячечное состояние.
Где-то параллельно со Стёпиной жизнью шла иная жизнь. Создавались партии, шли выборы, громыхали демонстрации, кто-то болел судьбой страны, страдал за нацию, каждое утро печатались сотни газет, журналов, дети шли в школу, хирурги резали больных, стадионы ревели от восторга и визга, в магазинных очередях багровели от злобы - и всюду болтали о политике, о ценах, о водке, о спорте, о проститутках и убийствах.
Стёпа же словно жил при ином строе, выдавая не соответствующие насущному моменту фантазии и желания. Он, впрочем, смотрел телевизор, но всё происходящее в мире воспринимал как развлечение, как шоу, специально разыгрываемое для телезрителей. Для него не было разницы - прочитать историю Древней Греции, какой-нибудь роман или посмотреть по телевизору теракт и разгон демонстрации - всё это было пищей для ума, и не более, чтобы не прокисали мозги и чтобы как-то прожить неизбежное время для выброса страсти. Он и пить стал умереннее, дабы экономить силы и быть на высоте, когда явится наконец она. Но она не торопилась.
И вот однажды (ах, как я обожаю это заманчивое сладкое словцо!), когда он услышал на лестничной площадке какие-то стуки и прильнул к двери, прозвучали мужские голоса.
- Я к вашим услугам! - сказал кто-то.
Другой голос принадлежал явно разъярённому человеку:
- Приведите своего Будюка! Пусть он расскажет всё как было!
Стёпа хотел было плюнуть на этот скандал, происходящий в давно ему осточертевшей параллельной жизни, как вдруг в его мозгу всплыла уже как-то слышанная фамилия Будюк. И он припомнил ресторан, с которого всё началось. Ведь это его, Стёпу, приняли за некоего Будюка. И вот опять кто-то требует привести его - и именно здесь, в этом доме, на лестничной площадке, прямо перед Стёпиной дверью!
"Это не совпадение", - сказал себе он и долго рассматривал своё лицо в зеркале.
"Если я действительно похож на этого Будюка, то, быть может, поэтому и попал сюда, и меня принимают за него. Значит, я как бы его двойник, точная копия. За стеной кто-то хочет его видеть, и значит, там не знают, что я здесь, у них под носом. А если к ним зайти, и они признают меня Будюком? Что тогда будет?"
Стёпа занервничал, почувствовав вокруг себя какой-то тайный замысел. Ему подумалось, что его выращивают и откармливают здесь ради какого-нибудь органа - того же сердца, дабы взять и пересадить его старейшему мафиози.
Ни на что конкретное не решившись, он взял чашку и приложил её к стене, надеясь подслушать соседей. Но это была плохая затея - в доме то и дело хлопало и гудело, стена передавала все звуки, и они сливались в сплошное гудение. Стёпа полез в стенной шкаф и среди множества инструментов обнаружил электродрель.
Было рискованно сверлить стену вечером и в присутствии хозяев, но он рассчитывал на скандал - раз там ругань, никто может и не заметить, а если просверлить дырку у самого пола, то шансы на успех возрастают. Ну а если придут разбираться, то тогда всё выяснится разом.
Он приготовился, включил дрель и зажмурился. Сверло прошило стену удивительно легко, во всю длину. Стёпа выдернул его, лежал и слушал. Минута, другая - всё тихо. Тогда он приложился к дырочке глазом - оттуда шёл свет и слышались голоса. Тут же пришла идея приткнуть к дырке микрофон и пустить звук через усилитель...
Спустя пять минут Стёпа сидел у динамика и слушал всё, о чём говорилось в соседней комнате.
Но я не стану излагать это всё, и не потому, что подслушивать нехорошо. Сам я это делаю при любом удобном случае, особенно если речь идёт обо мне. Передавать разговор я не нахожу нужным потому, что во-первых - мне так хочется, во-вторых - он мало касается меня, в-третьих - каждый и сам без труда может представить, о чём говорят соседи, и в-последних - мне не хотелось бы придавать живость и известность людям, не очень приятным для моего сознания.
И потом, каждый стремится быть обладателем какой-нибудь тайны. Почему бы и Стёпе не иметь её - он итак у всех как на ладони, с чужими трусиками и завидным паразитизмом. Пора бы и ему пошевелить мозгами над беспрерывным одурачиванием, а то занял пустующую нишу и думает, что всё сойдёт с рук.
Моё брюзжание никогда не проходит даром, ибо Стёпу осенило: у него же есть визитная карточка какого-то поклонника. "Всегда к вашим услугам!" - кажется так сказал тот.
Стёпа взялся за свою куртку и нашёл-таки эту визитку. Подержав её в руках, он ахнул - в ней значилось, что этот почитатель проживает по тому самому адресу, который и нужен был Стёпе в день приезда в Москву!
Тут только он постиг всю глубину своего падения. Он не выполнил поручение, махнул рукой на сон - самое таинственное и уникальное явление в этой серой жизни. Он отказал своему другу в помощи, отказал тому, кто вызволял его из всех бед!
"Нужно бежать, - решил Стёпа. - Бежать от самого себя, от своей лени, от чревоугодия, от тщеславия и самолюбования, от всех этих дьявольских пут!"
"Но зачем же бежать? - спрашивал он себя через минуту. - Сходить по адресу, объяснить всё, спросить совета и вернуться. Может быть, здесь нечего бояться".
И тут зазвонил телефон. Стёпа похолодел. Телефон звонил впервые и явно неспроста. И было понятно, что сейчас что-то прояснится. Но почему именно сейчас - из-за дырочки в стене или из-за визитки? Стёпа понял, что своим своеволием возбудил внимание.
Он сидел и проверял - перестанут звонить или нет. Если будут звонить... А телефон всё звонит и звонит. Стёпе не дали даже второго варианта, не говоря о третьем. У него не было выбора, и он покорно взял трубку.
С этого момента на сцене появились решающие силы, Стёпа это понял, услышав насмешливый, как бы специально ломаный голос:
- Здравствуй, мальчик. Чтой-то ты долго не брал инструмент. Я уже успел обидеться и испугаться.
- Я вам не мальчик.
- Для меня все дети, любимый. Я и сам ребёнок, только чуточку старше тебя, так что говори мне "ты", церемонии оставим китайцам.
- Ты кто такой?
- Я любящий тебя, я твой раб, зови меня хоть плебеем или холопом, не обижусь, рад буду. Назадавай кучу вопросов, проси чего хочешь - даром дам, плюнь в трубку, если считаешь меня ничтожеством. Но люблю я тебя за ум и за красоту твою.
Это было действительно смешно, и Стёпа хохотал в трубку.
- Смех твой - лучшая мне награда. Смейся, любимый, и мне ничего не нужно.
- Что ты хочешь от меня? - отдышался Стёпа.
- Хочу, чтобы ты делал всё, что хочешь, квартиру тебе дарю, живи и смейся.
- А что взамен?
- Что ты - какой обмен! Мне и душу твою не нужно, только одно - живи, пользуйся.
- Но почему?
Голос в трубке стал печальным.
- Что тебе ответить? Стыдно мне! Грехов много. Решил хоть одного счастливым сделать, поступки свои гадкие смыть. Не веришь? Не верь ни одному моему слову, но только живи, ничего не бойся.
- А если я не хочу? Если не соглашусь? Если у меня другие планы?
- Что ты, все планы решай, гуляй, что хочешь вытворяй, только...
- Всё-таки есть только! - обрадовался Стёпа.
- Да что ты! Только возвращайся в эту квартиру - и всё.
- Но сколько я здесь должен жить?
- Этого я пока не знаю, живи, как сам решишь.
- Но если я не хочу!
- Не нужно, Стёпа! - тихо сказал голос. - Откуда тебе знать, от чего ты отказываешься?
- Ну и от чего?
- Долго-долго жить хочешь?
В этом вопросе прозвучало что-то не шуточное. Стёпа уже не сомневался, что его покупают. Но что же он продаёт - свободу?
- Я могу ездить, куда хочу?
- Только скорее возвращайся, любимый, - опять съехидничал голос.
- Всё это странно, - пробормотал Степан.
- А разве ты ещё не привык к странностям? То ли ещё будет! Все люди имеют дом и возвращаются в него. Это твой дом, живи, делай любые дыры в стенах, я только тебе помогать буду.
- А-а, значит, ты за мной следишь?
- Что ты, любимый мой! Только когда ты выходишь за стены - я тебя оберегаю. А интимность твоя неприкосновенна!
- Тогда кто ты?
- Я - любящий тебя, я - твой раб, зови меня хоть ангелом, хоть чёртом, не обижусь, а только рад буду, - как автомат повторил голос.
- Могу я тебя увидеть?
- Не сразу. Я лучше к тебе пришлю её. Ты же скучаешь по ней?
Против этого предложения Стёпа не устоял, проглотив комок в горле, он буркнул:
- Ладно.
Да и что ему оставалось делать? Кто бы с ним не играл в прятки, но он был явно сильнее.
- Мы ещё поговорим, мой любимый. И последний тебе совет - не ходи по адресу, выбрось его из головы, лады?
На том конце этого запутанного мира повесили трубку.
- Так, - сказал бледный Стёпа и изо всей силы сдавил себе ладонями голову.
- Не может этого быть! Я же заколдован! Я болен! Я сплю! Что со мной сделали? Они раздавят мой мозг, он сожрёт меня!
Его подозрения и отчаянье объяснялись очень просто - было в телефонном голосе нечто такое, от чего побледнел бы не только Стёпа - голос тот был совсем нечеловеческий...
- Ну и что с того? - успокоили бы Стёпу мои хорошие знакомые: - Маленькие дети, когда едят, оставляют лакомые кусочки напоследок.

Вот и я надеюсь на лучшее и почему-то убеждён, что Григорий Маго выпутается из тяжкой ситуации. Он ведь тоже не очень-то похож на человека. И в этом нет ничего странного, ибо человек - уже не звучит гордо, о чём я не устаю повторять всем своим насекомым. Как и они, он (человек), бедняжка, хотел бы точно знать свою роль в этом мире, так как абсолютная свобода его не устраивает. И он всё пытается и старается вогнать себя в рамки, страшась радоваться идее вечного брожения.
Вот отчего разводится так много чудовищ в человеческом обличии. Это они своими уродливыми представлениями, перевесом в численности, приземлённые и трусливые, делают жизнь таковой, какова она есть. Многие из них взывают ко мне о всепрощении, о бессмертии души, но, явись я к ним и начни изъясняться, они первые назвали бы меня лжецом и выскочкой. Так зачем же мне их всех спасать, тащить к себе и за собою, если им не нужно никакого брожения, если они забыли все сказки и не живут по их великим законам...
Когда они спешили по улицам, Полина вдруг стала замечать, что город изменился. Он приобрёл фантастическую окраску - от стен, от машин и людей исходило свечение, оно было то фиолетовым, то тёмно-красным, то жгуче-зелёным. Так это или не так, но трудно иначе передать её состояние. Наверное, оно родилось оттого, что она шла рядом с Григорием, и внутри её тела менялась структура клеток.
Большие чувства никогда не проходят бесследно. Они меняют человека биологически, вот почему при видимой "одинаковости" люди могут отстоять один от другого на многие века, а то и на тысячелетия. Попробуйте, пообщайтесь с Маго месяц-другой, и вам уже никогда не удастся вернуться к интересам ваших ровесников. Вы будете не от мира сего и не сможете закончить свою жизнь "по-человечески".
Это мало кому грозит, потому что встретиться с Маго удаётся немногим. Он - чёрная дыра, в которой поселились все пережитые миром страсти. Они в нём - надежды и чаянья любивших когда-то женщин, боль и нежность давно похороненных взглядов, запахи тел и одежд, тоска ожиданий, пыл опьянений, глубины одиночества, восторги дерзаний - всё, что исчезло, забыто и не слышно никем, что никому не нужно, до чего никому нет дела. Никакое и ничьё самое интимное или трепетное чувство не остаётся без внимания Маго.
И от этого увидела Полина в таких светящихся цветах город.
Я и сам вспоминаю, как часто, садясь в троллейбус или во что-то ещё, я не помнил, как и когда оказывался в желанном месте. Я помнил только, что летел, плыл в уготованных мне мирах, припоминая и узнавая, кто я, где я и почему я. Это движение напоминало мне обо мне самом, это моя собственная мысль пробивалась ко мне сквозь пучину времени. Это хаос сюжета рвался влиться в осмысленный финал, когда любой незначительный для других образ, всякая судьба найдут меня, как беспризорные чувства находят Маго.
Вы все смышленые люди и понимаете, что имя, хотя и символично, но всегда условно. И тот дьявол, имя которого я знаю, всё время хотел обустроиться здесь, на Земле, собирая и умножая силы для своих будущих сражений. Поэтому обо мне не стоит судить по силе моих слов - будто я пребывал и пребываю в райских чертогах и делаю всё, что мне захочется. Нет, в данный момент я нуждаюсь, и не только в судьбах и чувствах, но и в обыкновенных денежных знаках, в таких житейских мелочах, о которых и говорить не стоит.
И то же претерпевает Григорий Маго. Без видимых усилий он мог бы заколдовать любого и сделать его своим солдатом и неуязвимым для жизненных недугов и напастей, но обезопасить себя самого он и не пытался. Это честная игра - когда посещаешь чужой дом, нельзя выгонять из него хозяина, как бы ты его не воспринимал. И я всё-таки скажу определённее, хотя мои близкие и не любят этого: хозяин обнаружил в своём доме незваного гостяи, естественно, не собирался оставлять его без внимания. Поэтому Маго мог рассчитывать лишь на самого себя.
Он знал, что спрятаться ему не удастся, но хотел избежать лишних проблем и потери времени. Ведь за убийство ему могли дать лет пятнадцать, и тогда бы пришлось выключить себя из игры, в которой доля его участия громадна. По-моему, эта простая арифметика ясна всем.
- У тебя есть в городе какие-нибудь знакомые? - спросил он Полину, остановившись у входа в метро.
- Я сейчас вспомню... Я всех забыла, - разволновалась она, почувствовав, что от неё наконец что-то зависит. - Нужно где-нибудь найти жильё, да?
- Ты не волнуйся, мы всё равно что-нибудь придумаем.
А придумали они следующее: в пригороде у Полины жили родственники, вот к ним-то и отправились беглецы.
- Ты поживёшь у них пару дней, а потом я найду для тебя что-нибудь.
Они ехали в полупустом вагоне электрички, и Полина всё смотрела и смотрела на его лицо. Раньше оно казалось ей хладнокровным, а теперь она увидела, что на самом деле оно очень нервное. Отголоски мыслей отражались на нём, и как бы он не хотел казаться спокойным, от неё уже невозможно было скрыть некоторую растерянность, сомнения и тревогу.
- Вы правда бы дали им вагон золота? - отважилась спросить она.
- Ты что, подслушивала?
- Я всё видела сквозь стену.
- Серьёзно? Я вижу, ты далеко шагнула, - ещё больше озадачился он. - Я не думал, что ты успеешь за такой короткий срок.
Она не поняла, о чём он.
- Ладно, я скажу, - согласился он. - Вернее, лучше покажу. Вот смотри, видишь, у меня на ладони ничего нет, а теперь - смотри.
Она увидела несколько аккуратных пластинок жёлтого металла.
- Так я могу наполнить ими весь вагон.
- Это фокус?
- Нет, это мои полномочия. Раз ты слышала, то знаешь, что я хочу приобрести одну вещь. И для этого у меня есть такое вот средство. Но оно теперь совершенно бесполезно.
Чудесным образом в голове у Полины всё это непонятное стало укладываться в ясную схему. Дело в том, что влюблённые девушки могут проникать в любые запретные сферы, именно для этого им и дана голова, чтобы суметь в нужный момент резонировать помыслам любимого.
- Они вас найдут? - спросила она.
- Они меня и не потеряли.
Полина испуганно осмотрела вагон, но никто не обращал на них внимания.
- Я хочу вам помогать.
- Помогать мне - это значит умереть раньше, чем ты думаешь.
По его тону она поняла, что он не будет отвергать её помощи.
- Я не боюсь смерти.
- Это правильно. Но дело в другом. Прежде чем умереть, ты можешь испытать ужасные мучения. Ты же сама видела, на что способен тот господин.
При воспоминании о нём Полину передёрнуло от омерзения и страха.
- Но после тех мучений наступит смерть?
- Обязательно, - улыбнулся он. - И для тебя будет всё, что ты пожелаешь.
От этих слов Полина покраснела, словно уже высказала своё сокровенное желание. У неё появилась мысль, что он давно сам избрал её в помощницы и сейчас лишь просто играет, подводя к чему-то решающему.
- Вы же сами знаете, что у меня нет другого пути.
- Ты можешь всё забыть. Тем более, что ничего хорошего и не было.
- Это не так! - горячо возразила она.
И действительно, кому, как не ему, было знать, сколько не переживаемых никем чувств было познано ею в той молчаливой дворницкой. И ещё она поняла, что земное понятие "любовь" несоизмеримо с её чувствами к нему. Раствориться в нём навсегда - было её сокровенным желанием, и она знала, что в этом он ей не откажет.
- Теперь я могу тебе кое-что объяснить, - вздохнул он. - Ты видела степень моих полномочий - они теперь совершенно бессмысленны. Я проиграл. И теперь ничего не могу предпринять. Мне вновь нужно ждать событий или же уходить. Но раз ты согласна мне помочь, то есть и третье. Во-первых, ты должна будешь сходить по одному адресу, там расскажешь то, что произошло. Во-вторых, - неуверенно продолжил он и замолчал.
- Я сделаю! - прошептала Полина.
- Мне неловко тебе это объяснять. Я не могу иметь детей. Ты слышала - меня назвали импотентом. Это так и есть. Но есть старинный способ, он очень мучительный для женщины, но если им воспользоваться, то... как тебе сказать...
Он мялся, а ей было приятно смотреть и слушать эти странные слова, в этот момент она почувствовала к нему что-то материнское, даже некую власть над ним.
- Я пойму, я всё смогу, - помогла она ему.
- Но это очень больно. И потом - тебе придётся рожать такого же как я - точь-в-точь, но я должен сказать - ты останешься после этого калекой.
- Я не понимаю, - побледнела она, - как такого же, точь-в-точь?
От быстрой смены чувств и мыслей у неё вновь в голове всё закружилось. Только что ей было всё ясно, она утвердилась в своей миссии, раз и навсегда решилась - и вновь оказалась перед призрачным выбором.
- Тогда бы я ещё поборолся, - тихо сказал он.
- А что со мной будет?
- У тебя деформируется всё тело, ты не сможешь ходить.
- Как?! Никогда?
- Никогда. Я ничего от тебя не скрываю, и ты можешь отказаться, только решай сейчас.
- А что потом было с теми женщинами?
- Они умирали... просили о смерти.
- То есть, я рожу и захочу умереть?
- Не знаю.
- Ты меня сам будешь убивать?
Она сказала "ты", и он услышал, что она уже решила.
- Сам, - виновато ответил он. - Я, второй, которого ты родишь.
Странно, но она уже не чувствовала никакого страха перед словом "убивать", и весь ход разговора не казался ей фантастическим. Она только жалела, что ей не с кем поделиться переполнявшими её чувствами - может быть, так ей было бы легче. Её манила эта неизвестная близость с ним.
"Значит, такая у меня судьба", - говорила она себе и представляла себя уродкой, вспоминая всех уродов, каких только видела. Она всегда не решалась смотреть на них в открытую, ей было больно от одного их вида, а теперь вот он сам будет смотреть на неё и... убивать. Ради чего?
- Ради чего всё это? - не скрыв раздражения спросила она и тут же пожалела о том, что спросила.
Разве она не может иметь право на слабость и на секунду забыть, что всё это ради него - одного его, куда бы он ни шёл и кем бы ни был. Он был больше её жизни, больше любой её иной судьбы. В нём и заключалась вся её жизнь и все её судьбы. Она ли не знала этого?
- Да, - не то сказала, не то простонала она и как перед поцелуем закрыла глаза.
Он глубоко вздохнул и прикрыл её руку своей.
Тотчас она увидела себя - она была на холме, откуда было видно море. Она ходила босая среди знакомых и диковинных зверей и слушала, о чём они говорят. А они рассказывали друг другу анекдоты и, услышав один, она расхохоталась, и звери тоже смеялись удивительным детским смехом. Этот смех заставил её хохотать ещё больше, он изливался из неё, как из переполненного сосуда, и она физически чувствовала, как освобождается от тяжести и становится всё легче и легче, поднимаясь над холмом, над задравшими вверх морды зверями, становясь свободной и летучей. Вот она уже летит над морем, и белый красивый дом вырастает из ничего. Она понимает, что этот дом живой, что он сейчас сольётся с нею, и она станет им. Она облегчённо вздыхает и протягивает к нему руки...
В это же время кончается истерика, и соседи по вагону оказываются свидетелями её громкого смеха, перешёптываются и поворачивают к ним головы. Маго прижимает Полину к себе, она ещё всхлипывает, но теперь уже совершенно счастливо. И понятно, что она пройдёт своё до конца, ни в чём не усомнившись.
На последней остановке они выходят из вагона, она семенит рядом с ним, неся свой узел и заглядывая ему в лицо. Сойдя с платформы, они будто растворяются в темноте, прихватив с собою всю фантастику земных переживаний.
И только один пассажир, их сосед по вагону, с острым зрением и неплохим слухом, провожал их горящим взглядом. Потом он быстро вернулся в вагон и, делая суетливые движения, пробрался к месту, где сидел Маго. Взяв со скамьи несколько золотых пластинок, он посмотрел на них так, будто хотел тут же проглотить, но, глянув по сторонам, сунул добычу в засаленный карман и, сделавшись совершенно другим человеком, поспешил прочь, унося обрывки чужой тайны и недоступных ему страстей.
Можно только добавить, что этот человек был совершенно счастлив, но созерцать его счастье у меня нет никакого желания.

Я лучше пропущу день-другой, чтобы не искать в случившемся прямого смысла, и поговорю с кем-нибудь о себе самом, ибо всё остальное, каким бы громким и значительным оно не казалось, ничтожно в сравнении с моим "я". Нужно ещё раз усвоить, что я не пишу роман или что-либо литературное. Я вообще не пишу, и если кого-то угораздило увидеть эти строки, то это ему только кажется, что перед ним книга, а он её читатель.
Мои образы, сюжеты, интриги - это как костыли, как следы от ног, как зарубки на деревьях, по которым можно лишь предположить направление моего пути. Поэтому я не имею никакого отношения к писателям и глубоко чихал на читателей. Но некоторых из них я бы всё же мог назвать следопытами или своими детьми. И если я кому-то любопытен, то это ничего не значит, ибо я - тот же снежный человек, существующий и неуловимый.
Дети мои, говорю я всем, вы ждёте истины и знаний, а я лишь показываю процесс - отпечатки следов от лап, которые несли моё тело и мою голову. Истина не в следах, а в моей голове, а следы говорят лишь о моей действительности, о том, что я есть, что я был и буду.
Все предметы хранят обо мне память, в том числе и бумага. Вы можете испытывать трепет от моего присутствия, но это опять же - ничего не значит. Я никого не собираюсь развлекать, утешать или поучать. Мне плевать на посмертную славу и на то, станут ли осколки моих фраз для кого-то откровением или же мудростью. Я знаю одного Бога и одну вечность - это моё собственное "я", и одно оно может оценить пройденный мною путь. Вот почему я с такой скрупулезностью сам изучаю свои следы и ищу себя во всех зарослях, в горах, в пустынях, среди льдов и степей.
Так зачем же мне критик, не сделавший ни единого собственного шага? Зачем мне читатель, балдеющий от сюжетных перипетий и не ведающий ничего, кроме умственного наслаждения? Быть может, их всосёт в себя Чёрная Дыра – Маго, и спрессует в своей необъятной памяти на вечные времена. Что мне за дело до восхваления моего имени, которое всего-то - одно из тысяч, до огромных храмов, не вмещающих меня, до молитв обо мне, не вызывающих у меня внимания. Я бы сам с удовольствием забрал себя у всех и заявил, что меня не существует, чтобы все молящиеся, критики и читатели почаще без меня обо мне думали. Тогда бы больше стало "спасающихся" и приходящих ко мне.
Дети мои, я ведь тоже не раз был ребёнком, но не стал же похожим на вас, а тем более читателем или писателем. Так посмотрите же сквозь эти строки на самих себя и поищите там моё присутствие - я не стану прятаться, я протяну к вам свои избитые в кровь лапы. О, вы ещё не знаете, каким я могу быть щедрым и искренним!
Вот и сейчас я продолжаю оставаться с вами и уж постараюсь наследить побольше, чтобы и самому продолжить искать своё прячущееся "я", разбегающееся от меня порою на все четыре стороны.
И если кто-то не понимает, кто звонил Стёпе и что от него хотят, то мы ещё и ещё раз будем штурмовать эту цитадель и посмотрим, что за ней прячется. Не голые же женщины, электроника и заплесневелая чертовщина!

