Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

ЗаГоВор - Урок первый Наскальные Надписи


ЗаГоВор - Урок первый Наскальные Надписи


­­­
И. Галеев


Инициация
отчаявшихся и вопиющих
в беспамятстве


Урок первый



НАСКАЛЬНЫЕ НАДПИСИ



Предвариловка


Мы, Ядид, Хетайрос и Филос, после долгого бездействия, начиная этот путь, желаем извлечь из будущего своих последователей и приверженцев - чтобы именами нашими и словами нашими не возводились царства, государства и храмы.
Мы сумеем достойно и стойко пройти нами же избранный путь и выбрать то, что нужно.
Мы призываем стихии земные и небесные, силы разрозненные войти в нас и соединиться ради последнего выбора. Пусть эти силы дадут нам необходимые возможности, ясность и избавление от тяжёлых недугов, и желчь и ненависть переплавят в упорство и твёрдость.
И пусть слово наше не будет суетным и поспешным, сможет вычленить из скрытых уголков жизни все чувства и лица лучшие, и да не коснётся наших умов иллюзия, а только естественное и должное.
Мы призываем удачу сопутствовать нам, и чтобы каждое растение узнавало нас, и власть смерти перешла к нам, пока мы не вернёмся домой с Добычей.
И будет желание наше волей нашей, и если нам не будет суждено пройти до конца, то да начнётся всё с начала и обернётся к нам.
Мы, единство, сохраним одногои не откажемся от множества, и в бесконечности найдём себя, и увидим во всём единое.
Пусть будетпо силе чувств наших и по воле слов наших, и всё, нами узнанное и принятое, нас сохранившее и нами взлелеянное, с нами прошедшее и разделившее нас - всё, способное нас объять, войдёт в единственное и настоящее наше целостное Я.


Дети подземелья


Чудо - это воля, это когда по слову - захочешь и получишь. Как бы из ничего. Что же такое Ничто? И что значит - как бы?
Я думал об этом набегу, когда у меня только-только вырисовывались в голове контуры пути...
Автоматная очередь резанула по камням, и осколки и пули заметались по стенам подземелья.
Я оглянулся - лучи фонарей высветили остановившегося Ядида, и вторая очередь прошила его насквозь. Кровь брызнула мне в лицо. Он дрогнул и будто электрические разряды пробежали по его телу…
"Бежим!" - закричал телохранитель Горбачёва, а Ядид, пробегая рядом со мной, улыбнулся: "До чего банальное оружие", - и показал мне яму, полную кишащих змей и каких-то неприятных красных жучков.
Самые лучшие сапоги, хотя бы и царские, не становятся произведением искусства. Потому что они созданы для тела. А между тем существует целая громадина якобы ненужных предметов и неисчислимое множество бумажных миров.
Дорога была выбрана не из лучших. И я не понимал, зачем они вовлекли Горбачёва - по моим понятиям он был мимолётной фигурой в истории. Или они пошли по лёгкому пути, зная, что политическая сфера наиболее уступчива для слова?
Где-то позади опять открыли стрельбу, но я уже не пригибался, полагая, что Ядид первым примет мою порцию пуль.

Спокойствие души и беззлобие - вот что сейчас мне нужно. И если даже телохранитель Горбачёва пристрелит меня, всё равно ему не удастся спасти Михаила Сергеевича от смерти и от забвения, из которого его извлёк Филос. Михаилу Сергеевичу дарована вторая жизнь, и сейчас он всё ещё как бы во сне, он бежит впереди телохранителя, подталкиваемый его бесцеремонными руками, вспотевший и красный, с расхлестанным воротом рубашки, с галстуком маятником, он похож сегодня на милого нэпмана, пристреленного чуть позже в подвале некоей Лубянки.
Ненужное телу приобрело катастрофический размах - оно сделалось бесспорным доказательством бытия духа. И если кто-то и встречал инкрустированные чашечки - то ему бы следовало понять, что они не для потребления, они - символ - искривлённое отражение беспочвенного сознания - творческий тупик, если угодно. И поэтому не стоит есть из них деликатесы.
Никогда бы не подумал, что под землёю так много дорог. Мы бежим уже минут двадцать, ныряя то вправо, то влево. Настоящий лабиринт. А тут ещё громадина бронетранспортёра.
- Заводи! - кричит телохранитель.
Он и ещё один, с бронетранспортёра, закидывают наверх Горбачёва и запихивают его в люк. Бронетранспортёр взревел и выпустил копоть, я кашляю и лезу на крышу.
- А этот кто такой? - хватает меня за волосы ещё один, - что у него за вид?
Вид, как вид, думаю я, вот только поза идиотская. Я стою на четвереньках, уцепившись за железяку и лицо моё задрано кверху, так, что больно шее, и чувствую, как вместе с волосами от черепа оттянулась кожа.
- Да отпусти ты его! - дёргает этого малого Ядид, - он с нами!
- Он же почти голый!
Бронетранспортёр срывается с места и несётся в темноту, и только теперь меня охватывает ужас - я действительно почти голый и представляю, как сейчас моё тело вотрётся в стену туннеля. Какое-то количество минут я в безумном состоянии, я прижимаюсь к металлу, сжимаю пальцы и как парик отстреливаю волосы - всё, теперь им меня не оторвать.

"Поганцы! - шепчу я, вязкие слёзы текут по носу и убегают под грудь, - они и здесь готовы кого-нибудь унизить, они и здесь жлобы. Обормоты! Какой это тупой инстинкт - уничтожать слабого ради этой дурацкой жизни!"
И тут же вспоминаю свою мать и все свои гигантские детские обиды. Я представляю, как потом этому телохранителю нацепят побрякушку за его преданность, и он только в подвыпившем состоянии, очень редко, будет рассказывать, как у него однажды между пальцев осталась чья-то шевелюра.
- Ядид! Ядид! - бормочу я. - Приди ко мне на помощь! Мой верный Ядид, я на краю пропасти, мои пальцы не слушаются меня, под ногами твоя бездна со змеями, эта жуткая машина вотрёт меня в камень, о, как это глупо и мерзко, Ядид!
Уже без сознания я увидел мультипликационную жизнь - посыпался снег музейных фарфоровых ваз и кувшинов, сотни искусных кинжалов летели среди этого богатства и рассекали полотно гобеленов, раскалывали бюсты и вонзались в моё бесконечное тело, и каждый удар кинжала был звуком, звуки соединились в ритм и зазвучала музыка. Сначала барабаны, затем виолончель и скрипки, потом, вдруг, после какой-то страстной симфонической увертюры, заныл одинокий гобой. Моё тело стало огромной холодной землёй - заснеженной равниной, на которую под эту музыку выходили из меня растрёпанные деревья.

И я чокнулся.
Так бы сказали сведущие люди. Но откуда им знать, что на меня неприятно действует симфоническая музыка, и год от года я всё чаще утопаю в нежелании жить.
"Его мозг болен, он горит антоновым пламенем, и ему нет возврата к нормальным ощущениям", - сделает заключение сумасшедший психиатр и изобразит на своём лице сверхнормальное спокойствие. Как мне неприятны его чистые ногти и его пиджачок! Какая жестокая тупость живёт в его бегающих глазах! И до чего раздражают его авторучка и аккуратные папочки! В левом ящике стола у него лежит скорлупа от орехов - он любит их ядрышки, они активизируют работу его единственной извилины. И потому он не знает лабиринтов, ему не возможно представить, что я уже целую вечность несусь во мраке, вдавленный в железо бронетранспортёра.
- Ядид! - кричу я последним криком, и тут же мы останавливаемся у бронированных ворот.
Автоматчики наваливаются, и эти четырёхметровые громадины дремуче скрипят, распахивая пасть исторического бункера.
Там другой мир. Теперь стоит Филосу подуть на мои одеревеневшие пальцы - и они мигом оживают, я скатываюсь на бетон. Телохранители уносят Михаила Сергеевича за ворота, то же проделывают со мной Ядид и Филос.
Я ещё успеваю заметить, как в наш бронетранспортёр врезается машина догонятелей, и огненная волна взрыва обжигает мой безволосый череп. Ворота закрываются, и мы слышим истошный крик и мольбу автоматчика, не успевшего вместе с нами.
"Поздно", - говорит кто-то, и серия глухих взрывов бухает за воротами. Дрожат стены, с потолка сыпется и понятно, что если наши преследователи не сгорели, то теперь наверняка погребены.
- Это ад, это настоящий ад! Да оденьте же его! - срывается Горбачёв.

Мне на плечи накидывают шинель, я снова ощущаю запах военных, и черпаки, и чашки, вакса и кубики сахара, - всё это безжизненное проплывает перед моими глазами. Я начинаю видеть фрагментами: белое - Горбачёв, белое - Филос, белое - бритый затылок автоматчика...
Меня несут. Смотри-ка, Горбачёв заговорил, - думаю я и уже вижу чьи-то пальцы, бросающие на дощатый пол вату. В глубине мозга резко вспыхивает нашатырь, и мгновенно проявляется помещение.
Двое солдат бьют прикладами в дверь, в трёх шагах от меня лежит труп офицера. На нём устаревшая форма, у него рыжие волосы и зеркальные сапоги. С удивлением я замечаю в руках у Горбачёва пистолет. Он стоит сбоку от двери, позади главного телохранителя. Дверь поддаётся и падает - из проёма бьёт яркий свет, и туда первыми врываются автоматчики. Во мне просыпается интерес, и я последним ступаю на ковровую дорожку.
Я уже понял, куда мы попали. Я только не припоминаю второго, сидящего в глубоком кресле, как бы затенённого, хотя света здесь вполне достаточно. А первый - гостеприимный Джугашвили выходит из-за стола и, пожимая руку Михаилу Сергеевичу, просит:
- Я хотел би, чтоби ви чувствовали сэба, как дома.
Главный телохранитель каким-то неуловимым движением валит Иосифа на пол, и тот, привычно скорчившись, стонет.
- Разгребай тут после тебя, гад! - пинает Михаил Сергеевич усатого, - напоганил, а о других ты подумал?
Автоматчики бросаются помогать, бьёт и главный телохранитель. Джугашвили хрипит, из его рта сочится розовая пена:
- Располагайтэсь! - очень ясно произносит он и, передёрнувшись, затихает.
Я подхожу и, глядя в застывшие глаза, наношу свой единственный звериный пинок. Китель лопается, и через прореху на пол высыпаются курительные трубки, их мундштуки, как змеи, ползут из этой бутафорской утробы.
Что я сделал! Что я сделал! - терзаюсь я и отхожу в дальний угол.
Здесь карта звёздного неба - это окно в небо, я давлю на неё обеими руками, и она распахивается двумя половинками, как ставни деревенского дома, и вселенский воздух освежает моё ноющее сердце.

"Филос, - шепчу я, - утешь во мне зверя, приласкай, погладь его, он перестанет рычать и ляжет у твоих ног красотою".
- Да это не ты его ударил, оглянись!
Я смотрю и вижу всю эту компанию, стоящую у вспученного трупа. Вместо себя я вижу у карты Ядида - в шинели и с забинтованной головой.
- А мы где с тобой, Филос? - смотрю я в его карие глаза.
- Мы тут же, тут же, - успокаивает он, - только тебя теперь зовут Хетайросом или Нефешем.
- Как это глупо звучит! - протестую я.
- Ничего, привыкнешь. Все привыкнут.
Михаил Сергеевич подходит к человеку в кресле и требует представиться.
- Только после Вас, уважаемый, - автоматически скрежещет тот.
- Я, Михаил Сергеевич Горбачёв! Вам говорит что-нибудь это?
- После Вас, после Вас, - вызывающе смеётся незнакомец, - Вам что-нибудь говорит это?
- Ну, ты, зубоскал!.. - начинает главный телохранитель. Но незнакомец мигом преображается, делается совершенно иным, даже рост его меняется, он мелко-мелко кивает и трясёт Михаилу Сергеевичу руку.
- А, это ты!.. - успокаивается Горбачёв, - не троньте его, я его узнал. Всем спать.

Спать, спать... я ворочаюсь с боку на бок и не могу открыть глаза. Нужно открыть - я не могу уснуть и не просыпаюсь.
Я возвращаюсь из ничего и хочу вытащить из этого ничего несуществующее. Я силюсь встать, но вокруг тьма, и мне кажется, что спусти я ноги, они не найдут опоры, я буду долго лететь в тартарары, и Горбачёвы, и телохранители вновь вмуруют меня в железо бронетранспортёра.
Филос! - протягиваю я руки.
Он единственная моя опора, он не оставит меня, разбудит, и я уже вижу, как он сцепляет свои пальцы с моими и выдёргивает меня из тугой бочки небытия.
На этот раз я оказываюсь по-настоящему голым. И тогда под отдалённое звучание моей симфонии мы втроём бредём к выходу из подземелья.

Уродец



Если бы у Ингваря спросили, что такое добро, он ответил бы, что это пища зла. Зло съедает самое лучшее, по крайней мере на Земле, где даже святейшая девственница перерабатывается в желудке старости. Но кто он такой, чтобы ему задавать такие банальные вопросы?
Он смотрит в воду и воспроизводит реальность. Он знает, что вода - это телевизор, тысячелетний архив, который раскрывает любые тайны. Вода - свидетель, и сейчас Ингварь заставит его рассказать неизвестную историю, которая, если и не случилась, то теперь обязательно произойдёт.
Ингварь - это бездвижимость. У него нет рук и ног. Его кормит мать, она же усаживает его на унитаз, она же моет его обрубленное тело и она устраивает ему дни смеха. Ингварь смеётся. Он смеётся так, что у соседей делаются желудочные колики от злости. Соседи злы, потому что всегда бегают по кругу. Белки в колесе - это неврастеники.

Сегодня у Ингваря целый таз морской воды. Её привёз Геннадий. И Ингварю нет дела, что он бывший осведомитель, Ингварю важно, чтобы его слушали, как это умеет делать Геннадий, у которого сознание застыло на десятилетней отметке. У Геннадия уникальные уши, они чуть-чуть свисают, как у не чистопородной овчарки, и он засыпает лишь тогда, когда Ингварь вводит в комнату вечность. Она ложится тяжестью на геннадиевы ресницы, и он спит прямо на стуле, не опуская головы. Это кричит "караул!" его десятилетнее сознание, и геннадиев мозг спасительно гаснет. Ингварь смеётся.
Он берёт зубами обыкновенную клизму, толкает головой оконную раму и набирает чистого воздуха, потом спускает воздух в морскую воду - слышится шум моря, потом он откусывает от цветка пыльный лист и бросает его в плаванье - где-то рядом кричат чайки, набегают волны, Ингварь дует на лист, лицо Геннадия тускнеет, и в комнату вливается море. Таз начинает светиться, он всё ширится, пока его края не становятся горизонтом, а вместо листа появляется светящийся пароход. Он дымит историей расцвета пароходства, и та самая патефонная музыка витает среди крика чаек.

Настроение у пассажиров превосходное. Они богатые люди, у них здоровые тела, мужчины и женщины взаимоувлечены, лысоватый капитан распираем от счастья - его мечта сбылась - и, прохаживаясь по рубке, он с ребяческим удовольствием слушает скрип своих новых ботинок. Ему есть чем гордиться - судно одно из новейших, и в салонах каждая металлическая штуковина сверкает игрушечной радостью. Коридорные дорожки мягко заглушают шаги, а в баре выбор вин из десяти стран. Длинные платья делают женщин загадочными, а мужчины борются с винными парами, важничают, чтобы не сказать что-нибудь глупое.
Ингварь пересчитывает их всех, и подставляет лицо тёплому ветру. Бельмо Луны высовывается из-за горизонта, его отражение мигает и серебрится в волнах. Женская рука тайно гладит мужскую, и Ингварь долго наблюдает за нежными движениями и равнодушием ласкаемой руки. Он постепенно пропитывается этим ритмом, нежностью и усталостью. Он медленно разрывает материю на две половинки и входит в открывшееся пространство чужого мирка. Там хорошо и тихо. Там обман и счастье. Немного болезней и женское ожидание. Там всё нормально, если не считать непрочитанных книг. А это уже минус.
"Книги нужно читать", - говорит Ингварь.
"Что ты сказал, дорогой?" - останавливается рука.
"Я ничего не сказал, тебе показалось".
Мужская рука потянулась к бокалу. Женская, оставшись без дела, нервно забарабанила по дереву подлокотника.
"Красивая рука, - подумал Ингварь и сказал вслух: У Вас красивая рука".
Женщина оглянулась и ожидающе долго посмотрела на мужчину.
"Сегодня ветер какой-то особенный, - наконец произнесла она, - как бы шепчет что-то"…
"Зюйд-вест", - с достоинством ответил мужчина, а она быстро отвернулась, чтобы не увидеть, как он откровенно зевнёт.
"Классическая история", - улыбнулся Ингварь.

Он уже побывал в каютах, где встретил одну прехорошенькую девочку и подсказал ей, как сложить из бумаги кораблик. Ему самому было интересно, потому что бумага для кораблика была папиной реликвией - старой афишей, и Ингварь успел прочитать и перевести несколько слов. Папа оказался бывшим актёром и играл самого Отелло, по-видимому, он разбогател совершенно неожиданно, и пока не научился подбирать достойный для такого общества гардероб. Он единственный, кто болтал в баре сверх нормы и попробовал вина всех десяти стран. Девочка вытолкнула кораблик в иллюминатор и снова полезла в папин чемодан. Она не ведала, что а этот же миг в соседней каюте уже немолодая женщина медленно и театрально раздевалась.
Женщина, как бы нехотя, перебирала пальцами крючки и шнурки, обнажала плечи, ерошила волосы, и губы её шептали: "нет, нет!". Она жеманилась и уклонялась от собственных прикосновений. Она боролась, но самым чудесным образом успевала оценить свои движения и каждую отражённую в зеркале позу. Она была одна и делала то, на что бы никогда не решилась в действительности. У неё не было мужчин и она знала, что уже не будет. Ей никто не нужен. Она некрасива, но удивительно честна. Поэтому у неё никого не было. Ингварь сказал: "Бедняга!", а потом пожалел. Всё-таки она знала себе цену и не смогла переехать из царства иллюзий в государство фальши. Ингварь извинился, и его сожаление долго витало среди тонких духов её каюты...

А он пребывал на корме и вспоминал похожую историю.
Тогда он жил насквозь пропитанный сентиментальностью, и был глуп, опалённый этим греческим солнцем. А она - больна. Теперь он это понял. Она имела в виду бога. Её ежевечерняя молитва перерастала в экстаз, и она ждала его конкретной любви. А бог не приходил. Она рвала на себе одежду, и уже проклинала его, требовала расправы над собой, грозила ему. А он молчал. Молчал и Ингварь. И уйти от неё ему не давала сентиментальность. Но он бы ушёл, если бы она в тот вечер не взяла нож и не начала это кровавое истязание. И когда она обезумела от боли и вряд ли уже что-нибудь различала, он вошёл в её мазохистское безумие и стал для неё богом...
Ему сделалось грустно. Ветер задувал на корму дым из трубы, здесь было неуютно. Ему захотелось разбудить Геннадия и рассказать про девочку. Геннадий поднимет кончики ушей и будет облизываться, как кот. Геннадий пройдоха. Он мотается по всей стране и ничего не видит. Он приходит к Ингварю и как завороженный слушает урода, который никогда не покидает дом. Перед уходом он по привычке протянет руку и смутится всем своим десятилетним сознанием. Он и слушает потому, что оно у него такое.
Не нужно, чтобы он забирал канистру. Мать будет сливать в неё из таза воду, и он сможет ещё несколько раз попутешествовать. Его морской телевизор будет работать, пока не протухнет вода. Тогда он отдаст эту канистру, а сейчас он её спрячет. Он дотягивается до неё зубами и ловко подтягивает её к борту, резким движением головы он бросает её в море. Всё. Остаётся убрать клизму и разбудить Геннадия.

Он прощается с морем, смотрит на него сквозь сетку перил и вдыхает запахи. Они говорят ему о многом. Этой информации хватит не на один день. Ему бы ещё остаться, чтобы понять, почему именно этот пароход и эти пассажиры. Их пятьдесят шесть, и кто-то из них настоящий. Но он утомлён воспоминанием о безумной гречанке, он слишком явно позволил себе воспроизвести тот шёпот на языке, которого он тогда не понимал. Ему хочется забыться, уснуть. Он дует, и лист удаляется, исчезая за гребешками волн.
Ингварь не успевает заметить, как на корме, чуть пониже того места, где был он, появляется человек. Он произносит совершенно нелепую фразу: "Наконец-то я свободен!" и шагает за борт.
Ни полёта, ни всплеска. Край кормы всего на полтора метра выше уровня моря.
Уже совсем темно, под угасающие звуки патефона, с пятьюдесятью пятью пассажирами, пароход удаляется от точки падения.
Правда, в одной из его спасательных шлюпок безмятежно спит легкомысленный Филос. Но он не в счёт.

Ход Зуми



Китай - страна большая и многолюдная.
На юге страны чего только не растёт. На севере тоже. На севере у них даже русские есть - переплывёшь реку Амур - и встретишь русского.
Всё у китайцев есть. И руки на месте, и Китайская Стена имеется, и тибетская медицина на каждом шагу, азиатские йоги встречаются, пагоды из далека видны. Колокольного звона только маловато, и белых медведей не встретишь. Но животный мир разнообразен. Это Хетайрос сразу отметил.
Быт китайский ему тоже понравился. Приём пищи, уборка помещений, посуду моют интересно. И дружелюбны. Китайским языком владеют отлично. Не говорят, а поют. Многие ходят в строгих недорогих мундирах. Очень удобно и выгодно: затеряться легко. И все - заядлые велосипедисты. Педали научаются крутить раньше, чем ходить. Быструю езду обожают. И любят острое и перчёное. Запахи особые, особенно в столице. "Пекин - город контрастов". Всякие дома встречаются - большие и маленькие. В одном месте есть урна, в другом мусор на земле. Есть усатые и безусые, даже высокие китайцы попадаются. А стены - то окрашенные, то нет - так что контрасты очень в глаза бросаются.
Филосу китайская одежда к лицу. С ним почему-то все здороваются, и он отвечает на чистом китайском диалекте. Я, говорит, из Шанхая. А Ядид больше на обкитаевшегося итальянца похож. И выговор у него латино-китайский. Они оба в массы легко вписались.
Один Хетайрос выделяется. Явно не китаец, хотя и с тростью. Больше напоминает интуриста, якобы с переводчиком и представителем власти. Языка китайского не понимает. "Хетайроса васа языка не понимайса", - говорит. Его никто и не спрашивает. Его почему-то игнорируют, а пожилые, завидев его, отворачиваются. Странно даже.