Долго и Стёпа обдумывал телефонный звонок. Он не имел цепкой памяти и с трудом припоминал ход разговора. Ему нужно было за что-то уцепиться, чтобы что-нибудь предпринять. А действовать неожиданно захотелось. Возможно, ему благоприятствовало расположение звёзд или же заиграла интуиция - это несущественно, главное - он понял, что за стенами дома идёт какое-то важное брожение. И это вызвало в Стёпе острый интерес.
Ему было не велено идти по адресу. А запретный плод, как известно, сладок. И Стёпа решил рискнуть. Уж очень его уговаривали остаться, а значит в нём нуждаются, и значит, не станут покушаться на его жизнь - так прикинул он и оставил своё насиженное местечко.
Всё же ему было тяжело передвигаться по городу. Он не мог не бояться, и каждый встречный казался ему наёмным убийцей, а в автомашинах он видел зловещие физиономии. Так оно от части и было. Ибо вот философский вопрос: кем бы были эти люди, если их окунуть в волчий режим или отправить воевать?
Пока же они вели себя более-менее мирно, им хватало еды и демократии, и они не тронули Стёпу. Он благополучно оказался в нужном районе, у старого дома, огороженного со всех сторон более современными (опять же, трудно конкретно называть место действия и доставлять удовольствие меломанам, так как всё течёт и меняется, и абсолютно все города со временем обращаются в прах).
Здесь было тихо и даже в этот солнечный день сумрачно. Стёпа отыскал нужную дверь, выходящую прямо на улицу, и, мысленно, перекрестившись, позвонил. Никакого эффекта. Он ещё позвонил, потом ещё, и, не слыша за дверью ни звонка, ни звуков, толкнул её - она скрипнула и отошла. Это напугало его. За дверью было темно, и вся эта неожиданность показалась ему ловушкой.
Так оно, впрочем, и было. Потому, как только он собрался её прикрыть, из темноты раздался призыв:
- Да входи же, чёрт тебя дери!
"Не ходи, - раздалось в Стёпиной голове, - козлёночком будешь".
"Там - как свинья, здесь - козёл - невелика разница", - ответил себе Стёпа и вошёл.
- Иди прямо, потом повернёшь направо, - крикнули ему.
Стёпа так и сделал. Выставив руки перед собой, он прошагал в темноте и вышел к свету.
Он увидел тесный кабинет, забитый до потолка книгами. Они составляли все четыре стены, не было ни одного окна, горела настольная лампа, и в кресле перед Стёпой сидел тот, которого звали Павлом Ивановичем.
Я как-то призывал запомнить его умение ходить без денег по ресторанам, отметил его душевные достоинства и назвал его первым свободным редактором. Но это не столь важно, потому что прошла такая уйма времени, что от всего предыдущего осталось только наименование "Павел Иванович" и кучка журналов, которые он так и не успел реализовать. Хотя, как и всегда, он любил выпить, уничтожал много кофе и не выпускал из губ сигарету. Ни жены, ни детей у него уже не было, а куда они делись - это его проблемы. Да и мало ли средств, если есть нужда начать жизнь заново.
Итак, Стёпа стоял перед круглолицым и растрёпанным хозяином, пускающим сигаретный дым из ноздрей и запивающим его горячим кофе.
- Ты всё время опаздываешь, - раздражённо сказал Павел Иванович, и на его помятом лице промелькнуло что-то напоминающее брезгливость врождённого аристократа. - Ты что думаешь, за твою красоту и твой умишко тебя будут ожидать на каждом углу? Тебе не кажется, что ты слишком поздно явился, парень?
- Вы меня не за того принимаете. Я, может быть, не туда попал?
- Туда, туда. Ты попал в самую точку. И раз притащился, садись, пей кофе и не дёргайся. Церемоний ты не заслужил.
Стёпу передёрнуло от такого обращения, но он сел, решив проверить хозяина:
- Меня попросили передать вам, что...
И тут, глянув в сторону, он вздрогнул - в углу за дверью стоял человек в офицерской фуражке и в мундире, увешанном всевозможными орденами. Его лицо было белым и непроницаемым, как у покойника, а взгляд - ужасно ледяной и неотразимый.
- Это манекен, - рассмеялся Павел. - Он, правда, иногда оживает, но и тогда глуп необычайно.
Стёпа понимающе хмыкнул и хотел было повториться.
- Мне уже передали всё, что нужно.
- Как передали? Кто? - и у Стёпы мелькнула догадка. - Будюк?
Павел Иванович рассмеялся.
- Ты так быстро явился, что заслужил, чтобы тебе всё преподнесли на блюдечке. А не хочется ли тебе теперь помучиться? Имею я на это право или нет - помучить тебя, а?
- Мне не нравится, как вы говорите, - попытался нагнать на себя суровость Стёпа.
- Поласковей хочешь, но, милый мой, твоя необязательность - хуже любой грубости. Ты же мне теперь - как перегоревшая лампочка. Помнишь, что ты с ними в детстве делал - хлоп и вдребезги. Что от этого оставалось - один восторг! А ведь как нужно было, чтобы ты ещё посветил! Это ты хоть понимаешь, безмозглый самовлюблённый уродец?
Оскорбления прозвучали без агрессии. Они были сказаны как бы между прочим. В душе у Стёпы боролись буря с полным штилем. То ему хотелось взорваться и, матерясь, покинуть обидчика, то сказать - режьте меня на куски, но только побыстрее.
- Да, запустил ты себя, любимец богов, - сказал ему хозяин, роняя на свой засаленный халат пепел. - Что будем делать? Говорю ясно и ответственно - либо тебя списывать в утиль и иметь о тебе лёгкие воспоминания, либо возиться с тобой и прояснять тебе мозги, чего мне не очень-то хочется. Проси, я послушаю, что в тебе ещё осталось.
- Я не знаю, кто ты, - взбодрил все свои духовные остатки Стёпа, - но я уже наобщался с подобными сферами, меня и пугали, и покупали ласками. Повидал, и не очень-то тебя боюсь.
- Это хорошо. Твой гонор ещё бы подкрепить делами, а так - ты всё-таки трус, хотя и искушенный разной чепухой.
Стёпа скрипнул зубами.
- Но самолюбие у тебя есть, и это пока в твою пользу. Пока ты живой, - пояснил Павел Иванович.
- Мы всё не о том, - заключил Стёпа.
- О том, о том, милый. Что же мне с тобой делать? Ну, раз ты не убежал, значит ты просишь, чтобы тебе прояснили мозги и возились с тобой?
- Я ничего не прошу, я уеду к себе.
- Куда? В квартирку, где дырка?
- Как вы мне все осточертели! - не выдержал Стёпа. - Плевал я на ваши фокусы! Я из Москвы уеду.
- Так тебя и отпустят.
- Фигнёй занимаетесь! Психологи хреновы! Чародеи доморощенные! Пошли-ка вы все! - и Стёпа соскочил и хотел было выйти вон, как вдруг манекен быстро поднял руку и звезданул Стёпу в лоб.
Удар был серьёзным. Сознание затуманилось, Стёпа пошатнулся и приземлился в кресло.
- Он не любит, когда кричат или злят меня, - слышал он как из другого мира. - Ладно, оставайся пока здесь, можешь полежать на диванчике, а я скоро вернусь. - И, хлопнув Стёпу по плечу, Павел Иванович заключил: - Скажи спасибо, что твоя собственная злость вернулась к тебе сразу, не то тебя могли ждать более серьёзные потрясения. Располагайся.
Дверь закрылась, и Стёпа остался один на один с манекеном. Первым делом он отсел от него подальше, закурил сигарету и налил себе остатки кофе.
"Кто свои, кто чужие - пойми здесь, - вяло думал он, поглядывая на бесстрастную рожу истукана. - Пришёл по приглашению, а тут на тебе! Ну опоздал, да. Ну свинья, ни черта не делаю, прожигаю даром жизнь, кому какое дело, чего они все привязались! Почему именно я, если я им так не нравлюсь? Хотят из меня какого-то камикадзе сделать? Похоже, похоже..."
И Стёпа был не так далёк от действительности, подобие коей кривлялось в концертных залах, в подземных шахтах, в гостиничных номерах, в салонах самолётов, на палубах кораблей - вся эта жизнь называлась действительностью только потому, что питала Стёпу, который не нёс вахт на нефтяных скважинах, в угольных забоях, в машинных отделениях и не понимал смысла своего жребия - того самого шанса, ради которого все приходят в этот мир.
"Чтобы попасть в какой-нибудь круг, - размышлял он, - нужно угодить его членам, принять их правила игры. А я никому не хочу служить, никакой идее, я свободен и хочу быть свободным до гроба".
Но так гордо мыслить - одно дело, и совершенно другое - когда у дверей стоит пластиковая держиморда, готовая врезать тебе в лоб. Это было похищение, насилие, и всё Стёпино самолюбие негодовало против Павла Ивановича.
А тот не являлся и не являлся. Сумрак комнаты навевал дремоту, истукан - апатию, а книжные стены - чувство комфорта, от сигарет сделалось дурно. Стёпа прилёг на диван и, закрыв глаза, мгновенно заснул.

Во сне он увидел старика, бредущего среди потока машин с какой-то глазастой и серьёзной девочкой. Они шли по центральной белой линии и напоминали живописную картину, где было только их два лица, ярко выделяющихся среди прочего. Глаза старика всё увеличивались, пока Стёпа не ушёл в них, поглощённый их глубиной и размерами. Тогда он увидел девочку и её глаза, так же увеличивающиеся и поглотившие его. Он стал резко чувствовать запахи - и такие, каких никогда и не знал. От их множества у него закружилась голова, его мозг не поспевал за информацией, заключавшейся в этих запахах. Но Стёпа-то знал, что где-то недалеко старушка жарит картошку, а ещё дальше мужик с пропахшими машинным маслом руками затопил печь, а вот мальчишка выплеснул ведро помоев, кто-то курит, сидя в покосившемся туалете. Стёпа видел эти образы мельком и не понимал, откуда они берутся и почему так быстро исчезают. От возбуждения он заскулил и неожиданно тявкнул.
- Ну что ты, что ты! - успокоила его чья-то рука, - лежи смирно.
От этого прикосновения ему стало хорошо, и приятная дрожь пробежала по телу. Он посмотрел в глаза девочки и лизнул ей руку. Она гладила его по голове, и он обретал уверенность и спокойствие.
- Долго нам ещё ждать? - спросила девочка.
- Ты устала? - не ответил ей старик.
- Да нет, просто я подумала, что вы можете умереть, и мы так и не найдём её.
- Тогда найдут другие - без тебя и меня.
- Но я придумала три желания.
- Неужели целых три? - старик был явно рад. - Это целое сокровище. Только не говори мне их - я так люблю сюрпризы.
- Мне хочется о них сказать.
- Тогда скажи ему, - рука старика потрепала Стёпино ухо. - Он всё понимает, только не может сказать.
Девочка наклонилась, и Стёпа услышал в своём ухе её горячий шёпот.
- Ты никому не проболтаешься? Когда мы найдём эту палочку, я хочу жить среди рисованных зверюшек - это раз, чтобы всегда был хороший конец - это два, чтобы я сама могла придумывать всё, ну это как женщины, которые рожают новых детей. Ты понял?
Стёпа был польщён, он хотел кивнуть, но вместо этого замотал хвостом и заскулил. И только тогда до него дошло, что он стал собакой.
- Он понял! - обрадовалась девочка, - смотри, какие у него умные глаза!
Старик улыбнулся и подбросил в костёр дров.
- А ты знаешь, что он не простая собака?
- Тоже волшебная?
- О, да! Его заколдовал один волшебник за то, что он его подвёл. А раньше он был человеком и мог бы стать художником, у него всё для этого было, но он не хотел собой жертвовать и считал себя умнее творчества, ты понимаешь?
- Мне его жаль.
- Да что ты! Он себя очень хорошо чувствует и учится верности.
Эти обидные слова вызвали в Стёпе протест, он возмутился и зарычал.
- Вот видишь, как он реагирует на правду.
Не по себе было Стёпе, чувства бурлили в нём, и ему до слёз недоставало речи. Неужели он навсегда лишился её и никогда не выскажет всего, что распирает его горячее и тесное тело? Ах, как он был глуп и самодоволен! Почему он не боготворил язык и не пользовался им как нужно - ему теперь казалось, что он знает - как нужно...
Его сознание туманилось, острые запахи от костра, от воздуха, от земли, от сумки, лежащей возле старика, врывались в него и путали небо с землёй, прошлое с настоящим. У него появился испуг, что ещё немного - и он всё забудет, вот сейчас старик достанет из сумки сладкий кусок, бросит ему, и Стёпа лопнет, как воздушный шарик, растворившись в бесконечных запахах и верности этой девочке.
- Не нужно! Не хочу-у-у! - завыл он, и этот вой вздыбил его шерсть и ужаснул его душу.
И он рванулся в темноту - с грохотом свалившись с дивана.
Сознание вернулось к нему и обожгло реальностью. Он увидел горящую лампу, стол с пепельницей и дымящийся в чашке кофе. Кто-то сидел в кресле и с улыбкой смотрел на его пробуждение.
- Я вернулся! Я говорю! - закричал Стёпа и затараторил: - Говорю, говорит, говорим, сговор, приговор, уговор, наговор, договор, разговор, заговор, корень говор, всё остальное - окончания, приставки и суффиксы. Ах, как сладко! Говор - корень всему!
- Какая приятная истина, - кивнул незнакомец. - Какое просветление мозгов! Хорошее пробуждение.
Он налил Стёпе кофе, и тот с благодарностью пил его, захлёбываясь от потока слов. Он рассказал о том, что с ним стряслось, и удивился яркости пережитых ощущений.
- Я же действительно собака! - заключил Стёпа. - Только без хозяина.
- Стань хозяином, не будешь собакой, - сказал незнакомец.
Хозяином? Но как? Кстати, а где Павел Иванович?
- А я, по-твоему, кто?
- Так это вы? А тот, кто был - в халате, такой мордастый с опухшими глазками?
- Ах, ты меня видел другим? Извини, я иногда бываю рассеянным, - и он быстро вышел, но не успел Стёпа что-либо подумать, как вновь открылась дверь, и появился знакомый ему Павел Иванович. - Этот? - спросил он, показывая на себя.
- Что - этот?
- Ты таким меня видел?
- Таким.
- Ну и отлично! Только ты и на себя посмотри - какую морду отъел и как у тебя глаза заплыли.
- Это со сна.
Павел Иванович хмыкнул, но не стал спорить.
- А где второй? - насторожился Стёпа.
- Знаешь что, давай отложим эту беседу. Я сегодня устал, пойду отдыхать, а завтра позадаём друг другу вопросы. Ты пока тоже отдохни.
- Но мне нужно домой!
- Ах, Стёпа, Стёпа, - сказал Павел Иванович и закрыл дверь.
Стёпа уже осознал, что сопротивление бессмысленно и что голая свобода не имеет ценности.
"А что если я действительно где-то собака, а всё, что здесь - иллюзия? Ведь другие люди не окружены подобными фокусами, а я живу так, словно вывалился из всех измерений. Может, я псих, вокруг ходят санитары, делают мне уколы, а я ничего не вижу, кроме своих галлюцинаций. Хожу по улицам, смотрю телевизор, волен делать всё, что вздумается, а на самом деле живу в палате? Хорошая завязка для вещицы".
Так подумал он и решил тут же засесть и попытаться всё это как-нибудь оформить.
Не станем ему мешать, ибо уже тысячу лет от него именно это и требовалось.

Я и сам люблю посидеть в ночи, при свете лампы, в витающих всюду чувствах, перед белым листом вечности...
Много ли мне нужно? И если бы меня в этот момент какая-нибудь назойливая любовница начала спрашивать о счастье, о смысле жизни, об истине, о любви, о смерти - я бы просто ей дал пинка под зад, невзирая на все её прелести.
То, что происходит со мной, могут познать лишь мои осколки, разлетевшиеся от меня в прошлое и будущее и не находящие без меня ни смысла, ни счастья, ни любви. Их порывы - мои порывы. Их дерзания, их судьбы - мои. Так долой же сумасшедших психиатров, твердящих о ночных эффектах, о маниях и шизоидной истероидности! Все настоящие поэты, все художники принадлежат только мне, потому что каждую ночь я взваливаю на себя всю их тоску и все их чаяния. Эта громадная и драгоценная тяжесть растворяет меня, и я множусь и множусь, переходя от состояния в форму, меняя рабскую роль на власть повелителя, теряя крылья и обретая волю. Так будет всегда.
И никто не оторвёт меня от белых листов зовущего меня пространства, от кораблей-слов, уплывающих к открытым мною берегам. Я продолжаю игру и всегда всесилен начинать ее заново, населив мир самим собою. И если это я называю смертью, то только потому, что уходить вместе со мной могут немногие. Зачем же вызывать у оставшихся зависть?
И ещё поэтому я так долго оттягиваю время дуэли. И без меня достаточно крови, а я больше предпочитаю жестокий фарс, когда коса смерти отсекает бутафорские головы, а из ран текут красные чернила. И это ещё нужно уметь извернуться так, чтобы зрители при этом умирали от хохота.
Вот и мои строки впитали мою энергию и дрожь, моё сердце всё еще учащённо бьётся, а тело горит от не выплеснутого всесилия. Как же мне не сказать, что я умер над белым листом бумаги...

Быть может, такую же участь предпочёл бы и Лебедев, если б плюнул на всю эту историю и принёс свои извинения. Но настал рассвет, и приехал Игорь Валерьевич, всё такой же бодрый, всё такой же лукавый.
- Вы не передумали? - спросил он на лестничной площадке.
- Я, наверное, выстрелю в сторону.
- Как в сторону? Вы хотите, чтобы дядя Вова прикончил вас? Что с вами? Он выбросил единственную вашу рукопись, а она, конечно, сочинялась не один год. Сколько над ней было прожито восторженных ночей! Можно сказать, что он убил часть вашей души, а сам преспокойненько вкушал плоды прогресса, улыбался публике и купался во славе.
- Да какая у него слава! - отмахнулся Лебедев.
- Может, и так, - не унимался Игорь Валерьевич, - но зачем же подставлять себя под пулю?
- Я долго думал. Может быть, я бы смог его убить в порыве, но теперь мне всё равно. К тому же, он итак мертвец, так зачем же стрелять в него?
- Это вы к тому, что ему не видать царства божьего?
- Да.
- Не скажите! По христианству, он тысячу раз успеет покаяться.
- Да мне нет до этого дела. Я же всё это не из-за него. Это была не моя рукопись. Я даже не знаю - чья.
- А откуда вы узнали об этом случае?
Они уже давно вышли из дома, поймали такси и неслись в нём навстречу неизвестности. Лебедеву не очень-то хотелось говорить. Преддуэльные переживания высосали его силы. Единственное, что ему хотелось - чтобы всё как можно быстрее кончилось. Но как-то автоматически он рассказал, где и как услышал эту историю.
- Значит, вы искали Шока, и ни с того ни с сего вызвали Войновича на дуэль?
- В том-то и дело, что с того и с сего. Я думаю, сам полковник хотел, чтобы я отомстил.
- А чем ему-то насолил Вова? Много ли пройдох и покруче?
Лебедев пожал плечами.
- Быть может, он знал автора. Кстати, я совсем не знаю, чем вы занимаетесь?
- Да ничем. Вот принимаю участие в вашей судьбе, потом ещё в чьей-нибудь приму. Плохо только, что за подобное участие денег не платят.
- А как вы оказались у Померанца?
- Не спрашивайте, всё равно совру. Да и не время сейчас, мы, по-моему, уже прибыли.
Лебедев расплатился с таксистом, вышел и огляделся. Они приехали в дачную деревушку, крайние домики которой упирались в сосновый бор. Было ясное зимнее утро, была машинная колея, по ней они и пошли к лесу и остановились у крайнего дома, принадлежащего, как сказал Игорь Валерьевич, Тарарухину.
- Смотри-ка ты - никого ещё нет. Стреляться будем в лесу, там есть подходящая полянка. Ну что, зайдём пока в дом, у меня есть ключи, а то что-то знобит меня.
Лебедев согласился, и они вошли в дом. Он оказался неожиданно обжитым. Стена разделяла его на две половины, и что удивило Лебедева - в камине горели дрова.
- Что-то я не заметил дыма из трубы, - сказал Игорь Валерьевич.
- Здесь кто-то должен быть, - догадался Лебедев.
- Может быть, это Тарарухин затопил и куда-нибудь умчался.
Они разделись и сели у камина.
- Так вы хотите дуэли или нет? Скажите мне честно. Мне кажется, что было бы несправедливо, если бы вы стали стрелять в сторону, и в то же время - почему вы вообще должны стреляться? - ведь вы не знаете автора. Вот, к примеру, если бы им был я - что, вы бы стали за меня стреляться? У вас был порыв, теперь он прошёл, так может быть, вы просто упрямитесь? Тогда это глупо.
- У меня остаётся ощущение, что мой поступок имеет какое-то высшее назначение, что это нужно для высшей справедливости. И это вопрос моего будущего.
- Но вы же христианин, а собрались убивать.
- Я буду стрелять в сторону.
- Но тогда вы не исполните свою миссию, - Игорь Валерьевич улыбнулся. - Я вам сочувствую, вы запутались и растеряны. Скажите, если бы вы увидели своего Шока, и он сказал вам, что стреляться не стоит, то что тогда?
- Шок? - мечтательно спросил Лебедев. - Если бы он мне так сказал, то я бы так и сделал.
- Странно. Почему вы так жертвуете собою ради него? Что в нём?
- Вы встречали людей, с которыми вам беспричинно хорошо, когда вы чувствуете как бы комфорт, исходящий от них?
- Бывало.
- А к этому в нём было что-то ребяческое, какая-то как бы игра, но во что-то несомненно серьёзное. Я не знаю, вы просто представьте себе свою мечту, вот он осуществил её наяву, я не думал, что в жизни такое возможно.
- Какой же вы тогда христианин? Вы самый матёрый язычник! - весело воскликнул Игорь Валерьевич. - Поэтому вы должны целиться дяде Вове прямо в лоб! На кой вам это изжёванное христианство!
- Я без веры сойду с ума или стану чёрт знает кем!
- Вот она - современная интеллектуальная личность! И туда хочется, и сюда - и никуда не попадает. А тут нужно выбирать одно - либо в лоб, либо извинения. Вот почему в тупике и сидим - ни умереть, ни жить не можем. И правильно, если дядя Вова вас прикончит.
- Это почему?
- Возни с вами будет меньше.
- Я вас не просил, вы сами вызвались, - обиделся Лебедев. - А почему, кстати?
- Привязчив я, - проникновенно сознался Игорь Валерьевич, - это мой самый большой недостаток, бывает - и никчемная вещица, а выбросить не могу - привык.
- Когда же вы ко мне привыкнуть успели?
- С тех пор как вас выдумал.
- Не понял.
- А что тут понимать? Вы герой моего сюжета.
- Так-так, - и Лебедев заглянул своему секунданту в глаза.
- Думаете, я сумасшедший?
- А что же мне остаётся?
- Конечно, в это нелегко поверить, но это так, я даже вам признаваться не хотел, но вы меня вынудили своим топтанием. Я хотел масштабно показать дуэль - всё в лицах, чтобы смешно было, психологично. Вместо пуль - сперматозоиды, а пистолеты - половые члены. Вы бы бац - Войновичу - он бы и зачал. Или сделался гомосексуалистом - это сейчас в ходу. Тарарухина бы изнасиловал, они бы на этой даче оргию устроили - вот бы и отомстил.
- У вас буйное воображение.
- Есть малость, - скромно отозвался Игорь Валерьевич.
- И по-вашему, я как будто и не живу, а существую в вашем буйном воображении?
- Ну это вам судить - живёте вы или нет.
Разговор принял обострённые формы. Лебедев только теперь как следует разглядел собеседника. Он был худощав, среднего роста, молодой, хотя и бородатый, глаза не то зелёные, не то серые, они избегали смотреть прямо и больше следили за ртом говорившего, волосы русые, непослушные и постоянная улыбочка, лицо подвижное, руки неспокойные - что-нибудь ещё сказать трудно. Если только - переносица чуть сдвинута да борода рыжеватая. Но что по этим чертам можно определить? Может, и сумасшедший, а может, и праздный авантюрист.
- Ну и секунданта я себе нашёл.
- Да, в этот критический момент я захотел быть рядом.
- Допустим, всё именно так. Но вот я живу уже сорок четыре года, и что, вы расписываете каждое моё действие?
- Да что вы! Я же не диктатор. К тому же я гораздо моложе вас. И у вас полная свобода. Я очень редко заглядываю к вам. Всё по правилам - вы отдельно, я отдельно.
- И вы уже набросали дальнейший план моей судьбы?
- Всё-то вам подавай, - взялся хлопотать у камина Игорь Валерьевич. - Когда-то я пытался составлять планы, но никак не укладывался в них. Поэтому тружусь по наитию.
- Ну а дуэль будет?
- Откуда мне знать? Приедет Тарарухин с дядей Вовой - будет, не приедут - не будет. Хотя я вообще-то подумываю - не покончить ли с вами.
- Но слов из песни не выкинешь, - подыграл Лебедев. - Мне вообще-то стало любопытно, как вы вывернетесь из этой ситуации. Представляю себя на вашем месте и ничего естественного не могу придумать - не испаритесь же вы.
- Вы сомневаетесь в моих способностях? Наитие - великий дар, и не из таких ситуаций выкарабкивался! - похвалился Игорь Валерьевич.
Лебедеву стало смешно.
- Вы сами превратились сейчас в персонаж.
- Ещё бы! Я люблю играть. Во мне живут сотни актёров. Но давайте не будем обо мне. Не для того я здесь, чтобы вы меня допрашивали.
- А, вот где ваша ахиллесова пята! А почему бы и мне вас не придумать?
- Конечно, это вам доставит удовольствие, но вы можете и себе навредить. Вам бы лучше покориться и слушать меня с почтением.
- Да, вы тоже не Шекспир.
- Что Шекспир! Вот если бы вы узнали меня получше, - Игорь Валерьевич вздохнул. - Правда, я не знаю, будут ли у нас ещё встречи.
- Вы, я смотрю, мстительный. А что, это у вас первое схождение или сошествие в книгу? Я правильно понял - вы жизнь называете книгой?
- Не первое. Но для чего вам это знать? Вы же этого не вынесете и не примете.
"Да, - подумал Лебедев, - это трудно вынести".
- А где вы живёте?
- Не нужно больше вопросов. Они уведут нас очень далеко от действия. Сейчас я должен кое-что написать. Вы посидите здесь, а я скоро вернусь.
И Игорь Валерьевич ушёл в соседнюю комнату.

Если сказать, что Лебедев воспринял услышанное с восторгом или испугом, то это не так.
В его голове хладнокровно прорабатывались варианты и схемы, он прикидывал - что бы он мог спросить, что бы ему ответил этот странный секундант и что вообще может произойти - если автор гуляет по собственным сюжетам. Размышляя, он понял, что задавал совсем не те вопросы, что они были глупыми, порождённые скепсисом, а нужно было спрашивать, принимая всё за чистую монету. Тогда мог бы получиться действительно серьёзный разговор, и не важно бы было - истинен Игорь Валерьевич или нет. Тогда бы возникла ясность, а не нагромождение вариантов, кои ничего не проясняют.
"Встречаемся в жажде поговорить обстоятельно о самом главном, а начинаем выдвигать амбиции, психологию, поддеваем друг друга фразой, и в результате - неприязнь и никакой глубины".
Он так увлёкся своими размышлениями, что не слышал, как в дом вошёл Тарарухин и окликнул его:
- Вы давно здесь?
- Да давно уже. А где остальные?
Тарарухин прошёл к камину и уселся в кресло.
- Выпить хочете? - достал он из кармана бутылку коньяка.
- Я здесь не один, со мной секундант.
- Это Игорь Валерьевич? Так я его домой отправил. Он вышел нас встречать, я ему сказал, что дуэль отменяется.
- Почему?!
Тарарухин плеснул в чайные чашки, выпил и с сожалением сообщил:
- У Войновича удар. Он в больнице. Мы уже сюда ехали, когда его стукнуло. Да ты пей за его здоровье. И давай будем на ты. Не обидишься? Не станешь вызывать меня на дуэль? Слушай, покажи пистолеты, я так люблю оружие. Вот, ношу с собой газовый, а хочу иметь боевой.
Лебедев протянул ему пистолеты.
- Приятная тяжесть. Я тут недавно одному в морду газанул, видел бы ты его сволочную рожу. Как его повело! Закурить по-хамски попросил, когда я вечером машину закрывал.
- Значит, Игорю Валерьевичу ты сообщил?
Лебедев встал и заглянул в соседнюю комнату, там никого не было.
- Я? Ну конечно.
- И что он сказал?
- Что этого следовало ожидать и что он рад за тебя. А, по правде, я сожалею. Если бы ты грохнул Войновича - ему бы такая слава была! А теперь что - помрёт, поговорят и забудут. Слабенькие у него вещицы, однодневные. Слушай, а пойдём, постреляем, мишень сделаем!
Тарарухин пил немного, а пьянел быстро. Всегда самоуверенный и самодостаточный, он сделался таким же вдвойне, говорил эмоционально - не то быстро, не то медленно.
- Я не хочу.
- Что-то ты сегодня заторможенный, а у Померанца - прямо демон какой-то! Я вот никак в толк не возьму – на фига ты передавал рукопись Войновичу? Это когда было? Восемь лет назад? Так ты же уже в Москве был, тебя печатали. И Войнович не понимает. Что-то ты темнишь!
- Долго рассказывать.
- А куда нам теперь спешить? Все живы-здоровы, да и так бы ничего не случилось. Войнович в воздух собирался стрелять.
- Он так говорил?
- Да, очень он переживал. Хотел извинения принести, но я отговорил. Твой секундант сказал, что ты не примешь. Есть у меня на примете тоже один засранец. Вот бы его мне вызвать. Только ведь не примет дуэль, гад! И я бы его грохнул, глазом не моргнул. А то вот всё живу, старею, а лучшие друзья давно уже далече. Ни песен не поют, ни фильмов не снимают, а я вот всё что-то делаю, и без толку! Давай-ка помянем - Володьку, Кольку, Сашку, Витю, всех их.
Слеза скользнула по щеке, и под эту эмоцию Лебедев решился спросить:
- Вот если бы к тебе пришёл твой автор, ну тот, кто тебя создал. Что бы ты ему сказал или о чём бы его спросил?
- Ну я не знаю, вопросов-то может быть куча. Вот я говорил о друзьях, спросил бы его - чего он дал мне так мало таланта, чего он меня таким бракованным сделал? Знаешь, я вообще иногда не понимаю высшего назначения Бога. Если он только ради нравственности, и мы его ученики, то это понятно - мы на земле кончаем школу и в конце получаем отметки. Но неужели только это? Ничего другого ни он, ни пророки не сообщили. Но я против него не бунтую. Так, иногда задаюсь, а в него всё равно верю. Иначе я бы первый кому-нибудь глотку перегрыз - до того всякой швали развелось!
Лебедев уже отсутствовал. Он не раз слышал, что религия сдерживает людей от озверения - это было величайшим заблуждением, и сам Лебедев верил в Бога не потому, что тот дал закон, и рай, и ад, а от невозможности объять человеческим умом начало и конец жизни и от присутствия ощущения, что всё неспроста. Он даже не помнил суть всех Христовых заповедей, да и не соблюдал их.
Они ещё поговорили о чём-то незначительном и значительном, но Тарарухин в подпитии оказался пуст и скучен, он стал копаться в политике, ругать демократов, патриотов - всех, кричал о необходимости монархии и выдавал известных деятелей за своих друзей. Видимо, его задело, что Лебедев оказался способен на поступок, и поэтому он старался заручиться его дружбой. Обещал выгодные контракты, просил написать сценарий, приглашал на кинофестиваль и всё повторял, что Россия гибнет и что нужны жестокие решительные меры. Лебедев поддакивал и ждал, когда кончится коньяк. "Интересно, - думал он, - он тоже герой романа, или у него другой автор?"
- Мне пора, - сказал он, когда было выпито последнее.
- А то оставайся, я здесь ночую. Ко мне должны приехать, хочешь, расслабимся?
- Да нет, я пойду. Я хотел спросить, у тебя есть из той комнаты выход?
- Да, на веранду.
Лебедев был разочарован. Но когда он одевался, то увидел на вешалке шапку Игоря Валерьевича.
- Он что, без шапки ушёл?
- Нет, он был точно в такой же, - удивился Тарарухин. – Это, наверное, мои предыдущие гости оставили.
Лебедев довольно рассмеялся:
- Да нет, он с собой запасную носит.
- Совсем забыл! - хлопнул себя по лбу Тарарухин. - Твой секундант сказал, что у тебя на ладони линия жизни оборвалась, и это значит, что ты сегодня должен умереть, но теперь будешь жить взаймы. Я ещё с ним поспорил. Ну-ка давай глянем.
Они склонились над лебедевской ладонью, и действительно - на правой руке не оказалось ни только линии жизни, но и вообще каких-либо чёрточек, она была совершенно гладкая.
- Феномен! - воскликнул Тарарухин. - Куда же они делись?
Лебедев стоял бледный и потный.
- Ты теперь её за деньги показывай, - сам чего-то испугавшись, сказал Тарарухин.
- Ты знаешь, кто этот Игорь Валерьевич?
- Да то ли коллекционер, то ли бизнесмен. Мой тебе совет: держись от него подальше.
- Дальше уже некуда, - и Лебедев вышел на улицу.
- Там на дороге рейсовый автобус ходит. Я тебе как-нибудь позвоню! - крикнул ему в спину Тарарухин.
"Это уже не мистика, - чувствуя свои ватные ноги, переживал страх Лебедев, - это почти насилие, по крайней мере, издевательство".
И он снова и снова разглядывал свою гладкую ладонь.
Слабость от выпитого и от растерянности одолевала его, пистолеты казались чудовищно тяжёлыми, и он уже сожалел, что не остался у Тарарухина. Нужно было завалиться спать, и тогда бы этот бурлящий мозг не мучил его.
"И всё-таки Войнович сегодня должен был убить меня. И, может быть, к лучшему. Что теперь? Кто я, без судьбы, без сердца, ополовиненный? Чего от меня хотят? Нет ответа".
И тут он вспомнил, что его ждут ещё требования этого очкастого Шороха. Так может быть не мучиться, а кончить всё разом, вопреки воли какого бы ни было, но невыносимо лукавого автора. Тогда ни он, ни Шорох - никто не будет иметь над ним власть!
Лебедев сжимал правой потной рукой рукоятку пистолета, рисуя себе состояние абсолютного покоя, когда вся эта дурацкая мировая возня останется не то что позади, а вообще - исчезнет на веки вечные. Не нужно будет глазеть в телевизор, чего-то бояться, планировать завтрашний день, восторгаться иллюзиями и беситься от чужой тупости. Быть может, всё сделается чётким, всё выяснится, и всё станет осмысленным...
Скорее всего, он бы осуществил задуманное, если бы к нему не привязалась собака. Он увидел её - рыжую дворнягу с непонятным взглядом, она следовала за ним по пятам.
- Чего тебе? - остановился он, - иди домой. Пошёл, тебе говорят!
Его рука всё ещё сжимала пистолет, и он заметил, что собака смотрит на эту руку в кармане.
- Нет у меня ничего. Нечего тебе дать. Или ты тоже - сюжетная линия и хочешь меня вынудить тебя убить?
Пёс заскулил и уселся на снег. Как бы проверяя свои догадки, Лебедев сделал к нему несколько шагов. Собака спокойно смотрела - не мигая, невыносимо живыми глазами.
- Что так смотришь? И у тебя одна чернуха. Хотя ты, наверное, доволен. Рефлексы и никаких раздумий о высших сферах, никакого дела до духовности. Завидую, завидую, - и Лебедев положил ей на голову руку.
Пёс вытянул шею и поджал уши.
- А что, - гладил его Лебедев, - это неплохо придумано - с тобой я могу говорить без всяких амбиций, и ты живой, всё чувствуешь, а это ещё лучше, чем понимать. Пойдёшь со мной? Хочешь жить со мной? Пошли.
Лебедев прошёл, но пёс сидел на месте.
- Идём же. Ты станешь моим природным магнитофоном - я буду записывать прямо на тебя, как в материю, все свои вымыслы. Ты будешь моей живой книгой. И пусть хоть кто-нибудь попробует прочитать тебя!
Эти мысли показались Лебедеву такими свежими и потрясающими, что он полностью отключился от мрачного состояния и ему захотелось что-то придумать и продолжать искать свежие мысли.
Он ещё прошёл вперёд, обернулся и увидел, что пса нет, но это его ничуть не расстроило - прикосновение к живому сделало своё дело, и слово "могу!", как лучшее из всех вин, возвратило Лебедеву желание жить.
Но если посмотреть немного шире да с какой-нибудь нетронутой высоты, то можно было бы ясно увидеть, что из далёкого далека возвращается уже не Лебедев и не просто человек, а тот, которому пока ещё не найдено имя.
При таких переменах - внешний вид прежний, и даже характер особо не меняется. Но мысли и сферы, куда они начинают проникать - вот что теперь отличает от других Лебедева, не говоря уже о Богеме.

За последнее время и в нём произошли перемены. Петр Андреевич сделался раздражителен и вспыльчив. Что бы его очередная сожительница ни сказала, что бы ни сделала - всё вызывало в Петре Андреевиче брюзжание или гнев.
Не знаю, стоит ли говорить, что она, Светлана Петровна, работала в театре и была заведующей литературной частью. Но наверное, это как-то характеризует её, раз она содержала и терпела Богему.
Вынести его смогла бы не каждая. И прежде чем попасть к ней, Богема хлопнул дверьми во многих московских квартирах. Кто только не завоёвывал его и не владел им. Москва битком набита вдовами, разведёнными и просто женщинами-одиночками, мечтающими о именно таком, как Петр Андреевич. Для женщин, ориентированных на культуру и интеллект, он был образцом. Именно на нём сошлись их представления о настоящем мужчине. Но идеал может существовать нерушимым максимум две недели, потом он начинает таять, как весенний снеговик - и это закон жизни.
Несколько дней женщины жили с ним как на празднике. Они прямо так все и светились, были очаровательны и деятельны как никогда. В них горел огонь преддверия, в них накапливалась колоссальная энергия, так что, казалось, дотронься, поднеси спичку, и они взорвутся.
Какое царственное величие испытывали они, появляясь с ним на людях! А он любил бывать на банкетах и всяческих торжествах, искал знакомств и выслушивал бесконечные сплетни. Влюблённые спешили перезнакомить его с кругом своих приятелей, вызывая у подруг острые приступы зависти.
Но что же происходило потом? Отчего появлялась отчуждённость и угасал пыл? Почему в глазах его женщин мерцала печаль, будто они узнали нечто роковое или постигли унылую тайну жизни? Почему они становились такими замкнутыми и раздражались на весь мир? Куда же исчезал праздник?
Нет, Богема не пил их кровь, не пугал тайнами бытия и даже не бил их. Просто вначале он обещал - "потом", а когда это "потом" становилось невыносимым, он затевал длинный обстоятельный монолог, суть которого сводилась к тому, что он полностью принадлежит искусству и не может позволить себе размениваться на "бессмысленные упражнения". Такое заявление обескураживало влюблённых.
- Личность моего уровня не принадлежит сама себе, я отдан искусству, - говорил он, и не каким-нибудь неощипанным девицам, а состоявшимся дамам.
Правда, с девицами он никогда и не связывался, обязательно оказываясь у тех, кто познал всю прелесть телесных наслаждений.
Другими словами, он хотел абсолютно платонических отношений и был так логичен и убедителен, что любая готова была на эту интимную жертву. Но проходило ещё несколько дней, и несчастную женщину было не узнать. Это и понятно - ведь неотразимый идеал все эти ночи подряд лежал рядом и был прекрасно сложен, но ни разу (я это подчёркиваю - ни разу) не прореагировал на все ухищрения и соблазны бедной женщины. Тут было над чем всерьёз задуматься.
И они думали. Но как бы они себя ни уговаривали и ни настраивали, выносить его рядом с собой - делалось пыткой. Они начинали сохнуть и впадать в апатию не по дням, а по часам. А он ещё несколько раз излагал на этот счёт свои убеждения, призывая к мужеству, жертвенности и терпению, пока, наконец, не убеждался, что и здесь его не за того приняли. Тогда он собирал свои бумаги, дарил свой прощальный мучительный для неё поцелуй и хлопал дверью так, что осыпалась штукатурка.
Но самая любопытная странность не в этом. Все те, кого он оставил, никому и никогда не говорили об истинных причинах разрыва. И если бы я был не таким мудрым, каким являюсь, то никто бы не смог объяснить, почему они молчали. Ведь разговоры об интимном составляют смысл жизни для всех женщин, кроме, разумеется, тех, кто со мною рядом.
И я объясню, где здесь зарыта собака. Они выдумывали всё, что угодно, но язык у них не поворачивался признаться, что они не смогли соблазнить идеал и что они так и не испытали высшего блаженства. Наоборот, некоторые уверяли, что он превосходен в постели и описывали райские чувства, но вот, мол, не в силах были перенести его неверность. Другие шептали подругам, что он слабосилен и не так горяч телом, как умом, и, мол, от этого возникло психологическое несоответствие...
Ну да простится им эта ложь, ибо они пережили такое мучение, которого лично я никогда бы не вынес! В том случае, разумеется, если бы на месте Богемы лежал не он, и даже не мой идеал, а что-нибудь хотя бы косвенно напоминающее женственность. Впрочем, сегодня её отыскать невозможно, и все рекламируемые женские прелести напоминают мне первосортное мясо, которое я, конечно, могу употребить, но постоянного с ним общения не вынесу.
Поэтому я очень хорошо понимаю Богему и одобряю его метод хождения по мукам.
Долго ли, коротко ли эти муки продолжались, но вот наконец попал он к вышеупомянутой Светлане Петровне. Уже весь цвет и свет говорил о нём. Самые пронырливые и шустрые уже слагали о его судьбе мифы, а самые деловые и скептичные перестали верить в его существование.
"Богема - это не человек, - высказывались они. - Богема - это атмосфера, способ существования. А если и есть кто-то, кто имеет такую фамилию, то это его проблема".
Петр Андреевич не обижался.
- Они правы, - отвечал он поклонникам и подражателям, - у меня действительно хватает проблем, и главная из них - поиск слов. Я их искатель, я комбинирую их во фразы, я делаю материальной идею и даю жизнь чувствам.
- Искатель слов! - изумлялись слушающие и приходили в восторг от услышанного.
Пришла в восторг и Светлана Петровна. А через месяц Петр Андреевич оказался в её квартире, да так и зажил на правах капризного художника.
Дело приняло известный оборот, и скоро бедная женщина дошла до известной точки. Петр Андреевич подумывал уже собирать чемодан, как вдруг со Светланой произошла резкая перемена. Было впечатление, что она заново родилась из пепла и вновь сделалась радостной влюблённой, празднующей своё счастье.
"Видимо, - подумал Богема, - бывают и среди женщин исключения".
И остался у неё надолго.
Быть может, многие захотели бы узнать, как справились она со своей природой? Но я больше люблю афишировать свои интимные дела, чем чужие.
Каждый день с экрана мы видим сцены так называемой любви. Престарелые холостяки уже устали пускать слюни от таких зрелищ, а у начинающих молодцов кроме удушливой пустоты от такого искусства ничего не остаётся, впрочем, все получают сдвиг в сознании и требуют от своих партнёров и партнёрш повторения увиденного. При этом понятно, что и тем и другим становится так же хорошо, как любой лошади, занимающейся любовью одним способом.
Как говорит Богема, важны не наслаждения, а то, что из них можно вынести, тем более, если они не сопутствуют зачатию ребёнка. Постоянно наслаждаться, не порождая ни детей, ни картин, ни музыки, никаких плодов, могут лишь здоровые, но одновременно ущербные люди. Только этим своеволием они отличаются от животных, занимающихся любовью в определённые сроки и по необходимости.
То же и с другими видами наслаждений. Какое множество поклонников искусств! Как все они тают при виде красок и образов, при извлечении звуков, при усвоении идей!
По Богеме - это прекрасно, когда такие наслаждения вызывают у потребителя искру мыслей, прорывов и сотворений. В ином случае человек превращается в бочку для слива быстро тухнущих и плесневеющих чувств. И большое заблуждение, что художники работают на потребу таких вот восторженных и хлопающих в ладоши бочонков. В этом смысле - симфонический оркестр напоминает мастурбирующее чудовище, разбрызгивающее сперму на все стороны. И шансы оплодотворения уменьшаются пропорционально числу изысканной публики. Да и шут с ней!
Любопытнее всего прослеживать, чьи именно гены составляют душу художника, кто оплодотворил его на деяния, давным-давно исчезнув с лица земли, и кого в нём больше - бога или дьявола. Вот ещё чем занимался Богема, живя у Светланы Петровны.
И как бы она не боролась с природой, в какие бы сексуальные бездны не спускалась, я не стану раскрывать эту тайну, тем более, что эта тайна не из тех, что волнуют Богему.
И конечно же, не из-за ревности он сделался вспыльчивым.
- Чем ты меня кормишь? - кричал он на неё. - Ты что думаешь, запихав в меня эти гнусные продукты, можно получить на выходе жемчуг, алмазы и золото? Почему я питаюсь как свинья?
И это было действительно так, хотя Светлана из кожи лезла, чтобы сделать что-нибудь качественное и вкусное.
- Сотни тысяч идиотов потребляют такое, отчего можно было бы стать тремя Моцартами! Ты думаешь, почему ваш Пушкин был такой деятельный, отчего так много работал Толстой? Они ели калорийные и свежие продукты. Ты же приносишь зелёных цыплят и котлеты из кожи. Что я после этого могу сделать? А ещё от меня все требуют телесных утех!
- Я не требую, - покраснев, ответила она. - У меня не хватает денег, да и что теперь купишь...
Эти слова лишь подлили масла в огонь.
- Опять деньги! Мне что - идти грузить вагоны или садиться протирать штаны в штате у маленьких наполеончиков! Займи где-нибудь, после смерти я отдам в тысячу раз больше!
Все эти придирки были всего лишь раздражением, ибо на самом деле Богема говорил, что истинный дух может проявляться в недокормленном теле художника, а состояние бедственной неустроенности считал незаменимым стимулом.
- Ты не любишь меня, - упрекал он плачущую Светлану, - ты не хочешь жертвовать ради меня собой - это чудовищный эгоизм!
- Это не так! - гневно отвечала она. - Я живу, как твоя рабыня. Ну хочешь, я сделаю всё, что ты скажешь.
Богема снисходительно усмехался и шёл открывать дверь. Пришёл Кирилл, тоже озадаченный переменой в Петре.
- Вот бы вы вместе украли где-нибудь кучу денег, - продолжал Богема, - взяли бы сейф, банк очистили, был бы от вас хоть какой-нибудь толк. Что вас удерживает от этого хорошего поступка? Или вы думаете, что деньги делаются не из простой бумаги, а из священной? Или вам жаль банкиров и государство? Или в вас вбили мораль так, что её никакими плоскогубцами не выдернешь? Или вы думаете, что на том свете только и делают, что судят проституток и тех, кто взял у государства несколько пачек бумажек с водяными знаками? А они из дерева, которое принадлежит всем! Это же простое надувательство, когда кто-то измеряет ваш труд, ваше дело кучкой размалёванных лоскутков. Вас не то что обворовывают, над вами издеваются, а вы ещё говорите кассирам спасибо!
- Ну вот иди и забирай сам свою долю, - разозлился Кирилл. - Чего ты нас подбиваешь! Может оно и так, как ты говоришь, только за это ещё и в тюрьму сажают.
- Вот и пожертвуйте собой ради меня, будет от вас хоть какой-то толк. Посидите в тюрьме, станете святыми.
- Ну ты договорился! - побагровел Кирилл.
- Может, так и нужно, - вздохнула Светлана Петровна, и глаза её фатально помутнели. - Нужно только хорошенько подготовиться.
И она прикрыла дверь на кухню.
- А ты что бесишься? Не хочешь пожертвовать ради меня?
- Чужое красть я не буду.
- Чужое, - хмыкнул Богема, - всё это моё, а ты говоришь - чужое.
- Ну, если это твоё, то ты сам загнал себя в угол и сидишь без гроша.
- Ты рассуждаешь примитивно, - поморщился Петр Андреевич. - Я просто не хочу отвлекаться на мелочи. Во мне идёт процесс, а для него требуется особая атмосфера. Я погружён в тонкие слои чувств и не намерен их лишаться. Я бог и прошу тебя помочь мне делать моё дело. Я доверился тебе, а ты предаёшь меня. Или ты всё ещё не признаёшь меня богом?
- Признаю, - тихо сказал Кирилл, - хотя плохо тебя понимаю. Ты же не умираешь с голоду. Чего тебе не достаёт?
- Я не хотел бы зависеть от Светланы, пусть и она не работает за гроши. Потом, ты сам видишь, что я влачу полунищенское существование, я лишён элементарных вещей, и куда не сунусь - всюду нужны деньги. Ты спросишь, почему я не сотворю их для себя чудом?
- Не спрошу. Я знаю, почему ты это не можешь.
- О, я смотрю, ты растёшь на глазах!
- Я пережил божественные минуты и знаю чувства, о которых ты говорил. Это ты зародил их во мне.
- Отлично! - потёр руки Богема. - Теперь за дело. Иди к Светлане и разработайте операцию, только так, чтобы она в любом варианте оказалась на свободе. В крайнем случае - пусть посадят одного тебя.
- У меня тоже семья.
- Так то - у тебя. Чувствуешь разницу?
- Чувствую. Но ты сам виноват - то, что ты дал мне, не позволяет мне пойти на такой шаг.
- Я так и знал! - воскликнул Богема. - Сколькие берут у меня даром и ничего не платят. Ни один даже курицу мне не принёс! И из тебя не вышел апостол!
- А может быть ты меня просто не доделал? Или глину не ту использовал, или мало вдохнул в меня жизни?
- Разве на вас всех хватит моей жизни? Но ты ошибаешься, - хитро улыбнулся Богема. - Я помню, как делал тебя. Посмотри в зеркало, внешне ты вышел прекрасно. И вовнутрь тебе я кое-что славненькое положил. Только зачем же ты так усердно всё это закопал, а не развил? И не смей винить меня, я не люблю этого!
Кирилл хотел было не то исповедаться, не то возразить, как вдруг с Богемой что-то случилось. Хитрая улыбка сползла с его губ, лицо стало сосредоточенным, он как бы выключился и произнёс:
- Этого следовало ожидать! Сколько раз я предупреждал, что нельзя недооценивать его силу!..
Было впечатление, что он говорит сам с собой, ибо он действительно не брал во внимание присутствие Кирилла.
- Почему, чёрт возьми, я должен бросать своё дело! - вскричал он, и как бы переспросил: - Уходить? Но только не теперь! Я ещё не закончил! - и раздражённо согласился: - Ну конечно, я прикрою. Но с условием, я должен закончить своё!
Он замолчал, отрешённый, с какой-то болезненной переменой в лице.
Впервые Кирилл был свидетелем подобной сцены. Он не знал, что Светлана Петровна наблюдала такое последнюю неделю каждый день и уже поняла, что раздражение Петра Андреевича проистекает от таких вот непонятных монологов.
- Что случилось? - осторожно спросил Кирилл.
- Как тебе объяснить, - грустно сказал Богема, - разве что рассказать сказку про волшебную палочку, или нагромоздить словесные формулы, которые ещё больше тебя запутают. Знал бы ты, до чего опасна и непредсказуема истина.
- Я люблю сказки, - умоляюще заглянул в глаза Кирилл, - я за истину, кого хочешь, ограблю!
- Ты как на базаре, - засмеялся Богема, - тогда деньги вперёд!
- Ты опять не оставляешь никаких гарантий.
- А ты снова не веришь божьему слову.
- Таким ты меня создал.
- Я тебя создал верующим в меня, ты сам себя запутал. Если бы ты имел чистые слух и зрение, ты бы сразу понял, кто я и чего хочу.
- Ну помоги мне увидеть!
- Только у меня и дел, что чистить каждому лентяю уши и протирать мозги.
На кухне появилась Светлана Петровна.
- У меня есть план! Я всё здорово придумала. Дело стопроцентное! У нас будет не меньше ста миллионов! Я даже одна смогу всё это провернуть!
У неё было такое задорное состояние, что Кирилл почувствовал себя полным кретином. Как и всех малоактивных людей, чужая деятельность подавляла его, вызывая зависть.
- Вот видишь, как далеко ты отстоишь от женщин! - не преминул подколоть Богема. - А что бы было, если бы я обратился к другим? Ты представляешь, как бы ты себя гнусно чувствовал?
- Я согласен! - неожиданно для себя сказал Кирилл.
- Ладно, дети мои, ограбление отменяется, нам теперь высовываться нельзя. Придётся жить как прежде, если только фортуна сама на нас не выскочит.
- А что случилось?
- Ничего, Светочка. Просто наши родственники узнали о нашем существовании и предъявили на нас свои права. Непонятно? Тогда слушайте сказочку. Жил да был бог. Пошёл он как-то прогуляться в своём мире и заблудился. Мир-то его был богат формами и видами. И всё-то ему было любопытно, везде-то он хотел поспеть, так что не заметил, как оказался так далеко, что и сам себя не мог разглядеть. Стал он искать выход. То туда сунется, то сюда - да только ещё больше запутается и порастеряется...
Богема вошёл в ритм и пуская дым из ноздрей, стал рассказывать увлечённо, как заправский сказочник:
- Так вот, долго ли, коротко ли это продолжалось - не столь важно. Но настрадался он сполна, разыскивая себя по разным закоулкам своего собственного мира. Только никак не мог вернуться к самому себе. И тогда решил он всё начать сызнова. И вот, оказавшись в глухом местечке, сотворил он самого себя в лице конкретного человека и все остатки своей растраченной в блуждании силы вложил в создание волшебной палочки. И удалась она ему, и стал он создавать с её помощью свой мир, собирая в него все свои частички, растерянные повсюду. Трудно объяснить, каким образом он это делал, но понятно, что без волшебного вдохновения здесь не обошлось. Собирая всё воедино, он разбудил и иные силы, когда-то созданные им же самим ради равновесия. Никогда ещё эти силы не имели конкретных лиц, но, как это ни странно, та же волшебная палочка, создающая всесилие растерянного всюду бога, сотворила и его противников в конкретных лицах, ибо часто применялась в слепую, путешествуя в таких дремучих уголках, где спала сама праматерия. Не станем задаваться этими механизмами и скажем только, что, когда богу осталось собрать свои последние частички, случилось так, что выкрали у него волшебную палочку, и оказался он словно без рук. Тогда и расслоился он и отправился вновь на поиски, и началась борьба, так как оказался он обнаруженным, и силы, что против него, становились всё сплочённее.
Богема задумался, затушил окурок и сказал:
- Никудышный из меня сказочник, вот вам бы Игоря Валерьевича послушать, он бы сделал вас детьми.
- А кто это такой? - спросил Кирилка.
- Всё-то тебе расскажи. Всё будешь знать - скучно будет.
- А тебе же не скучно.
- Я в отличие от тебя - творю, и истина меня уничтожить не может.
- А мне всё понятно стало! - гордо произнесла Светлана Петровна.
- Неужели? - улыбался Богема.
- Да! Вот скажи - правда, что несколько лет назад мог быть Конец Света?
Богема с удивлением посмотрел на неё.
- Как ты догадалась?
- Вот видишь! Просто ты очень ясно всё рассказал, так что многое увиделось за сказанным.
- А что ещё?
- Например, что есть страна, откуда ты пришёл, что ты умереть не можешь, что ты не один, что ты ищешь волшебную палочку. Хочешь, я скажу, как она выглядит?
- Нет, нет! - забеспокоился Богема. - Достаточно. Не знаю, то ли я так здорово рассказал, то ли у тебя прорезался третий глаз, но лучше тебе помолчать.
Кирилл обиделся. Он заподозрил, что ему не доверяют. И ещё он не понимал, как могла она увидеть, а он нет.
- Я - материя, я открыта для бога, - рассмеялась она, видя его растерянность.
Она была старше его всего на пять лет, но Кирилл всегда звал её по имени-отчеству и сочувствовал, полагая, что ей не сладко с капризным Богемой. Он видел в ней напряжение, какое бывает у одиноких женщин, и причислял его к сексуальным проблемам. Вообще-то назначение женского мозга ему было непонятно, женский ум вызывал у него скепсис. А тут он получил от него подножку.
Волшебная палочка, дремавшие силы, размножение богов - всё это нужно было сто раз обдумать, чтобы вызрело логическое зерно, всё это порождало кучу вопросов и представлялось таким зыбким и неуловимым, что вызвало скорее протест, чем доверие. Одно только было явным - ощущение, что последнее время живёшь в той же атмосфере, переданной этой сказкой, когда всё фантастическое имеет реальный вкус, и даже более острый и явный, чем действительность. И он всё чаще терял ориентацию, не понимая, где явь, где вымысел.
Но самое главное - после сказки он не знал, на какой стороне находится, и вообще - какова его роль в происходящем? Об этом он и спросил Богему, правда, не прямо:
- А вот остальные люди, они как?
- А кто как, - равнодушно объяснила Светлана. - Но в основном - стихийно против.
- Ну да, - подтвердил Богема. - Вы тут общайтесь, а я пойду спать.
- Я тоже, - сказала она.
Кирилл понял, что он лишний и, откланявшись, понуро пошёл домой. Там у него двое детей и жена. Как-то он рассказал ей про то, как Богема считает себя богом и что он, Кирилл, тоже находит в себе божественные признаки. Она хмуро его выслушала, а через день кричала, что затрахалась жить с таким придурком, который возомнил себя чёрт знает кем, а сам детям ничего ни разу не купил. Он тоже орал на неё, так что наконец они подрались и вот уже две недели не разговаривали.
Печальный Кирилл завернул к своему вечному собутыльнику, где как нельзя кстати оказалась выпивка, и совершенно бездарно напился, так что дня два и думать не мог о звёздах, о богах и волшебных палочках.
"Блеф это всё! Сплошные чернила, и всё суета сует", - убеждал он себя, вспоминая о Богеме.