Филос подошёл к одному китайцу и говорит:
"Я из Шанхая, Пекин мне нравится".
А тот отвечает:
"А я родом из города Сиань, зовут меня Хо Дзу-ми".
"Приятно, - говорит Филос, - не соизволили бы Вы проводить нас в Старый город?"
"Завсегда рад, - говорит Хо Дзу-ми, - показать периферийным гостям пекинские шедевры".
И они вчетвером отправились по пыльным пекинским улицам.
Они шли и слушали китайскую музыку. Хо Дзу-ми был в чёрных очках, и это удивляло Хетайроса. Погода совсем не солнечная, а он в чёрных очках. Все остальные китайцы без них, а почему же он выделяется?
Думал он, не додумался и стал на китайских девушек заглядываться. Нравятся они ему: скромницы и труженицы, живут - ни католического, ни православного греха не ведают, бормочут себе буддистские молитвы. Глаза китайские и лица - лунные.
Его особенно поразило, что глаза у здешнего народа сплошь карие. Но Филос сказал, что и здесь встречаются альбиносы. Редко, но бывают. Филос - шанхаец грамотный, он запросто беседует с Хо Дзу-ми.
- Китайцы очень терпеливый народ, - говорит Хо Дзу-ми, - и в принципе архирелигиозный. Они подарили миру порох и чай, и люди изменились кардинально. Я думаю, что это не последний подарок.
- По-моему, они же первые обратили внимание на гусеницу-шелкопряда, - вставляет Ядид, - и, если мне не изменяет память, они же додумались до фарфора, бумаги, компаса и книгопечатания.
- Вам не изменяет память, - улыбается Хо Дзу-ми, - но ещё мы утвердили в мире образец стабильного управления государством, так что человечество всегда может вытащить его из копилки исторического опыта в случае крайней нужды.
- Япония тоже хорошая страна, - вкрадчиво произносит Филос.
Но Хо Дзу-ми пропускает его замечание мимо ушей. Он говорит об искусстве Китая, об иероглифах и сиамских близнецах, он поёт без умолку.
Хетайрос отстал и мечтает о завтрашнем дне. Не понимая ни единого слова, он находится в замкнутом пространстве. Он мир в мире. Его никто не отвлекает. Именно вот таким он и представлял себе Пекин - мельтешащим, желтолицым и пахучим. При внешней серости город ощущается цветным, ярким, в нём, в этом народе, таится колоссальная взрывная сила, о которой именно сейчас заговорил похитревший Филос:
- Реакция может пройти очень быстро. Эта страна может чудесно перемениться в два-три года и тогда изобретёт нечто посложнее пороха. И ещё неизвестно, стоит ли так огорчаться на некоторых плохих китайских руководителей. Вот Япония, например...
И Филос остановился, прищурившись, уставился на Хо Дзу-ми.
Путешественники давно уже блуждали в двориках Запретного города. Хетайрос изучал причудливые кровли, Ядид скармливал воробьям хлебные крошки. Редкие прохожие бросали взгляды на чёрные очки Хо Дзу-ми и старались побыстрее уйти с глаз долой.
- Далась вам Япония! Сегодня расцвет - завтра обветшание. Миром-то всё ещё правит золото, а оно - металл капризный!
- Вы так думаете? - ещё хитрее разулыбался Филос. - А разве в животных нет микроскопических драгоценных элементов?
- Это хорошая идея, - почему-то нервно расхохотался Хо Дзу-ми, - выпаривать из кошек, свиней и собак государственный бюджет!
"Чего он нервничает?" - подумал Хетайрос и хотел было спросить Ядида о теме разговора, но не успел.
- Так вы полагаете, что тайный интеллект или так называемая творческая энергия не имеют никакого влияния на ход истории? - подступил вплотную Филос, - вот, например, японцы - проделали в своё время с миром экономические трюки не без помощи интеллекта.
- Далась тебе эта Япония! - на каком-то совершенно не китайском языке прокричал Хо Дзу-ми, так что и до оцепеневшего Хетайроса дошёл смысл крика.
И в следующее мгновение Филос перегнулся пополам, охнул, и, проделав тройное сальто, грохнулся оземь. Всё случилось так молниеносно, что даже воробьи не успели испугаться. Хо Дзу-ми поднял упавшие очки, нацепил их и зашагал прочь, будто ничего и не было. У Императорской арки он остановился, сказал по-японски: "Я вас сразу расколол, хуйвибины вшивые", - и пропал за углом.

- Не зная броду - не лезь к народу, - философски проговорил Ядид, глядя на охающего "шанхайца". - Надо было хоть как-то сгруппироваться.
- Он что, в их безопасности работает? - заволновался Хетайрос.
- Да опусти ты трость! Китайцы смотрят!
Хетайрос действительно увидел смотрящих на его угрожающе поднятую трость. Он опустил её и сказал:
- Идитеся спокойнося, Хетайроса шутила!
Свидетели скандала покорно разошлись, а путешественники уселись на древние ступени, и Хетайрос спросил шёпотом:
- Кто он такой, этот китаец?
- Да какой он китаец! Я его сразу вычислил. Понимаете, ждал приёма каратэ, на крайний случай дзюдо, а он меня сложнейшим айкидо вертанул. Как это я не подумал! - Раздосадованный Филос стряхнул пыль со своего китайского мундира.
- Но самураище он матёрый! Только сразу прокол сделал - Хо Дзу-ми, говорит. Он такой же Хо Дзу-ми, как я неаполитанец!
- А кто же он? - изумился Хетайрос.
- Да японец он! Безо всяких дефисов, Ходзуми какой-нибудь "сан". И до чего наглый - очки надел и шастает среди бела дня, в айкидо упражняется. Куда только китайская милиция смотрит!
- Туда же, куда и ты, - лениво сказал Ядид и бросил воробьям остатки крошек, - на очки. Эффект простой - кто же в эту китайскую эру заподозрит в такой явной шпионской экипировке профессионального разведчика? Вот разве наш Филос способен предвосхищать события и попадаться на такие фонетические удочки, как Ход Зуми. Я припоминаю некоего француза Зуми, разработавшего шокирующий метод маскировки - его так и назвали "Ход Зуми" - позже он забылся, а вот наш пекинский супермен его каким-то образом откопал.
- Так ты знал об этом с самого начала? - обиделся Филос.
- Да нет, с тех пор, как ты его японцем назвал. Кстати, он такой же японец, как я индус.
- Но кто он тогда? - и Хетайрос ударил тростью по древнему камню.
- По национальности - не знаю. Но если бы вы попристальней посмотрели, когда у него упали очки, то увидели бы вполне голубые глаза.
- Да у него кожа жёлтая и нос, и волосы, у него даже зубы как у первосортного китайца! У него...
- С чем его и поздравь, - остановил Филоса Ядид, - ты минуту назад назвал его японцем, а теперь говоришь, что у него китайские зубы. Тебе нужно признать поражение.
- Признаю, - согласился Филос, - но я не знаю ни одного разведцентра, где смогли бы выковать такого виртуоза. А ты что думаешь?
Хетайрос чертил тростью по зёрнышкам песка. Он уже понял, что дело гораздо серьёзнее, чем международный шпионаж. И теперь прикидывал - стоит ли продолжать это путешествие и не лучше ли было бы резко изменить маршрут.
- По-моему, всё гораздо серьёзнее. Это был не человек. И нам нужно что-то придумать.
- Не говори чепухи! - возмутился Филос. - Кем ему быть, если не гомосапиенсом. Он оказался разумнее меня.
- То-то и оно, что разумнее. А кто может быть разумнее тебя?
- Действительно, - задумался Филос, - вроде бы некому.
- Так ты считаешь, что это...
- Да, Ядид, именно это я считаю. С тех пор, как мы вместе, я ощущаю его внимание. Я не хотел говорить, пока не было ничего явного, но сегодня именно такой случай. И по-моему, мы здесь уже ничего не сделаем. Придётся довольствоваться сегодняшним днём.
- Но у меня ничего нет! - вскричал Филос. - Я был занят болтовнёй с этим шпионом. Я ничего не успел!
- Не огорчайся, хватит и моего, да и у тебя, Ядид, что-нибудь найдётся?
- Да, - вздохнул Ядид, - китайские болванчики, два поэта, одна мелодия и кое-что по мелочам.
- Да это же крохи! Я настаиваю на продолжении. Чего бояться!
- Пригодится и это, - решающим голосом подвёл черту Ядид.
И возражений не было.
Хетайрос встал и стуча тростью направился к выходу из Запретного Старого города. Ядид похлопал Филоса по плечу и тоже удалился, а Филос остался сидеть.

Он был неподвижен, как камень, и винил себя за страсть к разоблачениям.
Никому ещё не удавалось выбираться из его ловушек, о них разбивались любые иллюзии и обманы. Не было такого плана, в котором он не находил бы изъяна. И пусть этот Хо Дзу-ми оказался бы кем угодно, даже пингвином, но он не вправе был обзываться хуйвибинами. Так борцы не поступают. И сам Филос никогда не отыгрывался на побеждённых.
"Да, - вздохнул он, - здесь уже занято", - поднялся и, проходя мимо Императорской арки, вспомнил, как победитель говорил о золоте. Тут же мгновенно в его сознании возникла структура нового разоблачения. Ему стало абсолютно всё ясно. Он даже понял, что усилительная частичка "архи" была вставлена в разговор для ещё большего запутывания, для очередной неверной разгадки.
"Золото - вот где ключ! Всегда забываешь какое роковое свойство имеет этот металл!"
И догнав своих спутников, Филос полностью ушёл в анализ ситуации, так что последующие десять дней они не услышали от него не звука.

Они уходили, а в Пекине наступал вечер.
Было ещё светло, когда к восточным пригородам притащился странный сизый туман. Он поднимался всё выше, так что наконец накрыл близлежащие холмы и вырос в серый экран.
С пекинским населением произошло чудо. В кои веки оно перестало суетиться, замерло и уставилось в небо, туда, где возводился туманный город.
Вот ещё одно незримое дуновение, и ясно очертились шпили замков и соборов, обозначились резные колонны и легковесные арки. На какое-то мгновение здания застыли в чётком, законченном выражении и тут же потрескались, поплыли, покрылись пеленой, и одни дворцы сменились другими, на месте замков появились башни минаретов - и вновь всё замерло в торжественной паузе, поразило величием и вновь переломились. Один стиль сменялся другим, и что-то было знакомым, а что-то совершенно неземным. Но в каждом новом создании узнавалось суровое холодное мастерство - твёрдая рука незримого импровизатора.
Порой казалось, что этот архитектурный калейдоскоп - гигантская насмешка над всеми земными усилиями, в другую минуту зрители ощущали приливы сладких восторженных чувств и как бы сами не то угадывали, не то додумывали туманные контуры и ясные очертания. Ожившее пекинское воображение гуляло в небесном государстве, не имеющем границ и пределов.
Никто не успел почувствовать приближения конца, когда очередное суровое сооружение затрепетало, потрескалось и рухнуло, обострившись грудами развалин. Сизые осколки побелели, съёжились, лопнули, и от былого величия осталась крохотная белая тучка, неотличимая от других она медленно поползла в сторону северо-запада.
Представление окончилось. Но ни одной китайской монеты не было уплачено за неповторимое зрелище. Не было и аплодисментов.
Народ расходился в великом недоумении.
Прежняя пыльная суета завертела свою шарманку, и в правительственных жилищах опустились шторы.
Переполненный город покатился навстречу завтрашнему дню.
Возбуждение гасло, прячась в закутки старческой памяти.
Плоские крыши погружались в ночной мрак.
В тусклых зеркальцах водоёмов замигали первые звёзды.
Всё вставало на свои места, возвращаясь к привычной очевидности.
И только пекинские мальчишки пребывали во всёвозрастающем недоумении, благодарили и принимали этот обыкновенный мираж всерьёз.

Абориген



К нам приходят письма со всех уголков страны. Есть корреспонденция и из-за рубежа. В основном задают один и тот же вопрос: "Что такое дружба?"
Вернее даже так: "Возможно ли это явление в наше непростое время?"
Мы хотим ответить сразу всем - нет, дружба - это миф, и если кто-то жертвует собой ради другого, то в этом нужно разобраться.
Вот, например, человека не обязательно сажать в тюрьму, чтобы сделать его заключённым - для этого проще содержать его в лагере тупости, окружив недоумками и дегенератами. Поверьте, скоро бедняге станет совсем несладко и он навсегда перевоспитается.
Так же и с дружбой. Совершенно обыденные инстинкты называются благородными созвучиями.
"Наших бьют!" - не правда ли знакомый призыв.
И вот уже в ход идут финские ножи и итальянские кастеты. И это после двух месяцев похлопываний друг друга по плечам, десяти литров разделённого алкоголя и фальшивых подростковых исповедей.
Кажется найдены общие вкусы и родственность ощущений, принесены жертвы в виде денежных знаков, предметов первой необходимости и необдуманных вмешательств в чужие дела. И громогласно заявляется, что человек добыл дружбу и готов продемонстрировать свою верность обрезанием головы любому обидчику друга. И ведь отрежет. Будет терзаться, сомневаться, ужасаться сам себе, а кого-нибудь да звезданет хотя бы по физиономии. И если всё, не дай бог, закончится тюрьмой, задастся несчастный вопросом:
"Какого лешего я так безрассудно вляпался?"
Тогда мы придём к нему в вонючую камеру и ответим:
"Страх это, дружок. Извечный, закабаляющий страх. Он сидит всюду, и потому, бывает, малое количество побеждает большее, умные попираются дураками, и какая-нибудь гниль возводится в образец качества".
Не так то просто понять, что в основе многих любований, милосердий, геройств лежит глыба холодного страха. Можно назвать его страхом одиночества, но точнее - это инстинкт стадности. А ещё определённее - ужас перед угрозой самому разобраться во всей этой необъяснимой действительности, бегство от усилий, от необходимости самостоятельных решений...
Здесь мы вынуждены поставить многоточие и поведать о мизантропе. Это тоже одна из тем, которая не перестаёт волновать жителей всех уголков планеты.
Водятся ли ещё эти уникальные существа? - спрашивают любители природы. Не истребили ли их полностью человеколюбцы? - переживают энтузиасты-экологи. И всё это не так смешно, как многим покажется.
Да, да, не стоит обхохатываться по поводу столь печального явления. Когда-то мизантропы украшали планету. У них не было недостатка в пище, и поэтому остаётся загадкой - почему они вымерли. Этот уникальный вид, подаривший потомкам столько разноречивых и живописных останков образа жизни, ритуалов, таинств и продуктов своей жизнедеятельности, как-то незаметно был вытеснен наиболее жизнеактивными и миролюбиво настроенными соплеменниками.
Кто занял нишу камчатской коровы? Гурманы просто трясутся от бешенства, узнав, что её мясо не портилось годами, что её жир мог поднять из гроба покойника, и что она питалась водорослями, которые ни до, ни после неё никому не пришлись по вкусу. А её бесподобное молоко? А безобидный норов, когда её можно было уничтожать обычным булыжником, отчего она даже не мычала?
Что после этого можно сказать о мизантропии - об этом скромном, самокритическом явлении, когда ослу стыдно за своё рабское ослиное племя, а киту обидно, что он не умеет парить в небесах и день за днём вынужден пересасывать тонны воды ради нескольких центнеров калорийных букашек. Вот и лопалось тысячелетнее терпение - и начинался одиночный бунт. И тогда на эту исхудавшую громадину мигом набрасывался весь морской люд. Но прежде чем от неё оставалась горстка известняка - известие о бунте доходило до малолетних китят, и, может быть, не зря в научных кругах ходят слухи, что эти животные когда-то выбирались на сушу и снова возвращались в обетованные воды.
Так или эдак, но мы можем влить небольшую струю оптимизма в сочувственные и милосердные сердца. Не выдавая координат и фамилий сообщим, что, по крайней мере, нам известно о существовании двух мизантропов, усердно скрывающих свою принадлежность к некогда процветавшему виду. Их мировоззрение с трудом поддаётся описанию, и поэтому мы не ручаемся за красоту нижеследующего изложения.
Нужно добавить, что в глубине души абсолютно все склонны к мизантропии, так как любовь к искусству и интерес к странным явлениям (в том числе, к инопланетянам) есть ничто иное, как неопознанное желание вырваться из тисков человеческих форм. Кто же Надпись:   М и з а н т р о пон? -

Мы робко надеемся, что теперь, после наглядных примеров, вызванных усилиями вашего воображения, многие переменят своё отношение к мизантропии, - этому детскому королевству прямых зеркал, - и при встрече с его малочисленными подданными не будут потрясать своим гуманистическим оружием и угнетать демонстрацией оптимистических воззрений. Тогда, быть может, удастся сохранить человеческое племя разношёрстным, имея в виду, что и сегодняшний гуманоид-тиран бьёт себя в грудь, клянясь в любви, не больше не меньше, как к своему народу.
А пока ответим, что дружба всё-таки существует, если не пренебрегать случайной цифрой в умножении вражды, глупости и лицемерия. Обычно один поглощает другого, когда этот другой не может в одиночку перебороть свой стадный страх. А талант поглощает всех, кроме самого себя и таланта равного себе. И если в дружеские отношения закралась зависть, эта не приручаемая и коварная собака, или же один из двух благороден, но бездарен - о какой дружбе может идти речь, когда один из двух постоянно ощущает себя обглоданным и бездомным.
Посему мы можем резюмировать, заметив, что самые страшные бойни бывают между бывшими мнимыми друзьями и влюблёнными.

Проба пера



Когда Артур Мстиславович Тинусов объявил себя богом - компетентные органы им заинтересовались.
Казалось бы, к чему атеистическим службам этот самодовольный еретик, но нет, слежка началась тотальная, и где-то в верхних этажах срочно подготавливался проект закона, запрещающего объявлять себя божествами, сатанами, любыми их приближёнными, в том числе кентаврами, русалками и иной сказочной нечистью.
Дело в том, что сотрудники и агенты ежедневно докладывали начальству всякую чепуху - то они чувствовали неприятные запахи, когда подслушивали и находились практически на своих рабочих местах, то видели Тинусова в окружении каких-то призрачных подобий людям и животным, то он распоряжался и безобразничал в их снах, то так стремительно уходил от слежки, что у преследователей ручьём текли слёзы и до того рябило в глазах, что они начинали путать цвета и их приходилось дисквалифицировать.
Сначала начальство не придавало особого значения фантазиям подчинённых - в последнее время трудно было набрать хороший штат сотрудников, и все происшествия с Артуром Тинусовым списывались на слабый профессионализм и разжиженный головной мозг агентов. Начальство выходило из себя, само ходило на проверки, ничего не видело и не признавало объяснений, будто бы Тинусов хитрит, специально прикидываясь бедной овечкой.
- Вы его просто боитесь! - кричало начальство. - Может быть вы признаете, что он действительно бог?!
- Та бис его знае... - начинал агент.
- Не ломать! Не сметь ломать великий язык! Опустить руки! Руки по швам! - так беленело начальство и посылало шифровки наверх с просьбой выслать настоящих профессионалов.
И всё бы начальству было понятно, если бы не парочка серьёзных подозрений.
Пусть бы этот самозванец объявлял себя хоть Большой Медведицей - всё равно население осталось бы равнодушным - кто же пойдёт за человеком, у которого рыжие волосы и смоляные усищи, население и распять бы такого не потребовало, - так что никакой угрозы отечеству. Побесился бы, повзывал и лёг бы в могилу простым смертным - мало ли кто себя кем объявляет.
А не проще ли запечатать Тинусова в хорошую клинику на полное гос. обеспечение? Да ведь возопит всё прогрессивное человечество, такую рекламу сделают, что тогда и за рыжим пойдут и со сладострастием над ним же снасильничают. Так что это не выход.
Вот уже несколько дней, как располагает следствие достоверными данными, что иногда бывает Артур Мстиславович одновременно, по крайней мере, в трёх городах.
Точно зафиксировано, что в одну из суббот в Москве и Владивостоке звонили в отделения милиции и сообщали, что слышали из соседней квартиры душераздирающие крики. Во Владивостоке милиция ворвалась в квартиру и обнаружила тёплый окровавленный труп. В Москве же дверь открыл человек с ножом. Нож был в крови, человек был растрёпан, в ссадинах и в состоянии предельного возбуждения. Он кричал:
"Наконец-то я разделался с ним! Я свободен! Теперь-то я с ним рассчитался!"
Никого в квартире не обнаружив, и не найдя никаких следов жертвы, оперативники всё же отвезли москвича в отделение. Там он успокоился и стал требовать адвоката, прокурора и прямой эфир.
До сих пор компетентное начальство сожалеет, что всё это ему не было предоставлено. С прямым эфиром всегда можно как-то схитрить, а всё остальное - вообще театральные пустяки. Подозреваемый исповедовался бы сам и теперь не было бы нужды запрашивать профессионалов и копаться в этом, если и не безумном, то очень подозрительном самодовольном антихристе.
Московская милиция, исследовав кровь с ножа и из пальца подозреваемого, быстренько отпустила его на все четыре стороны, так как кровь оказалась одна и та же, а задерживать человека без веских оснований давно уже считается безнравственным.
Москвича вытолкали насильно, он и уходить-то не хотел, требовал прессу и прочее. Но ему отдали его же кухонный нож и сказали, что "у нас и так достаточно юридических ошибок, и все давно чтят презумпцию невиновности, а если ему хочется пострадать или сделать заявление, то с этим лучше обратиться к психиатру, туда, где абсолютно ко всем относятся с сочувствием, предупреждая любые желания и требования".
Ясно, что в этом столичном отделении перестраховались, за что и получили нагоняй. А вот Владивостокские пинкертоны капнули глубже.
Просмотрев документы убитого, лейтенант Афогонов отметил, что два года назад потерпевший проживал в Москве, и сделал запрос на его имя в то самое столичное отделение.
Какое же было изумление делопроизводителей, когда они увидели две абсолютно одинаковые биографии. Не сходились они лишь в том, что москвич, тоже два года назад проживал во Владивостоке, в квартире, где был найден убитый.
Кинулись искать москвича, но его и след простыл. По-видимому, он даже не возвращался в квартиру, на чём и соседи настаивали.
Объявили розыск, и через полмесяца разыскиваемый кандидат был обнаружен в маленьком городе Тинюгале в трёхстах километрах от Москвы. Им оказался тот же Артур Мстиславович Тинусов, чьи анкетные данные полностью совпадали с москвичом и убитым, разве что он никогда не был прописан в Москве и Владивостоке, но был вылитым убитым и беглецом.
Сначала его хотели тут же хватать и проводить интенсивное дознание, если бы не вмешались более компетентные органы. Они не могли промолчать и утаить, что в ту самую злосчастную субботу Артур Мстиславович был в Тинюгале и из дома не выходил, но доподлинно, минута в минуту, известно, чем занимался. Алиби у Тинусова оказалось прямо-таки стальным.
Правда, и в тот день агенты ходили и жаловались на неприятные запахи, но никаких сомнений не вызывало, что в момент убийства Тинусов мирно храпел на своём облезлом диване, как обычный смутьян, объявивший себя мессией на расстоянии в семь тысяч шестьсот пятьдесят девять километров от Владивостока. И это могли подтвердить семеро честнейших сотрудников и испытанная отечественная аппаратура.
Тем временем личность Тинусова профигурировала в ещё более крамольном деле.
В Тинюгал пришли описания внешности на ещё одного преступника, и они полностью подошли к размерам лица Артура Мстиславовича. В том числе чёрные усы и рыжие волосы.
Из центра срочно прибыли два следователя по особо важным делам, и тинюгальскому начальству было поведано, что из Алмазного фонда, из самого Кремля, были похищены три килограмма платины в виде многочисленных бесценных украшений и всяческие произведения искусства.
Всё это богатство исчезло так, что ни одна из систем сигнализации ни разу не звякнула. Просто - были вещи и сплыли. Но следы всё-таки обнаружились.
В помещениях, где хранятся драгоценности, стоят телекамеры, и вот при просматривании записи следствие увидело человека, нагло глядящего в глаза следствию. Он смотрел всего несколько секунд, послал воздушный поцелуй, и дальнейшего ни одна из камер не отразила, хотя дежурные утверждали, что никаких поломок в день ограбления не было и вообще быть не может.
Эти несколько кадров были размножены, и все, кто их изучал, испытывали неприятное чувство: уж больно нагло и самодовольно смотрели эти голубые глаза и топорщились чёрные усищи.
В Кремле были проверены и досмотрены все, не исключая и членов правительства. Создали высокую комиссию и подключили к следствию половину страны. Проконсультировались у ведущих экстрасенсов, фокусников и рецидивистов. И вот, наконец, поступила информация из Тинюгала.
Казалось, преступник найден, но тут вновь на сцену вышли компетентные органы и, проклиная сами себя, представили полное алиби Артуру Мстиславовичу.
В день ограбления он беспрерывно молился в своей квартире, о чём красноречиво говорила тайная магнитофонная запись. Само начальство в тот день наблюдало за его мелкими передвижениями по городу - от продуктового магазина до канцелярских товаров и обратно, с двумя заходами в места общественного пользования.
Прошение начальства было удовлетворено, и из центра в Тинюгал прибыли лучшие профессионалы страны - гордость компетентных служб, интеллектуалы с мгновенной реакцией.
Возглавлял их тридцатилетний Гавриил Лагода, больше известный под кодом "полковник Шок" - проницательности которого опасался сам прокурор республики.
Полковник молча изучил документы, заявления городским властям о божественной сущности, и, не задав ни единого вопроса и не прощаясь, вместе со своими хладнокровными ребятами, вылетел во Владивосток.
Местное начальство, затаив обиду на такое элитарное поведение, произвело нелегальный обыск на квартире у Тинусова, ушедшего поплавать в сточном пригородном пруду.
Этот, уже не первый, обыск, дал неожиданные результаты: в комнате у Тинусова оказалась новая мебель - универсальная, исчезающая в стене кровать, массивный дубовый стол, кресло-качалка, мохнатые ковры, стеллаж с древними книгами и масса других мелких антикварных предметов. Когда и как он умудрился всё это втащить в дом было совершенно непонятно.
При исследовании мебели криминалист обратил внимание на отсутствие выпускных данных, и лишь под крышкой стола был приклеен ярлычок со словами: "благодарим за внимание".
Перед уходом с обескураженным начальством приключилась маленькая история.
Заглянув в туалет, оно увидело величественную персону, заканчивающую свои природные надобности. Начальство онемело, ибо тот час узнало императора Наполеона - словно бы люминесцирующего, поблескивающего какими-то матовыми цветами.
Император был весь в себе, и начальство, тактично зажмурилось, захлопнуло дверь. Но тут же опомнилось и открыло снова - ещё моталась цепочка слива, ещё грохотала прибывающая в бочок вода - но императора не было, и резкий запах, тот самый; на который жаловались агенты, ударил начальству в нос.
В тот же день оно слегло от испытанного потрясения. Нет, оно не поверило в Наполеона, но этот запах - он преследовал даже тогда, когда в ноздри запихивались ватные пробки.
Это было невыносимо!
И начальство подало в отставку.