А между тем, тому понадобилось простое человеческое участие. Ведь ещё не так давно он сам был человеком, пророс из него, но не избавился (да и не хотел) от некоторых земных чувств. Без них, впрочем, он бы вообще растворился в воздухе, так что теперь не о чем было бы говорить.
И как это ни странно прозвучит, но испытывал он чувства опасности, потерянности и одиночества. На бумаге, что лежала в письменном столе, покоились письмена, но он не знал, что с ними делать, и ещё у него была начата и не окончена последняя вещь, и ему так хотелось довести её до конца, ибо именно с её помощью он надеялся выполнить свою задачу. И он получил на это согласие, но понимал, что закончить её теперь вряд ли удастся.
Боги всегда натыкаются на стену. Потому, что они в постоянном движении. Днём они обычно представляются шутами, изображают из себя добропорядочных граждан, несут все тяготы земных забот и внимают всевозможным учителям. Ночью они выходят на работу. Что они берут с собой? Да ничего, кроме священной палочки, если конечно, она не украдена.
А что же взял с собой Богема, когда оставил спящую Светлану Петровну и выскользнул за дверь, а потом и на улицу, где под светом фонарей шёл то снег, то дождь?
Он взял с собой нож. Обычный столовый, ничуть не волшебный. Многим это покажется невероятным, да и я не ожидал от него такого откровенного и решительного поступка, но остановить его уже не мог. Нас разделяло расстояние в двести километров, и я в это время спал, успокаивая свою истерзанную печень. И мог лишь воскликнуть в своих бесконечных снах:
"Вот что значит - лишить богов священнодействия и отвлекать их от творчества!".
А наутро мне прибавилось забот - штопать одеяло социума, разрезанное умопомрачением Богемы. Ему казалось, что он вонзил нож в самую сердцевину, и внешне это выглядело именно так, но сердцевина социума не терпит пустоты, тем более, когда мои идеи рассеяны по всему миру.
Так Богема совершил убийство.
Я ему судья, и только мы вдвоём знаем, кого он в ту ночь убил и почему. И я его могу осуждать не за сам поступок, а за нетерпение. В остальном же он действовал как хозяин. Пусть поспешно и неумело, но так, как повелело его хозяйское чувство. Впрочем, что бы я ни говорил об этом случае, меня никто не поймёт, а философствовать на эту тему и раскрывать голую механику у меня нет никакого желания. Скажу только, что он убил того, кто похож на человека.
...Он возвращался всё с тем же ножом, и его куртка была заляпана кровью. Усевшись на скамейку в тихом дворе, он отбросил нож и оттирал снегом кровь.
Он уже понял, что, хотя и спас жизнь нескольким тысячам живущих на одной части света, но перенёс шквал несчастий на тех, кто уже родился и ещё родится на той стороне планеты. И ещё он понял, что лицедейства ему не избежать. Вот отчего ему было так одиноко. И это при том, что он подозревал, что в этом же городе есть такие же, как он.
Но и божества, как и великие личности, часто не встречаются во времени, да и встретившись на Земле, честно сказать, с трудом уживаются друг с другом. И я не могу пока с уверенностью обещать, что Богема успеет встретить своё равенство.
- Значит, лицедейство? - спросил он, всматриваясь в темноту перед собой, и отвечал: - Из меня выйдет хороший козёл отпущения, тем более, что я всё равно буду говорить правду и ничего кроме неё.
Он расхохотался и отправился к Кириллу, разбудил его беспрерывным звонком и с ходу заявил, что намерен завтра же оповестить всех, что он явился и готов дать пресс-конференцию.
- Ты что, пьян? - таращил глаза Кирилл.
- Ты будешь моим представителем, устроим конкурс апостолов, наберёшь из числа желающих самых башковитых, и я начну проповедь.
- Ты что, серьёзно?
- Ещё бы! Давай составим список газет и оповестим всех, что я явился и буду говорить. Я сам позвоню на телевидение и правительству. А ты обзвонишь иностранные корпункты. Если не дадут пресс-центр, то нужно подыскать какое-нибудь помещение.
Кирилл уже успел натянуть штаны, закурил, но всё ещё плохо понимал, что произошло. Богема был трезв, но как-то неестественно взвинчен. "Вот и результат и ответ на все мои вопросы - он сумасшедший".
- Ты что молчишь? Неси бумагу, и начнём. Завтра нужно найти помещение и всех оповестить.
- На фига тебе всё это?
- Так, - сел Богема на табурет и недовольно уставился на Кирилла. - Неужели я так бездарен, что не смог заставить тебя поверить в себя, или ты настолько глуп, что ни черта не понял? Или же ты просто трус?
Кирилл почему-то не обиделся.
- Тебе виднее. Я раньше, может, и хотел такого, но ты сам меня разубедил. А вот почему мы поменялись местами - не пойму.
- По-моему, мне пора становиться диктатором, я вижу, что мой демократизм кроме болтовни и споров ничего не даёт.
- Дай время, - рассмеялся Кирилл.
Он был уже рад перемене в Богеме и вообще-то был готов действовать, но ему нужно было знать причину.
- Был у меня друг, - тихо сказал Богема. - Мне нужно было убить одного типа, и я попросил помочь его выследить. Он только спросил: ты хочешь убить для себя? Я сказал, что нет. Этого ему было достаточно. Я сказал, что хочу убить ради ребёнка. Но до сих пор не знаю - сказал ли тогда правду. Ребёнок только что родился, и я хотел отомстить за его мать, хотел принести ребёнку в жертву этого типа, очистить судьбу ребёнка. А ты?
- Что я? То ты меня подбивал грабить, теперь затеял эту компанию, завтра пошлёшь убивать! Я что, раб твоих прихотей?
- Не ори, ты не раб. Я даю тебе шанс жить насыщенной жизнью, а не киснуть обывателем.
- Но во имя чего?
- Во имя тебя и меня. Разве этого мало? Или ты хочешь только ради себя?
- Это всё туман. Обратись к своему другу, если ему достаточно одной твоей фразы.
- Он теперь архангел, и я не думаю, что он одобряет твоё поведение.
- Трудно с тобой, - вздохнул Кирилл. - То ты подпустишь, то оттолкнёшь. Как кокетка - то покажешь ножку, то опять прикроешь.
- Да, во мне хватает женственности, но я не намерен никому отдаваться.
- Ты уверен, что тебя примут всерьёз?
- А это неважно.
Кирилл помолчал, лицо его стало серьёзным и решительным.
- Ладно, - согласился он. - Ты завариваешь, тебе и расхлёбывать.
- Нет, - покачал головой Богема. - Расхлёбывать будем вместе. Это непременное условие.
- Пусть. А как умер ставший архангелом?
- Он повесился.
- Именно это я и ожидал, - кивнул Кирилл и ушёл за бумагой.
А Богема ушёл в воспоминания. Они касались иной, словно бы чужой жизни и, вглядываясь в прошлое, он видел будто и не себя, а другого, теперь уже мало знакомого, но всё же себя, оставшегося жить среди страниц запутанного и волнующего романа. И вслед за этим ощущением к нему пришло удовлетворение от осознания, что он сумел выйти из этих запутанных страниц, от чужой воли и смог раздвинуть банальные рамки жизни до беспредельного своеволия.
- Мы ещё повоюем! - воскликнул он, переполненный гибельным для кого-то восторгом.

Не стану отрицать, если кто догадается, что этот восторг пошёл блуждать по пространству и каким-то неизвестным науке путём передался и Стёпе, сидящему над листом бумаги.
Уже начинался рассвет, а он всё писал и писал, не выбирая слов, ибо они сами выныривали из глубин его сознания. Он так увлёкся, что не видел, как приоткрылась дверь и огромный нечеловеческий глаз смотрел на него с любопытством. И хорошо, что он этого не видел. Судя по величине, глаз принадлежал неизвестному зверю, размеры которого явно превосходили комнату.
Стёпа услышал скрип, когда дверь уже прикрылась. Он посмотрел на манекена и сказал ему:
- Не мешай, дурак!
И вновь склонился над листом.
Через полчаса вошёл Павел Иванович. Правда, у него появились усы, но всё равно это был он.
- Ну как тебе работалось? Не правда ли, за одну такую ночку можно отдать годика два или променять её на десять любовниц!
- Именно так!
- Ну тогда давай заканчивай, попьём кофе и посплетничаем.
Так они и сделали. Возбуждение бессонной ночи гуляло в Стёпином теле, когда они сели пить кофе.
- А как эта штука действует? - указал он на манекена.
- Это не штука, - улыбнулся Павел, - это один мой хороший знакомый - колоритный мужик, но творческой отдачи никакой. Зато пригодился, я на него костюмы вешаю.
- И в лоб он бьёт, как жлоб, - срифмовал Стёпа.
- Но он и ещё кое-что умеет, вот дай-ка листы, что ты исписал.
- Зачем? - насторожился Стёпа.
- Дай, дай.
И Стёпа подал.
- На! - сказал Павел, как будто окликнул собаку, и сунул листы под нос манекену.
Не успел Стёпа отреагировать, как это чудовище в два приёма проглотило листы, ещё разок чавкнуло, будто ждало добавки, и затихло, тараща свои немигающие стекляшки.
- Что? - изумился Стёпа, всё ещё ожидая, что ему вернут листы.
- Всё, - спокойно закинул ногу на ногу Павел Иванович. - Зови меня Павлушкой или Коало - это моя подпольная кличка. Кстати, ты можешь сходить в туалет и в этой комнате можешь пользоваться всем, что понадобится.
- А как же моя рукопись?! - чуть не плача, вскричал Стёпа.
- Считай, что её прочёл народ и критики. Все в восторге, вот тебе гонорар, - и этот Коало насыпал в кофе две ложки сахара и подвинул тарелку с печеньем. - Теперь можешь задать десять вопросов. Я дам тебе исчерпывающие ответы. Пей и ешь.
- Не буду. Ничего не хочу! Ни вопросов, ни твоей жратвы!
- Не понял. Ты что, не хотел, чтобы народ прочёл твой опус?
- Это не народ! Это балбес механический!
- Правильно. Нельзя придумать более точной характеристики. Этот ещё не такой уж агрессивный, он не стреляет из автомата и не орёт на площадях, зато обожает всяческую информацию. Ты думаешь, он только твою рукопись съел? Вот смотри! На!
И Павлуша сунул манекену толстенный том. Тот раскрыл огромную пасть и откусил четверть, тут же проглотил и откусил ещё. Павлуша сказал: "Держи!" и сунул остатки манекену в руки. Тот взял и стал потихоньку обсасывать остаток, явно смакуя и продлевая наслаждение.
Зрелище для Стёпы было не из приятных. Он сел так, чтобы не видеть балбеса.
- Ничего, привыкнешь.
И Павел закрыл манекена ширмой.
- Я что, буду здесь жить?
- Первый вопрос. И я отвечаю - да.
- Я пленник?
- Нет.
- Кто ты?
- Пихто - это моя вторая кличка.
- Так не годится, ты отвечай по существу. Во сне меня попросили прийти по этому адресу и сказать тебе...
- Мне это известно. Ты припозднился. И кстати, извини меня за вчерашнее. Я был с тобой невежлив. Я очень переживаю, что тебя обидел. До сих пор хочется сделать для тебя что-нибудь приятное.
- Зачем я тебе нужен?
- Ты обладаешь редкими свойствами.
- Какими?
- Узнаешь, когда их проявишь.
- Ты инопланетянин?
- Нет.
- Посланец?
- Можно и так.
- И я не сплю?
- Пока нет.
- Что я должен делать?
- Вот наконец ты спросил самое главное. Это твой десятый вопрос. Пока ты должен пожить здесь и сочинять всё, что тебе захочется. К тебе же пришло вдохновение? Вот и действуй.
- А потом?
- Всё, вопросы теперь задаю я. Ты сможешь найти квартиру, где ты жил?
- Конечно.
- Ты видел её хозяев?
- Нет, - покраснел Стёпа. - Но приходила одна ночью, я её не разглядел…
- Понятно.
- И ещё один раз звонили.
- Что сказали? - Павел жадно смотрел на Стёпу, - ну-ну?
- Чтобы я сюда не ходил, что меня любят и что я должен оставаться там жить.
- Что ещё?
- Да всё, по-моему.
- Если что-нибудь вспомнишь - расскажи. Ну ладно, я пошёл. Хочешь - ешь, хочешь - броди по квартире. Я принесу что-нибудь поесть вечером.
- А если я убегу?
- Не убежишь. Ты уже отбегался.
Павел ушёл, а Стёпа сидел и думал, что действительно отбегался. К тому же ему страшно захотелось спать. Он взял одеяло и лёг на диван, и, не успев коснуться подушки, уснул и не видел ни каких снов.
Проснулся он с ощущением, что кто-то склонился над ним. Стёпа открыл глаза, но никого не увидел. В комнате был тот же полумрак, и так же горела лампа под абажуром. Из-за ширмы торчала фуражка манекена, тикали настольные часы. Было три часа дня.
Стёпа лежал и пытался сорганизовать в своём сознании всё, что с ним случилось.
Он выехал из дома три месяца назад. Ему приснился сон, где был назван адрес и было велено передать, что "кентавр в клетке". Стёпа приехал и попал в известную квартиру. Как выяснилось, ему её подарили и даже платили за то, что он там живёт. Его хотели задержать? Или может быть общество пришло к изобилию? Так или иначе, его всё время водят за нос. Он не распоряжается собой и, несмотря на все чудеса, как и прежде не соображает, для чего явился на свет, и похож на неуправляемое судно, гонимое всеми ветрами. Как и прежде, он не понимает - кто с кем воюет и на чьей стороне.
Там его покупали всеми радостями жизни, здесь бьют в лоб, но, несмотря на всю невероятность и фантастичность пережитого, он вновь испытывает чувство одиночества, у него нет ни одного близкого существа, которому он мог бы доверить себя целиком. И даже его первую творческую попытку скормили этому пластиковому генералу. Но почему же ему позволили сюда прийти, если не хотели этого?
"А что если напиться? Может быть в этом доме тоже есть бар?"
Понять его порыв нетрудно. Ни он один - миллионы готовы спиваться в России, лишь бы не тащить эту тяжесть запутанных мыслей. Если б не было водки, чувственные натуры просто бы взрывались от внутреннего нагнетания сверхвысоких температур. В голове у них спутанный клубок тончайших нитей, и какое напряжение требуется, чтобы без посторонней помощи разматывать его, соединяя разорванные в спешке концы и дурея от неразрешимости затянутых узлов. Если бы не было водки, они бы ходили сумасшедшими или разбивали себе головы о стены. Алкоголь спасал их, высасывая из клеток огонь напряжения, и только тогда можно было вновь цепляться за тоненькую нить и тянуть и тянуть её, готовя эти личные клубки для соткания полотна будущего мира.
Сколько же их, для которых и мир и собственные души оказались тесными, спасалось водкой?
Этот напиток придумал конечно же не дьявол, ему-то было бы кстати, когда, не распутав и узладерзнувшие сгорали бы как свечи. Ему дана власть над телом, и вот почему он так быстро разрушает организмы мыслящих, дабы болезнь не давала им лечить душу алкоголем. Но как отлично видно, всем остальным он позволяет пить всякую дрянь десятилетиями.
А ещё лучше видно - на кого работают политики, когда вводят сухой закон. Все они якобы пекутся о здоровье нации, её умножении. Но зачем нужны мне миллионы, не дерзающие распутывать нити жизни? Впрочем, дьявол, который и тут поспешил напутать, заставляет теперь пить всех подряд, чтобы дурак дурака видел издалека, а все остальные не отличали своего от чужого.
Поэтому в комнате Стёпа алкоголя не обнаружил. Тогда он решил прогуляться по квартире. Ему ведь это было предложено. Но всё же с опаской он подходил к двери - не выскочит ли манекен со своим железным кулаком?
Всё обошлось, и он благополучно оказался в коридоре. Здесь горел яркий свет, и Стёпа завернул на кухню. Там было всего несколько кастрюль, тарелки, чайник и корка хлеба в хлебнице. Холодильник вообще отсутствовал. Зато на подоконнике сидел старый истрёпанный кот. Один его глаз заплыл, а другой смотрел не то с ужасом, не то с презрением. Стёпа не решился с ним разговаривать и пошёл искать туалет.
В длинном коридоре он увидел связки журналов, на полках стояли пустые бутылки всех стран и народов, а в туалете остро пахло плесенью.
В коридоре было ещё три двери, и Стёпа открыл ближнюю. На первый взгляд можно было подумать, что здесь идёт ремонт. Посередине стоял деревянный настил, мебель была сдвинута, из комодов и чемоданов торчали вещи, обрывки бумаги, папки, обувь, зонты, а на настиле валялись краски, кисти, коробки, в углу стояло зеркало, а на столе мигал компьютер. Из этой комнаты была ещё одна дверь, но, чтобы до неё добраться, нужно было перелезть через весь этот хаос. Стёпа поглазел и отправился дальше.
Во второй комнате не было ничего. Только у окна возвышался мольберт с чистым полотном. Пол блестел, будто его только что натёрли, и стены были белые, как в больничной палате. Стёпа не решился войти в эту чистоту и, пожав плечами, уже с нетерпением толкнул третью дверь.
И попал в просторный зал. Здесь было несколько столов, две стремянки, а на противоположной от двери стене висела громадная карта мира. На остальных стенах пестрели маленькие квадратики, и присмотревшись, Стёпа понял, что это портреты. Миниатюрные, они создавали впечатление обоев, но на самом деле эти портретики были наклеены на ящики с крошечными ручками. Стёпа потянул один и увидел в ящичке карточки с надписями, он попытался прочесть одну, но ничего не понял - слова соединялись в какую-то белиберду, а с портрета этого ящичка смотрело лицо известного актёра.
Стёпа стал изучать миниатюры, взяв со стола лупу. Некоторые лица ему были знакомы, другие нет, и во всех ящичках оказались карточки с непонятным набором слов.
Стёпа испытывал благоговение и уважение перед этой картотекой. Он видел лица, известные всему миру, многие из них давно ушли из жизни. Вся атмосфера этого зала призывала к серьёзности и несуетности.
Посередине зала Стёпа обнаружил металлический штырь с деревянным набалдашником. Он потрогал его, не понимая назначения, испытал на крепость и толкнул. Внезапно стены колыхнулись и поплыли. Всё эти квадратики замелькали, исчезая по углам друг в друге и появляясь словно из этих же углов. Потом всё остановилось.
Голова у Стёпы кружилась как от карусели. Он посмотрел, что лежит на столе, и увидел те же карточки - полузаполненные и ещё нетронутые. Тут же лежали и портреты. Взяв пачку, Стёпа узнал вдруг Атаса, потом увидел симпатичную негритянку, каких-то незнакомых солидных и подозрительных личностей, бывшего главу Англии и ведущего телевизионной программы.
- Вот это да! - только и мог он сказать.
И тут же задался вопросом - где отдыхал этот Павлуша-Коало?
Он заглянул за карту и обнаружил вход, ведущий в освещённый коридорчик длиной метра в три. Стёпа прошёл по нему и осторожно стал открывать дверь.
Каково же было его изумление, когда он оказался в том же самом книжном кабинете, откуда и вышел. За ширмой виднелась фуражка манекена, горела лампа в абажуре - словом, всё было то же.
- Не понял! - сказал Стёпа и вновь бросился в коридор.
Прошёл кухню, туалет и оказался перед тремя дверьми. Вошёл в зал и опять нырнул под карту. Открыл дверь и вновь оказался в книжном кабинете, у той самой двери.
- Замуровали! - рассмеялся он, бессильный понять, как всё это расположено.
Взяв листок, он попытался начертить схему дома. Но думаю, что любой, кто задался бы этой задачей, почувствовал бы себя через полчаса полным идиотом. И всё-таки путём долгих экспериментов Стёпа установил, что пока не откроешь дверь в кабинет, ещё можешь вернуться в зал из-под карты, но как только её откроешь, возвращаешься туда же, уже через другой коридор, с поворотом направо.
"В двери какие-то механизмы", - догадался Стёпа. Но через минуту смеялся, поняв, что и эта догадка ничего не стоит.
Тогда он стал думать - куда делся выход на улицу. Где-то он должен быть.
Выйдя в коридор, где на полках стояли бутылки, он увидел ещё одну тёмную дверь и, открыв её, оказался на улице.
В этот момент из-за угла появился Павел Иванович.
- Свежего воздуха захотелось? - понимающе спросил он, и входя в дом, по-житейски чертыхнулся по поводу того, что негде взять лампочку, чтобы осветить выход.
- Я принёс кое-что для ужина, идём жарить картошку.
Стёпа посмотрел ему в след, потом на унылый серый дворик и, ни о чём не сожалея, закрыл поплотнее обшарпанные двери.

О Лебедеве этого не скажешь. Он жалел, да ещё как, что поназадавал такие глупые вопросы Игорю Валерьевичу.
Всем не хватает общения. Все гоняются за этим добром и никак его не могут приобрести. И мало кто сознаёт, что общение встречается гораздо реже, чем драгоценные металлы - Лебедев это давно понял, с той самой поры, когда говорил с полковником, и больше оно к нему не возвращалось.
После несостоявшейся дуэли он долго спал. Проснулся к вечеру. Даши не было, и он лежал и пытался хоть как-то соотнести себя с реальностью.
"Получается, - думал он, - что я живу в романе, и автор вклинился в действие, зачем-то стёр на моей ладони все линии и оставил меня жить взаймы. Иными словами, я разговаривал с богом. А сам я тоже пишу романы и как бы подражаю богу. То есть, я играю в бога. Да, это игра. И правя черновики, гранки, внося изменения при переиздании, я вклиниваюсь в живую ткань. Так где я нахожусь? В черновике? В гранках? Или давно изданной книге? Можно предположить, что я должен был быть убит, но мой финал был переписан, и с Войновичем случился удар. Развязка не вышла эффектной, но разве автор ищет красивых и эффектных финалов? Да и что я - среди тысяч и тысяч конфликтов, сюжетов и финалов? И как это гениально и удивительно - иметь читателей, пытающихся прочесть собственные судьбы. Такое невозможно вместить в человеческие мозги!"
От подобных мыслей, особенно, если за ними стоят сотни чувственных образов, можно легко прийти в состояние крайнего возбуждения. Тем более, если представляется, что находишься вблизи вселенского открытия. И огонь загорелся в голове у Лебедева.
"Сначала Шок, потом встреча с Войновичем, потом секундант. Что же была у меня за роль? Я должен был убрать Войновича? Это что - месть? Он меня назвал героем, но какой же я герой?"
Он назадавал себе не одну сотню вопросов и не нашёл на них категорических ответов, так что первое ощущение близости открытия сменилось иным - ощущением песчинки, гоняемой набегающими волнами.
- Нужен собеседник! Нужна движущая мысль! - догадался Лебедев, не подозревая, что события уже приближаются к его дверям.
И когда в них позвонили, Лебедев увидел своего кредитора - Гену Шороха.
Тот пришёл без очков, и глаза его были светлые-светлые, так, что даже казались пустыми.
- Дуэль не состоялась, али перенесена? - весело пропел он, наслаждаясь огорчённым видом хозяина.
- Притащился за своим мерзким желанием?
- А почему такой тон? И почему моё желание должно быть обязательно мерзким? У вас, значит, желания чистые и светлые, а мои грязные?
Лебедев пошёл на кухню и достал из тайника пистолеты. Он положил их на стол и, указав на стул сел.
- Я слушаю тебя.
- Вы меня, естественно, считаете свиньёй.
- Ближе к делу.
- Но я бы не желал вас сразу огорошить своей мечтой.
Было заметно, что слова Лебедева наносят Гене чувствительные раны, но по-видимому, получая их, он испытывал удовольствие.
- Я знал, что вас не убьют, мне сон был. Правда, он закончился неясно.
- Говори о деле.
- Скажу. Только вы ведь тоже выпендриваетесь, я вас раскусил. Если вы пишите книжки, то думаете, что этим выше меня? Я читал их. Вы ведь даже не Пушкин, вы просто словами зарабатываете на жрачку, которую я вам таскал.
- Дотаскался.
- За всё надо платить, - заглядывал в глаза Шорох. - Ну чем, скажите, вы выше меня? И я бы мог писать, но что это за способ зарабатывать? Он же какой-то, как вы говорите, мерзкий. Выдумываешь всё, что хочется, и за это ещё платят. И я выдумываю - но не беру за это денег. Ну, забавляете вы читателей, так то же самое делают клоуны! Точно, - нервно хохотал Гена, - вы клоун! Вам бы лучше в цирк...
- Мы отличаемся тем, что я живу, а ты нет. И между нами такое же расстояние, как между гусеницей и яблоком.
- Как это?
- Долго объяснять. Давай-ка ближе к делу, а то я подумаю, что у тебя и желаний никаких нет, а одна только злоба да зависть.
- Как же, как же! - закинул Геннадий ногу на ногу. - Игра только начинается. Может быть я вам и представляюсь гусеницей, но вот я перед вами - о двух руках, при голове, и вы чем-то меня напоминаете.
При этом он взял со стола пистолеты, сунул один в карман, а другой вертел на пальце.
- Разве вы не любите длинных разговоров? Я читал ваши книжки - там все говорят и говорят. Давайте и мы попробуем.
- Хороший у меня читатель, - вздохнул Лебедев.
- Я очень везучий игрок, и в карты, и в рулетку. Но однажды проиграл. И кого бы вы думали? Человека! Разве я не становлюсь вам интересен?
Лебедев решил молчать.
- Проиграл я его и зарезал. Давно то было. Мальчишка почти был, вот мной судьба и играла.
- Врёшь ты всё! - не выдержал Лебедев. - И убери пистолет, скоро Даша придёт.
- Даша, - мечтательно протянул Шорох. - Вру или не вру, этого никто теперь не узнает. Только, проиграв одного человека, я захотел выиграть другого.
- Дашу просишь?
- Догадливый вы, но только не прошу, а требую, а забираю, как свой законный куш. Однажды ты её выиграл, а вот теперь я.
- Нравится она тебе?
- Я в неё давно влюблён. И жизнь ей могу обеспечить. Я же богаче тебя.
- А кто ты? - Лебедев ощутил азарт, и ему захотелось поиграть в эти странные игры.
- Всё-таки я стал тебе интересен, - перейдя на ты, улыбнулся Шорох. - Из потустороннего мира я, где очень внимательно изучают уголовный кодекс.
- Значит, ты уголовник. Вор в законе или пахан? Ранг-то у тебя какой?
- Хороший ранг. Такой, что между мной и тобой расстояние, как от солдата до генерала.
- Что же ты, генерал, продукты солдату таскал?
- Военная хитрость. Я же со всем законопослушным миром в состоянии войны нахожусь. Вон, посмотри в окно, видишь - машина стоит, в ней два моих бойца ждут, когда я свисну.
- Переиграл ты меня значит? На лопатки положил?
- Против силы не попрёшь, - показал на пистолет Шорох. - Но ничего, найдёшь ты себе красивую женщину, утешишься.
- А как ты Дашу заберёшь? Силой?
- Можно и силой, но сам понимаешь, что лучше тебе официально от неё отказаться и признаться, что ты её проиграл, чтобы не было никакого насилия. И возьми себя в руки, а то у тебя такое лицо, будто ты готов меня зарезать. Нам трагедии ни к чему.
А выражение лица у Лебедева было действительно страшным, но не оттого, что он порывался по-шекспировски разрубить этот узел. В голове его засела иная идея. "А что если мне с этим автором сыграть в кошки-мышки! Вряд ли он меня сберёг для конфликта с Шорохом. Я ему ещё для чего-то нужен. Я в резерве и неуязвим".
И к нему пришло эдакое озорство, как это бывало со смельчаками, гарцующими на лошадях под пулями противника.
- Слушай, Шорох, ты меня лучше убей или убирайся ко всем чертям!
- Слово не будешь держать? - соскочил Геннадий.
- Для тебя это слово, а для меня - пустая болтовня. Ты же ничтожество, возомнивший, что с помощью этого пистолетика можешь управлять мною.
Глаза у Шороха стали белеть и расширяться, он щёлкнул рычажком предохранителя и направил пистолет на Лебедева.
- И мне что-то надоели эти игры. Я вижу, ты хочешь умереть, что же, сделаю тебе такое одолжение, если ты продолжаешь настаивать.
- Продолжаю! - уже вне себя воскликнул Лебедев. - Собака ты! Худшая из собак!
И, как бы боясь, что Шорох улизнёт, он прыгнул к двери и загородил выход.
В эти короткие мгновения Лебедев пережил бурю чувств, сотни образов промелькнули в его пылающей голове. Пусть будет смерть, но только бы вырваться из-под душного колпака, разом порвать полотно и покинуть эту пыльную книгу.
- Стреляй, гад!
Он так страшно это прокричал, что, будь на месте Шороха любой гуманитарий, и тот бы подчинился и выстрелил.
И выстрел состоялся. Когда раздался щелчок, что-то горячее дёрнулось внутри у Лебедева и покинуло его. Страшный холод остался в груди и пополз по всему телу, оно сделалось чужим, далёким, и остатки расплывающегося сознания успели вынести последнее слово: "убил".
Надломившись, Лебедев шмякнулся на пол.
А Гена Шорох, ещё несколько раз растерянно нажимавший на курок, крепко выругался и бросился вон из дома.

Каким-то образом через три дня всем деятелям культуры стало известно, что Лебедев убит в собственной квартире и уже похоронен. Об этом написали газеты, и сие известие приобрело бы, как говорится, сильный общественный резонанс, если б не прогремело ещё одно - более любопытное для всех времён и народов явление.
По телевидению была объявлена пресс-конференция, которую должен был дать некто, величающий себя богом. Но её трансляция в назначенный час не состоялась. Виноватая дикторша, запинаясь, объявила, что о времени трансляции будет объявлено заблаговременно.
Народ ходил растрёпанный и недовольный.
"Демократия - так демократия везде и во всём!" - неистовствовали даже обожатели крутых режимов, и толпы выплеснули на улицы, чтобы как следует продемонстрировать своё негодование.
"Опять что-то от нас хотят скрыть", - догадывались все.
Но было и немало скептиков:
- Явился бог и хочет выступить по телевидению - это хорошая уловка, чтобы отвлечь народ от политики и экономики.
Вскоре в печать просочилось несколько заметок, говорящих о том, что пресс-конференцию запретило правительство и что некто, называющий себя богом, действительно существует.
Высшее духовенство недолго пребывало в растерянности и взялось посылать анафему всем лжехристам. В храмах на службах только и слышалось:
"Если кто скажет вам: "вот здесь Христос или там" - не верьте; ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить..." "Если скажут вам: "вот, Он в пустыне", - не входите; "вот, Он в потаённых комнатах", - не верьте..."
"Берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение; ибо многие придут под именем Моим, говоря, что это Я; и это время близко. Не ходите вслед их..."
Наслушавшись подобных цитат, некоторые призывали к расправе над лжецом. Их успокаивали более хладнокровные:
- Мания у него. Сумасшедший и всё. Его лечить надо.
Посудачили бы так недельку, всё бы и стихло, если б не пронырливые любители таинственных явлений. Они добрались таки до местопроживания Объявившегося, и ежедневно во дворе двенадцатиэтажного дома стала собираться дежурная толпа. Зародилось что-то типа движения в его защиту - с комитетом управления, со своими лидерами и беспрекословными исполнителями.
Наступало лето, и дежурившие сидели у костра всю ночь, а днём с надеждой ждали чего-нибудь интересного.

Кирилл теперь был в центре внимания. За ним ходила свита из боевых парней - он сам их отобрал в службу безопасности. И у самого Кирилла появился в кармане удобный револьвер, и вскоре был избран казначей, и непонятно откуда в кассу безопасности потекли деньги.
Но ни Кирилла, ни тем более Богему все эти перемены не радовали. Они не были готовы к такому повороту событий. И им действительно в самый последний момент, после долгих и бурных переговоров с высшим телевизионным начальством было отказано в прямом эфире. А на запись Богема не соглашался категорически.
- Но где гарантия, что вы своим выступлением не вызовете в стране панику? Вы же нам даже приблизительно не говорите, о чём хотите заявить? - уламывало его телевизионное начальство.
- Конечно, я могу потрясти умы, - соглашался Богема. - Но это же я, а я волен поступать как хочу.
- Но вы же умный человек, - возражало начальство.
- Я не человек! - отрезал Богема так, что продолжать разговор уже никто не решался.
Приезжали на квартиру и иностранцы. Они были согласны на прямой эфир.
- Только в России, - улыбнулся им Богема, - я и языков других не знаю.
- Отчего так? - ответно улыбнулся иностранный журналист. - Вы хотите спасти только русскоязычное население?
- От чего спасти?
- От смерти. Я имею в виду - от забвения и ада.
- Это ваша забота, - отвечал Богема и закрывал за собою дверь.
- А в нём что-то есть, - подступал журналист к Кириллу. - Мы согласны очень хорошо заплатить за каждую минуту в эфире.
- Кому вы хотите платить? Вы хоть понимаете, что вы говорите?! Я вам сам заплачу, только чтобы вы здесь больше не появлялись.
И ребята из службы безопасности брали под руки иностранца и уносили во двор.
- Ты бы хоть что-нибудь сказал людям, они уже вторую неделю ждут, - упрашивал Кирилл.
Богема морщился, но понимал, что затягивать дальше некуда, открывал окно и высовывался наружу.
- Вон он! Вон он! - послышались возгласы.
Народ, задрав головы, ждал.
- Какое сегодня число? - вяло крикнул Богема.
- Тридцатое! - не сразу ответил кто-то.
- А год какой?
И уже несколько голосов ответили разом. Богема посмотрел в одну сторону, в другую и закрыл окно.
Этого народу оказалось достаточно.
- Видно срок ещё не пришёл, - возбуждённо шептались в толпе.
А Кирилл умолял:
- Ну давай поговорим, обсудим, набросаем план действий. Нужно предпринять что-нибудь решительное.
- Ты сделал то, что я просил?
- Ты же знаешь, ребята пропускают в подъезд только своих.
- Он уже был здесь! Он не мог пройти мимо этого!
- Скажешь ты наконец, кого ты ждёшь? Ты что, его боишься?
- Ещё бы мне его не бояться. Запомни, он может быть кем угодно, но у него нет тени. Видишь, у тебя есть, у меня есть, а у него нет. Пусть не пускают в подъезд ни собак, ни кошек, никакую другую живность. Нам осталось продержаться три дня.
- Ладно, - бледнел Кирилл. - А потом что?
- Посмотрим, - отворачивался Богема и просил, чтобы его оставили одного.
Кирилл отступал.
Он шёл на кухню, где Светлана Петровна только и делала, что варила и кормила телохранителей. Она была довольна происходящим и ни о чём не спрашивала ни Кирилла, ни Богему.
- Несколько газет обещают опубликовать его заявление слово в слово, а он отказывается, - сообщил ей Кирилл.
- Ты не беспокойся, он знает, что делает.
- А я устал! Ничего не происходит, одна суета. Тупик. Что он может сказать такого, чего не слышало человечество?
- Знаешь, я думаю, он так может оскорбить самолюбие всех и каждого, что они действительно не предадут его речь огласке.
- Чепуха. Он просто знает, что без чуда в него никто не поверит. А человечество оскорбляли уже сотни раз. Оно любит оскорбления и ждёт их.
- Ты его ещё не знаешь.
Кирилл понял, что Светлана Петровна завербована навсегда, и, вздохнув, отправился во двор.
Там уже было темно, но как обычно в центре детской площадки вокруг костра тусовались люди.
"Чего они хотят? По-моему, им больше нужна тусовка, а не господь бог", - думал Кирилл, всматриваясь в собравшиеся лица.
- Коля, - попросил он здоровенного парня, как тень маячившего за спиной. - Скажи, чтобы в подъезд не впускали даже насекомых. Ожидается провокация.
И Коля ушёл отдавать распоряжение. Здесь было несколько таких вот, явившихся неизвестно откуда, но совершенно бескорыстных и готовых в любой момент умереть. Кирилл им даже завидовал: они просто и откровенно уверовали, не задавая никаких вопросов.
Сначала ему казалось, что они играют в известную историю с Христом, но потом узнал, что из них один Коля читал Евангелие, а остальные вообще о той знаменитой легенде имеют весьма смутные представления.
"Это инстинкт веры, - пояснила Светлана Петровна, - как у перелётных птиц, как у пчёл - есть органы для нахождения пути и цели, так и у них".
Так или иначе, но Кирилл знал, что эти ребята не подведут. Сомневался он в других - много болтающих и всезнающих. Они атаковали беспрерывно и всё спрашивали:
"Ну как он? Что он? Ел? Пил? Спит? Что сказал?.."
И негодовали на неверующих, и били себя в грудь, клянясь в преданности. То были и старики, и старухи, сорокалетние и подростки.
Третья часть состояла из недоверчивых и робких. Они то грелись у костров, слушали и боялись, то исчезали, то являлись вновь, приводя с собой кого-нибудь. И были, естественно, зеваки и обычная пьянь и балбесня. Но таких Колина бригада утихомиривала очень быстро. А днём с ними ловко справлялись набожные старушки.
Но один раз пришлось туго. Явилась толпа разъярённых баб и мужиков, они хотели добраться до "антихриста" и выколоть ему глаза, отрезать язык и уши. Был с ними и священник. Все кричали до тех пор, пока не началась драка. Приехала милиция и всех разогнала. После этого был организован "отряд богохранителей" и выхлопотано у властей разрешение собираться в этом дворе ещё три дня.
В общем, за эти дни Кирилл встретил много колоритных натур. Самым любопытным для него был отец Афанасий. Он был одет в новую длинную телогрейку, обут в кирзовые сапоги, и на голове у него чернела монашеская шапочка. Говорили, что он монах, и первые дни он молчал, а как-то подошёл к Кириллу и попросил записать его в "богохранители". С его слов так и стали называть охранников безопасности.
- Говорят, вы монах.
- Истинно говорят.
- И вы возьмёте оружие?
- Я бы взял, если б не знал некоторые виды восточных единоборств. Я несколько лет занимался ими.
- Покаж, - сказал Кирилл.
Отец Афанасий был среднего роста, а Коля где-то под два метра.
- Приготовься, - попросил его Афанасий, - я буду нападать.
Коля вытащил руки из карманов, встал боком. Но тут произошло что-то очень быстрое. Такое можно разглядеть лишь при замедленном повторе на плёнке. Нельзя было понять - рукой или ногой ударил его Афанасий, и куда именно. Коля быстро вскочил и тут же упал опять. А у монаха лишь шапочка слетела.
- Класс! - оценил Коля, - тебе осталось научиться только пули зубами ловить.
- Вы что, верите в бога? - кивнул Кирилл головой в сторону окон Богемы.
- Конечно. В России давно никто не объявлял себя таковым так ясно и грубо.
- Только поэтому?
- Только поэтому.
- Не понял. Вам что, не нужно никаких доказательств?
Афанасий надел шапочку и говорил так, что в его голосе Кирилл услышал укор:
- В России даже сумасшедшие не называют себя богами. После него, - он тоже кивнул на окна, - каждый второй будет кричать, что он бог. Но первым взять на себя такую ношу простой смертный не в силах.
- Но он же даже ещё не выступил!
- А это неважно. Говорит бог или молчит - он есть, и быть рядом с ним - лучший жребий. К тому же, все его слова будут истолкованы превратно. Да я и не думаю, что он явился, чтобы нас ещё чему-нибудь научить.
- А зачем же?
- Пути Господни неисповедимы, - улыбнулся монах.
И после этого разговора Кирилл принял Афанасия в "богохранители".
А сегодня, подойдя к костру, он увидел его курящим и усмехнулся: "Вот и ещё один монах-расстрига".
Он хотел было соблазнить его рюмочкой-другой, как во двор въехала белая машина. Она остановилась у подъезда и просигналила, Кирилл поспешил к ней, а от неё навстречу ему Коля уже вёл трёх человек.
- Где бог-то ваш? - спросил один из них, толстый и маленький, с улыбкой до ушей.
Его было трудно разглядеть, но эта улыбка сразу бросалась в глаза.
- Зачем он вам?
- Я уже сказал, вот разрешение на прямой эфир, садимся и едем в телецентр побыстрее, у нас нет времени.
Кирилл взял бумагу, но на ней ничего невозможно было разглядеть.
- А вы кто?
- Я режиссёр программы Константин Львович Тюрин. Что же вы стоите? Давайте его сюда!
- Так поздно уже.
- В самый раз! Вечерние программы смотрят миллионы.
У Кирилла бешено билось сердце - вот оно - время икс!
- Я сейчас!
И он побежал в подъезд. Пока ехал в лифте, осмотрел бумагу, она была с печатями и подписями, и в ней говорилось, что решением комитета телерадиовещания разрешено выпустить в прямой эфир пятнадцатиминутное интервью с господином Богемой Петром Аркадьевичем. И обозначено время, до которого оставалось полтора часа.
Богема проглотил сообщение с интересом. Долго изучал документ, кусая губы и потирая лоб.
- Времени нет совсем! - не выдержал Кирилл. - Пока доедем, пока то да сё...
- Постой! Ты посмотрел тень?
- Тень? Да какая тень! Вот тебе печати, машина с надписью "телевидение". Да и темно во дворе! Ты собственной тени скоро начнёшь бояться!
- Ты что, не мог подвести их к свету? Я тебе говорил - всех проверь. Это серьёзно! - заорал Богема.
И Кирилл сам испугался. Он бросился вниз, вспоминая улыбку толстяка.
Приехавшие стояли на прежнем месте и о чём-то говорили с Афанасием и Колей.
- Пошли! - позвал с собой Кирилл охрану, стоящую у дверей.
Он шёл и смотрел, как собственная тень уменьшается по мере удаления от дома. Наконец она совсем исчезла.
- Ну где бог-то? - спросил толстяк.
Двое других молчали, и Кирилл отметил, что они держат руки в карманах.
- Окружить! - скомандовал он.
- В чём дело? - спросил толстяк.
- Пойдём к подъезду.
- Зачем?
- Там подождём.
- Ну пойдём, если вам так хочется. У вас тут, я смотрю, всё уже заорганизовано: порядок, дисциплина, устав. А чего вы так боитесь?
Они уже шагнули в освещённую зону, и за спиной толстяка встал отец Афанасий. Кирилл сказал ему:
- Ну-ка отойди в сторону.
Афанасий не понял.
- Иди сюда, - потянул его за руку Кирилл и сжал в кармане рукоятку револьвера.
- Что вы там потеряли? - спросил один из приехавших.
Тень мою, наверное, ищет, - хладнокровно сказал толстяк.
И было видно, что даже его спутники обомлели, не увидев её.
- Ну нет тени, и что? - затараторил толстяк. - Обыкновенное чудо! Я и не такое могу! А вот Богема что-нибудь чудесное сделал? А может, я из органов безопасности или тоже полубог?
- А может, ты чёрт? - посуровел отец Афанасий.
- Стрелять будете, да? Пистолетики в карманах. Вот бы вас за незаконное хранение оружия сгрести да на каторгу в колодках! Кому служите? Он же жизнь разрушит. Он же всё хочет свернуть, чтобы конец всему настал! Что же вы такие слабоумные!
- Проваливайте! - сказал Кирилл.
- Окно! Окно открывает! - послышались возгласы от костра.
Видимо, Богема утомился ждать известий и решил посмотреть, что делается на улице. Он открыл окно, и его хорошо было видно.
- Это он что ли? - спросил толстяк и ткнул пальцем в сторону дома.
Раздался звон разбитого стекла.
- Так он или нет? - смеялся толстяк и продолжал тыкать пальцем в окна.
Богема исчез, а стёкла продолжали звенеть и разлетаться.
В этот момент отец Афанасий прыгнул и ударил ногой по толстяку. Но удара не получилось. Монаха так крутануло, что он не сразу оправился от недоумения. Всем показалось, что нога прошла сквозь толстяка, как сквозь воздух. Двое его спутников уже сидели в машине, и он поспешил к ней.
- На войне как на войне, - обернулся он у дверцы. - Бессмертного убить невозможно, а вот вас, друзья мои, я сотру в порошок!
К машине уже сбежалась толпа, в доме стоял переполох, из разбитых окон высовывались испуганные лица
- А прямого эфира, - уже из машины крикнул толстяк, - вам не видать, как своих ушей, так и передай!
Он хлопнул дверцей, и машина умчалась.
- Я записал номер, - сказал Коля, и Кирилл изумился его спокойствию.
- Слушай, - отвёл он его в сторону, - возьми пушку, а то я всё время только и думаю - стрелять или не стрелять.
Коля забрал.
- Что ты обо всём этом думаешь?
Коля пожал плечами:
- Мафия какая-то.
- Да что тут думать, - сказал отец Афанасий. - То был князь мира сего.
- Да ну?! - изумился кто-то.
И в эту ночь уверовали даже те, кто до сих пор сомневался.
А Кирилл, прихватив с собой Афанасия, отправился к Богеме.
Светлана Петровна уже собрала стёкла и заклеивала окна скотчем. Богема был возбуждён и ходил туда-сюда, потирая руки.
- Удалось! - воскликнул он, когда все вошли. - Клюнул таки! Чем он стёкла то бил? Что у него было в руке?
- Да ничего не было. Пальцем тыкал.
- Нет, Кирюха! Куда ему пальцем! Ну рассказывайте, давайте, чего вы! Тени, значит, у него не обнаружилось?
- Не было.
Пока Кирилл рассказывал, отец Афанасий стоял, не двигался и головы не поднимал. Показывая на него, Кирилл закончил:
- Отец Афанасий говорит, что это был князь мира сего.
- А что, можно и так его величать. Материализовался, значит, всё-таки! Славненько, славненько! Тогда пора и нам в дорогу. Завтра едем!
- Куда?
- Узнаешь. Бери всех желающих, закажи автобусы, пусть возьмут еду, выпивку, только оружия не брать.
- Слушай, а откуда ты знал про тень?
- Оттуда, - постучал себя по голове Богема и добавил: - Сам выдумал.
Кирилл открыл рот, но его опередил Афанасий.
- Дорога в ад вымощена благими намерениями.
- И помыслами, - кивнул Богема. - Я вижу, вы многое понимаете.
- Стараюсь, - заскромничал монах.
- Тогда я вам завтра исповедаюсь.
- Что же, я с интересом послушаю, как боги говорят сами с собой.
И они оба так заразительно расхохотались, что Кирилл пару раз фыркнул, но так ничего и не понял.

Здесь и я должен вмешаться, ибо уже слышу упрёки самой пропорциональной женщины в мире. Она полагает, что обильные диалоги не украшают меня, и поэтому я попытаюсь изложить утреннюю исповедь Богемы терпеливо, от лица того же Игоря Валерьевича.
Во-первых, то была не исповедь кающегося или заблудившегося в собственных извилинах. Может быть, это была та самая речь, которую Богема готовил для прямого эфира, но, плюнув на всех, избрал одного, как это всегда делали традиционные боги. Или он приводил в порядок мысли и хотел выпустить из себя часть силы, которая распирала его телесную оболочку...
Так или иначе, но отец Афанасий оказался замечательным собеседником и как нельзя лучше выполнил роль катализатора в идейной разработке будущего.
Истину познают немногие. Усваивают её лишь некоторые. И только считанные пребывают в ней и обладают ею. Они и есть одно лицо, именуемое в разных частях света богом.
Вот и Афанасий, приняв исповедь, познал часть истины, разумеется, не успев её усвоить. Для этого ему потребуется особый процесс, возникающий после приятия жизни - как атмосферы беспрерывного движения, свободы мыслей и никомунеслужения. Образно говоря, нужно жить в системе духовных колебаний и стараться не отклоняться от главного стержня, который представляется именно стержнем, вокруг коего размещён весь видимый и невидимый мир. Истина и есть этот воображаемый стержень - беспрерывно горящий, как та же комета Галлея. Он и пронзает свою вторую сущность - замкнутый круг, оплодотворяя самого себя, разделившегося на космический фаллос и на не менее космическое чрево.
Этого Афанасий не усвоил. Но зато узнал о "толстяке". Он понял, кто явился - с виду так обыденно и не торжественно, а на самом деле чудотворным образом. И лучше сказать не "кто", а "что". Ибо эта были сила и энергия, воплотившиеся в образ, вызванная к жизни не кем иным, как самим Богемой. То явилась власть, правящая земным царством, то была воля борьбы всего живого за выживание, получившая возможность говорить и целенаправленно действовать. Выйдя из деревьев и трав, из плоти животных, она нашла себе форму в конкретной судьбе и приняла вызов своего собственного творца. Вот что теперь мог объяснить Афанасий любому.
Он только не понимал, каким образом теперь, создав на бумаге ситуацию, можно подчинить себе реальность, враждебную создателю. "То механизмы материи", - разводил руками Богема. И его можно понять. Даже обладая женщиной, невозможно сказать наверняка, что она думает, и предвидеть, что она выкинет завтра, а тем более - кого родит.
Материя штука своенравная, она часто отдаётся духу только после того, как насытится бездуховностью. "Да и не нужно этим задаваться, иначе завтрашний день перестанет сулить нам неожиданности", - объяснил Богема.
Афанасий согласился. Но если бы он был на уровне усвоения истины, то постиг бы простую вещь: та же материя производит и дух, имеющий полную свободу. Вот отчего Богема не мог предвидеть шаги собственного творения. На всякий случай он сделал его уязвимым - не отбрасывающим тени, хотя, как утверждал, совершил тем самым насилие над личностью. "Но иначе я бы не знал, с какой стороны его ждать".
Потом Богема показывал Афанасию исписанные листы, где трудно было что-либо понять сходу. Он объяснил, что это написано им давно, и заверял, что если бы было опубликовано, то вызвало бы огонь на себя, то есть на автора - Богему. После чего он стал рвать листы и бросать их в картонный ящик. "Теперь сыграем вслепую", - приговаривал он при этом.

Только к концу следующего дня Кирилл пригнал шесть автобусов, набитых всем необходимым чуть ли не для кругосветного путешествия. Он потратил все пожертвованные деньги и с некоторым раздражением ждал объявления маршрута и цели экспедиции, сознавая лишь одно - пружина жизни, так долго и муторно закручиваемая в одну сторону, достигла предела, сорвалась и теперь с сумасшедшей скоростью начинает нестись куда-то, так что не успеваешь ни удивляться, ни видеть чего-либо, кроме самого этого бешеного движения.
Уже наступили сумерки, когда Богема повелел загружаться. Стариков и старух отсеивали, но нескольких калек и убогих взяли. Возле дверей автобусов стоял такой гвалт, что можно было подумать, будто сейчас повезут счастливчиков в рай.
Наконец появился и сам Богема. Он шёл как-то суетно, озираясь и вжав голову в плечи. Можно было подумать, что он ждёт пулемётной очереди. Толпа у автобуса расступилась, и он, не сказав ни слова, быстро заскочил в салон и согнал какую-то девицу с первого сидения.
- Ты бы сказал им что-нибудь, - шепнул Кирилл.
Оставшиеся стояли в оцепенении, и, глянув на них сквозь стекло, Богема болезненно поморщился, показалось даже, что он сейчас заплачет, но он отвернулся от окна и грубо приказал:
- Поехали!
Когда выехали за город, сделалось совсем темно. Настроение в головном автобусе витало лирическое, так как наконец всем было сообщено о маршруте и предложено взбодриться спиртным.
- А что, - вспомнил Богема, - Светлана с нами?
- Я здесь, - откликнулась она, оказавшись за его спиной.
- Как я люблю ехать! - улыбнулся он ей.
- Я тоже, я тоже!.. - послышалось отовсюду.
Богема понимающе кивнул и вновь стал смотреть сквозь лобовое стекло на текущую, словно река, дорогу.
Как и она, текли его мысли, загораясь и исчезая в его памяти. Они не касались того, что будет в конце пути, они вели его от образа к образу, от сюжета к сюжету, от символа к понятию. Богема жил так всегда, а движение лишь сгущало процесс, текущий во всём его теле тысячами ручейков и рек, орошающих необозримую бесконечность, поселившуюся в нём. Ему незачем было думать о завтрашнем дне, потому что в нём не было вчера и завтра, а было только вечное движение, смысл которому был он сам, его мелькающие во временах и пространствах "я"...
- А хорошо ли, что отец Афанасий с нами?
Стоило Кириллу задать вопрос, и отрешённость Богемы исчезла, на её месте появилось выражение компанейства и живого участия. Кирилл принимал такие перемены за лукавство или фальшь, но на самом деле это была самая что ни на есть искренность.
- Ты не об этом хотел спросить. Ты хочешь узнать о цели?
- Ну да, только ты всё равно не скажешь.
- Цель - двигаться, шуметь и веселиться. По-моему, тебе этого давно хочется.
- Если это не сопряжено с беззаконием.
- Ты неделю таскал пистолет в кармане и не говорил о беззаконии, а теперь у нас только алкоголь.
- Это ещё более страшное оружие, - усмехнулся Кирилл, - но давай поговорим серьёзно.
- С удовольствием бы, но когда я начинаю говорить серьёзно, мне становится смешно. На Земле не может быть серьёзности, здесь существует один жанр - трагикомический. Погибло миллион евреев при осаде Иерусалима, но разве не улыбнёшься, зная, какой террор они устроили внутри осаждённого города, и как они до конца верили в сошествие мессии, которого в природе не существует. А православный Святослав, выживший после бойни с греками и случайно убитый печенегами по пути домой? Из его черепа была сделана чаша. Ты только представь, как всё это происходило, как выбрасывался из черепа мозг, как в кость ввинчивались драгоценные камни и как надутый тщеславием вождь хлебал из этой славной посудины бодрящий напиток. Вот ты и улыбаешься, и правильно делаешь, потому что даже лагеря смерти - ни что иное, как примитивный фарс, созданный всеобщим желанием вкусно есть и сладко спать. В этой комедии и собственная смерть вызвала бы у тебя приступы хохота. Можно сочувствовать только личностям, а сочувствие ко всем - ложь и лицемерие.
- Так ты явился, чтобы смеяться?
- Отчасти.
- А ещё?
- А ещё, чтобы собрать урожай. Послушай, почему я не задаю тебе таких смешных вопросов?
- Потому что я не объявил себя богом.
- Да хоть бы и объявил, мне-то что, - и, остановившись на полуслове, Богема равнодушно закрыл глаза.
Кириллу ничего не оставалось, как пойти выпить хорошую порцию бодрящего напитка. Через десять минут он уже хохотал, красочно рассказывая отцу Афанасию про череп бедного Святослава.
А между тем, автобусы неслись и неслись в ночи по почти опустевшему шоссе, и в их салонах царило то оживление, которого людям всегда не хватает.
Я бы и сам хотел,
чтобы долго-долго не смолкал сладкий шум двигателей,
чтобы поездка длилась бесконечно,
чтобы кавалькада машин обогнула весь земной шар,
так и не найдя себе никакого пристанища,
чтобы всё моё "мы" поднялось наконец на околоземную орбиту
и прощально помахало этой несовершенной жизни...
Но такие желанные моменты случаются не так скоро, как встречаются бензоколонки, пока ещё способные насытить прожорливые двигатели.
Вот отчего, оставив экспедицию у одной такой бензоколонки, Богема в сопровождении тринадцати человек двинулся через поле, вдоль леска, через овраги и ключи. По дороге он говорил о самом себе. И, вопреки невозможному, я бы мог передать его рассказ словами, но мне этого делать сегодня не хочется...