Шок - 1



А в тот же час город Владивосток встречал гостей.
Полковник Шок остался недоволен пышным приёмом.
Правоохранительные люди действительно перестарались, и картеж из девяти машин походил на свадьбу дочери мафиози, так что постовые на перекрёстках отдавали честь легендарному сыщику, с недовольным выражением лица, качающемуся за задёрнутыми занавесками.
Гавриил мимоходом отметил, что и на этот раз ему не придётся омыться водами Тихого океана. Одно из его детских степных желаний - искупаться во всех мировых океанах - сегодня вдруг вспомнилось, когда где-то за лобовым стеклом мелькнул кусочек моря.
Гавриил вспомнил и мать, похороненную в тех же степях, и сердце его нехорошо сжалось, - может быть он для того и старался и ненавидел своё детдомовское детство, чтобы его вот таким увидела мать. Но она не успела, не захотела вообще что-либо видеть, и теперь вот он красуется сам по себе и восхищает любителей детективного жанра.
Он знал, что по всей стране о нём ходят совершенно дикие слухи. Он стал человеком-мифом, и при контакте с коллегами всегда видел вопросительные знаки на их физиономиях. Они полагали, что он должен быть эдаким жеребцом с ледяными гляделками, а он вообще избегал смотреть в глаза - достаточно было одного косого взгляда, чтобы ощутить мировоззрение человека.
И он его, это мировоззрение, действительно как бы ощупывал, перебирал, как какой-нибудь способ вязания, а когда слышал звучание голоса, ещё глубже входил в него. Сочетание слов говорило ему о многом - это был всегда ключ к разгадке души, он чувствовал вибрацию фальшивых слов, когда читал лживые показания, слова дрожали, пружинили, как бы отслаивались от бумаги, не ложились на неё.
И от тупого бездарного мировоззрения возникала брезгливость, когда мучительно ощущаешь бетонные границы, эту медвежью обречённость, страх перед открытым пространством, затмение вечно голодного желания... - вот она, вражда, то самое животное любопытство перед иным миром, переходящее в слепую ярость, желание уничтожить того, чем не обладаешь, что тебе не принадлежит, что для тебя не достижимо и тебе не подвластно…
Потому и избегает смотреть в глаза Гавриил Лагода. Говорит, слушает и смотрит либо на рот, либо на руки.
Руки ему тоже кое-что подсказывают, как, например, подсказали белые пальцы тинюгальского начальства. Закрутил его Тинусов в штопор, так завертел, что и хода обратного начальству не будет, ни наград, ни счастливой пенсии. Породил круглого идиота.
Шок нервничал, что было очень редким явлением.
Машины катили уже вдоль парка, вниз с горы, к зданию университета, мимо кондитерской фабрики, уже прокрался в ноздри сладкий ванильный запах, постоянно витающий в этом районе, а Лагода находился всё в том же нерешительном состоянии, накатившем на него после чтения заявления Тинусова.
Это была встреча с исключительно особым мышлением. И что поразило - оно смеялось, оно было родственно тому самому воздушному поцелую из алмазного фонда, оно было интригой не имеющей ни конца, ни начала. И полковник уже не смог бы вразумительно ответить, почему полетели именно сюда, на край света, в неведомый, сморщенный лысыми сопками город, хотя точно вычислил, что зацепка именно здесь, среди этой туманной мороси и в глубине этих вертлявых улиц.
Ещё в Тинюгале он знал, что первым делом поедет на квартиру, где жил убитый. Но теперь почему-то ему туда совсем не хотелось. "Там ничего нет!" - горячо шептала ему интуиция.
"Там пустота", - пробормотал он, когда машина остановилась на Октябрьском проспекте у здания управления.
- Что, Гавриил Васильевич? - угодливо обернулся начальник этого здания.
- Отвезите моих ребят в гостиницу, всех оперативников через час ко мне. - И Лагода быстро зашёл в подъезд.
За ним, на ходу отдавая распоряжения, бежало всё местное начальство. У дверей отведённого ему кабинета он попросил всех зайти к нему через час. Местные нехотя остались в коридоре. Им некуда было спешить.
Они бы не правильно поняли полковника, лежащего на сдвинутых стульях.
А он ещё три года назад прекратил бороться с привычкой лёжа обдумывать самые тупиковые ситуации. Всегда помогало, а теперь - нет.
Лезли в голову фразы из заявления:
"…если бы во мне не было божества, то давно бы не стал жить...
посмотрите как это бывает - вы нажимаете на кнопку и машина работает вне вас. Так и я нажал на кнопку в себе. Во мне созрела машина...
все искали автора этого мира вовне, а авторы всегда ходят рядом со своими героями..."
- В нём созрела машина, - раздражённо повторил Лагода и резко сел.
Он был такой маленький в государственном кабинете, на безобразных стульях, в глубине второго этажа, в суете ограниченного множества людей, вещей, городов, рек, стран, жизненного опыта... Он посмотрел на себя сверху, оттуда, с небес, сквозь крышу и этажи управления - на крохотную клетку кабинета и больно осознал себя прирученным зверем.
Он понял, что так смотрел на себя именно в тот момент, когда вдумывался в тинусовские фразы, а вот теперь, когда сел, вновь обдало волной тупикового страха. И даже не физического, а какого-то умственного, похожего на предчувствие неожиданного удара о невидимую стену или как в школе, когда не в силах решить сверхмудрёную задачу, когда мозг ещё не дозрел и тужится, готовый перегреться.
- А я всегда мечтал о таком сопернике! - воскликнул он, надеясь себя подбодрить. - Алиби себе заготовил - лучше не придумать. Стратег - ничего не скажешь...
Последнюю фразу нужно было не говорить, после неё в голове вспыхнул и ехидно погас самодовольный воздушный поцелуй. Он подошёл к окну и упёрся лбом в стекло.
- Ну вот, - вздохнул он, - и отсюда моря не видно.
Лучший сыщик страны решил использовать своё последнее средство - отключиться от дела полностью, забыть его ко всем чертям, будто не было этих драгоценных реликвий, никаких убийств и рыжих с окровавленными ножами.
Пусть себе мозг отдохнёт, пусть местные устроят праздник, пикник, яхту, какой-нибудь Лазурный берег, костёрчик, шашлыки и всё прочее, в чём они по настоящему поднаторели.
Пора бы и расслабиться и начать осуществлять хотя бы эту детскую мечту - омыться водами всех мировых океанов, да и отметить своё тридцатилетие полковнику не помешало бы.

Чёрно-белое кино



"Ты стремишься к своему Господу
устремлением и встретишь его!"
из Корана.

Они шли уже три часа, огромное солнце висело над ними, и некуда было деться от его жестоких обжигающих лучей.
Волны песка искрились сегодня жёлтым снегом, и у всех давно болели глаза, в ушах стоял гул и было одно только желание - не глотать горячий воздух, чтобы не напоминать себе о холодной спасительной воде.
- Это точно, что мы сегодня придём? - спросил Антон, и никто ему не ответил.
Не съюморил даже Норов. Он еле передвигал ноги и старался ступать след в след за Ядидом, который был тоже не в лучшем расположении духа и считал про себя шаги, сбивался после первой сотни и начинал сначала.
"Экзотика, - негодовал Антон, - сдохнешь тут за милую душу и испечёшься, как яйцо в песке, на лакомство каким-нибудь ящерам".
Они уже не восхищались ландшафтом и прелестями барханов, как в первый день, когда и жары такой не было и встречалась хоть какая-то живность.
- Полтора денька, - говорил Ядид, - и мы на месте. Оздоровительная прогулка.
А вот уже третий день недопива, недоева, недожива.
Как приведения тащатся по пустыне трое - Ядид в тюбетейке и полосатом халате, Антон Шамрай - в зелёных штанах и футболке и Борька в майке и трусах. Кожа у всех горит, шелушится, рюкзаки плечи протёрли. Как в парном молоке пребывают.
А в первый день балагурили. Борька песни пел - ещё бы, задарма в Аравийских песках попутешествовать! Это вон - Антону что-то обещано, а ему-то зачем было влезать в эту авантюру? Явно заплутал Ядид, тюбетейку ещё зачем-то напялил. Археолог называется.
- Не ворчите, - вяло буркнул Ядид, - сегодня обязательно дойдём, отсчитаю ещё пять по пять сотен и в оазис упрёмся.
- Ну и счетовод! - простонал Борька. - Пять по пять сотен - это что, все твои ориентиры? Таким макаром можно и к чёрту на кулички дотопать!
Все промолчали, поняв, что у Борьки включилось десятое дыхание, может и последнее, и сейчас начнётся словоизвержение.
- Не может быть здесь никакого оазиса, ты лучше скажи - кто ты такой, кудряш в тюбетейке? Ты почему население мутишь, таможню дуришь? Мы же ещё дети, а ты нас в это пекло. Безо всякой подготовки. Ты же сам пустыни ни разу не видел, а у нас мамы, Танюха моя с ума сойдёт, что мы тебе - подопытные кролики? Давай уж, скажи честно, что каюк пришёл. Сядем, какой-нибудь разврат напоследок устроим или в Аллаха уверуем, или песок начнём пить. Что же ты с нами делаешь, полосатый? Никаких законов не уважаешь, живёшь вне рамок, а я же ещё не целовался ни разу...
Здесь, конечно, Борька увлёкся. Целоваться он, может, и не целовался, подумал Антон, но всё остальное вкушал не раз. О чём потом публично каялся и какое-то время жил в ожидании карающей болезни.
- Никакой ты не археолог, и визы у тебя фальшивые, - извергался Борька. - Почему в Мекке отказался от верблюдов? Тебе же предлагал этот Эль-Хусейн. Какие мы любители ходьбы? А потому что ты бандит. Ты нас взял вместо мяса. Слышь, Антон, пусть он тебя первого съест, а то я представляю, как тебе не понравится эта сценка. Он тебя ещё мною начнёт угощать, чтобы ты походил с ним в этом аду, пока он аппетит не нагуляет. Знал кого брать - помоложе, посочнее, чтобы жажда не мучила...
Антон перестал слушать. Он уже не шёл, а плыл в безжизненном горячем океане, он растворялся как кусочек рафинада в стакане кипячёного молока. Какая-то томная благодать окутала его, и обрывочные мысли, пришедшие неведомо откуда, были тягучими и горячими. Они приходили и уплывали, не оставляя в памяти никакого следа. Антон не удивлялся им, он их как будто разглядывал, и не совсем их, а мимолётные ассоциации - контуры незнакомых образов, застывшие стоп кадры чьей-то жизни.
"Рождение - новая страница, - слышал Антон, - беспамятство. Новая материя не помнит своё прежнее существование. Отец - как круг и тупик, ребёнок, как шанс, как целенаправленность - сын, который своей целенаправленностью умертвляет отца (заводит в круг и тупик). То есть Творец и его творение. Если оно оживёт, то делается Творцом, который, в свою очередь, медленно теряет власть над творением. Когда оно становится Творцом, то отец либо мёртв, либо впал в детство, в беспамятство. И тогда просыпается запоздалый интерес к отцу. Но нет прямого диалога..."
Антон, не слушая, слушал и плыл. Рядом плыл Борька, самоубийственно растрачивая силы на космическую болтовню.
- Если Аллах един, - бормотал он, - то он одинок до ужаса. И вряд ли он знает, что он Аллах. Я настаиваю, что всё это безумное разумство разделено на княжества, потому как космос не дурнее нас, которые создали целую кучу школ в искусстве. Каждый князь - подмастерье для Императора, для коего каждая из судеб князей, не ставших Императорами, есть судьба Императора, выбирающая опыт, идеи и дух, которые влияют на его выбор и решение. Такова вселенная. Чего они до сих пор этого не поймут?
Он продолжал конструировать вселенную и не замечал, что постоянно тычется в спину Ядида.
А тот давно уже не вёл счёт и резко сдал, и когда выскальзывал из небытия, то говорил себе: "не оглядывайся", - пытался вспомнить лицо Филоса, но это не удавалось, сознание плавилось и резко испарялось до поры, пока Борька вновь не упирался в полосатую спину.
- Не так-то она сложна, эта жизнь, как её малюют, - продолжал Норов, - самое противное в ней, что сразу не сообщают о сроках. Хитроумно, конечно, даже божественно, но бесчеловечно. Отсюда и весь мировой кошмар. Мало сделать людей шпунтиками, нет, нужно чтобы они при этом ещё и страдали, ничтожество своё испытывали, чтобы шестерёночки болели и плакали, познавая сами себя. Нет, это извращённое сознание, какое-то мстительное, как у женщин, которые не простили обмана и невнимания. Точно, точно...
Мёртвое жгучее пространство не отвечало Борьке. Казалось всё небо, от горизонта до горизонта, сделалось огненной точкой - надвигалось и надвигалось, всё ближе, всё смертельнее, и вот уже песок поплыл и загорелся под ногами, и не было уже ни боли, ни разума.
"...сознание в сознании. Это матрёшка, - предсмертно слушал Антон, - каждая смерть вызывает подвижку, вносит движение. С каждой смертью матрёшки соприкасаются, становятся единой формой, насыщенной, без пустот. Умирание - язык, весть, это жизнь вселенной, её жатва, её хлеб. Праздник сознания. Когда есть урожай. Когда его нет, значит и нет жизни. Орехи без ядрышек..."
Это было последнее, что к нему пришло. Рюкзак он давно бросил, но прогибался, как будто что-то с трудом нёс. Он заставил себя поднять голову. Метрах в четырёх лежал Ядид, он не двигался и как-то знакомо раскинул руки.
"Вот какая она", - подумал Антон, и белое лицо смерти стало наплывать ему в глаза.
Он уже начал различать контуры её носа, глаз, рта, он уловил её желанный ледяной шёпот, он уже протягивал к ней руки, когда ослепительная вспышка взорвалась в его сознании и он, мучительно вздохнув, осел на бесчувственный песок.
Борька не видел, как упал Антон. Он отстал и плёлся, стараясь ступать след в след. Он упёрся в Антошку и только тогда увидел лежащего Ядида.
"Антон", - хотел позвать он, но вместо слов прохрипел что-то жалостливое, попытался потянуть Антона за руку, но она была совершенно безжизненна.
"Там, в степи глухой, замерзал ямщик..." - усмехнулась борькина память.
Он лежал рядом с Антоном и разрывался между желанием врыться в песок и порывом собраться и ползти в ту сторону, куда упала тюбетейка Ядида. Может быть осталась последняя сотня, может быть за тем гребнем - вода, спасение.
И Борька, сложив Антону руки, пополз.
Ему представлялось, что он преодолевает десятки метров, в то время, как он продвигается на метр или два.
Потом он стал бояться, что не ползёт, а врывается в песок, что он уже в длинной норе и вот сейчас его засыпает и он задохнётся. Тогда он поднимал голову и отплёвываясь от песка, пытался прикинуть расстояние до гребня и снова полз всё более и более забываясь.
Наконец, ему понравилось предположение, что наступила ночь и он ползёт в прохладном воздухе, даже немного летит, чуть задевая руками песок. Потом ему стало страшно и он начал упрямо по слогам выговаривать слова из песни:
"Ну и пусть, тянут на дно боль и грусть, прошлых ошибок груз..."
Потом он сказал себе:
"Должен же я хоть сам себе понравиться перед смертью!" - и начал делать резкие, как ему казалось, движения. На самом деле он барахтался почти на месте.
Сколько ещё прошло времени ему было неведомо. Но вот он почувствовал, как упёрся головой в препятствие. Ему сразу стало ясно, что это не песок. Он ещё пару раз боднул это что-то и только тогда открыл глаза.
Перед ним, вырастая из песка, маячила жёлтая глыба.
Это было до того неожиданно, что у него хватило сил удивиться и отползти немного назад, чтобы рассмотреть преграду.
"Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло, вовсе не так уж плох..."
Он увидел, что этот жёлтый камень уходит куда-то вверх, вырастая в неприступную стену.
"Откуда взялся этот пик материализма?" - и почему-то надежда пришла к нему вслед за этим вопросом.
Он опять подполз к валуну и встал.
Валун был сверху гладкий, матовый, как поверхность застывшего озера.
Он был удивительный, этот валун, у подножия странной скалы.
Это был и не валун вовсе - так вдруг догадался Борька и стал медленно поднимать голову, он уже понимал, что это такое, и в нём уже разрастался восторг спасения, пока его воспалённый взгляд карабкался всё выше - туда, где царской короной слепило белое Солнце...
Борькины глаза заслезились и он опустил голову.
Он заплакал, прикасаясь губами к матовой поверхности огромного пальца.
Борька плакал, но у него было мало слёз, они и не капали вовсе, они высыхали у него на щеках:
"Сдаюсь, сдаюсь, ты победил".
И прошептав это, он тут же ощутил сентиментальную гордость маленького ребёнка, нашедшего себе взрослого покровителя, того справедливого защитника, который покарает всех обидчиков - накажет эту глупую и жестокую жизнь, поднимет на руки, утолит жажду и унесёт в свой взрослый справедливый мир.
Борькино сердце дёрнулось в счастливом благодарном порыве, но тут же, потеряв равновесие, он свалился к подножию гигантских ног и иссяк.

Бой быкам


Когда восторженные биографы начнут копаться в этой судьбе, они будут немало изумлены, узнав, что данная жизнь не богата событиями и что, в сущности, они о ней ничего не знают. По крайней мере о детстве, юности и становлении.
Они опросят оставшихся свидетелей, выслушают россказни тщеславных стариков, запишут легенды, соберут помятые автографы и увидят громадные многолетние пробелы, которые нечем заполнить. И скажут биографы:
"Как толстокожи и глупы люди! Как они невнимательны и самовлюблённы! До чего же они слепы и глухи!"
И ещё много чего они наговорят. И будут совершенно неправы.
Потому что, во-первых, в истории правды всегда от нуля до десяти процентов, а всё остальное в ней ложь, что в переводе на греческий обозначает свободный вымысел.
К примеру, император Аврелий в третьем веке той эры убил своего брата (задушил, допустим) и обесчестил такую-то, а заодно одержал победу над ста тысячами силою в пятьдесят пять тысяч, и при этом взял города такие-то. Всё это записано в исторических книгах и перетекает от одного к другому. И всё это чистейшая чушь.
Если сейчас, в компьютер, в эту бесстрастную совесть, можно ввести любые сведения, то что говорить о третьем веке той эры? В вышеприведённых данных правда одна - да, есть такое имя Аврелий. Третий век - это уже понятие относительное. Императорами, как известно, не рождаются, а уж убийство и изнасилование - тут народ горазд. О тьмах и тысячах всегда позаботятся лизоблюды, о взятых городах тоже. Так что и императора этого будто и не было.
И в чём самая соль - конкретный человек скорее всего никого не травил ядом, не развратничал так уж страшно, а вот приходится теперь его имени полоскаться среди не отмытого белья. Где справедливость?
А она и не нужна. Не человеческая это забота - беспокоиться о том, кто кого обидел и как жил.

Даже сегодня - возьмутся описывать выдающуюся, ещё не умершую личность, её же обо всём расспросят, за ней же будут по пятам ходить, фиксировать всё по минутам, всё до мелочей, до пуговичек и царапин - а окажется фальшивкой, особенно лживой, если биографам сама личность с улыбкой руку пожимала.
Теперь, во-вторых, не стоит осуждать людей, живущих в трёх измерениях. Они никак, пусть даже из кожи вон вылезут, не могут обратить внимание на то, для восприятия чего у них нет ни органов, ни чувств. В своих же пределах они могут быть поразительно способны и, не заглядывая вам в карман, точно определят ваши доходы и количество ваших случайных знакомств.
И в-третьих, людям не нужна истина, пока они не умрут, так как истина - это нечто сверхкачественное, что не может быть использовано для бытового потребления, как та же музыка, например. К тому же истину не услышишь - она итог, последняя вспышка, соединение тончайших чувств и крошечных поступков.
Истина - это смерть, а с ней биографы общаться не любят. Да и как им, частожителям, понять человека, который вымирает и которого в течение многих лет не посещает по-хорошему хорошее настроение. И мыслей хороших очень мало. И постоянная боль, постоянная тоска, вечное раздражение, добровольное самоизгнание. Можно потратить целую жизнь, так и не найдя причин подобному явлению.
А вокруг по-прежнему такая плотная фальшь, что вновь приходящим можно советовать и не открывать двери этого музея, а сразу уходить домой - дожидаться пока появятся настоящие произведения искусства.

Нет никаких доказательств, что состояние сытого льва, созерцающего близлежащие красоты, отличается от состояния плотно закусившего Дмитрия Степановича, смотрящего телевизионное шоу.
Возможно, вся разница лишь в том, что Дмитрий Степанович в тапочках, а лев нет. Но если быть более въедливым и придраться к жизненной позиции Дмитрия Степановича, то окажется, что он ущербнее льва. И что самое печальное - фальшивее.
Дмитрий Степанович пропитан фальшью. У него фальшивые чувства, фальшивые болезни, фальшивая квартира, фальшивая работа, фальшивая жена, фальшивая кошка, фальшивая кожа. Всё фальшивое. Подлость - и та фальшивая. Потому что прежде чем напакостить, Дмитрий Степанович возьмет себе за образец какую-нибудь уже изобретённую подлость и будет подлить подражательно, по плану, чтобы, не дай бог, не почувствовать себя львом.
И даже когда его хоронили, он вёл себя фальшиво. Ему так хотелось открыть глаза и посмотреть на фальшивое горе сослуживцев и близких, чтобы упиться фальшивым злорадством, но и тут он сфальшивил и притворился по-настоящему мёртвым, почему и был фальшиво закопан на фальшивом кладбище в фальшивом гробу.
А когда к нему в гости постучался первый разведчик - червь, он и тогда не дал волю чувствам и не испытал закономерную брезгливость, а подставил ему для пробы свою прогнившую ягодицу. Правда, червь оказался истинным и прозорливым и сразу распознал фальшивый труп. Так что нет никакой возможности Дмитрию Степановичу расстаться со своей фальшивой формой…

Фальшивые судьбы поддаются описанию, а истинные нет. Для них нужен иной язык, иной историк, иной властелин. И потому некоторые страны кружатся как волчки, пока у них не иссякнет запас кружения.
Главная фальшь жителей этих стран в том, что они потеряли свои корни, и уже никогда их не найдут. Им бы начать отсчёт снова, но фальшивая действительность приучила их к фальшивой математике, и поэтому последующие поколения будут считать своих дедушек и бабушек либо головорезами, либо интеллигентными людьми, но ни то, ни другое не будет достоверным.
И если население этих трагических стран возопит о помощи, всё равно им никто не сможет помочь. Не потому, что все такие уж пессимисты. Найдутся горячие головы и откликнуться на призыв.
Застучат молотки, заревут бульдозеры, пойдёт дым из труб, но никому не ведомо, что фальшь имеет одно коварное свойство - в какой-то момент она начинает создавать фальшивые гены, а это то, что не излечимо, это уже явление свершившееся, самодостаточное, как та фальшивая купюра, наконец официально признанная билетом государственного банка, который теперь завсегда рад обеспечить её золотом, драгоценными металлами и прочими не менее подлинными активами обнищавшей страны.
И вот уже на фальшивку работает весь национальный потенциал. Уходят средства, время, судьбы - и в результате получается фальшивая трагедия - с показным раскаянием и театральным вознесением рук.
"Ах, мы ничего не знали, нам не говорили, мы так воспитывались, мы верили, нас обманули, мы теперь будем жить честно!"
Ну а где золото, что обменено на фальшивую жизнь? Оно надёжно припрятано и уже давно имеет роковой запах, от которого у любого потомка появится стойкий фальшивый интерес к жёлтому металлу. А за него, за каких-нибудь пять грамм, всякий не уважающий других историк, заполнит любые пробелы заказанной биографии самыми что ни на есть фальшивыми подробностями и деталями.
Потому и некому описать жизнь человека, пребывающего в извечной тоске.

А был он страстен и растрачивал чувства неэкономно. Но о тех страстях некому поведать, так как кипели они в определённых слоях, в заброшенных местах, среди людей, далёких от мемуарных жанров.
Бывало, метал он и бисер перед свиньями, свиньи поражались, смотрели зачарованно и были околдованы его тоской и энергией. Но услышав родной стук ведра о корыто, убегали свиньи, кромсая копытами несъедобный бисер. И не метать было нельзя, потому что вокруг, кроме свиней, долго никого не было...
Принимал он эту жизнь за чистую монету, и много чувств ушло в пивные загоны и сивушные куражи, а всё остальное время было потрачено на чтение книг, любовь и тоску.
И обо всём этом не узнать биографам и не рассказать друзьям, потому что вёл он себя всегда по-разному и друзей не щадил, так что их у него, можно сказать, и не было.
Имел он грандиозные притязания и не менее грандиозные суждения о самом себе. Потому и выискивали друзья в нём какие-нибудь свои не лучшие качества и, конечно, находили их, так как в нём всего было вдоволь.
И потому друзьям было с ним тяжело, на них нападала зевота, и они искали себе иные знакомства, где фальшивые чувства давали им возможность безболезненно жить. Дружеские комплименты и сочувственные дружеские глаза - вот чего не пожелаешь и врагу своему.
"Созданы совершенно чудовищные взаимоотношения, - говорил он зевающим друзьям, - ядовитая система лжи, так что если и захочешь объяснить это с высочайшей трибуны, то тебя с неё с первых же слов стащат за лексикон, за то, что ты говоришь незаконно, и заявят, что ты не компетентен, не профессионал, и потому - сначала научись говорить, как положено, а потом... и необходимость говорить исчезнет".
Друзья любили его послушать, тем более, что общение с ним протекало на некоем наркотическом уровне, после чего им приходилось жить в раздвоенном состоянии. Как наркоманы, они стремились избавиться от наркотика, но не могли.
Они становились учениками по отношению к святым общественным понятиям, но они же соблазнялись этими святостями и шествовали вслед за другими, цинично посмеиваясь над собой. То есть, они оказывались последними людьми, не способными на создание.
Они гримировались под верующих и стояли в храмах, испытывая наркотический кайф от анализов своей греховности. Они не были плохими, и если были опасны, то больше для своих близких, чем для той же государственности.
Но если учесть, что и больное государство складывается из отдельных индивидуумов, то становится понятным, почему оно переставало испытывать здоровый интерес к судьбам способных личностей. Оно, государство, утрачивало власть над своими поданными, а неподвластные идеи сводили на нет любые бюрократические планы.
Поэтому вполне естественно, что в ответном порыве государство стремится выявить и обезвредить негосударственных людей. Оно отрезает языки, отрубает головы, сжигает заживо, изгоняет в иные края, сажает в тюрьмы, создаёт системы проверки на лояльность или пытается снивелировать талант до уровня здорового потребителя, огосударственнить разными демократическими способами. И оно почти всегда одерживает победы. Потому что проигрыш для него означает смену руководства и мучительные поиски макияжных реформ, которые всегда требуют финансовых затрат и чиновничьих трагедий, так как именно они, чиновники, являются государственной силой, выражающей орабившуюся волю людей, испытывающих страх перед свободой.

Есть такое интересное явление - несвобода от абсолютной свободы.
Что делать юным гражданам, когда они видят перед собой бесконечность возможностей, когда они могут выбрать всё, что захотят, стать кем угодно, развить в себе любые качества, но не решаются сделать самостоятельное умственное усилие, не могут составить из разрозненных частей какое-нибудь своё личное целое?
Конечно, им лучше жить без себя, для их же здоровья полезнее отдаться чужой идее и возводить её вместе с подобными себе в абсолют, в общественное достояние. Им выгоднее натренировать свой слух, чтобы мгновенно улавливать рёв вожаков, по недоразумению называемых вождями.
И тогда уже, коренастые и шустрые, они отомстят тем, кем могли бы стать сами, если бы когда-то занялись поисками себя. Быть может, они бы в себе ничего и не нашли, кроме дедушкиных соблазнов и прабабушкиной наивности, быть может, в них бы тогда развилась ещё более свирепая мстительность, но всё-таки это был бы процесс, в котором и бракованные элементы служат стимулом для достижения качества. И если в одном месте какой-нибудь продукт считается непригодным, то всегда найдутся места, где он будет с аппетитом съеден и долго-долго кому-то памятен.

А разве легко тому, кто выбирает свободу? Может ли он быть счастлив, обретая её?
Его желания не имеют границ, они непостоянны и могут ужаснуть любого наследника престола, а обильные чувства часто заводят в такие ситуации и места, из которых можно уже и не выбраться.
У такого человека до ста раз на дню меняется выражение глаз, и столько же раз он проживает десятилетия за других людей.
Он всегда ищет меру, и этот поиск - его единственное кредо.
Он всё примеряет на себя, под свои возможности и чувства, он не доверяет советчикам и изобретает всё заново.
И, может быть, самое отличительное в нём - у него нет зависти ни к Леонардо да Винчи, ни к своим гениальным современникам, потому что он является и тем и другими, не испытывая от этого восторженного самодовольства.
И он смеётся над самой талантливостью, он иронизирует над всем, ибо смех служит ему равновесием в движении к определению меры.
Он - есть сосуд, содержимое которого даёт жизнь далёким мирам.
Всё остальное за кадром, всё дальнейшее о нём воспроизводится по качеству чистоты и ума, по силе воображения и размерам ежегодного дохода.
Вся действительная его биография по ту сторону жизни, за той точкой отсчёта, которая так поспешно была названа государственными людьми смертью.
И сегодня кому-то остаётся добавить, что всё не сказанное, а так же придуманное угодливыми биографами, относится к Артуру Мстиславовичу Тинусову.

Шок - 2



С высоты Владивосток - небольшой город. И чем выше, тем он меньше, чем дальше от него, тем грустнее - чувство обречённости возрастает.
А место хорошее, камня много.
Микрорайоны китайскими стенами высятся, скоро по их крышам собираются четырёхрядное движение открывать.
Более ничего особо поучительного, эпохального и обнадёживающего не видно.
Экономический расцвет обернётся крахом, а женщины, если и останутся красивыми, то всё равно будут как пробки от "Уссурийского бальзама". Уже сегодня они высоких порывов и грустных чувств страшатся, стихи в подарок с отвращением принимают, а следы от поцелуев считаются проявлением гнусности и хамства. Но элегантно ходить научились - от бедра в пятку, с носочка в бедро. Довольно приятное приморское зрелище.
"Зачем жили?" - спросит одноглазый потомок.
И стыдно станет покойникам, заголосят эмигранты, и захотят все покаяться, но языков-то уже не окажется - ни среди верхней, ни среди нижней челюстей. Язык - лакомая штуковина, на него охотники в первую очередь найдутся.
А пока бывают ещё вечера - мерцает и плывёт куда-то загадочный город и будоражит души юнцов, пребывающих в нём. Тогда они сходят с ума и следят за красивыми женщинами воспалённым голодным взглядом...

Не замечал деталей Владивостока полковник Шок. А мог бы посмотреть, насладиться. Всё-таки летает на вертолёте. И уже пятый день проносится как вихрь, туда-сюда его катают.
Вчера ещё нехотя взглянул на Амурский залив, на мелкие парусники, на загогулину грязного Рога, официально называемого Золотым, и отвернулся.
Мутит полковника. Особенно в воздухе. Сунет два пальца, пакетик подставят - легче становится, приземляются и опять - давай! Давай!
Пятый день гуляет Шок. Как с жизнью прощается. Заплывы делает - от берега не увидишь. Два раза ко дну шёл и два раза тут как тут спасатели появлялись, "бог любит троицу", - говорили, и доктор из свиты в чувство приводил.
Свита у полковника табор напоминает. Одни не выдерживают марафона - их сменяют другие, подцепленные на ходу. Кого только не увидишь. Два индуса - и те имеются. Солист из местной филармонии со скалы неудачно нырнул, живот отшиб, кровь горлом пошла. Полковник очень расстроился - хорошо солист пел: "На земле весь род людской!.." По десять раз на день и всегда одинаково громко.
Прибыл в свиту молодой адмирал - души в полковнике не чает. На крейсере в открытое море всех вывез, палили из пушек и торпед по мишеням и необитаемым островам. Показательную дуэль подводных лодок устроили. Погрузились в толщу вод, и полковник настоял на катапультировании. Пришлось всему табору пережить бурный ужас, а у ответственного за здравоохранение края остановилось сердце, но от полковника это скрыли, не желая ещё больше расстраивать.
Кутит легендарный Шок, но как-то странно, по-мальчишески, возьмёт одну игрушку и тут же бросает, завидев другую.
Была охота на тигра. Полковничьи ребята мигом обработали зверя, пригвоздили рогатинами к земле, так что местные звероловы испытали неподдельное восхищение. Отпустил полковник хозяина тайги и даже не посмотрел, как тот, униженный, уходит в уссурийскую чащу.
"Это не человек", - сказал и тотчас распорядился показать, как растёт женьшень.
Поковырялся в земле, пожевал корень и подарил остатки женщине в сиреневом комбинезоне. Она всё подле вертелась и была второй женой проректора института искусств. А потом опять в вертолёты - наперегонки. Взмыли машины и роем железных пчёл понеслись к тихоокеанскому побережью...

Только к позднему вечеру умиротворялся полковник. Перебесившийся за день, он летел к Песчаному берегу, где уже жарко горели костры и откуда вечерний город был хоть немного да красив.
Полковнику нравилось здесь: молодые дубки карабкались на сопку, всюду их ажурные листья и сидишь, будто на другом материке, смотришь себе через блюдо залива - а там какая-то неведомая цивилизация. Можно и побеседовать с табором, пойти освежиться в ночной воде. Тогда вообще хорошо!
Молодой адмирал смотрит влюблёнными глазами, и в его зрачках прыгает пламя весёлого костра. Это единственный из мужской публики, у кого не скребут в душе когти зависти. Раньше полковник не обращал внимания на отношения к себе окружающих. Некогда было. А здесь понял - никто не может смириться с его молодостью и званием, тем более видя этот непрерывный, изнуряющий загул.
Почему Шок до сих пор не свалился от перепоя? - недоумевают рослые мужчины, выбывшие из алкогольной карусели. Они просто не видели, как он, будучи уже на грани затмения, запускал два пальца в рот и освобождал переполненный желудок. Потом проглатывал горсть таблеток, и всё начиналось с нуля.
Другое дело его ребята. Казалось, алкоголь питал их, как бензин двигатели. И они всё так же ловко ныряли в воду, выбрасываясь из вертолёта.
- Кстати, где мои? - спросил Шок у главного организатора.
- Как всегда в это время - у царицы Полины. Работают, - игриво добавил организатор и поцокал языком.
- Шалят ребятишки, - вставил пьяный редактор местного телевидения.
- Послали бы и к нам кого-нибудь, - неожиданно сказал Шок.
Все уже смирились с тем, что полковник игнорирует женщин. К примеру, в гостях у Полины он вдруг захотел сыграть в шахматы и проиграв две партии, помчался кататься на яхте. Девицы остались обижены, ими не брезговали сами члены правительства и все сыновья заезжих знаменитостей, а этот сыщик чего-то дурит. И уже кое-кто шептал, что, дескать, какой это Шок, если он не знает всех прелестей жизни и развлекается как безусый подросток.
Табор напрягся и притих. Редкие женщины участвовали во всех рискованных проделках наравне с мужчинами и ничего себе такого не позволяли. Вот они-то напротив - считали, что первый сыщик должен именно так проводить свой досуг - по-боевому, аскетически, с опасным размахом. Они и пили наравне с ним, курили, переругивались, грызли шашлыки и стреляли из пушек, и плавали, как амфибии.
- Полковник, может быть как вчера - ракеты попускаем? - спросила в сиреневом комбинезоне.

Вчера весь Песчаный пылал, небо над ним горело тысячами огней, так, что жители города высыпали на набережную, веселились и были благодарны устроителям салюта и всё гадали - за что им такое веселье, какая годовщина, и почему палят третий час подряд? Так и разошлись далеко за полночь - счастливые и гордые тем, что и у них бывают в будние дни праздничные вечера.
Но сегодня предложение сиреневой было проигнорировано, не будет сегодня у владивостокцев особой радости, потому что сказав: "наикачественнейших шалуний доставим!", - умчался на глиссере главный организатор. Раньше он никогда бы не позволил себе такой официантской суеты. Был он далеко не последним человеком на Востоке и отвечал за его тишину и порядочность. Поэтому в первый же день загула сообщил по своей "этической" линии о передвижениях и роде занятий Лагоды кому следует. Но тут же пришло указание ни в чём не чинить препятствий, выполнять любые требования группы и быть главным исполнителем приказаний полковника, занятого особым правительственным заданием.
"Не лезь не в своё дело! - сказал ему под конец ледяной голос из трубки. - Скажет - ядерную боеголовку принеси - тащи и помалкивай. Отвечаешь всем телом! Попробуй, сорви хоть одно мероприятие!"
Вот почему так резво умчался организатор на глиссере.
- Слушай, адмирал, - сказал Лагода, - ты теорию относительности знаешь?
- На бытовом уровне, - скромно ответил влюблённый, - идёт поезд, и с точки зрения сидящего в нём...
- Это ты о том, что тот, кто быстро едет, долго живёт?
- Если во что-нибудь не врежется, - улыбнулся адмирал.
- Тогда выпьем, - один из индусов хладнокровно протягивает рюмки. - Спасибо, - говорит Лагода, - а с Москвой разница в семь часов?
- Тута разница со столицей в целое столетие, - начал хмельной редактор. - Почему наши труженики так обделены? Почему у нас до сих пор нет пивных автоматов, я вас спрашиваю?
- Потому что если здесь уже решили повеситься, то там ещё не отчаялись, - и Гавриил лично подлил редактору водочки. - Пей, пресса. Всё равно всего не опишешь. Кстати, где наш писатель?
От соседнего костра отделилась фигура и поспешно выпалила:
- Я здесь, товарищ Шок!
- Вот они - писательские замашки! - сказал редактор.
- Поделись сюжетом, Лебедев, обсудим, может быть что-нибудь подскажем.
- Да какие у него сюжеты! Траулеры да уловы, механик Петров да боцман Жухрай, на берегу жёны облезлые...
- Остановись, пресса. Ты стала больно вольнодумна. Садись, Лебедев, пей.
Лебедев молча пьёт, но не допив, выливает остатки на голову редактора. Эта скандальная сцена не имеет развития, так как словно из-под земли появляются два джентльмена, и, взяв ругающегося редактора под руки, один из них вежливо спрашивает Шока:
- С вашего позволения мы искупаемся с вашим другом?
Это была одна из придумок главного организатора - не доводить ситуации до отечественных традиций. И не успел редактор по-настоящему возмутиться, как его унесли в темноту к воде. Вскоре оттуда донеслись всплески и приглушённый, переходящий в ржание хохот.
- Укатали сивку-бурку, - прокомментировал адмирал, не отрывая глаз от раскрасневшегося Лагоды.

Лебедев был новичком в этой компании, его только сегодня в полдень доставили ребята полковника. Тот как-то ненароком сказал: "Хочу писателю сюжет подарить". Вот они и сделали своему шефу приятное, притащили первого попавшегося.
И когда адмирал улыбнулся, Лебедев неожиданно для себя рассмеялся не своим смехом.
Вообще - он попал в удивительную историю, и всё происходящее воспринималось им так, если бы он находился на съёмочной площадке или попал в сказку. Никто ему ничего не объяснял, и он ходил от костра к костру, знакомился, увидел подвыпившего негра поющего что-то, съел пять шашлыков и пропустил пять рюмочек и бокал сухого, отправился по своим делам в лес и наткнулся на оцепление, состоящее из офицеров морской пехоты. Они никого не впускали и никого не выпускали. А Лебедева ждала жена, которой трудно будет объяснить своё внезапное исчезновение.
Но тот же негр на чистом русском внушил ему, что заправляет здесь некий важный человек, полковник Шок, которому подчинены все городские и военные власти, и что сам негр должен лететь в Москву, но ему дали новый билет на послезавтра и тысячу баксов за беспокойство.
- И тебе тоже дадут, - успокоил негр. - Сейчас девчата подъедут. Не дрейфь, Лебедев, ешь побольше, набирайся калорий, впереди целая ночь и за всё уплачено!
Лебедев отметил, что все едят действительно много. Он насчитал десять мангалов и на каждом в среднем по двадцать шашлыков. Тут же при свете керосиновых ламп готовилась свежая закуска, и ото всюду тянулись аппетитные запахи мяса, лука, овощей. Ели и постоянно бегали в лес, возвращались и снова пили и ели.
Как-то незаметно исчезли воинственные женщины.
Говорили обо всём подряд, и крепкое словцо летело от каждого костра, а пение негра и чья-то гитара очень лирически вписывались в эту лесную вечерю.
Лебедев подошёл к воде и сыто и тепло смотрел на огни Владивостока, послушал шуршание волн. Подошёл человек и накинул ему на плечи флотскую куртку. "Пригодится", - сказал и растворился в темноте.
Вернувшись к кострам он увидел, что и другие облачены - кто в бушлаты, кто в полушубки. И всё это новенькое, пахнущее дармовым изобилием. Тогда он выпил ещё две рюмки и уничтожил ещё два шашлыка. Наконец ему стало совершенно всё равно, что будет думать о нём жена, ему сделалось желанно видеть этих людей, смотреть на угли, слушать ленивые разговоры и лениво говорить самому.
Он уже уважал и ценил молодого человека, какого-то загадочного среди других, пирующего среди весёленьких дубков, рядом с холодным суетливым городом. Он с любовью посматривал на его стриженый затылок, белые руки и белую шею, и думал:
"Вот кто умеет и знает как нужно жить!"
Он реагировал на любые движения у полковничьего костра, вслушивался и уже жаждал, чтобы его туда пригласили. Его раздражал лоснящийся профиль пьяного редактора, и он с ревнивым и солидарным чувством посматривал на влюблённого адмирала.
Редактора он хорошо знал и не понимал, чем мог привлечь эту русскую полковничью душу такой подхалим и бездарь. А когда он наконец был приглашён и вылил своё раздражение на голову редактора, то душа его возликовала как никогда.