Честно говоря, мне вообще всё меньше хочется брать во внимание умственные возможности читателя. И какой бы он ни был, ему не стоит надеяться на получение от меня истины или на раскрытие заповедных тайн.
Есть Призванные, и тайны и истины раскрываются лишь им. Для чего им необходимы всего десять страниц моего текста. Они понимают шифр, заложенный в обыкновенных с виду строках.
Кстати, в этом одна из причин, отчего я занимаюсь этим далеко не литературным странствием. Есть ещё несколько других, о коих опять же всем знать необязательно. Настоящие смыслы и тайны многих могут повергнуть в уныние и зависть. Для других же истины окажутся настолько незначительной фразой, что они и в километрах лирических строк не найдут ничего особенного. Третьи поймут, усвоят, но опустят руки, так как не обнаружат в себе ни ума, ни способностей, ни дерзости для того, чтобы жить в истине. Ну а те, кого одолеет озлобление, могут увеличить количество грядущих потрясений.
А если кто-нибудь захочет обвинить меня в лукавстве, то я ему судья, как и судья Петру Андреевичу Богеме, разбудившему меня среди ночи и выставившему меня же на обозрение полупьяным персонажам.
Я успел накинуть халат и таращил глаза на эту ватагу, загипнотизированную моим явлением.
- Я сказал, что ты мой брат, отец и сын, - шепнул Богема.
- Ты сказал правду, - недовольно буркнул я, - так чего же шепчешь?
- Боюсь разбудить твоих.
Я включил уличный свет и пригласил всех к столу под сень яблонь и слив, которые когда-то красовались в моём тихом дворике.
- Надеюсь, случилась чудовищная крайность, раз ты ворвался среди ночи?
- Мы движемся на Попкину Пристань.
Это я уже знал и без него. То был один из запасных вариантов, заложенный в древний сценарий. Монастырь, так нахально названный им Попкиной Пристанью, находился в ту ночь в семидесяти километрах от меня.
- Неужели ты заехал за мной?
- Можно подумать, что я хоть секунду живу вне тебя, - успокоил меня Богема. - Но я хотел бы на всякий случай оставить тебе несколько сюжетов, от которых мне пришлось отказаться.
- А ребят зачем притащил с собой?
Я посмотрел на этих ребят - их лица были смертельно бледны, и я физически чувствовал, как тяжело им было осмыслять происходящее. А с некоторых пор я не берусь делать из мухи слона, и давно далёк от идеи равенства.
- Сделай их неуязвимыми! - с неожиданным пафосом воскликнул Богема.
Такого я от него не ожидал. Ладно, если сюжет заходит в тупик, пусть нет денег и здоровья, можно пережить полную сценическую неудачу, даже умереть, не дойдя до цели, но просить о таком, заранее зная обо всех табу... Я посмотрел на Богему с тревогой.
- Ты, по-моему, ошибся в летоисчислении. Или перепутал меня с Иеговой и сам знаешь с кем.
- Моя идея не может быть не твоей. Значит, и ты об этом думал.
- Мало ли я о чём думаю! - заорал я, и все опустили головы. - Не достаточно ли того, что ты выдал меня с головой? Мне самому теперь впору заняться своей неуязвимостью и молить себя о снисхождении к самому себе!
- Ну давай выпутываться вместе, - не сдавался он.
Ситуация сделалась похожей на стихию. Мы оказались в трёх шагах от хаоса и распада. В таком случае всё можно было решить просто - изъять Богему, и, как говорят не очень глупые люди, концы в воду.
- Твоя воля, - понял мои мысли Богема, и по его губам пробежала моя же ухмылка. - Будет ещё один несостоявшийся роман.
Здесь нужно остановиться и в очередной раз мимоходом напомнить, что всю жизнь я уподобляю роману. От первой задумки, черновиков, заметок до чистовиков, гранок и издательства. Во вселенной те же процессы, что бушуют в душе у художника, что происходят вокруг и внутри его творений. Из этой аналогии проистекает огромная философия, о которой, возможно, и стоит как-нибудь поговорить.
Сейчас же не до этого. Нужно срочно решать - быть Богеме или не быть. Честно говоря, я прощался с ним, зная, что он проиграет. Да он и сам знал об этом. Раз отдал мне всё своё состояние. Но кто ещё не знает, что я не люблю трагических развязок!
- Спасибо, что ты меня всё ещё любишь, - сказал я ему.
- Ты ещё не создал того, кого бы я мог любить - так, каким ты создал себя.
Это он здорово закрутил. И стилистически неверно. Ну да ладно, главное - я нашёл выход.
- Неуязвимости ты не получишь, но зато с вами поедет Зара.
Богема подпрыгнул от удовольствия.
- Так это ещё лучше!
- Для тебя, а не для меня. И больше не будь таким наивным, не проси у меня того, что я никогда не сделаю, как и ты. Не стал же ты голубым при всех предпосылках, что вывели для тебя умники. В общем, знай Меру, которую я тебе и даю в сопровожатые.
- Что мне нравится, так это то, что ты становишься всё более и более демократичным, - смеялся Богема, и его оттаявшие тринадцать подхохатывали ему в тон.
А я подумал о том, чего читателю никогда нельзя знать, и отправился будить и инструктировать Зару.
Но будить её не пришлось, она весь наш разговор подслушала.
- Что же ты их чаем не напоил?
- Нужен им чай, от них винный дух так и прёт. Главное - ты с ними не пей. Будешь пьяна от происходящего. И если удача вам всё-таки улыбнётся, то не приписывай победу одной себе, поделись со всеми, и меня не забудь.
Богема со счастливой улыбкой здоровался с Зарой, и вся его ватага тотчас забыла обо мне. Мы не устроили особых проводов, Зара постеснялась меня поцеловать и только махнула рукой. Они уходили, а я ещё слышал, как она объясняла им, что несколько минут назад всем посчастливилось общаться не просто с божеством, а с божеством божеств или отцом божеств - что, впрочем, я уже не нахожу уместным повторять.
Ночь скрыла их, но в руках у меня осталась одна из тех незримых нитей, что связывают меня со всем живущим. Так что мне не составило особого труда проследить весь путь до Попкиной Пристани.
Заодно я сидел и перелистывал сюжеты Богемы. Меня позабавило многое, в том числе и эпизод, где бедный Лебедев при свете свечей пытается оплодотворить Стёпу, а Стёпа в этот же момент - какого-то чистокровного москвича. Я посмеялся и отбросил сию выдумку в область забытых снов, ибо кому будет понятно, что Богема хотел символически отразить попытку завоевания России евреями, занимающимися подобными экспериментами всюду. Да и где теперь найдёшь чистокровного москвича?
В целом же варианты Богемы выглядели весьма перспективными, тем более что в них моему воцарению придавалось огромное значение. Не зря, не зря я сеял зёрна, поливал дерьмецом ростки и выщипывал сорняки. По-моему, найдётся чему плодоносить.

Тем более, что Стёпа за месяц совершенно переменился. У него выросло что-то типа бородки, отвисли волосы, похудел он значительно, и глаза у него ввалились.
Павел Иванович ответил ещё на пятьдесят вопросов, но отвлекаться на них мы не будем, ибо порой Стёпа спрашивал всякую чепуху.
Чем же он занимался? Часами сидел в большой зале и просматривал содержимое картотеки, читал биографии известных и неизвестных людей, а ночами садился и писал. Писанию он придавал особое значение, полагая, что именно это требовалось от него.
Приходил Павел и скармливал написанное манекену, отвечал на десять вопросов и готовил еду.
- Что со мной будет? - спросил однажды преображённый Стёпа и добавил: - После смерти?
- Это зависит от того, за кого ты меня принимаешь.
- За силу.
Павел пожал плечами:
- Как раз наоборот - я слабость. Просто я немного шарлатан и пудрю тебе мозги.
- Ты должен ответить прямо.
- Ты умрёшь, - сказал Павел. - Никто ещё не выходил отсюда живым.
- Откуда?
- Из города Тинюгала.
- А я думал, мы живём в Москве.
- За дверьми этого дома нет Москвы.
- Но что вообще происходит?
- Пойми, всё, что бы я ни ответил, тебя не удовлетворит, не внесёт ясности. Быть человеком и жить им - это значит никогда ни в чём не разобраться, не уяснить смысла и целей происходящего в жизни. Среди людей иногда рождаются те, кто больше человека, кто и не человек вовсе. Вот они-то и имеют смысл и цели. Ты не принадлежишь к ним.
Стёпа обиделся.
- Так зачем я вам?
- А ты скоро мне будешь не нужен.
- Но какого чёрта меня разрывали на две половины?
- Ты сам разрывался - гадал, где выгоднее.
Стёпе сделалось тошно. Он уже вроде привык к вечному розыгрышу, но сейчас вновь всё в нём взбунтовалось.
- Я не верю! Я не хочу верить, что так и не узнаю, чего от меня хотели!
- Ты не веришь, что тебе не заплатят бессмертием? Но бессмертны всегда только действующие лица, герои, а не исполнители, не актёры.
- Это жестоко!
- Почему? Это самый благородный закон, его никто не купит. Сделал индивидуальный жест - получил своё. Совершил собственное, а не предначертанное действие - обрёл желаемое. Не смог, но хочешь это получить любым путём - не выйдет. Эта истина не покупается и не завоёвывается. Она одна на всех человеков. Других и нет в мире. Она для вас судья и бог.
- Но тогда бы и не трогали меня, чтобы я не знал об этой безысходности.
- Наоборот, в этой истине и твоя надежда.
- Стать не-человеком?
- Ну да.
- Так скажи же мне - зачем я был здесь нужен?! - уже возопил Степан.
- Ты когда-то жил в одном доме с тем, кого я искал и ищу. И через твой сон я воссоздал его пути и его образ.
- Значит, мои рукописи ничего не стоили?
- Конечно, нет. Я ответил на десять вопросов.
- И больше никогда не будешь отвечать?
- У меня нет времени.
Стёпа поднялся, решив, что сейчас его выставят за дверь.
- Тебе можно ещё оставаться здесь. Только в эту ночь не выходи из кабинета.
И Павел Иванович ушёл.
С этого момента Стёпе стало многое известно. И самое главное - рухнули его иллюзии. Он понял, что никакой он не избранный и не особый, а просто случайный свидетель, несущий в себе информацию о ком-то и сам об этой информации ничего не ведающий. Вот почему ему не давали сюда прийти, как, может быть, не давали прийти ещё десяткам таких же свидетелей, что купились на прелести беспечной жизни. Как банальны развенчанные тайны! Как много мнится и как мало обретается!
"Люди замешаны из одного теста, - подводил итог Стёпа, - но есть те, кто замешан из другого. Они-то и находятся в схватке с кем-то, кого признают за силу".
Эта схема была верна отчасти, потому как нельзя забывать, что бог с дьяволом - кровные и самые близкие родственники. "Но неужели, - продолжал думать Стёпа, - меня бросят, как выжитый лимон?"
И он решил действовать именно в эту ночь. Ему так и осталось непонятным назначение комнат и то, чем занимался Павел Иванович ночами.
Больше всего Стёпа боялся манекена. Тот хоть и стоял за ширмой, но наверняка мог в любую минуту треснуть по уху. В одиннадцать вечера Стёпа взял длинную рейку, которой задвигали шторы, и стал ею открывать дверь. Манекен не двигался. Дверь открылась в тёмный коридор, а Стёпа ещё минут десять не решался к ней подойти. Но, набравшись духу, прыгнул через опасное расстояние и замер, ожидая возмездия.
Было тихо, и только на кухне из крана капала вода. Помня расположение комнат, он прокрался к двери первой из них и заглянул в замочную скважину. Ко многому привыкнув, он не удивился, увидев у мольберта девочку. Она рисовала очень быстро и вся комната была завалена рисунками. Она ставила чистый лист, делала стремительные движения, и скоро появлялись какие-то существа, лица, причудливые пейзажи, здания. Потом рисунок летел прямо на пол, и ставился новый. Всего раз девочка обернулась, и Стёпе сделалось страшно - ему показалось, что он увидел лицо своей матери.
Он отшатнулся от двери и долго не решался двинуться с места. За второй дверью его ожидало ещё более тягостное зрелище. Там, среди нагромождения вещей и ящиков, на крышке фортепьяно корчилось какое-то существо, с виду напоминающее женщину. Рядом покрытый слизью и кровью, сидел голый мужчина, а кто-то в белом халате обтирал простыней кровь и слизь с этого неприятного синюшного тела.
От пота у Стёпы намокла спина, сердце бешено колотилось, и ему уже ничего не хотелось знать и видеть. Вдруг дверь в зал отворилась, и свет выхватил Стёпу из темноты.
- Заходи! - услышал он, но никого не увидел.
Ничего не оставалось, как войти в зал.
- Ты всё-таки осмелился, - сказал голос. - И потому твоя судьба решена.
- Что со мной будет? - подняв взгляд к потолку, прошептал Стёпа.
- Ты убьёшь сам себя.
- А если нет?
- Других вариантов нет.
- Я убегу.
- Беги, только тебе лучше сейчас, чем позже. Как говорят заключённые, раньше сядешь - раньше выйдешь.
- Ты Павел Иванович?
- Что ты! - засмеялся голос. - Павел Иванович - это теперь ты.
- А кто такой Будюк?
- Будюк - это манекен. Это то, что от него осталось - панцирь. Но теперь тебе будет неважно - кто Будюк и как он был связан с тобой. Ты уже записан в число жителей Тинюгала, всё остальное уйдёт, как дым.
- Мне что, сделать харакири?
- Это как хочешь. Но прежде ты должен будешь сходить на подаренную тебе квартиру. Вот смотри.
Неожиданно рычаг, стоящий посреди зала, покачнулся, сверкнул набалдашником, и стены потекли, выплыли ячейки, окрашенные в красный цвет. Одна из них выдвинулась.
- Здесь данные на Померанца. Освой, и завтра поговорим. Иди спать, Павел Иванович, он же Коало и он же дед Пихто, - и голос хрипловато рассмеялся. - Да, я забыл - ты клюнул на ту девицу и её трусики? Я не укоряю, но она тебя инфицировала вирусом. Теперь тебя только Тинюгал вылечит.
И он добавил уже рассеяно и прощально:
- Ну давай, Павлуша, до завтра.
И Стёпе показалось, что он слышит, как авторучка знакомо шуршит по бумаге - в последние ночи ему самому было очень приятно это шуршание.
Он ещё шёл по коридору, сознавая себя смертельно больным Степаном и с сомнением примеряя себе имя Павел, но, как только шагнул в кабинет, получил такой удар по голове, что в мозгах что-то разом перестроилось, и в лице навалившегося манекенаон увидел свои собственные черты, чему нисколько не удивился, так как стал ни кем иным, как Павлом Ивановичем, продолжавшим очередную операцию, приближающую всемогущество и царствие Тинюгала. Впрочем, и новое имя-отчество было лишь ширмой, за которой скрывались сотни славных имён и образов...
С этого вечера никакого Степана на Земле словно бы и не существовало.

Чего не скажешь о Лебедеве.
Непонятно кому и зачем понадобилось публиковать некрологи о его смерти. Я могу одинаково - с восхищением и без восхищения - сказать, что такие, как Лебедев, живучи и везучи. Пистолет попросту оказался не заряжен. А если бы был заряжен, то дал бы осечку, и не потому, что я сделал Лебедева неуязвимым, а потому, что убивать еврея нет никакого смысла. Да и любого другого не стоит.
Мне не хочется копаться в его психологическом состоянии после его мнимой смерти, пересказывать всё, что Даша говорила ему, что он ей, и обосновывать мотивы, по которым они решили посетить монастырь. Просто через два дня они сели в автобус и укатили из Москвы. А всё, что они видели по дороге почти в течение четырёх часов, может увидеть любой, кто отправится в такую же поездку или обладает хоть каким-нибудь воображением.
И монастырь я описывать не стану, и службу тоже. Скажу только, о чём молился Лебедев, обращаясь к богу, но почему-то вспоминая при этом Игоря Валерьевича:
- Я люблю и хочу иметь ребёнка и всё забыть, не терзаться смутным и страстным, жить мирно, без этих неясных терзаний. Или скажи мне - чего ты от меня хочешь, за что выбрал меня, почему не даёшь мне быть таким, как все, или не дай мне больше жизни...
Потом они долго бродили в окрестностях монастыря. Даша была необычно спокойна и улыбчива, а он всё хотел и не решался показать ей руку, на которой не было линий. Он и сам на неё боялся смотреть. Они почти не говорили. А то, о чём они думали, совсем не имеет отношения к истории. Посему оставим их в гостинице для паломников, чтобы они хоть немного успели выспаться, ибо впереди их ждут значительные потрясения.
Я и сам давно ожидаю прибытия шести автобусов, наполненных весёлыми неофитами, потому как всегда интересно наблюдать, что сделает божество и что скажет своим воинам.

Была такая безлунная и тёмная ночь, что во мраке можно было не найти собственную руку.
Ворота монастыря закрылись, и только над входом у окошечка будки, где дремали вахтёры, горела слабенькая лампочка. У реки пели разудалые лягушки и стрекотали насекомые, где-то орал безумный петух и потявкивала собака. Словом, всё было вполне реально, когда на площадку для машин вырулила наша кавалькада.
Вахтёр (это был наёмный служитель) тревожно всматривался в ночное происшествие, но не выходил из своей будки. Фары осветили изрядное пространство, одна машина протяжно просигналила, потом из неё вышел Богема и не торопясь направился к воротам.
Вахтёр и тут остался сидеть на месте.
Богема подошёл к решётке, потрогал замок и поманил сторожа пальцем, как в старину подманивали уличных мальчишек. Тот толкнул своего спящего напарника и открыл дверь.
- Не узнаёшь? - задиристо спросил Богема.
- Чего надо? - не менее задиристо отозвался парень.
- Зови настоятеля и рабов божьих.
- А что случилось? - выскочил второй проснувшийся.
- Слушайте внимательно и не говорите, что не слышали. Я есмь бог-отец-сын-и-дух. Хочу, чтобы вы вызвали сюда настоятеля и всю братию.
И без того бледные лица сторожей сделались совершенно белыми. Богема сказал свои слова чётко и трезво, и даже не суть слов, а его голос поверг их в замешательство.
- Зачем вам настоятель?
- У меня к нему неотложное дело.
- Слышь, Толя, сбегай, позови кого-нибудь из отцов, - сказал второй.
И первый побежал в глубину монастыря.
Богема свистнул, и из автобуса выпрыгнули Кирилл с отцом Афанасием.
- Теперь-то ты скажешь, чего мы сюда приехали? - шепнул Кирилл.
- Скоро узнаешь.
Отец Афанасий был как раз из этого монастыря, и было заметно, что он волнуется, ожидая встречи с братией.
- Береги меня, Афанасий, - ласково улыбнулся ему Богема.
К воротам подошёл здоровенный монах, молча осмотрел автобусы, потом оценил Богему, Кирилла и задержался на Афанасии, но ничего ему не сказал, а спросил:
- Что вас привело к нам в такой поздний час?
- Я повторю, и не говори потом, что не слышал. Я есмь бог-отец-сын-дух и хочу видеть настоятеля и всю братию.
- Чудовищное святотатство говорить такое. Но Бог тебе судья. Здесь мирный монастырь, уезжайте и не заставляйте нас вызывать милицию.
- Значит, ты ничего не понял. Но это пока не беда. Мы можем уехать сейчас же, если вы тотчас выведите того, кого поймали и прячете.
- Никого мы не поймали и никого не прячем.
- Настоятель знает, о чём я говорю.
Неожиданно отец Афанасий подбежал к решётке и горячо сказал:
- Тимофей, неужели вы его поймали?!
- Звоните в милицию, - отвернулся от него этот Тимофей.
- Бесполезно, - улыбнулся Богема и ещё раз свистнул.
Из автобусов посыпалась вся буйная компания.
- Оцепляйте монастырь, жгите костры, но чтобы ни одна душа из него не выскочила!
- А потом? - спросил Кирилл.
- Потом пойдём на приступ. Ты же видишь, они не хотят отдать того, кто им не принадлежит.
Светлана Петровна и Кирилл взялись организовывать осаду. Тринадцать и Зара остались с Богемой.
- А если кто-нибудь ускользнёт за подмогой из гостиницы? - спросила Зара.
- Я поставлю там охрану, - и Афанасий исчез в темноте.
В это время вахтёр попытался дозвониться, но телефон молчал. Это и понятно - по дороге в монастырь прибывшими был перерезан телефонный провод.
- Передай начальству, что мы начнём штурм через пять часов, с рассветом. У вас есть время подумать.
Здоровяк-монах пожал плечами и отправился от ворот.
Убогие и калеки, что прибыли со всеми, как призраки, подтягивались к свету и просили Богему:
- Разметай этот белый остров, чтобы не блуждал человеческий ум!
- Ну зачем же всё рушить? Здесь можно устроить единственный музей дерьма, дабы поставить точку во всех авангардных исканиях.
Это была давняя философская фантазия Богемы, и присев у костра, зажжённого тут же у ворот, он с охотой стал её рассказывать полупьяным слушателям.
По его проекту, нужно было собрать все экскременты животных, птиц и насекомых, сделать их экспонатами, но главное место отвести человеческим фекалиям. Отобразить их во всех видах и со всем тем, что сопутствует: с унитазами, надписями в уборных, туалетной бумагой, клизмами, паразитами, болезнями, страстями, муками, проблемами, запахами, удобрениями...
- Попкина Пристань как нельзя подходит для этого! - воскликнули калеки.
А Зара заразительно смеялась.
- Да, смех будет в этом музее, но не только он! В нём будет глубокое раздумье. "И из дерьма произрастут деревья!" - прочтёт над входом посетитель, и, может быть, при входе его осенит, что дерьмо и есть главный смысл его существования, ибо большего он на этой земле не оставил. И увидит он грандиозное зрелище: как миллионы перерабатывают живое, производя основы для будущего, которое не в силах представить маленький мозг, поглощённый добычей пищи. Но сможет ли он понять, что помимо этой фундаментальной функции, есть и иная - из того же дерьма создающая такие миры, в коих тлен и прах каждого сделается клеткой иной жизни или кирпичиком иных зданий. И если в душе посетителей зародятся отчаяние, протест, ужас - то существование музея дерьма, ведущего от смеха к мысли, будет оправдано. И поистине, это будет настоящая обитель для проявления духа!
- Вы хотите сказать, что в храмах нет бога? - это спросил Лебедев.
Богема увидел его и Дашу - отец Афанасий привёл их из гостиницы.
- Если вы его там находите, то вам лучше знать, - ответил Богема и продолжал: - Если человек не пребывает во мне, то есть в духовном творчестве, то он находится в дерьме - во что бы он ни верил, что бы он ни любил и как бы он ни страдал. От тлена до Бога огромное расстояние, но они связаны между собою, как дух и материя. Всё найдёт своё применение, да и чем-то нужно расплачиваться за беспечное и бессмысленное существование...
Богема увлёкся, и было жаль его прерывать, но к воротам подошла группа монахов, и Зара сказала:
- Пора, Богема.
- Богема? - встрепенулся Лебедев. - Так это опять вы?
- Кто это? - спросил Богема Зару.
- Писатель Лебедев.
- Не слышал, - и нарочито назидательно сказал, глядя на Дашу: - По делам узнаете их.
Его она явно заинтересовала, но нужно было идти, и он жестом пригласил всех следовать за собой.
Отцы стояли за решёткой плотной мрачной кучкой, и все они были бородаты, черны и суровы.
- Может быть всё-таки откроете ворота! - крикнул кто-то из осаждающих.
- Вам сообщили, кто я и зачем явился?
Маленький толстый старик выступил вперёд и ласково попросил:
- Уходите с миром, мы никого не прячем и никого не трогаем.
- Давайте поговорим шутя, - предложил Богема. - Мне как-то не хочется использовать ваш лексикон и называть себя отцом небесным...
- Ты великий грешник! - с ужасом вскричал старик.
- И я хотел бы оживить наш диалог самоиронией, - не обращал внимания Богема. - Я - ваш папенька. Я вас создал и не докучал вас своей опекой. Но вот у меня появились проблемы, и я по делу пришёл к вам. Ни наставлять, ни поучать я вас не собираюсь, но и водить за нос себя не позволю. Вы мне отдаёте требуемое, и мы расстаёмся, идёт?
Старик снял с себя крест и ожесточённо начал творить крестное знамение.
- Изыди! Изыди! - и почему-то добавил: - Воинствующий атеист!
- Я всегда считал, что все попы умопомешанные. Заметьте - поднял Богема палец вверх, - я сказал умопомешанные, а не сошедшие с ума. Но среди вас есть ещё и воры, и лицемеры, вчерашние педерасты, идеологи материализма и обыкновенные бездари и бездельники. Да и чёрт с вами, я не буду вас карать, если вы образумитесь. Ты, что ли, настоятель? - указал он на обалдевшего от услышанного старичка, так и замершего с крестом в руках.
- Я настоятель!
И из-за спин расступившихся монахов вышел благообразный старец с участливым и даже наивным выражением на лице.
- Значит, вы тот, кто сотворил меня и этот монастырь?
- Э, нет! - отказался Богема, - не нужно передёргивать. Я знаю, как вы это умеете. Я есть, и этого достаточно. Я сам себе символ веры.
- Почему же ты ведёшь себя не по-христиански?
- Христос - мой младший брат, и зачем мне уподобляться ему? К тому же вы о нём абсолютно ничего не знаете, как ничего не знаете и о других моих братьях. Они же все - на кончиках моих пальцев. И не нужно меня учить тому, о чём вы сами не имеете ни малейшего представления. Вы, подменяющие Бога капустой, просвирками, свечками, целованием и всей вашей фальшивой мишурой, достаточно вы пудрили мозги. Оставайтесь организмами по переработке веществ, но не гневите меня более!
Настоятель в сомнении оглянулся на братию, ища у неё поддержки. Его обступили и стали о чём-то горячо спорить.
Зара сказала:
- А что если они уморили его?
- Я им уморю!
Но эта мысль, видимо, очень волновала Богему.
- Зара, милая, ты разве не чувствуешь? Он жив?
- Я не знаю, - опустила она голову. - Я никак не могу понять - зачем он им?
- Отцы, - подошёл к решётке отец Афанасий, - зачем вы его поймали?
- Иуда! - выкрикнул какой-то худой и длинный монах.
- Ну-ка иди сюда! - разозлился Афанасий и так дёрнул ворота, что они жалобно проскрипели.
Это повлияло на ход спора, и скоро у ворот появился ещё один, очень представительный и статный монах с глазами до того хваткими, что и Афанасий в них смотреть не мог.
- Я хочу поговорить наедине с вами, - показал он на Богему.
- Выходите сюда, - сказала Зара.
- Вот, - подошёл Кирилл, - выловил двух лазутчиков, пытались удрать.
Ими оказались два помятых послушника - с гордыми и исполненными жертвенности личиками.
- Бога не боитесь, - укорил их Богема и решил: - Этих водворим на место, а вы - сюда. Как вас величать?
- Отец Сергий.
- Сергуня, значит.
Было видно, как покоробило это словечко отца, но он перетерпел.
- Иди сюда, Серёжа, скажи, что важного ты ко мне имеешь? Батяньки, - обратился "папаня" к братии, - я вам хочу посоветовать не провоцировать насилие, а, как у вас и положено, возложить всё на волю Господа, то есть на мою.
Братия почти разом плюнула на землю. Ватага у ворот расхохоталась и взялась - кто удачно, кто неудачно - язвить. Уж больно заразил всех Богема. Лебедев - и тот что-то колкое отпустил по поводу плевания.
- Я буду с вами говорить, - проходя мимо писателя, сказал Богема. - Не исчезайте.
А сам с отцом Сергием постепенно скрылся в темноте.
Даша подошла к Заре и попросила уделить ей несколько минут. И это было как нельзя кстати. Наконец-то есть возможность побыть в обществе незаурядных женщин. Чем они нас порадуют? И что скрывается за этой их незаурядностью?