Каким-то несвойственным для себя языком, под хохот трезвеющего редактора, он сказал:
- Что мои сюжеты в сравнении с вашими фантазиями! Вряд ли я могу отразить хоть какую-то их грань. Я литературный клерк, я знаю своё место.
- Отрадно, - улыбнулся адмирал.
- Ну зачем же так мрачно, - поморщился Лагода. - Какие фантазии? Я не умею придумывать. У меня только факты. А выдвигать версию будете вы. Можете и пофантазировать. Вам вообще-то известно, чем я занимаюсь?
- Откуда! Об этом в газетах не писали.
- А мне казалось - весь город знает...
- Да я целыми днями провожу за столом. Знаете как у нас, писателей, - жизнь тикает, а мы сидим, отражаем её, родимую!
- А зачем?
- Ну как же! Куда же без искусства?
- Лебедев - не Шекспир, - пояснил адмирал и тонкими пальцами снял с шампура кусочек мяса.
- Вы считаете себя богами? - с особым любопытством спросил Лагода.
- Как можно! - заспешил Лебедев. - Вы меня не так поняли. Я не это хотел сказать.
- Нет, я вас правильно понял. Вы отражаете жизнь, которую создал неизвестно кто, допустим, господь бог. Значит, вы либо соперничаете с ним, либо подражаете ему.
"Он не смотрит в глаза! Он меня презирает! Почему он не смотрит в глаза!" - беспокоился Лебедев.
- Вы же не создаёте то, чего нет, а берёте уже готовое, копируете известные ситуации, как бы обкрадывая бога. По-моему, на вашем языке это называется плагиатом. И когда вы выдумываете ситуацию, вы всё равно подгоняете её под реальность, как бы правдоподобите, и пишите на заданную тему. А зачем? Разве вы сможете сделать лучше, чем творит Господь?
- Который отбыл в долгосрочную командировку, - усмехнулся адмирал.
- Но мы отражаем лишь частички, кусочек бесконечности, мы не в силах отразить всё. - Лебедев отрезвел и сам себе удивлялся - его никогда не интересовал Бог, а тут вдруг так близко воспринял. - И мы стараемся описывать переживания человека, его душевные порывы, характеры людей, их взаимоотношения, которые не лежат на поверхности...
- Вы готовите отчёт для Бога? - холодно остановил Лагода. - Вы считаете, что он без вас не разберётся и не знает обо всех тонкостях человеческой души? Если вы не боги, так зачем лезете кистью в божественное полотно? Не пойму я что-то.
- Ну, а если Бога нет, то и все эти вопросы отпадают.
Лагода встал и отошёл от костра. Он взял из ящика бутылку вина, тут же появился человек и ловко её распечатал.
- Всё дозволено, хотите сказать? - с ехидцей спросил адмирал и подставил под горлышко свой бокал.
- Ну почему? - мягко возразил Лебедев. - Воспитание чувств, создание нравственных идеалов дадут правильный путь новым поколениям.
- Вы берёте на себя смелость указывать путь? Вы его знаете?
- Да нет! Что вы! Я просто, я...
- Тогда вы пишите ради денег. Ради еды. - Лагода звякнул о бокал Лебедева. - В чём, в сущности, нет ничего зазорного для людей неверующих.
Лебедев вконец запутался, выпил вино и сдался.
- Я ни на что не претендую. А когда мне попадается хорошее произведение, я всегда могу сказать, что это лучше, чем у меня, если это действительно талантливо. Я пишу о море, о моряках, может быть им это как-то помогает. Я не выхожу большими тиражами и не залёживаюсь в книжных магазинах. Я сам плавал, я всё это знаю и если есть Бог, то я не думаю, что приношу ему вред своими скромными повестями. Меня читают, я пишу.
- Вот и белый флаг, - и довольный адмирал подмигнул Лебедеву.
- Проблема в том, что вы не один такой скромный, Лебедев. Вы состоите в стае, а она не делится своей добычей с чужаками...
- С теми, кто пишет про особую любовь, например, - ласково вставил адмирал.
Лебедеву показалось, что он вернулся в детство, где старшие и сильные воспитывают провинившегося. Он не нашёл что возразить, и его выручило оживление произошедшее у костров. К берегу приставали глиссер и судно на воздушной подушке.
- Я вижу, вы несколько огорчились, - сказал Лагода, - но это откровенный разговор, безо всякого умысла.
Сказал так и с досадой подумал: "Всё-таки стройно у него вышло. Он прав на все сто. И откуда это чувство, будто говорил не я, будто он говорил со мной из темноты леса. Кто же ты такой, рыжий?"
И продолжая не от себя, добавил:
Создание того, что зримо не существует, но что сможет стать такой же реальностью как мы с вами - сверхзадача. А горшки обжигают не боги, так что вы не унываете, - и на этот раз он быстро взглянул на Лебедева.
- Папы всякие нужны, папы всякие важны, - добавил адмирал.
У Лебедева что-то оборвалось внутри. Взгляд полковника был насмешлив и жесток, так, что писатель увидел себя ничтожным и маленьким. Он понял, что был здесь никем или в лучшем случае клоуном. Ребяческие слёзы навернулись на глаза, он зашмыгал носом и дрожащими руками достал сигарету.
Неизвестно, что бы он сказал, но у костра появился растрёпанный главный организатор.

- Прибыли, Гавриил...
- Впредь называть меня Гавриком! - отрезал полковник.
- Прибыли, пан Гаврик! - мигом отреагировал организатор.
- А меня Андрюшей, - сказал адмирал.
- Таких шалуний раздобыли! Вам будет достаточно трёх, сэр Гаврик?
- Ну зачем! - возмутился Лагода. - Всем по одной. Что я - особый?
- Но вам и Андрюше был взят резерв, так что четыре шалуньи лишние.
- Отдай их Лебедеву, пусть сюжетов набирается, - придумал адмирал.
Лебедев поперхнулся дымом и прокашлял:
- Я – как все!
- А что это там тащат?
- Надувные матрасы, сэр Гаврик. Элементарные удобства в походных условиях, и шалуньям очень нравятся. Есть какие-нибудь пожелания?
- Ты давай - выпей и зови наших.
- Только сухого, пожалуйста, а то сердце сдаёт.
- А ты на, вот - таблеточку.
- Благодарю, - организатор запил её вином.
В это время у соседних костров шла дружная работа, мужики спешно надували матрасы, от воды доносился манящий женский говорок.
- Купаются шалуньи, - вздохнул организатор, приглаживал седые волосы, - тогда я резерв негру предложу.
- Не переживай, не залежится товар, - адмирал крякнул и ушёл в лес.
- Пойду и я приглашать дам? - спросил организатор.
Лагода не ответил. Он думал, что ущемлённый Лебедев - это нехорошо. Кто бы он ни был. "Ты пробуй, пробуй по чуть-чуть, по строчке, чтобы с кровью..." - хотел он ему сказать, но начал совсем о другом.

- Был такой писатель - Войнович. Говорил, что его фамилия от слова "воин" происходит. Может и так, только сам он не крупный мужчина... По легенде, это он спас рукопись некоего Гроссмана. По крайней мере, я сам эту историю от Войновича слышал. Передал он ту рукопись за линию фронта. Рисковал, конечно, так что и сам скоро отправился следом и пером своим сатирическим с неприятелем боролся. Годы прошли, та война окончилась и его принимали как победителя. За борьбу да за Гроссмана на руках носили. Пресса обо всех его подвигах рассказывала, он опытом и опасностями делился. О том, как и ему на след выходили и отравить пытались, не говоря уже о всяческих нравственных пытках. Признали за мученика...
К костру подошёл адмирал, налил две рюмки и протянул безразличным индусам. Те выпили и вновь забылись. Мужчины заканчивали надувать матрасы и знакомились с красивыми женщинами.
- Погостил он, интервью дал, - продолжал Лагода, - понастальгировал по прошлому, покритиковал настоящее и уехал. Та война хоть и кончилась, но линию фронта ещё не отменяли. И вновь Войнович взялся за своё боевое перо. По радио "Либерти" рассказывает, как побывал в стане неприятеля и какие у него силы. Заодно и Родину в чемодане вывез и очерками назвал. Оригинально, не правда ли?
- И это всё о нём? - вопросил адмирал и приказал притащившим матрасы: - Положите вон там, у кустиков.
- Нет, почему же всё. Этот ещё и гуманист. Непримирим ко лжи. Острослов. По-видимому, демократичен. Любознателен. Не боится сильных мира сего. Активен и дружественен. Памятлив. Очень много серьёзных качеств.
- Его бы на моё место, - усмехнулся Лебедев.
- А ты выпей, Лебедев, - предложил адмирал и налил добрых полстакана рома.
Лебедев пригубил, а Лагода продолжал:
- И вот он как-то сообщает в одном очерке, что в стане врага у него вся комната была завалена рукописями и что к писателю там всё ещё относятся как к Богу, а он всего лишь, как вот ты, Лебедев, простой хороший человек. А теперь дословный текст: "Кстати сказать, одну и может быть даже важную рукопись я потерял. Пользуясь случаем, сообщаю об этом по радио и надеюсь, что меня услышит молодой человек, привезший мне эту рукопись в Москву с Дальнего Востока и ожидающий ответа где-то в тинюгальской области. Если этот человек меня слышит, то я прошу меня извинить, но рукопись не должна была пропасть совершенно, ибо мне было сказано, что это всё-таки не единственный экземпляр".
- Во жук словес накрутил! - возмутился адмирал. - Присвоил что ли?
- Следствие ещё не закончено, - схитрил Лагода. - Вот, может быть, вы, Лебедев, разовьёте этот сюжет?
- И сделаешь из него лебединую песню, - поддержал адмирал.
- Потерять он не мог, - загорелся писатель, - выбросил наверное.
- Как?! - спаситель Гроссмана, борец за справедливость - и выбросил! - вскричал полковник так, что невозможно было разобрать - играет он или возмущён серьёзно.
- А кто автор, вы знаете?
- А какая разница. Ну, допустим, это вы, Лебедев или Гоголь с "Воскресшими Душами". Причём здесь автор? Мы говорим о загадке Войновича.
Адмирал сказал:
- Может это шифр какой. Вывез контейнер и морзяночкой отстучал в открытый эфир.
- Вот - одна версия уже есть - Войнович агент. Пиши, Лебедев, фантазируй. Дарю сюжет.
- А вы это про Владимира Войновича? Он что, умер? Вы сказали "был такой"?
- Умрёт, Лебедев, умрёт. Он же не бог и не бессмертный. - И Лагода, сложив руки рупором, крикнул: - Ну где вы там, старик Хоттабыч! Кстати, я лично ничего против трудов Войновича не имею, я их и не читал совсем.

На свет вышли женщины, и все вопросы Лебедева поднялись в ночное небо вслед за дымом от костра.
- Смелее, шалуньи, - подталкивал красавиц главный организатор. Он встал за спиной у индусов и, указывая на их головы, спросил: - Может быть, это убрать?
- А ты выпусти на них резерв, - рассмеялся адмирал и представился: - Андрюша. А это (на Лебедева) - Перепёлкин - поэт-сатирик. И, конечно же - наш лучший друг Гаврик! Шампанского!
Унесли индусов, принесли шампанского и пока разливали, организатор усадил рядом с полковником красивую девушку и шепнул ему на ухо:
"Специально для вас - шалунья-недотрога".
Адмиралу досталась кудрявая броская девица с вызывающими манерами. Она сразу принялась тереться о его щёку и толкала ему в губы свою сигарету: "Андрюшенька, ты любишь кусаться?" - Адмирал спасался тем, что подливал ей водочки. Он по-прежнему пристально наблюдал за каждым жестом своего кумира.
- Ты, шалунья с таинственным именем! Я искал тебя, знал, что найду! - распевал одуревший организатор. Шампанское добило его. Он был счастлив, что угодил полковнику и заговорщически подмигивал сидящей рядом с ним девушке - дескать, не робей, давай, давай!
А Лебедев и его шалунья напряжённо сидели рядом, они попали в неприятную ситуацию, ибо когда-то учились в одной школе. И каждый гадал - узнал ли один другого. Забытые юношеские чувства нахлынули на обоих, и всяческие мелочи из прошлого выкатывались из памяти тёплыми лирическими волнами.
"Как фантастична жизнь!" - думал он, и всё в нём трепетало. "А ведь я была в него влюблена", - вспомнила она и улыбнулась.
Она училась вместе с ним всего полгода, а потом надолго исчезла, чтобы выйти из темноты к костру и сесть рядом.
"В этом прелестная отрада жизни. Как в сказке", - переживал Лебедев и представлял, как скажет, когда будет смотреть ей в глаза: " я тебя всегда ждал" или "мы ни могли не встретиться"... И эти банальные фразы казались ему сейчас поэтичнейшими словами на свете.

- А почему же Хоттабыч пребывает в гордом одиночестве?
Именно этого вопроса опасался организатор. Что он только не сделал, чтобы полковник не заметил этого гордого одиночества - бесполезно.
- Гаврюшенька, избавьте меня от перегрузок! Я так вымотался за день! Мне бы вздремнуть часок, пока вы побеседуете! - взмолился он.
- Ну бог с тобой, - разрешил полковник. - Иди в лес, но только не храпи. На вот - дёрни на дорожку.
И в тот же миг, когда организатор прикоснулся губами к стакану, что-то глухо бахнуло и засвистело.
- Ложись! - крикнул адмирал, накрывая телом свою шалунью.
Организатор свалился рядом с костром и задымился. Лебедев втянул голову в плечи, девицы завизжали.
Рядом с Шоком вырос человек.
- Это матрос лопнул! Ничего страшного! - доложил он.
Сконфуженный адмирал усаживался на место.
- Кто-то перетрудился, - пробурчал он, и его подруга расхохоталась.
Хоттабыч дымился и спал, его потушили и унесли к воде.
А в лесу всё трещало и стонало. Пиршество достигло апогея. Между деревьев мелькали белые силуэты, и то смех, то хохот, то рык доносились отовсюду.
Стая обнажённых людей пробежала к воде, они несли голых индусов, а чёрное тело негра было почти невидимым.
- Виват полковнику! - прокричал он, и глаза у шалуньи адмирала хищно сверкнули:
- Африка! - мечтательно произнесла она.
- Беги, родная, омойся, - предложил адмирал, и она, смачно его поцеловав, умчалась вслед за стаей.
- Пройдёмся и мы, - тихо сказал полковник.
Красивая молчаливая девушка, поправив тесёмки на плечах, ушла за ним. Адмирал жадно смотрел им вслед. Вскоре и он исчез, пожелав оставшимся приятного общения.
И тогда Лебедев обнял свою знакомую незнакомку и, прежде чем прикоснуться к её губам, сказал:
- Я всегда любил только тебя.
А ещё он успел подумать, что всё на этом свете действительно относительно свободной и таинственной любви. И уже по влажному скольжению её губ уловил ответный шёпот:
- Как это странно...
Писателю Лебедеву было сладко и хорошо.

Ненаречённому хотим названье дать



Первостепенные открытия происходят в образном мышлении и всегда остаются незамеченными.
Не прибежишь в патентное бюро и не скажешь: я знаю формулу конца света и ведаю у кого и почему в мозгах заводятся клопы.
Поэтому первыми миллионерами становятся эстрадные певцы, убийцы, спекулянты, главные телохранители и их дети. Они вырастают, образовываются и обряжаются во фраки, они попыхивают сигарами, играют в гольф и решают сложные деловые задачи. В воскресные дни к ним на лужайки приводят поэтов, и актёров, художников и музыкантов, и начинается демонстрация великих открытий, за которые правнуки воров и убийц платят умноженным состоянием своих предков. Кое-кто, не устояв перед величием и бездонностью искусства, транжирит и разоряется, и возводится в прадеды будущего художника. Напротив, некий бедный музыкант приобретает желанное состояние, и его образные открытия делаются для его правнучки источником безбедного существования. Так золото течёт из рук в руки, так зло переливается в добро и так начинается конец света.

Море Содружества ему тоже нравилось.
Здесь удобно размышлять, когда хочется побыть одному.
До французского острова Кергелен рукой подать, а французы, хотя и несколько надменны, зато не столь воинственны, как касатки. Они не станут заглатывать целиком бедных тюленей и всегда поделятся свежими новостями с материка. А после долгого отсутствия бывает очень любопытно узнать о новых международных конфликтах, ограблении века и каким-нибудь очередном маньяке, залившем кислотой картину сумасшедшего Ван Гога.
- Грядут времена, - говаривал Ван Гог, - когда полотна будут храниться за пуленепробиваемыми стёклами. Но это бессмысленно, ибо то, что создаётся, фиксируется материей тут же, в процессе создания! Произведения входят в память материи, а те осколки, что остаются у людей, служат лишь возбудителями мыслей у творческих единиц! - Сказав так, он отрезал себе кусочек уха и послал его проституткам. А те не поняли аллегории и, вскрыв пакетик, принялись истошно визжать.
"Пошли он что-нибудь другое, - подумал Филос, - они бы наперебой принялись хватать и жевать. Уж я-то знаю, как проститутки любят солёненькое".
Ночами Филос смотрел в небо. Здесь всегда много ярких сочных звёзд. И закинув руки за голову можно лежать часами.
Но все сроки прошли, минули условленные ночи - никого не было. Оставался последний день, а там - час перехода до Кергелена - и вслед за французскими новостями мир потянется разноцветными руками к кусочкам бессмертия и счастья.
- Бедный, бедный Ван Гог, ты вошёл в историю рода людей, но был по-человечески несчастен. Ты сделал великое открытие, но люди так и не поняли этого и до сих пор не заплатили тебе всех твоих миллионов. - Он зачерпнул в пригоршню холодной солёной воды, выпил её в честь прострелившего себе грудь и ворчливо пробормотал: - Я познакомлю тебя с Хетайросом и ты докажешь ему, что искусство меня совсем не облагородило.

Был полнейший штиль, и мысль о Конце Света плавала в трёх шагах от задумавшегося Филоса. Она выглядела маленькой квадратной льдинкой, по которой от края до края бегала фигурка отчаявшегося человека.
Он был охвачен ужасом. Он был бездомен и одинок. И он никак не мог раздвинуть рамки своего крошечного мирка. Его отчаяние было настолько велико, что мысль о Конце Света подрагивала и готова была зачерпнуть воды.
Там, за островом Кергелен, в маленькой Москве живут деятели культуры - мелкие и крупные, они хотят жить дружно и гостеприимно. Они говорят об этом ежедневно. Но на самом деле Москва закрытый город, и все приезжающие чувствуют себя ущербными чернокожими иностранцами. Гостей угощают испитым чаем и завалявшимся печеньем, а любой актёр, сыгравший с десяток несложных ролей, не будет смотреть гостям в глаза до тех пор, пока они не поцелуют ему руки.
Вот и метался человечек по квадратику Конца Света, но даже Филос не обращал на его мольбу никакого внимания. Он отсчитывал столетия, листал книгу назад, и отгадка жизни, дразня Нобелевской премией, мигала в сознаниях нескольких сот доморощенных философов, а они негодовали на шаловливое свойство памяти - водить по кругу, наплывать и угасать, мучая ускользающим припоминанием.
Из чёрных глубин поднимались пузырьки и тихо лопались на поверхности, а льдинка вертелась, пытаясь привлечь внимание лежащего Филоса.

Так они вместе и дрейфовали, пока с юга не приплыл долгожданный живой остров.
Несколько тысяч безмолвных фигур, одетых в строгие фраки, ожидающе смотрели на лежащего Филоса. Они напоминали классический мужской хор, и казалось, вот-вот - и зазвучит торжественная месса, не было только органа, и единственным зрителем был Филос, который сказал:
"Наконец-то", - и переменил позу.
Плавучий остров мгновенно отреагировал на его движение. Фраки переглянулись, и удивлённые круглые глаза не мигая вновь уставились на Филоса.
"Они чудесны", - подумал он и поднял руку, и когда рука резко опустилась, плавучее население организованно, по одному, не спеша и важно, и всё так же безмолвно, кто на животе, а кто на спине стало быстро скатываться в прозрачную бездну. Остров таял на глазах.
Тут же, вслед за вскипевшими пузырями, появилась стая касаток, и где-то там, под водой, продолжалось второе зубастое действие.
Филос заметил отчаянье человечка на льдинке, но ему нельзя было сбиваться со счёта. Он ждал несколько недель, и сегодня всё должно быть без сучка и задоринки.
И когда последнее чёрно-белое круглоглазое чудо исчезло, Филос хотел было достать льдинку и разобраться с концом света, но какая-то прожорливая касатка опередила его, и хищные челюсти поглотили квадратик, сомкнувшись в двух сантиметрах от пальцев Филоса. Он отдёрнул руку и выругал эту безмозглую дуру, не давшую далёкому человеку раздвинуть рамки своей судьбы, но особенно не сожалел. В мире достаточно одиноких и бездомных отчаявшихся, а сегодняшние жертвы оказались вполне солидной данью за образное мышление.