Вообще-то с некоторых пор меня не очень-то занимают женские разговоры. Вот раньше!
Когда-то я с трепетом подслушивал любую женскую болтовню, невзирая на возраст и привлекательность говоривших. Женский мир казался мне таинственным и почти волшебным. Я придавал колоссальное значение туманным женским фразам и искал в них загадочный смысл. Когда они в церквях исповедовались мне в своей греховности и передавали свои запутанные чувства, я и тогда не переставал восхищаться ими.
Ведь это они - незримо и явно управляют большинством мужчин и заставляют их хоть как-то двигаться. Кому ещё нужны дерзость и мужественность, как не женщине? Кто ещё станет восхвалять мужчин, если не женщина? Я и до сих пор люблю этих непоседливых и вечно неудовлетворённых существ той избыточной любовью, что скопилась во мне с древних пор. Но былого интереса к ним у меня уже нет.
Многих из них я уже не стану слушать, даже если они признаются в своей любви ко мне. Они разоблачены мною полностью. И только те из них возбуждают внимание, за которыми стоит настоящий, а не мнимый муж, имеющий хоть что-нибудь за душой. Такие женщины порой перерастают своих мужей-создателей, ибо могут сформулировать за них те смыслы, которым мужчины не придают должного значения. Материя и дух неразрывны. Материя без духа - ничто, а дух без материи - абсолютное одиночество.
Вот отчего я не стал пренебрегать разговором Даши и Зары, смертной и богини, которые медленно шли вдоль монастырской стены в зябкий предутренний час под возгласы и шутки пьянствующих неофитов.
Было так темно, что я не решусь описывать, во что они были одеты. Тем более, что это не имеет никакого значения: сам я всегда хожу обнажённым и всех людей вижу такими же.
Говорила Даша - приятным тёплым голосом, так подкупавшим меня когда-то:
- Я знала, что здесь что-то произойдёт, и я сразу поверила в Богему. Я будто увидела, что он вылеплен из иного теста. И хотела бы объясниться ему, но боюсь, ему до меня нет дела.
- Он теперь очень занят, - согласилась Зара.
- Я постараюсь покороче, - поняла её Даша. - Однажды я в одной квартире попала на сеанс гипнотизера. Его пригласили хозяева, чтобы развлечь себя и гостей. Я не знаю, кто это был, но он сразу вызвал во мне неприязнь, хотя всячески выделял меня и предлагал поучаствовать в сеансе. Он был старик, но что-то было в нём не стариковское - как будто он был в гриме или к молодому телу была приставлена старческая голова. Это я не сразу заметила. Он всех присутствующих вводил в состояние гипноза, и дошла очередь до меня. А проделывал он это очень необычно. Открывал какую-то книгу и начинал читать её. Тот, кто сидел перед ним, засыпал на первой же странице, и потом он уже с ним вытворял всякие трюки. Ну и со мной произошло то же. Потом говорили, что я изображала из себя всё, что он хотел. И всем было смешно. Прошло полгода. Я как-то выходила из театра, стала ловить такси. Подъехала машина, я села. Водитель обернулся, когда я хотела сказать адрес - и больше я ничего не помнила. Потом какая-то квартира и старик. Я его сразу узнала и... - Даша запнулась, - он вызвал у меня сильное, просто нестерпимое желание... Ну вы понимаете. И этим он меня мучил. Я превратилась в его рабыню. Он сказал, что он будет моим, - сказав это, она зло и одновременно виновато рассмеялась, - после того, как я сойдусь со своим братом, писателем Лебедевым, и буду заставлять его как можно больше работать. Я сказала, что у меня нет брата, но он ответил, что есть, что у нас матери разные, а отец один. Я действительно не знала своего отца - у меня был отчим с двух лет. Потом я очнулась на улице и с тех пор, как в бреду, стала искать Лебедева, и в результате стала его женой.
- А этот старик?
- Я не знаю. Иногда со мной случались странности - я встречала где-нибудь взгляд, напоминающий его, и через какое-то время оказывалась в другом месте, не помня, как туда попала. Но я думаю, он или кто-то в это время обладал мною...
Сказав это, Даша тяжело вздохнула, так что получился не вздох, а стон.
- Это такая гадость! Будто во мне лежало что-то мёртвое. Но вот один раз мне показалось, что я узнала этого старика, он выдавал себя за Богему, и был непохож на себя, но несомненно - это был он. Он заманил Лебедева к Померанцу. Вы знаете такого?
- Слышала.
- К тому времени я уже не мыслила себя без Лебедева. Я не знаю, любовь ли это, но он стал для меня всем. А недавно я заметила, что у него на одной ладони исчезли все линии, он это скрывает и мучается ужасно. Что это? Зачем это? Если это дьявол, то он настолько всесилен, что бог просто не станет с ним связываться.
- Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь ответила?
- Может быть, нам может помочь Богема?
- А что он должен сделать?
- Объяснить.
- Ну, кое-что смогу объяснить и я, и не думаю, что Богема объяснил бы больше.
Они обе озябли и подошли к костру, у которого пили чай три воинственные женщины с приготовленными для боя кольями.
Зара грела руки над огнём и говорила:
- Случается, что на некоторых людях скрещиваются глобальные интересы. Это как в сражениях - какой-нибудь ничего ранее не значащий холмик может решить судьбу целой нации, или гонец с известием, или изобретение, влетевшее в чью-то безоблачную голову. Ваш муж...
- Он ещё мне и брат, - тихо поправила Даша.
- Важно последнее, - настояла Зара. - Он имел дело со словами, а именно в этой области решаются судьбы мира.
- Я понимаю.
А на обратном пути Зара приоткрыла ещё одну завесу:
- Случаются катастрофы, в которых гибнут тысячи людей, бывают и войны, где смертей ещё больше. Но никому не известно, что всё это происходит ради одного человека, который должен или умереть, или быть спасён. Только не все катастрофы и войны тому причиной. Но несомненно - тело и душа одного человека могут становиться полем битвы вселенских масштабов. Причины этому имеют такие длинные истоки, что объяснить их не хватит и жизни. Да и зачем, если действие всегда опередит объяснение...
Зара была на высоте. Даже мне редко удаётся так прекрасно выразиться. Выходит, что не зря я решил их подслушать.
Но это объяснение не принесло успокоения Даше, что вполне естественно - в этом мире тяжело быть мудрым и обладать нечеловеческим знанием.

И мне придётся повернуть время немного вспять, чтобы не упустить из вида события, происходящие у главных ворот монастыря. Там, к развлечению осаждавших, случился такой эпизод.
Некий монах, по прозвищу Ярый, выскользнул наружу вместе с отцом Сергием и стал подставлять всем то одну, то другую щеку, призывая бить себя.
- Пострадать хотца? - спросил его пьяненький Кирилл и предложил пострадать за бога живого, реального, а не за того, которого создало невежество.
- И будет тебе за это, - подхватил Афанасий, - всё, что ты пожелаешь.
- Ну скажи, что ты хочешь после смерти? - пристал Кирилл.
- Мой Бог не заставляет меня терзаться поисками желаний. Мой Бог уготовил всем Царство Небесное, и если будет воля его, то я попаду туда.
- Так ты думаешь, что сможешь обрести то, чего не можешь даже вообразить? - спросили его.
- Там вечное блаженство! - выкрикнул Ярый.
- И как ты его себе представляешь?
Но Ярый вновь дурашливо подставил щеку.
- Врезать ему, чтобы он сделался счастлив? - спросил Коля.
- Слишком много чести! - возразил Кирилл. - И я, как и Богема, не сомневаюсь, что Христос имел к Богу прямое отношение, состоял с ним, так сказать, в родстве, но, если бы вы узнали подлинное Евангелие, то первыми назвали бы его мошенником и лжецом, в чём я с вами никогда бы не согласился.
Это уже касалось монахов, слушающих происходящее. Слова Кирилла вызвали в них гул возмущения.
- Так слушайте же подлинную историю Христа, поведанную им самим и записанную в памяти всякого. Только не всякий способен её прочесть, - и Кирилл начал рассказывать.
В более подходящее время я, может быть, и перескажу его повествование, но не думаю, что он выбрал нужный момент и нужную публику. Сытый голодного есть не станет, а Кирилл давно горел желанием проявить себя публично, что свойственно всем, кто набил свои карманы содержимым кладов, кем-то заботливо собранных.
Где вы, хозяева богатств, кропотливые труженики и головорезы, поражённые язвой излишества? От чего же вы теперь так стыдливо молчите и не защищаете своё кровное? Или вам стало стыдно оттого, что вы долго и глупо перетаскивали золотого тельца с места на место, так и не обретя ни единой настоящей жемчужины? О, как приятно знать, что вас не было, нет и не будет! Если бы вы познали, как сладка мысль о всемогуществе небытия! Но даже этой мысли вам не дано отведать.

Тем же, кто ещё понимает язык, можно отправиться следом за мной и узнать, о чём говорили монах и Богема.
- То, что вы здесь устроили - это либо чудовищное глумление, которого вы не осознаёте, либо провокация, преследующая какие-то низкие цели...
Отец Сергий говорил минут пять - твёрдо и гладко, словно заранее выучил текст. Богема его не перебивал, а когда возникла пауза, то и тогда ничего не сказал.
- Я не понимаю, как вам пришла в голову мысль, что мы кого-то поймали и прячем, - скорбно вздохнул монах. - Вас, видимо, ввели в заблуждение.
- Милый глупый мальчик, - наконец отозвался Богема, - ты даже не знаешь, что твой бог - сатана, но ты когда-нибудь поймёшь, что разговаривал этой ночью с истинным творцом.
- Значит, вы тот, кто бесконечен и всемогущ? - хладнокровно спросил монах.
- Бесконечен, но не всемогущ. Я даже сознание твоё переменить бессилен. Да и зачем мне это? Вы назвали меня всемогущим, чем и обделили самих себя. Вы захотели взвалить на меня всё своё убожество, всю свою немощь, вы списали на меня всю тяжесть ответственности, собственную трусость перед вечностью и жизнью. Не много ли этого для одного, пусть он и творец? Не мало ли у меня дел во вселенной, чтобы ещё заниматься глупыми и пустыми судьбами? Если яблоки не дают всходов, их сгребают в мусорную яму, какими бы красивыми они когда-то не были. Зачем же называть мусорную яму адом, если это всего лишь будущее удобрение?
Сказать, что монах бледнел от речи Богемы, я не могу. Во-первых, было темно, и его лица не было видно. Во-вторых, монахи всегда готовы дать отпор любому заявлению - на то они, собственно, и монахи. Но зато я могу забраться во внутренности отца Сергия и заметить, что в них зарождается некое беспокойство, если не сказать - паника. Сознание ошибается постоянно, а внутренности всегда точно знают, с чём или с кем имеют дело. Они не могли переварить и постичь Богему, которого, кстати, переживания этого монаха ничуть не волновали - таких "неповторимых" субъектов во вселенной во все времена хватает.
И если б я с вами не присутствовал, Богема не стал бы тратить время попусту.
- Так вы против религии? - спросил Сергий.
- Религия - это я. Я - вообще всё, - с неподдельным откровением сознался Богема. - Я - даже ты, мой мальчик, и, убей ты меня сейчас - ты тоже был бы я, это было бы моё желание, а ты явился бы лишь исполнителем моей воли. Потому что ты согласился быть рабом. Ты спасовал перед дерзновением и выбрал рабский путь, где всё расписано и решено за тебя.
- А Христос? - ласково спросил Сергий.
- Что же ты не стал им, не научился сдвигать горы и создавать миры?
- Я не бог.
- Я тоже вначале был звуком и словом. А ты был больше того, ты был рождён по образу и подобию моему. Тебе нужно было идти и идти, но тебя устрашила бесконечность, ты испугался необъятности мира, ты боялся, что тебя убьёт дорога, разорвёт громада осмысления и ответственности, ты не хотел мучиться этим, ты не хотел прорастать, ты выбрал растительную жизнь, но потерял вечность.
- Но таких, как я, миллионы. Если нас лишить привычной веры, мир сделается более жестоким.
- Это вы зря вбили себе в голову. Ведь вы умрёте, как умирали иные цивилизации - мир при этом оставался таким, каков он есть.
- Но тогда я не понимаю, чего ты хочешь от нас! - выкрикнул Сергий, выдав свой внутренний хаос.
- Мне-то зачем чего-то хотеть от вас, - усмехнулся Богема, - это вам нужно хотеть становиться мною.
И слова эти были достойны моих ушей. На том можно было бы и снять осаду несчастного монастыря и найти более приятное общение, если бы монахи поступили благоразумно. Но кто не знает, до чего они упрямы и фанатичны!
- С Христом я имею Царство Божие, с вами же какое-то вечное дерзновение, - глупо вымолвил Сергий, так и не поняв, что Иисус - это одно из моих художественных воплощений. - К тому же, у нас нет того, что вы ищите.
- Надеюсь, что я говорил здесь не впустую, - сказал Богема, имея в виду меня и, повернувшись, отправился к своим "ополченцам".
А отец Сергий благополучно вернулся к братии. Они окружили его, пошушукались и скрылись в глубине монастыря. У ворот осталось несколько крепких монахов.
- Приготовиться к штурму! Всем занять свои места! - передавал команды Кирилл.
Пока шла подготовительная суета, стены монастыря неприступно вырастали из темноты, и вместе с рассветом подползло отрезвление. У атакующих было несколько лестниц да верёвки с крючьями.
- Будет большая драка, - говорили они, совершенно забыв о цели сражения, и сердечко каждого неприятно покалывало.
Богема обошёл весь монастырь и подбадривал:
- Сегодня вы обретёте ещё один символ веры, - говорил он, и Зара не отступала от него не на шаг.
- Там Лебедев, - напомнила она ему.
- Вообще-то мне не до него. Лебедев - не Шекспир. Это выдумал твой муж, а не я!
- Будто я не твоя жена, - уколола его Зара.
- Я вечно холост!
- Это я уже слышала, - холодно отозвалась она.

Лебедев сидел у костра, а Даша спала, положив голову ему на колени. У спящей было прекрасное лицо, да и Лебедев выглядел наполненным мудрой печалью.
Богема присел на корточки и спросил:
- Вы еврей? - и Даша тотчас подняла голову.
- Так говорят, - виновато ответил Лебедев, - но навряд ли. Скорее всего - я герой романа.
Богема пропустил это мимо ушей.
- Это хорошо, что вы здесь. Ваше присутствие символично. Там, - показал он на монастырь, - стремление к Царствию на небесах. Евреи же всегда хотели построить его на земле. Две эти полярные тенденции и владеют человечеством.
- Вы считаете, что то и другое - глупость, - сказала Даша.
Сквозь искры, летящие от костра, Богема посмотрел ей в глаза и она отвела взгляд - её смутило его внимание. (Какая каторга - описывать все эти взгляды, вмещающие в себя тысячи слов!)
- Еврейская идея ударила в конце концов по самим евреям, как и христианство по христианам, а православие - по России. Зачем ставить перед собой цель, которая уже достигнута и в которой уже пребываешь? Зачем искать то, чем давно обладаешь? И небесное и земное Царства - это то, что дано каждому. Другое дело, что не все могут царствовать.
- А может - не хотят?
- Нет, Лебедев, не хотеть нельзя. Нехотение - это небытие, а в жизнь приходят с хотением. Просто мало кто знает, что для каждого существует царский престол, и единицы - находят к нему дорогу.
- Вы из них?
Это опять спросила Даша, и стало очевидно, что она поняла гораздо больше сказанного Богемой.
- В некоторой степени, - посмеялся он. - Я, видимо, уклонился в учительство, но это от волнения - через полчаса штурм. Вы тоже можете принять участие. Правда, это чревато побоями.
- Послушайте, - взволновался Лебедев, - у меня такое чувство, что я вновь попал в однажды пережитое.
- Мой любимый муж, - вставила Зара, - провозгласил эру Волшебства и Сказки.
Лебедев недоумённо посмотрел на неё и не понял - к чему она это сказала.
- Я хотел у вас спросить, - продолжал он, - вы не знали полковника Шока?
- Очень даже хорошо знаю.
- Где он? Умоляю, расскажите хоть что-нибудь!
- Но это всё равно, что искать истину в мифологии. Всё давно погребено под толщами культурных наносов.
- Да нет же! Я видел его несколько лет назад.
- Это вам так только кажется. На самом деле вчера ещё не наступило, а завтра уже прошло. Учитесь жить в творческом действии, Лебедев, только в нём вы сможете обрести абсолютное время.
И Богема хотел было идти, но Лебедев неожиданно взмолился:
- Полковник! Почему вы меня так мучаете. Я же знаю, что это вы!
- Кто же вас мучает, - повернул голову Богема, - если мы с вами находимся в состоянии войны.
Он ушёл, а Зара сочувственно пояснила:
- Это не потому, что вы еврей, а потому, что вы создавали мёртвые конструкции.
И тоже ушла, позвав своих тринадцать неуязвимых.
Кирилл сказал Лебедеву:
- Вот и я постоянно оказываюсь виноватым, но ведь я же ничего не пишу, так почему же он меня на это толкает и хочет сделать своим противником?
Но Кирилл был слишком пьян, чтобы его могли понять. Хотя говорил он совершенно ясные вещи.
Лебедев и Даша остались вдвоём. Было совсем светло, и лишь за рекой в долине лежал густой фантастический туман.
- Я пойду штурмовать, - объявила она. - Ты останешься?
- Я не могу вот так разом отбросить всё, во что вчера ещё верил.
- Да ты больше язычник, чем все мы! Ты фальшивишь, и наверняка именно за это тебя так терзают Шок и Богема. И мне тоже твоё стояние на досточке осточертело. Когда же ты в конце концов упадёшь, бугай ты эдакий!
И она убежала к улюлюкающей толпе.
"Действительно, - подумал Лебедев, - я хожу в церковь, потому что боюсь оставаться с самим собой, потому что больше ничего не придумано, и пойти некуда. И я всегда, всегда знал, что в церкви не бог, а разукрашенная глупая кукла!"
Лебедев плакал. И вместе со слезами из него вытекали иллюзии. Катастрофический и изломанный мир, живший в его памяти, улетучивался из него, оставляя на своём месте необъятную ясную прозрачную Пустоту. Нужно было что-то сделать, чтобы она не была такой пугающей. И не давая себе отчёта, Лебедев быстро снял с себя одежду и помчался к белым стенам, по которым уже карабкались ушедшие из серой реальности не человекам подобные существа.
Когда-нибудь этот штурм станет естественным и обыденным историческим явлением. Мысль о кощунстве будет полностью отсутствовать. Да и о насилии не будет речи. Храмы, конечно, вечны, потому как вечна толпа. Они меняются внутренне и внешне, но какого бога привлекут эти нарядные тюрьмы? Разве ему, единому, мало вселенной? Спросите об этом меня, если вам повезёт меня встретить.
А пока же поспешим вслед за голым Лебедевым.

Монахи успели подготовиться. И на головы атакующих лилась вода и сыпался песок. Кидались отцы и камнями, но не все, а самые правые.
Ворота защищали особенно отчаянно. От топота ног на крытых железом стенах стоял грохот, заглушавший вскрики и ругань. Кто-то падал с высоты, кто-то получал увечья, но в пылу сражения на это не обращали внимание.
Вся эта битва со стороны напоминала игру, дуракаваляние, на которое нельзя смотреть без смеха. Команда женщин сломила-таки одни ворота, и бой начался уже в монастыре. Впрочем, монахи тут спасовали. Они почти не трогали женщин, а дико ругались с ними, отступая к главному храму.
В этом и состоял тактический замысел Богемы. Без препятствия со своими тринадцатью и Зарой он вошёл в монастырь и, ведомый отцом Афанасием, бросился к резиденции наместника. Но там, в аккуратненьких и чистых коридорах и комнатах, никого, кроме нескольких испуганных старичков, не оказалось.
Через час, излазив монастырь вдоль и поперёк, заглянув во все закутки и кельи, усталый Богема сидел на ступеньках храма.
- Почему же вы не впустили нас мирно? - спрашивали атакующие монахов.
- Да кто вы такие! - уже беззлобно огрызались те, измождённые драками и беготнёй.
Все так устали, что не обращали внимания на счастливого Лебедева, победно разгуливающего голышом по монастырю.
- Повеселились, и будет, - встал перед Богемой отец Сергий, - убирайтесь отсюда немедленно. По вас психиатрический дом плачет!
- Значит, они его убили, - проговорила Зара.
- Как мы могли убить то, чего нет в природе? - нашёлся один монах.
- А есть ещё какие-нибудь монастырские постройки? - спросил Богема Афанасия.
- Баня есть, теплицы, скотный двор...
- Братия! - возопил отец Сергий. - Не дадим осквернить ещё и наше хозяйство!
И первым бросился бежать за ворота.
За ним помчался Богема, а следом кинулись остальные. Это был настоящий марафон, и монахи проявили удивительную прыть.
У скотного двора они выстроились в ряд, взяв кто вилы, кто палки, и такими грозными были их лица, что преследовали, тяжело дыша, остановились в нерешительности пред этой нешуточной преградой.
Богема отвёл всех в сторону и приказал тринадцати очистить путь.
Драка была короткой и болезненной. Особенно отличился Афанасий. Он дрался со вкусом и первым оказался у дверей. Тут-то кто-то и кинул ему в спину вилы, после чего сопротивление прекратилось, так как все поняли, что игра оказалась нешуточной.
Женщины бросились хлопотать над раненым, Зара первой вошла в помещение, а следом за Богемой ввалились и остальные.
Это был финиш!
Задние напирали на тех, кто стоял впереди, остолбенев от увиденного.
А посмотреть было на что!
В стойле, соседствующим с козами, кобылами, скованный цепью, стоял огромный сказочный кентавр, человечьими глазами смотревший на вошедших. Его взгляд был взглядом из другого мира, и была в нём такая тоска и такое одиночество...
Зара подошла, сняла с его шеи золотое распятие и стала гладить эту огромную длинноволосую голову. Она гладила и приговаривала:
- Всё теперь позади, всё пройдено. Никто тебя не забыл, никто не бросил.
Кентавр шумно вздохнул и низко опустил голову.
И тогда, опомнившись, поспешили снять с него цепи...

Я сожалею, что не отдал должного всем эпизодом этого поистине исторического сражения. А они важны, эти эпизоды.
Были и страхи, и сомнения, и новые чувства. В эти решающие мгновения каждый проявил и открыл себя заново. Одни приблизились к избранности, другие удалились от неё навсегда. Ведь действие всегда перевешивает убеждения и все те слова, что произносятся в таких необъятных количествах.
Можно критиковать сколько угодно и кого угодно, можно обложить себя эстетическими ценностями и философскими учениями, можно взять на вооружение нравственные законы, которые не внутри нас, но какое-нибудь крошечное действие или бездействие перечеркнёт всё, что о тебе мнилось и что ты о себе мнил.
Это великая ерунда, будто бог коллекционирует поступки всех и каждого.
Некто прислуживает врагу, стреляет в затылок своим сородичам, насилует девушек и убивает их, скрывается от разоблачений и доживает свой век на награбленном.
И что ему будет? - спрашиваете вы.
Ничего ему не будет. И мало кто поймёт, что ничего - это высшая мера - и не наказания вовсе, а необращения внимания, когда нет никакого интереса к перебродившему организму.
Бог никого не наказывает - мне и дела нет заниматься этим. Каждый сам себе выносит приговор и сам себя судит. И это единственный закон, который я возвёл в абсолют. Вот отчего мне незачем следить за делами великих и ничтожных, всякий сам себе руками других делает подарки или же становится полезным, но ничего не значащим дерьмом.
Ничто, впрочем, тоже вечно, но разумеется не так, как подаренные мною чьи-то собственные миры. Вот отчего я не против, чтобы на воротах монастыря появилась скромная заповедь Богемы:
"И из дерьма произрастут деревья".
Да и музей дерьма в единственном числе на всю Землю не помешал бы. Только храм нужно оставить, дабы в нём продолжала идти эта бессмысленная музейная служба - ради того же философского назидания, например. К чему очищать мир от глупостей, если им суждено раздражать умы.
У меня же всегда есть место, где от этого всего отдохну и где преклоню свою необъятную голову...