Занятый раздумьями Филос не заметил, как сзади на него надвинулась громадина крейсера.
Военная эскадра проделывала секретный манёвр в этих пустынных водах, и с изумлением обнаружила, что она здесь не одна. Какой-то субъект восседал посреди моря и не обращал никакого внимания на предупреждающие звуковые сигналы.
- Он живой, - убедился капитан флагманского крейсера и не переставая смотреть в бинокль крикнул: - Шлюпку на воду!
А Филос продолжал дрейфовать на льдине. Её края истончились и вообще - от неё осталось одно воспоминание. Неделю назад она была огромным белым полем и можно было прогуляться, отмеряя часы и гася томительное ожидание.
Это не так просто - узнать имя каждого прыгающего молчуна, они так похожи друг на друга, что требуется специальная методика сосредоточения. Это всё-таки не французы, которые такие разные, что даже при тотальной мобилизации не представляют из себя однородной массы, почему и проигрывают все решающие сражения. А пингвины не воюют, и поэтому с ними не всё так просто.
Неожиданно справа от себя Филос увидел борт шлюпки. Он поднял голову и посмотрел в глаза весёлым матросам. Сам капитан щёлкал любительским фотоаппаратом.
- А вот это ты зря, - сказал Филос, - и чего вам только дома не сидится.
- Какой вы язык предпочитаете? - крикнул капитан, и его матросы жизнерадостно расхохотались.
- Сейчас бы я предпочёл французский, мелко нарезанный, поджаренный в прозрачном масле и посыпанный чем-нибудь хрустящим.
- Он нас не понимает, капитан, он бормочет что-то.
- Замёрз бедняга! Давай его сюда! Яхтсмен наверное! Осторожнее ребята, а то он искупается в этом морозильнике!
- Постойте! - поднялся Филос. - Когда-то и пингвины летали. Они парили в голубом небе и на его фоне их белые животики были замечательными знаками капитуляции зла. Но разве на свете тридцать три злодея? И пингвинов обидели. Тогда они покинули мир и уединились на этом пустынном континенте. Они дали обет молчания - потому что когда-то были вещими птицами и могли открыть каждому желающему тайны жизни.
- По-моему он говорит на новозеландском наречии, - умно заметил капитан. - А встал-то как! Эй, вы, долго вы собираетесь стоять в позе оскорбленной невинности?
- Кажется у него шок, - сказал молодой врач.
- За всё нужно платить, - ответил Филос. - За образное мышление, за производство паршивых деканов и за уединение тоже. Пингвины заплатили обетом молчания. Порадуйте, капитан, помолчите хотя бы одно столетие.
- Чё он на меня уставился? - пожал плечами капитан. - У него видно от горя не все дома. Втаскивайте его сюда, ребята!
- Но как это сделать, капитан?
Действительно, достать Филоса было не так-то просто. На льдину не встанешь - не выдержит, но и руками не дотянешься - льдина мешает.
- Ну иди сюда, - ласково поманил врач. - Ком! Ком! Шнель! Шнель!
- Отдай фотоаппарат, - показал на капитана Филос.
- Он что-то про меня сказал? - ничего не понял капитан.
- Отдай фотоаппарат, - разом пояснили матросы.
- С какой это стати! Цепляйте его багром, в крайнем случае сам залезет.
Врач взялся за багор, двое матросов потянулись принимать Филоса, но он попятился, льдина качнулась.
- Дикаря какого-то делают, - и Филос показал - отчаливайте, мол.
- Нет, голубчик, ты нам нужен живой, - тыкал врач железным крюком Филосу под ребро.
Филос понимал, что от них просто так уже не отделаешься. Люди привыкли выручать друг друга из беды, особенно это любят делать военные - каждый день кого-нибудь догоняют и вытаскивают на солнечный свет.
- А было так хорошо! - вскричал он с гримасой отчаяния, точно так же, как выглядел человек на льдинке, пробежал туда и сюда, оттолкнулся от края льдины и стремительно ушёл в воду.
- Ну идиот! - вскричал капитан и у всей команды замерло дыхание.
"А ещё любят кого-нибудь спасать бегемоты. Крокодил тащил антилопу, а бегемот налетел и спугнул зубастого. Антилопа была ещё жива, но к вечеру сдохла от пережитого ужаса", - вспомнил под водой Филос.
Он вынырнул и поплыл в сторону Кергелена.
- Хорошо плывёт, - позавидовал капитан, - так мы его не догоним.
- Через семь минут он переохладится, - улыбнулся врач.
- А может он здесь живёт? - пошутил капитан. - Он чем-то напоминает пингвина.
Они смотрели за плывущим и чуть-чуть гребли. Вся эскадра вырывала друг у друга бинокли и наблюдала за этим интереснейшим заплывом.
Внезапно из тёмных глубин всплыла огромная касатка. Она стремительно помчалась к Филосу, а по кораблям и в шлюпке пронеслась волна испуганного вздоха, когда её челюсти ухватили несчастного и утянули в глубину. Больше он не всплывал.
Зато опять появилось это чудовище и, сделав круг, стало уходить на север. Вслед ей с одного из кораблей выстрелили из орудия, и вихрь брызг поднялся над Морем Содружества.

Капитан, чертыхаясь, взбежал на мостик и приказал двигаться прежним курсом. Через полчаса доложили:
- В машинном отделении пожар!
На флагмане объявили тревогу. Пожар охватил всё машинное отделение и стал распространяться по кораблю. Борьба с огнём продолжалась три часа. На помощь собралась вся эскадра, но было поздно.
Капитан приказал покинуть судно и, сойдя последним, отвёл корабли на безопасное расстояние.
Долго ждать не пришлось. Грязные прокопчённые моряки смотрели, как клубящийся, громыхающий, железный титан быстро уходит под воду. Спустя какое-то время над сомкнувшимися водами стояло только чёрное облачко копоти, но скоро и оно рассеялось, и среди антарктических льдин остался плавать разный военно-морской хлам.
- Дань какая-то! - простонал злой и постаревший капитан. - Этого всего не может быть! - безразмерным жестом он обвёл горизонт.
Офицеры старались на него не смотреть. Они понимали, что это крах карьеры, и слегка сочувствовали.
- Чушь! Чушь какая-то! - ещё раз выкрикнул капитан и отчаянно забегал туда-сюда по рубке.
Когда же он вспомнил, что не эвакуировал фотоаппарат, то ему сначала всё стало как будто ясно-ясно, но тут же створки припоминания захлопнулись и сколько бы он не старался воссоздать эту ясность, кроме мучительной боли в голову больше ничего не возвращалось.
Капитан заперся в каюте и всё оставшееся плавание её не покидал, а на экстренные запросы командующего посылал дружеский привет от безголосых императорских пингвинов.

Шок - 3



Тихо стало на Песчаном. Сладко спали офицеры оцепления. Потрескивали догорающие костры, налетел тёплый ветер и поднял искры в посветлевшее небо, осколок Луны забрался на сопку, и его надменное отражение убегало по поверхности залива к сонному городу.
"Космический фаллос", - подумал Лагода и услышал тихий всплеск воды, кто-то плавал и фыркал, как огромный загадочный сивуч.
Она погладила его по щеке и сказала:
- Ты не брился.
- Я не брился, - ответил он.
Это были его первые слова. Они вновь надолго замолчали. Её голова лежала у него на коленях, но он не видел её глаз, он перебирал её волосы, прядь за прядью, как будто считал.
- Языческая ночь! Пойдём купаться!
- Подожди, я так и не спросил как тебя зовут. Надя?
- Меня зовут Ядида, - сказала она и легко встала.
- Странное имя и мне нравится.
- А тебя зовут Гавриил, - она засмеялась, - Гавриил Лагода или полковник Шок, шокирующий Владивосток! - Она пошла к воде и растаяла.
За спиной у полковника спросили:
- Матрасик нэ трэба?
- Перестань, адмирал. Я думаю.
- Ты всё знаешь, Гавриил, - заискивал голос.
- Я всё знаю, Андрейка. Пришли папоротник и сыра.
- С бургундским?
- С берёзовым соком. И перестань подглядывать, адмирал.
- Мне грустно, Гаврик, - жаловался голос. - Я скучаю.
- Иди, - отмахнулся полковник и ушёл к морю.

Он поцеловал её. Они стояли по пояс в свете Луны и знали, что это красиво.
- Ядида, - прошептал он. - Тебя ко мне подослали?
- Ты начитался детективов, Гаврош. И ты никому не веришь.
- Но я знаю людей. Я слышу в твоём голосе, что ты - это не ты.
- Да, у меня длинные волосы и я принимаю ими радиостанции вселенной. У тебя - короткие, и потому ты так самоуверен.
- Тогда ответь мне, как твоё космическое тело подстраивается под разных мужчин. Этот вопрос занимал меня с детства.
- Бедный мальчик, тебе некому было объяснить, - она поцеловала его в лоб, побрызгала водой ему в лицо. - Взрослые скрывают свой мир от детей, как Бог скрывает свой от людей. Но, что в нём, в этом взрослом мире? Разочарования? Усталость?
- Да, усталость! - быстро ответил он.
- Это от пищи, - улыбнулась она, - нужно кушать овощи - чистые, с капельками родниковой воды. Ты дрожишь, давай поплывём.
- Ты не ответила.
- Ты просто не понял. Когда оскорбляют - не важно какими словами - площадными или салонными. Дело не в словах, а в говорящем.
- Ты мазохистка?
- А когда ласкают - не важно - бурно или шутя. Главное - в чувстве. Но это ко мне не относится. Ты же у меня первый.
- Что?! - расхохотался он. - Ты действительно шалунья!..

Но она его не слушала. Она поплыла, и он погнался за ней и уже догонял, когда она вдруг нырнула. Он нырнул тоже, успел коснуться её ноги, но она выскользнула и ушла куда-то в пугающую бездну.
Он вылетел на поверхность и кружил, кружил, пока не стал задыхаться.
Он лёг на спину и попытался обдумать спокойно, но всё время почти физически натыкался на фразу: "Там к писателям всё ещё относятся как к богам".
Так продолжалось, пока он действительно не коснулся чего-то скользкого. Это была медуза, она задела мочку уха, он вздрогнул, потому что ясно услышал:
"если ты не считаешь себя ни пророком, ни богом, если не находишь в себе хотя бы несколько капель божественного, то ты мёртв и твой папа - Сатана".
От неожиданности и напряжения у него свело ногу, и тогда он по-настоящему испугался.
Он увидел тёмное пространство до самого дна, и мёртвый холод властными руками потянул его к себе. Гавриил крикнул. Или это ему показалось…
Его ни на секунду не оставляла мысль, что Ядида не могла утонуть, потому что смерти нет, и он, как и все, играет роль начертанного кем-то образа, и если он пойдёт ко дну, то всё равно не утонет… Но дальше он натыкался на равнодушное молчание, и мысль кружила в нём, пока он барахтался среди нашествия хладнокровных гадких медуз.
Он тонул в третий раз - и эта насмешливая мысль о театральном эффекте стала для него наркотической. Одновременно ему казалось, что ещё одно усилие сознания, ещё одна секунда страха - и станет ясно, кто над ним смеётся или плачет. Но ясность не приходила, и, может быть, на этот раз он наконец утонул бы, если бы не короткое слово "погост".
Слово пришло как освобождение, как снисходительная милость, и Лагода стал прежним Лагодой. Судорога отпустила, и он быстро поплыл к берегу.

- Я хочу её! Я хочу её! - услышал он чьё-то задыхающееся требование.
Он ещё постоял в воде, послушал, как кого-то уговаривают не делать глупостей, он ещё позволил себе несколько минут не думать о деле, которое, наконец, получило логическое завершение.
Лагода прощался с Песчаным берегом, зная, что никогда сюда не вернётся. Он не любил мест, напоминающих о детстве и о постаревших женщинах. И он не удивился, увидев у костра Ядиду, он подошёл и молча смотрел.
- Тут был адмирал, - спокойно сказала она, - он хотел тебя увидеть, - и насмешливо улыбнулась.
- Я тебя найду. Завтра. Ты где живёшь?
- Поешь, адмирал принёс тебе папоротник. - Она налила в стакан сока. Он сел рядом, взял стакан и сказал:
- Совсем светло. Я тебя найду.
- Конечно, детектив.
- Нет, я художник, - удивлялся он сам себе.
- Ищи. Ты Гаврош, а я грош. Не пей сок, я тебе яду подсыпала.
Он выпил.
- Синьор Гаврик, - раздалось из-за куста, - оркестр прибыл.
- Какой оркестр?
- Вы заказывали духовой оркестр, - виновато ответил организатор.
- Духовой? Это тебе приснилось. Ну ладно, пусть играют.
- Что-нибудь маршевое?
- Что ты хочешь? - спросил Гавриил Ядиду.
- Песчаный вальс.
- Будет сделано.
- Подожди, Хоттабыч. Как там Лебедев?
- Пьян, сыт, спит.
- Пусть играют негромко. Иди. Постой! Сделай связь с городом!
- Значит, конец язычеству? - спросила Ядида.
- Ну почему же, если ты захочешь, мы можем...
- По-моему, ты уже сжёг своих идолов, - поднялась она.
- Подожди. Ты там в воде мне сказала, что я у тебя... - он замялся.
Жалобно заиграл оркестр.
- И ты поверил? - она погладила его по голове. - А это не Песчаный вальс. Песчаный вальс ещё не придуман.
- Ты понимаешь, - поймал он её руку, - мне срочно нужно проверить одну вещь. Может быть, ты сегодня не уйдёшь, я хочу с тобой поговорить.
- Меня ждут, - её рука выскользнула.
- Тогда иди, - отвернулся полковник и стал одеваться.
Он не поворачивался, потому что чувствовал, что она не уйдёт, не захочет уйти, не объяснив чего-то о себе. Но когда он повернулся, на её месте стоял организатор с телефонной трубкой.
- А где Ядида?
- Это какая?
Было уже утро, и воспалённые глаза организатора таращились оскоплённым непониманием.
- Которая была со мной!
- Так её же Надей зовут.
- Надей? Ну и где она?
- Пошла на причал в деревню.
- Где живёт?
- Она нездешняя.
- Адрес. Где остановилась?
- Я не учёл, полковник!
- Ну ладно, пошли двух моих ребят, пусть сопровождают и привезут адрес. Они знают, что делать. Иди.

Полковник взял трубку, он интересовался убитым.
Необходимую информацию ему сообщили через полчаса.
Он сидел у костра и думал. Ему не мешали ни оркестр, ни неожиданно холодный ветер, изменивший вдруг Песчаный берег. Всё вокруг стало пустынным и неприветливым. Низкие облака стремительно неслись над заливом, а отчуждённые волны били в прибрежные камни и рассыпались гроздьями брызг.
Табор зевал и потягивался. Организатор будил не выспавшихся любовников и приглашал их на урчащий теплоход. Беззвучные люди собирали матрасы, выпускали из них воздух, летели листья, и дым от потухающих костров мотался в сыром лесу.
Бледный виноватый адмирал кутался в полушубок и смотрел на неподвижную спину Лагоды.
У Лебедева болели внутренности и он прятал помятое лицо от своей шалуньи. Она тоже отворачивалась, обжигая губы о горячий кофе.
Негр включил приёмник, и из динамика пришло сообщение о смерти знаменитого боксёра. Один из индусов не выдержал и заглушил приёмник ударом ноги. Всех слегка тошнило…

Последним на теплоход взошёл адмирал. Он был в своём парадном мундире и очень эффектен в это ветреное хмурое утро. Женщины вставали, когда он проходил рядом.
Лебедев понимал, что всё кончено, и все с тоской и унынием смотрели на белую дымку от потушенных костров.
Выстроившиеся на берегу офицеры отдавали честь пассажирам теплохода, и когда он прощально загудел, совсем молоденькая девушка заплакала. Негр взял её руку в свою, и она заплакала ещё громче.
И никто не знал, была ли прошедшая ночь реальностью или, может быть, сказкой, и все с рабской надеждой поглядывали на капитанский мостик, где впереди адмирала в белом полушубке стоял полковник. Конечно же, его мысли были далеко от Песчаного берега и от печалей Владивостокского табора. И даже когда оркестр зашёлся в прощальном плаче "Славянки", у полковника не изменились глаза. В этот момент он сам был в положении человека сразу пребывающего в трёх местах: Москве, Тинюгале и Владивостоке.
Долго ещё портовому городу придётся вспоминать о знаменитом, чуток загулявшем полковнике, так что его таинственная личность обрастёт в устах романтических людей новыми легендами и мифами. А пока он решил подарить обществу пару ласковых фраз. Предупредительный организатор подал ему мегафон, и участники загула услышали:
- Я благодарю всех за мужество и отвагу!
- Виват полковнику! - крикнул обрусевший негр. Женщины подхватили: - Ура! Салют! Виват!..
Лебедев задумал начать новую жизнь, быть всегда добрым, всё это описать и разгадать природу Войновича.
- Всем будут даны памятные подарки! - объявил организатор. - Желающие могут совершить последнюю увлекательную прогулку по городу!
- Лучше бы эта ночь не кончалась, - вздохнул адмирал.
- Не заводись, ты же умный, - ответил Лагода.
Адмирал скомандовал: "Пли!", - и матросы выпалили в небо из боевых карабинов.
Так они и приплыли к городу - паля, танцуя и плача.

На причале их встречала вся городская милиция.
Полковник Шок сел в скромный милицейский газик, все остальные попрятались в легковушки. Процессия, включив вертушки и сирены, покатилась по полусонному городу.
Лагода улыбнулся. Потому что наконец искупался в первом из четырёх океанов, потому что выдержал этот пятидневный марафон. Он повзрослел не старея и испытал удивительное чувство прикосновения к великой нетронутой тайне.
Лагода стал другим. Он это знал точно.
Годы постоянной погони за подлостью и ничтожеством вывели его сегодня на простое, но важное открытие: он не один. И поэтому он улыбался.
Он вспоминал, как давным-давно они с матерью стирали бельё. У них была такая круглая грохочущая стиральная машина - девяносто сантиметров в высоту. Сверху они установили выжималку, и он крутил ручку. Бельё пузырилось, шипело, путалось, а мать тянула его и смеялась, и он смеялся, и всё это было страшно давно. Ему было одиннадцать лет и он тогда чувствовал, как расширяется тело, увеличиваются руки, вытягиваются ноги, как в клетках бурлит энергия. Он знал это чувство, а потом забыл.
И был один, шёл по следу, и всё было понятно и просто. Закон, производство, распределение, потребление и нарушение закона. И скоро для него не составляло проблемы увидеть природу человека по характеру преступления, по почерку, двум-трём фразам и прочим мелочам. Он как бы настраивался на ту же волну, дышал тем же воздухом - и тогда видел след - всегда ущербного и мелкого сознания.
Был шарик - нет его, и на пустое место быстро выкатывается другой - так большинство представляет себе жизнь - безо всяких красок и оттенков. Крохотный отрезок в шестьдесят-семьдесят лет называется судьбой. И одна судьба наползает на другую. Из-за десяти-двадцати сытых лет одни начинают грызть других. Праведники и подонки заброшены в одну кучу - и всё это называется жизнью. И так продолжается тысячи лет... И всё это неспроста...
Полковник опять улыбнулся. В город пришёл дождь. И он знал, что он придёт. Такой стремительный крупный дождь. Он бил по тенту и капоту машины, зашарили "дворники" - маленькое приспособление цивилизации.
Адмирал вздыхал за спиной и думал, что за воем сирен его не слышно. Организатор хотел и не решался спросить, куда, мол, едем, а в чёрной "Волге" Лебедев положил руку на колено своей одноклассницы и решил: "Она будет моей любовницей".

Улицы пестрели и то взлетали, то проваливались, пока не сошлись в широкую унылую автостраду. Город остался позади, а справа потянулся редкий лес. Газик свернул на грунтовую дорогу и исчез за деревьями. За ним вся колонна пошла на приступ сопки. Какие-нибудь сто пятьдесят метров они преодолели с трудом и стали останавливаться одна к одной на высоте триста шестьдесят пять метров над уровнем моря. Дождь приостановился, и редкие капли угасали в лужах.
Первым выскочил организатор, но не успел открыть полковнику дверцу. Шок это сделал сам.
Было холодно и сыро. Женщины ёжились и неохотно покидали машины. Им приходилось ступать в грязь. Но это бы куда ни шло. Они опасливо смотрели вниз за дорогу, где густым хаотичным частоколом раскинулось пустынное кладбище.
- Сюда, на дорогу, вертолёт, - сказал Шок и стал спускаться.
Двое людей побежали впереди него.
- Смелее! - крикнул он, остановившись у одной из могил, и шепнул организатору: - Индусов отправь домой, негра и всех голубоглазых тоже.
Петляя между могил, вереница людей пробралась к большой поляне.
Здесь над каждым холмиком стоял деревянный кол с металлической табличкой - одна дата и один номер. Некоторые холмики размыло время и они казались кочками - безо всяких примет.
У одной из могил, ещё явно обозначенной, под номером БТ 53-16-18, полковника встречали люди в длинных плащах с капюшонами. Каждый держал по лопате, и тут же, был натянут тент, под которым стояли стол и стул. Полковник скомандовал: "Приступайте". Люди в плащах подошли к могиле, один из них выдернул кол с табличкой и положил на стол перед полковником.
Вдруг откуда-то сбоку появился человек в заляпанных грязью сапогах.
- Я прокурор города, - взволнованно произнёс он, - и будучи осведомлён о ваших противоправных действиях и авантюрах, а вот теперь ещё узнав, что вы собираетесь так просто вскрывать...
- Объясните ему, - попросил Шок организатора.
- У полковника особые полномочия! - грозно сказал тот.
- Есть закон, есть порядок, есть элементарная нравственность в конце концов! - вознегодовал прокурор. - Как можно приводить сюда посторонних женщин!
- Это понятые, - пояснил полковник.
- Вы издеваетесь! Я не буду, я не могу молчать!
- Убрать, - сказал полковник. - Пусть смотрит издали. Копайте.
Прокурора убрали.
Женщины смотрели с ужасом. Мужчины нервно курили и натянуто улыбались. Дождь принялся моросить, и это была самая гнусная достопримечательность Владивостока.
Все боялись. Но не могилы и не покойников. Все боялись смотреть на лицо Шока. Оно было белым, и глаза казались жестокими и злыми.
Когда стали поднимать гроб, одна из лопат упала в яму и лязгнула о камень, подруга адмирала потеряла сознание.
- Я же попросил - отправить голубоглазых, - громко сказал Лагода.
- Так у неё глаза чёрт знает какие! Она же вся крашеная! – истерично оправдывался организатор.
Гроб подтянули к столу.
- Пригласите прокурора, - попросил полковник.
- Тут у нас бригада экспертов, - сказал кто-то.
- Пусть подойдут.
- Слабонервных просят удалиться, - неудачно пошутил Лебедев.
- Лебедев не Рембо, - бесстрастно произнёс адмирал.
Он был здесь самым равнодушным к загробной тайне. Ему было не важно, чем полковник оперирует и кого. Ему сладко видеть - как он это делает. Он ловил каждый жест, каждое движение. Он пил лицо полковника. И перед тем, как открылась крышка гроба, адмирал сказал: - Свершилось!