Я не хочу сказать, что монахи были посрамлены, скорее всего так о них думали победившие.
Наоборот, монахи чувствовали себя обкраденными.
Одному мне известно, зачем им был нужен кентавр и как они его боготворили. Но я не стану выливать чёрные страсти и устраивать публичные разоблачения. Довольно того, что открылось.
Просто нужно пошире распахнуть глаза и увидеть, как выехала Зара из душного тюремного стойла.
На мощную шею этого животного-человека водрузили венок их ветвей берёзы и ели, Зара сидела царицей, и день обещал быть солнечным и долгим.
Все отправились за реку, в долину, на простор, чтобы отпраздновать победу и дать пленнику ощутить свободу.
О, как он летел по этой утренней долине, исчезая в травах и возносясь над ними!
"Он обязательно заговорит!" - заклинала Зара и видела, как на глазах преображается мир.
Кентавр улетал под облака, или это только казалось наблюдавшим, но непременно всем хотелось, чтобы именно так и было.
Прямо посреди луга соорудили общий стол и встречали возвратившегося мокрого скакуна.
Зара повела его купаться, и только тогда все заметили, что Лебедев голый. Хороший пример не заразителен, но есть ещё исключения из правил, вот тут-то толстым и худым, старым и молодым захотелось уподобиться Лебедеву, тем более, что и сам кентавр не скрывал своей принадлежности к полу.
Река вспенилась от влетающих в воду тел, и визг стоял такой, что многие монахи воспользовавшись неразберихой и, сбросив свои чёрные одеяния, затерялись среди этого всеобщего омовения.
А потом был пир.
Я до сих пор сожалею, что не принял в нём участия. Уж тут бы я наконец съел то, что захотел, а не то, что мне перепадает по воле случая. А поев и выпив, я бы запел, радуя кентавра своим знаменитым голосом и абсолютным слухом. И, разумеется, песня моя была бы обо мне самом, кроме которого ничего не существует.
Я знаю умных и порядочных людей, мастеров своего дела, знатоков и ценителей искусств. Множество красивых лиц и гармонично сложенных тел прошли у меня перед глазами. Я знаю, что такое глоток свежего воздуха на рассвете, что такое озарение и растворение в природе, во всех её частичках, я знаю, что есть умилительные зверёныши и очаровательные дети, я знаю всё, чем может быть дорога жизнь и что в ней действительно прекрасно. Но я не дорожу миром, если в нём нет меня, а я всё чаще настраиваюсь его навсегда оставить.
И тогда уже ничто не спасёт его, а тем более красота, которая, какой бы ни была, имеет малое отношение к жертвенному творчеству, коим я оплодотворяю отдалённые горизонты вселенной.
Будь я на этом пиру, я бы наверняка выпил лишнее и рассказал всем о том, что их ждёт в будущем, и о своих возможностях, принятых за чудеса, а на самом деле являющимися рядовой безделицей. Но зачем пассажирам сидеть в машинном отделении и изучать устройство двигателя, если у них есть более приятные развлечения?
И пусть за меня отдувается Богема, прославляемый за одержанную победу. Он-то знает, что эта победа - ещё один шаг к решающей и невидимой схватке.
Аплодисменты всегда достаются актёрам, а безымянному драматургу единственная награда - идти и садиться за новую пьесу. Кто ещё может понять это наивысшее наслаждение, кроме меня?
Вот отчего Богема был не очень-то весел на этом пиру. Вокруг него царил настоящий праздник, каких Россия не знала уже много веков. Все остальные страны не ведали такого вообще никогда.
Но тем не менее Богема брал своё. Он знал, как приятно грустить на таких пирах, а это умеют немногие. Например, хотя бы те, кто представляет жизнь разбитым зеркалом, осколки которого собираются в одно целое, но уже другой формы и иного отражения.
И когда голые, пьяные и счастливые победители стали просить его произнести тост, Богема встал и, подняв бокал, сказал:
- Всё прошлое раскритиковано в пух и прах, оно состоит из ужаса, горя и плача. История людей угнетает живущих бесконечными страданиями и зверствами. Людское представление о счастье и понятие о совершенстве есть тяга к смерти и обретение её. Мёртв тот, кто счастлив, мертво совершенство. На мёртвом стоит и к мёртвому устремляется человечество. Жизнь есть ад, в котором глупцы находят себе крохотные преимущества и наслаждения. В райские формы помещён необратимый адский закон, убивающий всё истинное. Мёртвое поглотило живое, возопившее о пределах!
Пирующие стали трезветь от услышанного. Обманутое и обалденное выражение появилось на каждом лице. Кто-то всхлипнул и простонал: "О боже!".
- Нужно признаться, - продолжал Богема, - что никогда люди не достигнут Золотого Века, и что рай не уготован на небесах. Еда и зрелища только умножат количество дерьма и тупости. Искусство и любовь ещё больше запутают и извратят человека. Незачем питать нескончаемые иллюзии и возводить надежду в высшее чувство.
- Но почему? Зачем вы так говорите? - разрыдалась Светлана Петровна.
Она уже давно поняла, что ничего для Богемы не значила, что отыграла свою крохотную роль, а теперь ещё и такая безысходная перспектива.
Он погладил её по плечу и с некоторой досадой в голосе продолжал:
- Сегодня одна система, завтра другой режим, и тогда приятные с виду граждане, добрые семьянины начнут посылать своих близких на смерть, станут палачами, захотят выживать любой ценой, переступят через любые заповеди. И эти люди всюду, они и среди нас. Иногда они могут дожить век и без бойни, если их для неё не востребуют, но что это меняет, если они и составляют любое общество, если они и есть тот мёртвый организм, называемый человечеством?
Никто не отозвался на этот вопрос. Все искоса поглядывали на лежащего в отдалении кентавра. Зара дремала около него, прислонившись к его широкой мохнатой груди. А он слушал очень внимательно, его темные круглые глазища излучали понимание.
При последнем вопросе ноздри его раздулись, рот открылся, и за белыми зубами шевельнулся мощный человеческий язык. Но, скосив глаза на Зару, кентавр тихонько вздохнул и поборол своё волнение.
Богема заметил это и улыбнулся:
- Я вижу, здесь все со мной согласны. Посему, я предлагаю выпить за тех редких и фантастических не-человеков, что появлялись из меня в любые времена и дополняли меня мною.
- За богоподобие и образ божий! - вскричал Афанасий, забыв о своей ране.
Зара проснулась от его крика, и все, вернувшись к возбуждению, стали чокаться и осушать посуду.
Неожиданно кентавр поднялся и встал над Афанасием. Тот лежал с забинтованной спиной, и Зара тотчас поняла, что делать. Она разрезала бинты и обнажила раны. Кровь всё ещё сочилась из них, и кентавр стал слизывать её, выказав размеры своего влажного немого языка.
- Он всё понимает! Он хочет отблагодарить! - умилялись все.
Откуда им было знать о той настоящей благодарности, которая скрывалась в этом животном теле! Но скоро они увидели, что раны затянулись и исчезли полностью. Афанасий не сразу понял, что произошло, а когда понял, то встал перед гигантом и прошептал:
- Никогда не был рабом, а тебе буду!
И удивительно, что данные слова были поняты всеми не буквально. И правильно, ибо раб в этом случае прозвучало, как брат - пусть ещё не родившийся, но единородный. Вот что значит - не всегда придавать буквальное значение словам, сказанным в минуту волнения.
А Богема смотрел и продолжал грустить.
Божеству всегда тяжело находиться среди людей. Мало того, что они ждут чудес, они ещё вынуждают демонстрировать всезнание и хотят получить ясные ответы на все случаи жизни. И это всего лишь за то, что они в тебя уверовали. Могли бы поверить и кому-нибудь другому, какая им разница, если инстинкт веры требует предмета вожделения, если с ним они связывают обретение бесконечных благ. А что, если им за веру в Богему ничего не будет - ни рая, ни ада, ни сна, ни покоя?
Но поздно, скажи им об этом сейчас, они всё равно не поверят, ведь они убедились в наличии силы и чуда. Им этого достаточно. Сила их гипнотизирует, а чудо отупляет. Они готовы стать любыми автоматами, лишь бы только кружиться вокруг того, кто стал тем, кем и они могли бы быть, кабы да если бы...
"Впрочем, - подумал Богема, - сегодня выбирает кентавр, и наверняка нарушит фундаментальные законы вселенной. Не зря же он такой сентиментальный".

Всем нравилось поить и кормить кентавра. Он поглощал всё в огромных количествах, а водку пил из двухлитрового ковша, особенно ему нравились молодые побеги берёзы и картошка.
Каждый подходил и кормил его из рук, и его глаза от выпитого и съеденного становились всё игривее и веселее.
Никого не смущала всеобщая нагота. Даже безобразные тела старух и калек не обращали на себя внимания. Все страсти и вожделения были отданы Богеме, от которого ожидались любые приказы и указания.
Лебедев давно топтался с желанием поговорить с ним, и вот, наконец, присел рядом.
- Что я должен ещё сделать, полковник?
- Не называйте меня так. К Шоку я имею косвенное отношение. Я очень редко бывал им, а он мною.
- Я понимаю, - ничего не поняв, поспешил Лебедев и показал ладонь. - Вы не скажите, кто это сделал?
- Я только предполагаю, потому как вы сами понимаете, что это мог сделать только один-единственный.
- Автор, - кивнул Лебедев.
- Вы хотите, чтобы вам вновь точно определили сроки и поступки? Но с такой ладонью вы можете жить свободно и сколько угодно. Такого ещё никому не перепадало.
- Жить в этой жизни таким калекой, каков я есть, - не сразу ответил Лебедев, - с полной свободой натыкаться на бесконечную ограниченность - это я уже перерос. В последнее время я очень много наблюдал за животными и знаю, что такое человек.
- Это вы неплохо сказали, - оживился Богема. - Но разве вы так запросто откажитесь от любви, от таких вот праздников на природе, от хорошей еды и приятных ощущений, от известности и уважения? Всё это большие человеческие ценности, тем более, когда нет никаких мрачных мыслей о здоровье.
- Нет! - с ненужной гордостью воскликнул Лебедев. - Я познал другие ценности.
- Ну и приобретайте их, вам все карты в руки.
Лебедев поморщился как от зубной боли. Он не знал - либо его не хотят понимать, либо ставят на место, не считая его достойным. А кто бы ни хотел быть избранным из избранных уже?
Богема прочёл всё это с его лица, как с машинописного листа.
- Не только я решаю, Лебедев, но ещё и вы. Вы отказываетесь от свободы и самоволия, но вы не выбрали, а значит и не вообразили, не выдумали себе ничего взамен. Нарисуйте себе собственные линии жизни. Это всё, что я вам могу посоветовать. Вы же писатель, хотя и не Шекспир.
И от этого сравнения Лебедеву стало несказанно хорошо. Что Шекспир! - этот множитель и певец зла и хохота, не одно столетие щекочущий глупые чувства черни. Лебедев не успел намножить зла в таких количествах, и слава автору, что избавил безответственного не-Шекспира от сотворения кошмарных страниц истории.
- Но я не хочу никаких линий жизни!
- Вы говорите о смерти. Но мы не берем на себя роль палачей.
- Значит, я должен сам?
- Вот видите, вы уже пытаетесь начертить линию. Это неизбежно, если учесть, что у вас должны быть и мечты, и желания. Или вас устроит всё то, что вы уже сделали?
- Вы хотите сказать, что я должен создать нечто иное?
- Вам видней, - и Богема попросил Светлану Петровну принести одежду: - Что-то зябко стало.
Пирующие мигом среагировали и бросились искать свои штаны и платья. На их поиски было забавно посмотреть - всё оказалось так невероятно разбросано и перемешано, что возникали конфузы, когда кто-то одевал чужое и доказывал, что это его собственное. Особенно туго пришлось монахам, они старались найти для себя хоть какие-нибудь мирские штаны и рубахи.
Только Кирилл остался возлежать возле бутылок и закусок, повторяя своё бесконечное: "Как хорошо!". Это и понятно, когда в человеке все органы функционируют нормально, а алкоголь даёт возможность расслабиться от комплекса несовершенства и бездействия.
А Лебедев приуныл. Он вспомнил, как зверски и долго в России истреблялось всё активно-мыслящее и как культивировалось плебейское и сволочное. Этому явлению и посвящены все труды с детальными описаниями проявлений варварства, но нет ни одной книги, где до подробностей были бы описаны мечтания и грёзы. Нечего положить на противоположную чашу весов. Мало что можно противопоставить зверствам.
- Да, - кивнул Богема, - не нужно быть пророком, чтобы понять, что ожидает людей в грядущем.
- А вы? Разве эта жизнь не в вашей власти?
- Меня волнуют только собственные явления, которые, увы, уже почти соединились в моём пришествии. Попытайтесь и вы, Лебедев, я не буду против, если вы сумеете внедриться ко мне.
С этими словами Богема встал, оделся и отошёл к Заре. А Лебедев сказал Даше:
- Я наконец понял, что от меня требуется, но мне кажется, я этого не осилю.
- Может быть я смогу тебе помочь, - осторожно сказала она.
И, глядя на неё, он вдруг ясно осознал, что ещё не всё потеряно, и, возможно, он не останется плавать на поверхности жизни, как обыкновенное дерьмо.

Тем временем Зара отдала распоряжение тринадцати. Они окружили кентавра и отправились к автобусам.
- Вы можете оставаться здесь сколько угодно. Празднуйте! - объявил Богема. - Я уезжаю и благодарю вас за помощь.
Сначала никто ничего не понял, но, когда Богема отошёл шагов на двадцать, толпа взревела. То был рёв отчаяния отрезаемого от пуповины младенца.
Но Богема не оборачивался и был уже далеко, когда Кирилл и Светлана Петровна бросились за ним. Все остальные как-то разом онемели. Издали они напоминали восковые фигуры или игрушки, оставленные посреди луга наигравшимся досыта шалуном.
Лебедев и Даша ходили среди них и искали свою одежду. Странно, но их не удивляла неподвижность вчерашних людей, а сегодняшних кукол. Всюду валялись бутылки, остатки пищи, банки и ложки. Закатывалось Солнце, и громко стрекотали невидимые насекомые.
У Даши осталось впечатление, что здесь недавно снимался фильм, где главным действующим лицом была природа, а восковые фигуры служили фоном, декорацией, очень искусно создававшей ощущение жизни и реальности. И знал Лебедев, что никто не сохранит в памяти осаду монастыря и пиршество - всю эту невероятность, вклинившуюся в убогие земные величины.
И он был прав, ибо назавтра поутру монахи, совершающие физкультурный моцион, с неудовольствием обнаружат этот луг истоптанным и захламлённым и, самое неприятное, загаженным человеческими нечистотами. И чистота утренних молитв будет подпорчена этими впечатлениями, и никому не придёт в голову, что каждый был участником бурных событий.
Что поделаешь, если монастыри - это те же тюрьмы, так подходящие для любых режимов. А что может увидеть заключённый, кроме того, на что ему дозволено посмотреть?..

Поспешит Лебедев навсегда покинуть это место, но не успеет увидеть отъезд Богемы.
Зато успеет Кирилл.
Он подбежит к автобусу и крикнет:
- А как же я?
И увидит, как досада и одновременно удовольствие отразятся на губах Петра Андреевича.
- Я думаю, тебе нужно остаться.
- Подобрал и бросил? - весь дрожа от ненависти или чего-то подобного, выговорил Кирилл.
- У меня, конечно, есть миссия пожирать паразитов, - уже с подножки автобуса ответил Богема, - но вряд ли тебе понравится, если я тебя именно сейчас съем.
И, заметив, что из-за угла показалась запыхавшаяся Светлана Петровна, Богема кивнул водителю "поехали!", и автобус, хлопнув дверьми, покатил, унося в себе так никем и не понятое и никому не объяснённое.
Разве что Кирилл мог бы поупражняться в логическом мышлении и вспомнить, что к каждому паразиту во вселенной прикреплён тот, кто на него охотится: божьи коровки уничтожают тлю, птицы гусениц, кошки мышей, а за мошенниками и ворами охотится полиция. Гусеницы, мыши, мошенники плохи, а их уничтожители хороши - сделает моральная логика вывод. Но о том-то и речь, что эта логика человеческая, а ведь встречаются ещё и соображения высшего порядка, каковые так часто приписывают своей деятельности разные карикатурные властелины. И почему бы мне здесь не признаться, что эти карикатуры комически отражают космическое устройство вселенной с властелинами, чью серьёзность соображений и повелений брать под сомнение зачастую просто некому. Не станете же вы или Кирилл утверждать, что знаете, куда отправился Богема и что нас всех ждёт впереди. Похоже, что и на этот раз свою мысль я отлично выразил?
Но на всякий случай, покидая Попкину Пристань, я хочу оставить более зримое пояснение и предлагаю такой вот ясный-преясный образ:
Как только автобус скрылся из виду, Кирилла и Светлану Петровну посетило непонятное (но не для вас со мной) и неудержимое желание.
Не стесняясь друг друга, потому что было им совершенно невтерпеж, они сели и тут же у ворот освободились от того, что сумели за это время переварить. Выдали, так сказать, на гора. Правда, они не знали, что в эту же минуту весь монастырь охватила такая же эпидемия отчаяния, так что в своём поступке они не были одиноки. Попкина Пристань платила дань.
Как же иначе воздастся человеку, если он вкусно покушает и ничего другого своей рукой не сотворит. Здесь мне и объяснять больше нечего, потому как существуют биология, физика, химия, физиология и прочие естественные науки, в которых сведущи все образованные христиане.
Я лишь только отмечу, что, как только Кирилл и Светлана Петровна закончили работу над индивидуальными наглядными пособиями, тотчас тихий ветерок принёс им шёпот Богемы:
- Вы так много для меня сделали, так помогли мне, что я просто вынужден вам сказать, что на вашем месте так должен был поступить каждый - бескорыстно и самоотверженно.
Я не думаю, что Богема издевался, наверное, он действительно сказал правду, пожалев своих случайных спутников. И мне остаётся надеяться, что наши дороги отныне с ними не пересекутся.
Пусть бы, к примеру, сроднившись на почве общих переживаний, они бы зажили вместе, заимели детей и растили бы их для более высоких назначений. Правда, Кирилл уже женат, а Светлана Петровна старше его на пять лет, но чего только не бывает в этой жизни, что всё активнее отражает моё старое мышление, молодеющее у меня на глазах. И как бы я не старался поспеть за ними (за жизнью и мышлением) своей рукой, они всегда меня так ловко опережают, что мне начинает хватать нескольких собственных фраз, чтобы понять, что произойдёт или происходит.
Так что все остальные фразы я пишу для вас, дети мои, дабы хаос не вскружил вам голову и дабы вы смогли составить обо мне и о себе более или менее приблизительное представление. И тогда-то мы, возможно, сойдёмся поближе. И не для того, чтобы пускаться в весёлый хоровод и погружаться в наслаждения, а чтобы подменять друг друга в изнуряющем, но и прекраснейшем одиночестве, создающем и хороводы, и наслаждения, и всё, что ещё не названо жизнью.
И тогда станет понятна каждая запятая пройденного, всё, что было скрыто за суетой сует, за этим занавесом, называемом то реальностью, то действительностью.
Так не будем же задерживаться в автобусе с пассажирами, преследующими не выговариваемую цель. Их ждут многочисленные преграды. Их движение ещё не раз попытаются остановить, но попытки эти будут настолько тривиальны, что нет нужды на них тратиться - подобное можно ежедневно смотреть на экранах телевизоров или прочесть в газетах. Другое дело - кто противостоит этому движению, не гнушаясь любыми средствами? Но об этом сегодня и я не настроен сказать что-нибудь категорическое. Просто не хочу, чтобы меня неправильно поняли.

И посему, вернёмся к Павлу Ивановичу и вспомним, как в нём растворился Стёпа. Ибо некому уже было спросить себя - как я умер, жил ли я и что после меня осталось?
Стёпино "я" отныне вовсе не числилось во вселенной. И это не ужасно, а справедливо.
"Но ведь были же у него мысли, поступки, чувства! - возразят приверженцы идеи равенства. - Ничто не исчезает бесследно, всё имеет свой смысл и назначено служить чему-то".
Но это глубокое заблуждение - будто абсолютно все наделены индивидуальными чувствами, мыслями и поступками. То самое "подавляющее большинство" имеет лишь общеизвестные и стереотипные выражения своего "я". Мысли, чувства и поступки порождают избранные, все остальные только имитируют их, ибо находятся в ограниченном объёме, называемом человечеством, и апробируют на себе волю избранных.
В одного изо львов могут стрелять, другого держать в клетке, третьего сбросить на парашюте - но, несмотря на индивидуальный жребий, лев будет "мыслить, чувствовать и поступать" как обыкновенный среднестатистический лев. Индивидуальная судьба не сможет вынести его за пределы львиной шкуры, формы, уровня. Ему суждена его - львиная доля знаний.
И те многие, что почитают себя умниками и всезнайками, на самом деле плавают в стакане с чаем, где раствор содержит ровно столько компонентов, сколько захотелось пьющему этот бодрящий напиток.
Избранный рождает мысль, чувство, поступок - когда-нибудь эти порождения распространяются в человечестве. Те, кто познал чужие идеи, начинают очень глупо веровать, будто обладают высшим знанием, мудростью, ценностью. Если с одного конца планеты на другой перешла информация о чьём-то опыте жизни, то получивший её никакого отношения к мудрости не имеет. А как всем известно, информация передаётся и без помощи технических средств, она плавает вокруг планеты и иногда влетает в чьи-нибудь пустые головы. Вот вам и учителя жизни, эти живучие коты - ведущие за собою львиц до тех пор, пока не подрастут зубастые львята.
Иногда я посмотрю и послушаю какого-нибудь такого учителя и всезнайку - и с удовольствием нахожу, что в его голове знаний и ответов больше, чем у самого меня. И кто после этого не назовёт его умным или мудрым, а ещё и не причислит к талантам?
Но весь фокус в том, что такая голова набита мусором, а подобная мудрость для меня - пустой и глупый звук, напоминающий выход газов из тела или ещё более образно - рёв льва, оберегающего свой драгоценный прайд. Льву есть что терять, потому-то он так грозно ревёт, несмотря на то, сидел ли он в клетке, прыгал ли с парашюта, листал ли книги и слушал ли дедушкины сказки. Не зря он был львом, он греет мне глаз своей завершённостью, и назначение ему - львиное. Вот отчего одним нужно мясо (львам), а другим - бессмертие (людям). Но разве ради этого стоит так рычать или так беспокоиться избранным? Ведь, как и мясо, бессмертие не причина для унижений и душевных терзаний. Ибо с некоторых пор избранные попросту знают, что бессмертие всегда в них, что и они находятся в нём, как в собственном теле (которое, кстати, тоже напоминает мясо).
Но достаточно равнять человека со львом, который всё-таки цельное животное. Человечество же не так однородно. Оно ближе к растительному царству, где все занимаются фотосинтезом, но отличаются друг от дружки видами, родами, а главное - уровнями. Среди деревьев есть очень редкие, очень высокие и очень ценные породы. Подобное встречается и среди людей, вот о них я и говорю, вот их-то я и называю избранными, их я и наделяю неограниченной властью, ради них и существует всё сущее.
И да раскроется крошечный секрет, так мучавший несуществующего Стёпу - никак он не мог понять: отчего его принимали за другого? Но если б он знал о нашей классификации деревьев и о львах, то понял бы, что незачем спиливать все дубы в поисках в них берёзового сока и что очень легко приручить хищника, если долго не давать ему мяса.
Это только гусеницы в свой срок обязательно становятся бабочками, перескочив из формы в форму. С людьми подобное бывает не часто. Да и есть у них выбор.
Никакой росток не волен выбирать - быть ему кактусом или орхидеей. Человек же наделён этим правом, и если даже от рождения в нём больше кактуса, тем не менее, в нём заложены все виды, рода и уровни, и все возможности.

Взгляните себе под ноги, и вы увидите на тропинке муравьёв. Что за кажущийся хаос в их движениях! Какая озабоченность и железная определённость у каждого! Разве вы не понимаете, что эти частички - органы одного распавшегося существа, что весь муравейник - это один Муравей, воспроизводящий сплющенные глаза и уши, оторванные руки и ноги? Присмотритесь повнимательней и, возможно, в ком-нибудь из них вы узнаете Стёпу, что так боялся манекена, раздавившего его.
Но, опять же, не стоит делать прямых сравнений. Помимо муравьиности, в человечестве встречается ещё и своеволие - это, так трусливо и гадко попранное, великое проявление божественности. С ним, со своеволием, и связана первая попытка подняться к Новому Уровню. А уяснение всего остального у вас ещё впереди.

Давно известно, что политики и правители государств - дураки, хотя иногда я и одобряю их действия. Но идиоты они трижды, ибо не догадались встречать каждого прибывшего в столицу со вниманием и уважением. А особенно тех, кто нацелился завоёвывать успех и славу.
Таких нужно чествовать и обеспечивать им уют и всяческие возможности. Перед такими главе государства нужно ходить на цирлах и иметь хотя бы хитрость угождать и кивать любому суждению завоевателя, пусть он даже последний юнец, грязнуля и нищий.
Нужно очень постараться сделать его жизнь счастливой и безбедной, особенно, если в его скудных пожитках завалялись нотные листы, этюдные наброски или, чего доброго, замызганные рукописи. К таким нужно проявить троекратное внимание.
Можно и не читать, и не печатать всех и каждого, но обласкать необходимо любого. На тысячу найдётся один, кто окажется невообразимо вооружён и разрушительно опасен. И если не внять моему совету, будет поздно подсчитывать убытки от содержания всех несостоявшихся гениев, зашатается царствие, лопнет держава, и мерзость с запустением пойдут гулять по улицам городов...

В этом месте можно было бы поставить точку и заявить, что автор умер.
Прошло уже несколько лет с тех пор, как его не стало.
Говорят, что в мире за это время протрубили коренные перемены.
Говорят, умирая, автор сказал:
"Я был обделён и преждевремен. Никто не заметил моего пришествия, но все теперь будут жить по моим законам". - И умер, унося с собой вселенную.
А отражение былой жизни осталось. Пока заселяется новый дом, кто-то должен доживать и в старом.
Можно сказать иначе - у автора был затяжной творческий кризис, он много пил, долго болел, разочаровался в читателе и выбит из колеи социальными метаморфозами.
Его голос никому не нужен, тупость и ничтожество замордовали его. У него нет денег, и он вынужден думать о них, становясь ко всем прочим недугам неврастеником.
А можно сказать, что звёзды покинули его, и оттого он невзлюбил сам процесс писания, и ни одной свежей мысли не приходило ему в голову, и было потеряно вдохновение...
Или же он всё самое важное и главное сказал... Так зачем же заполнять традиционный объём и придавать сказанному классическую форму? - Дураки не поймут никогда ничего. Умные давно разобрались. Миссия выполнена, а жизнь не испита до дна - вот и толкаешься среди не себе подобных...
Но есть и ещё одно. Самое верное:
Автор не захотел бури, не стал проливать кровь, уничтожать уничтожимых, попридержал коней, дабы хоть что-то устоялось и взяло верх.
Автор хотел посмотреть на плоды своей борьбы и своих деяний.
Автор победил и почил на лаврах - а это удовольствие не по нему. Жизнь победителя - не борьба воина.
За победы платят рутиной и тоской, а то и предательством тех, ради кого побеждали.
Есть - обязательно есть! - чёрные полосы и у божества - так уж он для себя придумал, когда был совсем маленьким. Иначе – откуда ему постичь ВСЁ.
Но, если человеку не дано менять формы, подобно превращению из куколки в бабочку, то не-человеку это удаётся частенько.
Куколки нет, но есть бабочка.
Автор откланялся, но родилось божество, а это уже, согласитесь, достижение.
Нужно же было приноровиться к новому облику, к новым обстоятельствам и ландшафтам
Примерьте на себя шкуру божества, и вы вмиг поймёте, о чём идёт речь.

P.S.
Боги, божества, гении, пророки, миры и люди
стареют и умирают,
но их раз за разом
воскрешает и призывает
к жизни
     
Автор.







Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: Игорь Галеев, проза, роман, современная проза, художественное,
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 67
Свидетельство о публикации: №1220109453809
@ Copyright: Игорь Галеев, 09.01.2022г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1