Ближние разом заглянули внутрь, да так, что закрыли гроб от Шока. Он и не встал и не смотрел. Он ждал.
- Здесь никого нету, - дрожащим голосом вымолвил организатор, - здесь только чемодан.
- Фокусы! - гаркнул лейтенант милиции.
Чемодан положил на стол.
- Открывайте, - показал Шок на прокурора.
- Вы не имеете права! Вы делаете из меня посмешище!
- Нет, это вы хотели из меня сделать посмешище.
- Снимайте, ну что же вы! - толкнул организатор фотографа. Тот закрыл рот и принялся щёлкать.
- Смелее, прокурор!
И прокурор нажал на оба замка одновременно.
Дальнейшее стало всем известно. В чемодане как попало лежали драгоценности и ценности, являющиеся национальной гордостью.
- Не трогать! - ударил прокурор по чьей-то протянутой руке.
- Ну почему же, - разрешил Лагода, - это принадлежит всем. Пусть восхищаются.
- А отпечатки пальцев! - возмутились эксперты.
- Это похищено не руками, - улыбнулся Лагода.
Всё пятидневное безумие свалилось на его плечи, он почувствовал, что дрожит.
А дождь усилился. Но воспрянувшие люди этого не замечали, они говорили наперебой, они подбегали к столу и тянули полковнику ручки и бумагу для автографов. Они поздравляли и обнимали друг друга, они думали, что им стало ясно, почему Шок так хитро кутил все эти дни.
В небе затарахтело, и из завесы дождя вынырнул вертолёт, он покружил над кладбищем и сел на дороге. Лагоду подхватили под руки и понесли к вертолёту.
- На аэродром, - с усилием сказал Шок.
Он ещё успел заметить, как на нижней ветке одинокой берёзы, что росла у вскрытой могилы, покачивается короткая верёвочная петля.
- Сюрреализм какой-то, - пробормотал он, и это было последнее, что слышал из его уст плачущий адмирал.
Полковника заносили в вертолёт, а он уже спал и ничего не видел, ему снилась исчезнувшая Ядида, и он вновь чувствовал её особые прикосновения и снова тонул в её горячем заколдованном теле.
Вертолёт поднялся над лесом и резко накренившись исчез за вершиной горы.

Возбуждённый народ садился в машины. Люди в плащах забрасывали в кузов лопаты, грузили стол и стулья. Гроб остался стоять открытым, а уничтоженный прокурор ушёл пешком.
Лебедев задержался у могилы. Он абсолютно ничего не понимал. Он ощущал себя крошечным клопиком возле крошечной ямки.
Ему стали противны все свои потуги и мозговые усилия. Ему стала противна и своя сентиментальность и желание быть добрым, и планы всё это описать, и он ясно понял, что ни о какой новой жизни не может быть и речи, и что о природу Войновича он просто зубы сломает. Он брезгливо плюнул в эту бутафорскую яму и тоже заметил петлю на берёзе.
А невдалеке, там, где начинались хозяйственные оградки, ему почудилось или это на самом деле было - сквозь сетку железных прутьев на него смотрело лицо усмехающегося человека, и в первый миг писателю не показались странными - ни неестественно низкое расположение головы, как будто человек присел на корточки и повалился набок, ни усмешка, какая-то умышленно вызывающая, ни желтоватые волосы, ни вообще - факт его присутствия на дождливом кладбище. Лебедев внезапно понял, что хорошо знает этого человека и именно эту его усмешку.
Он уже хотел было кивнуть и сказать: "здравствуйте", - но мелко-мелко заморгал, а когда вновь открыл глаза - то кроме длинных нитей дождя ничего не увидел.
Сверху его окликнули, и он поспешил к машине. Хотел, было, исповедаться друзьям-милиционерам, дескать, видел кого-то среди могил, мол, мало ли что, раз такое важное дело. Но вовремя спохватился, подумав:
"А ну их к чёрту! Ещё засмеют!"

Капельница.

Во всём мире театры начинаются с афиши или, на худой конец, с билетной кассы.
Но есть ещё страны, где театры начинаются с вешалки. И это не парадокс, а тёмное наследие.
В этих странах очень часто вешали людей, вот и сформировался особый подход к искусствам.
И так как с некоторых пор в этих странах виселицы отменены, в сознаниях многих деятелей культуры образы повешенных трансформировались в зимнюю одежду, висящую на пронумерованных крючках. И поэтому летом, когда гардеробы пустеют, театральная жизнь увядает и население театральных городов ходит и плюёт куда попало.

Чмо поморщил лоб и, высунув язык, принялся обводить овальные линии. Он скрипел и прислушивался. Это у него профессиональное - слушать каждый шорох и крях. Стоит зажурчать, прошелестеть, шаркнуть, мыкнуть - и Чмо сквозь стены видит и знает, чем занят пришелец.

Некоторые страны считают, что их может спасти красота. При условии, если её будет хватать каждому - добавляют бойцы психиатрических заведений.
И если красотой называются произведения искусства, то их почему-то обязательно ненавидят политики, уничтожают обыватели и заливают кислотой маньяки. В этих странах именно красивых женщин убивают садистски и оставшиеся вынуждены ходить в уродливых одеждах. Но все там полагают, что через год-другой посредством воспитательных программ красота изменит народ, и он спасётся и не будет уничтожать красоту, в том числе и природу.
А есть там и такие скептики, что считают будто всё для их потребления, и пока двести тысяч человек сажают деревья, одна сомнительная личность подносит спичку, поджигает таёжные массивы и прячется в городской сутолоке, прикинувшись обожателем ремёсел и искусств Малой Азии. Так что кто теперь наберётся такой лихости - говорить за весь искорёженный мир?

Слюна потекла у Чмо по подбородку, но он не чувствовал её скольжения.
Он выводил чёрный треугольник - один из его любимых и торжественных сюжетов. Иногда он мог наштамповать таких треугольников до десяти за час, и тогда эти особые места невозможно было ни стереть, ни закрасить.
Чмо любил работать по нетронутой поверхности. Она вызывала у него вдохновение. И поэтому он всегда присутствовал при открытии зданий.
Он стоял позади толпы в своей чмонской одежде и предвкушая хлопал в ладоши.
Он проникал всюду. И если его гнали - расстраивался, как ребёнок, и назавтра приходил вновь, зная, что время работает на него.

Ещё не успев досыта наговориться, некоторые вспоминают, что братом краткости является талант, и тогда стыдливо умолкают и расходятся по домам. Но там им приходит в голову, что нельзя жить ни дня без строчки. И они садятся и пишут и пишут. И выписав все свои внутренности, назавтра они опять заставляют себя брать ненавистную ручку.
И тогда у них рождаются нелюбимые дети, как у тех женщин, над которыми снасильничал захватчик. Но когда эти дети вырастают до взрослых размеров, то их родители стараются забыть свою нелюбовь и по-человечески надеются прожить свою старость среди устроенных и доходных книг.
Ведь судьба человеческая на один миг состоит из действительной жизни, всё остальное время - это перетаскивание ночных горшков, создание лирических настроений и ложные жалобы на головную боль.

Карманы у Чмо всегда набиты странными предметами. Постороннему человеку они покажутся хламом. Но всё это Чмо нужно для работы, для утоления страсти, для соперничества с конкурентами.
Ещё будучи в армии он сделал открытие, что всякая железка, маленький уголёк, любое стёклышко могут стать прекрасным инструментом, резцом ваятеля.
И когда он остаётся в глухом, узком пространстве, один на один с нетронутой поверхностью, он запускает в карман грязную руку и выуживает оттуда какой-нибудь инструмент. В его голове уже возник один из вариантов, и посматривая на жалкие воплощения конкурентов Чмо улыбается, привычно посасывает язык и начинает скрести, резать и чертить. Он редко использует слова, а если всё-таки подписывает, то по-особенному кратко и смачно.

Там, где каждый начинает по Капле выдавливать из себя раба, образуются сначала грязные лужи, потом непроходимые болота и, наконец, безжизненные моря.
Эти моря стремятся соединиться с океанами, чтобы смешавшись со свободными струями, набраться жизненной энергии, испариться и выпасть на далёких полях, а через колодцы да растения вернуться в новый рабский дом.
В некоторых странах эту проблему научились решать иначе. Там ничего из себя не выдавливают. Там рабы остаются людьми, а люди становятся творцами. Учёные изобрели вещество, преобразующее рабскую жидкость в предприимчивое любопытство и здоровый аппетит, а прежде чем употреблять воду и продукты в пищу они проверяют на предмет рабских капель, которые, в свою очередь, собираются в специальные ёмкости и скармливают цирковым животным и домашним собакам, дабы они были более покладистыми и преданными.
И когда в качестве обмена научным опытом учёные тех стран предлагают своим соседям использовать этот, теперь уже простой и доступный метод, их коллеги отказываются, говоря, что им не нужны вездесущее любопытство и излишний аппетит. А дрессировать животных они будут по старинке, используя простой и эффективный метод: одни долго не кормят и больно бьют, другие приходят, дают пайку и гладят. И, мол, кому надо, пусть себе занимается выдавливанием, кто ему мешает?

Как всегда, когда Чмо наконец заканчивал работу, он вздыхал, брал шило и тыкал в каждый чёрный треугольник. Так по очереди он проделывал это со всеми имеющимися в наличии позами.
Это был традиционный заключительный акт его работы. Он делал уколы не спеша, с особым выражением глаз и с всёвозрастающей дрожью.
Он левша и поэтому колол правой, а левая у него была занята.
Иногда он не выдерживал и постанывал, но мигом замирал и напрягал слух. Ему нельзя чтобы заметили. Он дико боялся боли, когда его били, он забывал все слова и походил на кусок живого мяса.
А так - он чувствовал нежность и сладость. Она растекалась по его жилам, и только в этот момент он мог бы, если б умел, передать восторг от обладания своей фантазией.
Он напрягался и пыжился, ему было неудобно, но он привык. Он выбрал в жизни самое для него приемлемое, он занял пустующую нишу и был счастлив. Энергия искусства, вкус жизни и исполнение желаний соединились в его безобидной сущности.
Чмо затрясся, судорога пробежала по телу, он тихо застонал, и белая мутная Капля упала на грязный кафель.

Бред никотина



Есть одиночество поневоле. Это когда кто-то рождён для весёлой компании, где каждый ясен и чист, но рождён в единственном числе и мается без себе подобных.
Таков Иннокентий.
Можно только изумляться, почему он до сих пор не пошёл в сарай и не повесился на восхищение замордованным свиньям.
- Поневоле будешь благодарить судьбу, - сказал бы выложенный и рассудительный кабан, - что ты рождён свиньёй.
- А в чём дело? - удивился бы активный поросёнок.
- Потому что мы знаем, кто наш бог и почему он нас убивает. А им и это неведомо, вот они и мечутся, и берут такой жуткий грех на душу.
И уйдя в состояние задумчивости, кабан бы попробовал на зуб ботинок висящего покойника. А зубы у кабана желтые и покрепче людских будут. Свиньи вообще народ практичный - они очень быстро усваивают повадки своих корифеев, и даже когда хозяева входят к ним с ружьём и кинжалом, они не впадают в пессимизм, а начинают лихо визжать, сообщая всему миру о радости принесения себя в жертву.

Не то с людьми. Будучи более мягкотелыми и впечатлительными, они часто пасуют перед жлобами. Они живут в самой пессимистической стране и от того пропитаны страхом. Насквозь пропитаны.
"Сожалеть о ниспосланной судьбе уже не стоит. - Объясняет себе Иннокентий. - Множество людей не дожило до моих тридцати четырёх. Хотелось бы, конечно, побыть в возрасте Сократа или Леонардо, но это уже роскошь. Что за досада, если я и так жил волком".
И он вспоминает пожилых женщин особого склада. Обычно это матери обширных семейств, прокуренные тётки, шустрые бабки. Кажется, что они вечны, и если не образованны, то всё равно всё знают исходя из своей материнской природы. Они всегда скажут кто прав, кто виноват и имеют точные рецепты на любые ситуации не зависимо от степени вашего интеллекта. С некоторых пор их остаётся всё меньше. Они не умирают, просто их крадут премьер-министры недоразвитых стран и делают своими главными советниками. Потому как очень много ещё отстающих государств.
И жлобов хватает.
Они обычно занимаются парашютным спортом, записями горячительной музыки, перепродажей краденого и утаённого, автомобильной ездой, модными видами борьбы и, самое отличительное, они по-особому ходят - по-жлобски, и вообще, у них все манеры жлобские, и от всего их облика исходит желание кого-нибудь удавить, если этот кто-нибудь ещё не удавился сам, загнанный в угол катастрофической жлобской эпидемией.
В последнее время Иннокентий стал замечать, как в людей, называющим себя крупными представителями тонкого слоя интеллигенции, проникают характерные вирусы и заражают головной мозг хамством и беспочвенной самоуверенностью - этими явными симптомами бытового жлобства. И тогда уже люди продают себя целиком за бесплатную монастырскую похлёбку. Вчера ещё они кричали, что не могут поступиться принципами, что у них свободное мировоззрение, что они никому ничего не должны и не перед кем не унизятся, а сегодня низко кланяются очередному батюшке, потому как почуяли в его лице будущую силу.
- Ах, а ну вас к чёрту! - говорит Иннокентий. - Сколько можно переоценивать людей! Видеть никого не хочу!
Вознегодовав так, он вспоминает, что нервные клетки не восстанавливаются. Многие воспринимают эту фразу как метафору, но они действительно не восстанавливаются. Не хотят перенервничавшие клетки возвращаться в этот ужаснувший их жлобством мир.

- В чём самый загадочный парадокс! - скажет рассудительный кабан партийному. - Когда заболеваешь - курить не хочется, это организм сигнализирует об отраве и желает тебя спасти. Но в то же время этот же организм требует порцию никотина и хочет тебя добить. Вот она - двойная сущность наших богов, прости меня грешного!
- Нет, дорогой мой, это борьба белого с красным, - ответит собеседник. - Это бог и дьявол, пьянство и трезвость, богатство и бедность, большинство и меньшинство. Здесь нет никакого парадокса и никакой раздвоенности. Вот мы с тобой - оба выложенные, и нас не тянет ни курить, ни пить, и мясо наше не будет вонять этой дьявольщиной.
- Так ты что, думаешь, что и наших богов нужно кастрировать? - изумится рассудительный кабан.
- Да! - гордо скажет бунтарь и сожжёт свои партийные документы. - Пусть они будут такими же миролюбивыми и розовыми, как и мы. Тогда и их будут кушать с удовольствием их боги.
А вечером, когда они оба будут жадно смотреть на голые пятки Иннокентия, бывший партиец скажет:
- Нет, всё-таки я был не прав. Оказывается дьявол сидит в желудке. Но без желудка нет жизни, и значит дьявол неистребим. Ты был прав, и ты - гений.
- Да брось ты! - скажет рассудительный, - это ты пророк, потому что правильно заметил, что богов едят боги. Так что давай помолимся и примем эту жертву от раба нашего Иннокентия.
И оба кабана, спустя час, лениво ковыряясь меж жёлтых зубов, заметят, что самое вкусное место у праведника - это его божественная голова.
- А мне, - скажет активный поросёнок, - понравилась мошонка с этим, как его...
- Цыц! - прикрикнет на него свинья. - Перестань говорить глупости, ты ещё маленький!
Иннокентий заплачет в их сытых желудках от такой чепухи и от такого зверского трагизма.

- Ах, зачем, - скажет он, - писать предсмертные письма, если их, кроме равнодушных следователей, никто не читает. Из них не составляют ежемесячных сборников и не платят гонораров убитым горем родственникам, их прячут в сейфах и говорят: "Вот и ещё на одного придурка стало меньше".
"Это не жизнь, это испепелённый Сад-дом. Будто у людей вытянули весь огонь и остались одни холодные шлаки", - и у Иннокентия разыгрывается аппетит.
Когда бросишь курить, начинаешь много есть. А все толстые люди такие же самодовольные, как Уинстон Черчилль. Это круг, яйцо, символ жизни, пустяковая загадка, о которую разбивают головы лучшие сыны беспризорного отечества.
"Уйти и повесится", - говорит своему телу Иннокентий, но тело требует никотина, а жена зовёт: "Кешенька, иди обедать!" И этот тёплый зов переносит свинское пиршество в неопределённое будущее.
Жлобы сбиваются в стаи и стройными косяками подаются на юг.
"Что за душа у тебя, Кеша? - курлычут они на прощание, - не задавайся ты ничем, выводи птенцов и охраняй гнёзда!"
- Падлы! Падлы! - неистовствует Иннокентий. - Я вам устрою! Вы меня попомните!
Дрожащими руками он достает последнюю спичку, чиркает...

Но тут материя разодралась. На свет выходит человек и гасит огонь.
- Я совсем не надолго, - говорит он, и в глазах его темнота.
- Я вас так ждал! Я Кеша! Я знал, что это произойдёт! Я всегда хотел, чтобы вы вышли вот так из темноты и всё поняли. Я всегда верил в не может быть, в эту сказку, в этот обман!
- Спасибо за сентиментальность, теперь она реже встречается. Пройдёмтесь, познакомимся, я кое-что расскажу вам о вашей роли. На ходу удобнее разговаривать, не так сильно болит голова.
- Может вам таблетку?
- Спасибо. Но лучше когда что-нибудь болит - это напоминает о настоящей жизни.
Они проговорили около часа.
Сумасшедший Иннокентий выглядел растроганным и побывал на вершинах красивейших чувств.
Всякий по себе знает, как это приятно, в минуту затяжного отчаяния, когда безумство выдёргивает последний клочок надежды, когда предел и хочется извергнуть на земное равнодушие море раскаленной лавы, - вот так вдруг увидеть старого друга, который напевал вам сладкие песенки, сидя на перекладине вашей колыбели.
После его спасительного появления можно всё так же бояться жлобства, рабски дымить, но уже нет того самого одиночества поневоле.
И тогда уже можно бесстрашно идти в сарай на съедение высокообразованным божественным свиньям.

Летяга



Все люди когда-то побывали рабами и господами. И если поверить, то у нас один очень глупый предок - Адам Глиняный.
Посему, мы все одной фамилии, просто некоторые забыли свои роды или становились подкидышами и сиротами, и тогда им давали новые фамилии, такие, как Найдёнов, Изумрудов, Брошенный, Сироткин, Горбатый и так далее.
Вот откуда берётся множество - оно приходит из беспамятства, из мрачного колодца человеческой глупости, на дне которого постоянно держат открытыми свои бездонные пасти войны, убийства, болезни, всяческие наплевательства и прочие прожорливые чудовища, в утробу коих попадают военные, убийцы, грязнули да долгожители-эгоисты. И болтуны-литераторы тоже. Вообще-то чудовища их не перерабатывают. Болтунов-литераторов они постоянно отрыгивают, слюнявят и проглатывают, чтобы всё повторить снова. Видимо, при этом и те и другие испытывают особое чувство под беспризорным именем кайф.

Если бы Бартоломею Чувенычу Стукачёву попался тот умник, что так посмеялся над его будущим, он бы сам всю жизнь его отрыгивал и медленно обсасывал.
И рад бы Бартоломей сменить всё разом, вплоть до местожительства и мебели, но вряд ли это было бы правильно понято общественностью. Да и поздно - бывшего подкидыша знает вся страна. Б.Ч.Стукачёв - человек-икона, в каждом поселковой Управе висит его отретушированное тело от груди и выше, а фамилия Стукачёва всегда упоминается по алфавиту в числе встречавших, присутствовавших и провожавших.
К тому же местожительство менять ему не хочется. Всё-таки центр страны Глюкомании, в которой стукачество отменено экстренным декретом, подписанным в том числе и Б.Ч.Стукачёвым.
Добиться того, чтобы население сдало ненавистные властям книги можно двумя путями: послать гонцов шастать по чердакам и подвалам, и всех утаивших мордовать в назидание окружающим - это первый древний способ.
Но можно сделать так, чтобы граждане уничтожили книги сами, для чего их необходимо построить в ряды и не кормить с неделю или же попросту прекратить продажу продовольствия, и заставить всех сидеть дома. Тогда то главы семейств и все остальные униженные голодом сами придут с несчастными книгами и сами бросят их в костёр. За что им и дадут спасительную горку еды.
Этот второй способ гораздо лучше первого. Дальновидные главы государств так и поступают. Подобным методом они убивают всех зайцев и даже тех, что ещё не родились. Ибо каждый сожженец будет чувствовать себя подлецом, соучастником всенародного преступления, а не героем, что был бы замордован за зарытую в подвале библию.
- Нет, - говорит Стукачёв, - оба способа неприемлемы. Есть другой путь. Нужно кормить всех так, чтобы человек сам разобрался, кто чего ему желает.

И он позвонил в контору, где меняют фамилии.
- Стукачёв говорит. Приготовьте мне документы на имя Антона Павловича Менделеева. Завтра привезите.
- Извините, Бартоломей Чувеныч, а дату рождения и всё прочее будем делать произвольно?
- Делайте всё как у меня, - сказал Стукачёв и положил трубку. Он вышел во двор и сел в автомобиль.
Он представил, как через несколько лет выйдет на пенсию и будет щеголять знаменитой фамилией, и числится потомком бородатого химика, и никто не будет стучать ему в дверь и мазать её дёгтем. "Дёготь человечеству уже не понадобится", - подумал он и увеличил скорость.
Машина Стукачёва рвалась прочь от города, петляла по заброшенным дорогам, катила перелесками и полями, перепрыгивала через речушки, каналы и железнодорожные насыпи. Бартоломей думал:
"Есть такие собаки, у которых вся молодость, а порой и жизнь, проходит в поисках пищи. Символ собачей веры - это кость. Из-за неё она охраняет дом, лижет руки хозяину. Перестань её кормить - собака пойдёт на помойки, там попытается скопить себе состояние, там же сдохнет и будет объедена своими одичавшими сородичами. А человек может оторвать от себя и пожертвовать. Вот с этого я сегодня начну".

Год назад со Стукачёвым произошёл удивительный случай.
Летним днём он сидел в своём кабинете, писал и слушал бой курантов. Два окна были открыты, пузырились шторы, и Бартоломею хорошо писалось.
Он не претендовал на верховное лидерство и не потому, что не хотел - а попросту боялся и считал всех верховных глупее себя, так как только недальновидный человек может брать на себя смелость управлять неуправляемым, за что первыми и расплачиваются всяческие организаторы трансконтинентальных походов. А Стукачёв хотел быть субдоминантой - существом, активно пользующимся прелестями жизни, на которые у доминанта не достаёт ни сил, ни здоровья.
Это латиноамериканские диктаторы могут одновременно насиловать диких лам, подавлять народное недовольство и лакомиться мясом своих верноподданных, а в огромной стране Глюкомании вожди только и успевают производить новые глюки и уничтожать старые. И о них же, о бывших правителей, вытирают руки и ноги, носы и уши, и всё, что можно вытереть. Зачем это Стукачёву?
Он потянулся, зажмурился, а когда открыл глаза - в кабинете было темно и никакого сквозняка не чувствовалось. Темнота взбудораживает фантазию и рождает чудовищ.
И Бартоломею почудилось будто его поднимают вверх. И поднимают как-то опасно - так, что он начинает выскальзывать из пиджака. В самый последний момент его сдавливает с двух сторон и с головокружительной скоростью выносит прямо в окно. Внезапный свет бьет в глаза, и с тихим стоном Стукачёв летит всё выше. Ветер свистит в ушах, его бьёт озноб, его тошнит.
Он не может открыть глаза, ему больно, он маленький и седой, а его опять цепляют как бы за шиворот и кладут на что-то. Он обнимает это что-то, похожее на бревно и открывает глаза.
Он висит на безумной высоте и под ним столица Глюкомании - квадратики и полоски улиц, игрушечный мир, на который он взирает по-лягушачьи обхватив шершавое бревно. Он прижимается к нему щекой, не в силах приподнять голову. Ему холодно, ему страшно. Он в безумии. Ему кажется, что весь мир заржал и встал на дыбы.
И в тоже мгновение начинается стремительное падение - в груди он ощущает кусок льда, а его бедная голова ждёт последнего соприкосновения с твердью. Стукачёв теряет сознание.
Оно возвращается к нему, когда нечто живое и огромное уползает в открытое окно.
И тотчас пространство заполняется дневным светом - Бартоломей Чувеныч видит опрокинутый стол и перевёрнутые стулья, ему становится радостно - он понимает, что вернулся в кабинет, и когда появляются всевозможные секретари, его правительственная исцарапанная физиономия излучает счастье.
"О′кей!" - шепчет он пересохшими губами.
Но они не разделяют его радости - они видят странную картину погрома и дикую фигуру Чувеныча, восседающую на неотёсанном бревне. Это даже не бревно, а целое дерево, с наспех обломанными ветками и гривой спутанных корней.
"О, верховная власть", - выдохнул счастливый наездник и зарыдал как последний ребёнок, которому с трудом расцепили руки и ноги и так, в скрюченном одеревеневшем состоянии, уложили на диван.
Дерево распилили на части и вынесли через запасной ход, в кабинете навели образцовый порядок, и на следующий день на секретном заседании Стукачёв давал оценку произошедшему.
"Такое со всяким может случится", - рефреном звучал его основной оправдательный тезис, и коллеги были вынуждены согласиться, решив, что предавать значения подобным явлениям не имеет ни какого смысла, так как и без них хватает глобальных проблем, и лучше, если весь умственный потенциал будет отдаваться борьбе за мир и благосостояние народа.
Ещё какое-то время к Бартоломею хитро присматривались, но демократия настолько завоевала умы, что случай с бревном стал восприниматься банальным житейским явлением не представляющим опасности для государственных основ.
Глюкоманию сотрясали всевозможные кризисы и только бой курантов создавал ощущение стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Бревно было прощено и забыто.
И только сам Стукачёв придавал произошедшему огромное символическое значение. В нём восстал трепетный религиозный раб, и решающий перелом в его существе наступил пятого июля, когда в его сейфе появились: иконка, лампадка и прочие атрибуты отправления культа.
И вот уже который раз Бартоломей, заплатив собственной охране, рядовым автолюбителем мчится усмирять тело и насыщать душу.

Это шестидесятипятилетний поджарый мужчина. Про него не скажешь - старик. Его хорошо кормят и лучшие врачи следят за его состоянием. Он всегда прямо держит голову.
Как только его машина останавливается на площадке у сопки, две женщины в чёрном открывают дверцу и подают руки.
Они набрасывают на него сине-белое одеяние, и притихшие люди начинают подниматься по каменной тропинке. Восхождение занимает минут двадцать, и за всё это время никто не смеет говорить. Раздаётся глухое сдержанное покашливание, слышны голоса птиц, и вся эта закрытая для посещений местность молчаливо наблюдает за горсткой людей, столпившихся на вершине плоской одинокой сопки.
- Человек может оторвать от себя и пожертвовать, - говорит Антон Павлович. - Я знаю что это такое - светлый миг явления божества. И вы познаете его, когда все явления, всё доныне непонятое вами станет ясным в своём предназначении. Этот общий миг будет восторженным и всечувственным, но он будет и последним...
Пустынная, искорёженная техникой и взрывами местность, смотрела на вершину сопки глазами воронок и траншей. Ограждённая паутиной колючей проволоки, она не знала мирских и детских прикосновений, она была дичком запоздавшим в развитии, но всё ещё не утратившим любопытства и остроты ощущений. Запах солдатских сапог и портянок, казённый пот и смрад горючего, удары взрывов и каждодневная пыль сделали её бесцветной. И только эта горстка людей, арендующая её тело, вызывала в её душе особые полузабытые движения. И она мучительно постигала смысл костра наверху искорёженного обезглавленного холма.

Костёр по просьбе Стукачёва-Менделеева готовили заранее. Солдаты натаскивали сухие ветки и доски, и нужно было только поднести спичку, чтобы огонь побежал по бумаге и затрещал, коснувшись угодливой бересты.
Бартоломей брал еловую ветвь и клал её в огонь.
Иглы вспыхивали и дымились, и тогда он крестил искрящимся веером пространство и стоявших вокруг костра. Он говорил о небе и любви, о верховной власти и красоте. С каждым движением его речь звучала твёрже и возвышеннее.
Он делал знак - и люди извлекали из сумок магнитофоны, телефоны и хрустальную посуду, новую одежду и деньги, свёртки с едой, невскрытые банки и бутылки - всё это под сладостные выкрики и просьбы, покаяния и исповеди летело в огонь.
Наступала минута экстаза, когда каждый испытывал чувство свободы, бесполости и очищения. Огонь поедал съедобное и расплавлял предметы. Сжигались даже документы и копии ценных бумаг. Сжигалось всё то, что тяжким грузом приковывало к земле и не давало парить над бренным.
- Мы летим! Летим! Летим! - выкрикивал Бартоломей, и все подхватывали - Летим! Летим!
Каждый был переполнен способностью к принесению жертвы и, может быть, действительно поднимался вверх над искорёженной серой местностью.
Всё это были влиятельные представительные люди, и когда они прощались у машин и целовали друг друга в лоб, Бартоломей знал, что они навсегда преданы ему. Они все были детьми Глюкомании, породившей в них инстинкт веры в магию коллективных ритуалов.
Наступал вечер.
Женщины снимали со Стукачёва одеяние.
Колонна машин выбиралась на шоссе.
Бартоломей чувствовал удовлетворение.
В горячих углях ковырялись солдаты.
Наивная местность жадно впитывала запахи жертвоприношений.
Кто-то сказал: "Психология рабов..."
А число тех, кого не устраивало быть частью некоего целого, было по-прежнему равно единице.

Шок –4 (токсикоз)



Музыка всегда делала с Лагодой всё, что хотела.
Он отдавался её воле, хотя бы это был примитивнейший мотивчик или обыкновенный барабанный бой. Поэтому он и не слушал музыку. Особенно хорошую.
Звуковой мир вызывал в нём болезненное раздражение. Он понял, что на него хотят просто воздействовать, чаще всего безо всякого смысла, ради одного воздействия лишь. И как-то, побывав в Южной Америке, он увидел, как губная гармоника делает и из без того первобытных людей покорнейших идиотов. С тех пор он всегда к себе присматривался и ходил только в кино.
Человек копается в земле, находит золото, драгоценные камни, складывает это добро в сейфы, затем очередная цивилизация уходит в землю, и новые нищие поколения ковыряются в ней.
Яйца Фаберже, диадемы, платиновые безделушки - вот за что Лагода получил высшую награду Родины. Вчера он облачился в новый генеральский мундир и был привезён на торжественное вручение.
Всё правительство собралось посмотреть на молодого детектива. На стол вывалили возвращённое богатство, и седые мужи скептически посмеивались, держа на ладонях инкрустированные штучки.
- Мавр сделал своё дело, - сказал желтушечный генерал армии и добавил: - поэт и власть, всё, как в старые добрые времена, господа.
- Ну не совсем мавр, - возразил председатель безопасности, - поэту ещё предстоит взять похитителей. Генерал утверждает, - натянуто хмыкнул председатель, - что преступника не было, что эти яички похитила чья-то идея.
Правительство переглянулось и промолчало. Бартоломей Стукачёв отошёл в сторону и украдкой перекрестился. Никто не решился задать вопрос расхаживающему поодаль Лагоде.

Естественно, что он не вписывался в эту компанию.
Во-первых, все знали о его феноменальных способностях, во-вторых, он работал на особых условиях и имел полномочия ходить где вздумается и заниматься кем угодно, в-третьих, он был дико молод и походил на студийного актёра, облачившегося в белый генеральский мундир.
"Вам идёт", - только и говорили ему, пожимая руку.
И потом, он как-то явно изучал общество, не насмешливо, а созерцательно и одновременно детально.
По собственной инициативе он заговорил единственный раз, когда взял под локоток Стукачёва и шепнул:
- Я рад, что ваше прошлогоднее путешествие закончилось благополучно.
- Взаимно, - спокойно ответил Стукачёв.
- Мне хотелось бы выяснить подробности. Кстати, то распиленное бревно не сохранилось?
- Я поинтересуюсь, - поледенел Стукачёв и протянул свою визитку.
Шок поблагодарил и снова принялся расхаживать по мягким дорожкам. Похоже ему доставляло наслаждение бесшумно курсировать по яркой зале и вызывать дискомфорт у присутствующих.
Впрочем, они ему всё прощали. Искристые яички Фаберже испускали тонюсенькие нежные лучики, и это драгоценное мерцание услащало сердца закалённых и рациональных мужей.

А потом были вручения и цветы, звуки гимна возбудили аппетит, и улыбающийся глава государства пригласил всех к столу.
Были прекрасные тосты. Не было ни одной женщины и только один фотограф.
Господа офицеры раскрепостились и пили с Лагодой на брудершафт.
"Сынок! - сказал желтушечный генерал армии, - ты должен возглавить вооружённые силы!"
На это красивый министр обороны выкрикнул: "Обязательно!", а сам президент встал и предложил:
"Давай сначала выпьем, потом расцелуемся, а затем уже пожмём друг другу руки!"
"Давай", - согласился Лагода.
И когда щека президента увеличилась и можно было увидеть, как весело дышат его ароматизированные поры, новоявленный генерал неожиданно для себя шепнул прямо в кратер розового уха:
"Я не вижу президента."
"Шалун!" - ответно шепнул президент и обмяк.
Они сидели рядом и уже не ели, а думали.
"Месяц сроку. Заковать преступника в кандалы, приварить цепями к телеге и привести в Бастилию для личной аудиенции", - фантазировал обиженный президент.
Ему хотелось пожаловаться генералу, что недавно к нему в дом проник кто-то. Ходил и всё трогал, задавал дурацкие вопросы и кривлялся, исчезал и появлялся снова, провоцируя на сумасшествие. И президент знал, что только Лагода может воспринять всё всерьез и помочь, и охранить.
- Мальчик, ты гениальный мальчик, - странно умилился он и положил на руку генерала свою человеческую руку.
- Разве вам никогда не было тридцать одного года?
- О, я был гораздо наивнее и я уже был женат. А почему ты не женишься? - и президент вспомнил своё президентское назначение. - Есть предложение, - крикнул он, - женить нашего героя на женщине-космонавте!
- Но у нас нет космонавток моложе его! - возразил кто-то.
- Ничего, мы специально пошлём завтра ту, что ему по душе. На Байконуре всё готово?
- Да хоть сейчас! - встал один из маршалов. - Прикажите начать стартовый отсчёт?
- Ну что скажешь, герой? - подчёркнуто серьёзно спросил президент. - Называй имя и не робей!
Шок покраснел. Он сделал неловкое движение и уронил вилку. Он встал и, показалось, хотел выйти из-за стола, но вдруг сказал почти заикаясь:
- Я попрошу ... это не тема для шуток.
Всё было сказано каким-то особым умоляющим тоном, от которого пирующие испытали чувство неловкости.
- Будет, будет, - залепетал желтушечный генерал армии. - Пусть он ходит в холостяках, главное - нам, отчизне, - поправился он, - опять возвращены яйца Беранже.
- Фаберже, - поправил президент.
- Да, да, Бефорже, - исправился генерал армии, и банкетный зал потряс хохот насытившихся и жизнерадостных людей.
Смеялся и президент. Ему нужно было уходить на деловую встречу и, вытерев губы розовой салфеткой, он задержал руку Лагоды и сказал:
- Это не было шуткой. Не сердись, мы ещё побеседуем.

На следующий день Гавриил был вызван в Управление.
В мягких выражениях ему приказали в течение месяца найти похитителя. Лагода молча выслушал и, ничего не ответив, покинул помещение.
На Большой Садовой в районе Зоопарка пешеходов было мало, зато машины текли рекой. Подошёл троллейбус "Б" и вывалил содержимое на асфальт.
"Троллейбус "Б" это белка, - подумал Шок, - она бегает по кругу и ничего не хочет знать."
- Зайдём-ка в эти ворота.
Лагода обернулся.
- Зачем ты одел папин мундир и его боевые награды? - спросил жлоб и положил руку на генеральский погон.
- Я тебя боюсь, - ответил Лагода, - предельный максимализм порождает идиотов.
- По-моему ты больной. Очень уж худосочный. Сейчас я буду тебя есть, но сначала сними китель и фуражку, а то подавлюсь.
- Может тебе нужно денег? Возьми тысячу, купишь чего-нибудь.
Жлоб растерялся. Он был профессиональным жлобом и его не смущало зрелище агонизирующего человеческого тела. Чужие страдания были для него пустым звуком. На него больше действовали звучание саксофона и лёгкая дрожь двигателя.
Он давно знал людей. А здесь было что-то встревожившее его. Инстинктивно он понял, что шагнул не в ту сторону. Но отступить ему помешал разум, он подумал, что успеет обработать этот материал и, сладко улыбнувшись, сказал:
- Я тебя убью и проглочу твоё сердце.
- Ты прости, что я не могу удовлетворить твои запросы, - перебил Лагода, - я не могу подарить тебе мундир и награды.
Жлоб вытаращил глаза и замер. От генерала запахло неведомым, дело было не в словах, а в голосе - он воздействовал расслабляюще и покойно.
И не известно, как бы развивались события, ибо и в голове у Шока засела странная назойливая мысль: "а что если действительно - вот так разом умереть под пальцами жлоба?"
Да и сам жлоб делал усилия стряхнуть с себя дурман исходящий от жертвы. Скорее всего он бы принялся расстёгивать мундир и ограничился бы мирным бегством, если бы не парни из группы Шока.

Они чуток припозднились. С той стороны Садовой они видели, как жлоб повёл генерала в ворота, но как назло в этом месте не было перехода и всем троим пришлось решиться на акробатические трюки.
В этот день некоторым автолюбителям посчастливилось наблюдать этих ребят в деле. Они прыгали в воздух, как мячики и, чуть коснувшись поверхности автомобилей, кувыркались на асфальт, и снова прыгали. Это был настоящий цирк, не хватало только слонов и мартышек и хотя бы одного клоуна.
Кто-то, забыв об управлении, закричал: "Браво!", образовалась пробка, и машины загудели вслед убегающим виртуозам.
Жлоб ничего не понял, он только охнул, когда его ткнули носом в сырую московскую землю. Он вдыхал запах корней и перегнивших листьев, особый плесневый запах столичных дворов, который говорил о суетности любых человеческих устремлений.
- Откуда вы взялись, орденоносцы? - спросил смущенный Лагода. - Вы что, следили за мной?
- У вас, генерал, было нехорошее настроение и мы хотели вас рассмешить, - сказал один и вытащил из жлобского кармана пистолет, - видите - какой гусь. Может быть мы его сдадим как похитителя диадем?
- Я понимаю, вам понравились правительственные банкеты, но этого беднягу придётся отпустить, не будем отнимать хлеб у его следователя.
- Генерал!.. - воскликнули парни, но, взглянув на Шока, смирились.
- Будем считать, что я купил у тебя оружие, - и генерал сунул в руку жлоба деньги, - купи и ты себе чего-нибудь.
- Иди, милый! - подтолкнули жлоба ребята. - И не гневи больше бога и нашего генерала!
Они отвернулись, а жлоб пошёл.
Его преследовал запах мочи и плесени, и этот запах уводил его, как невидимый след ищейку, в былые дремучие времена, где ещё не было жлобов и нравственности, где никто не слушал саксофонов и не восседал в автомобиле, где была свежая и здоровая пища и не нужно было вникать во все сферы человеческой деятельности.
Психика жлоба треснула пополам, впервые в маленький комочек его души вошла невыносимая свинцовая усталость. Он стиснул зубы да так, что два треснули и вошли осколками в розовую мякоть.
Он вышел за ворота и стал сплёвывать кровь и осколки в переполненную урну. Деньги он сжимал в кулаке и, вспомнив о них, с каким-то удовольствием стал вытирать ими рот и бросать в мусор.
"Мусора поганые!" - пробормотал он и зашагал по Садовой, пока не растворился в перспективе старинного мутного города.

А оттуда, куда он ушёл, медленно выплывала фигура бредущего адмирала.
Лагода не замечал его приближения, он стоял с ребятами и смотрел, как двое москвичей выуживают из урны окровавленные купюры.
Адмирал был в штатском и грустнее обычного. Он бродил теперь целыми днями по чужому городу и слушал музыку. Он был переполнен ею. В новом панельном доме в его квартире стоял огромный музыкальный центр, на который он тратил половину своего пенсиона. И сейчас он держал под мышкой три новеньких диска, которые должны были и в сегодняшний вечер отогнать его кошачью тоску.
Он бормотал: "Этот мир, Гаврош, завоевали фантомы."
Он чувствовал себя старой корабельной крысой, мечтающей о каютных переборках. Музыка уводила его в чужие миры, и он забывал что разжалован в капитаны III ранга, уволен в запас и поселён в пыльном подмосковном городке, где по вечерам от горланящих ворон и галок чернеет небо.
Он бы вмиг превратился в другого человека, если бы обратил внимание на нарядного генерала созерцающего людей, ковыряющихся в урне. Он бы сказал ему: "В последнем походе я страшно тосковал по тебе, ты мне всё время снился..."
Но в Москве тысячи генералов и все они на одно лицо, тем более когда в тебе продолжает звучать ночная музыка, где каждый инструмент проигрывает чью-то далёкую судьбу с отголосками твоей собственной.
Разжалованный адмирал пробрёл мимо генерала и исчез, как будто его никогда не было. Парни поймали такси и покатили вместе с шефом на его казённую дачу.

И обоим им в эту ночь будут сниться розовые салфетки, полная урна денежных знаков и какой-то жлоб, повесившийся в сарае наполненном свиньями.
Адмирал проснется, поставит пластинку и будет курить и слушать.
А генерал станет вышагивать по скрипучим полам и думать о Ядиде, имя которой так и не услышал загнанный демократичный президент.
На утро им обоим полегчает, подует северо-западный ветер и принесёт мелкий расслабляющий дождь.

Маленькая Интима.



Когда я безмерно устаю и не нахожу в себе ни грамма смысла, я либо еду заграницу к какому-нибудь другу, либо сажусь за стол и меняю материю по образу и подобию своему.
Через день-два, месяц-другой жизнь преподносит мною же заказанные сюрпризы, и тогда моё существо наполняется смыслом и я поливаю им небесные светила, точно так, как пропитываются острым соусом земные гарниры.
Я насыщаюсь энергией звёзд, и поэтому все мои зарубежные друзья недоумевают, откуда я черпаю своё вдохновение. Они требуют показать мне ту женщину, которая создаёт в моей душе легковесную гармонию и извлекает звуковые сочетания из моего затравленного сердца.
Меня окружают несостоявшиеся личности - изъеденные пониманием бездарности, интеллектуалы - созерцающие гипсовые бюсты своего застывшего сознания, большие и маленькие параноики - спотыкающиеся о глыбы моего кратковременного безумия, а каждый более менее творческий человек задаётся вопросом: какая тайна держит меня на кромке здравого смысла и не даёт мне утонуть в толщах гуманистического маразма и бытового снобизма?
Мои глаза уменьшаются до размеров раскосости, я прячу их в глубь инстинкта самосохранения и, изображая истерику, кричу:
- Лесбияны и гомосексуалистки, уймитесь! Ваша пацифистская философия - это вы сами, доверху наполненные ленью и бессилием. Отстегните свои хвосты и просушите сперматозоидные крылья. У вас уйма шансов, чтобы не стать жалкими поросятами вселенной!

Спасительная тайна затворяет за спиной двери, и покровительственные руки секретным дальневосточным замком ложатся на мои плечи.
Мы остаёмся в одиночестве и делаемся одним "я", в котором пробуждается абсолютная свобода. Это "я" нежничает и улыбается, и вбирает в себя хаотическое множество, окружающее нашу тайну.
- Тело у тебя как у Ядида, а голова как у Филоса... - и я чувствую, как от этого признания она испытывает ещё более бесконечное наслаждение.
Я требую, чтобы она называла меня Хейтайросом и дразню её извращенкой.
Она выбросила все свои документы, и поэтому я каждый раз придумываю ей имя. Она хочет, чтобы я называл её Интимой, но сегодня я величаю её Сдобой, и она хохочет, притворно отталкивая моё растворившееся в ней тело.
- Ты трёхголовое чудо! - шепчет она самой себе, и я с сочувствием вспоминаю белобрысых эротоманов, которых возбуждает женщина дующая в саксофон.
И вообще, мне становится грустно за всех дуреющих от скуки людей, ждущих от сценаристов и продюсеров острых развлечений. Мне хочется всех их усадить на баржи и вывести в открытое море, чтобы там, после недельного шторма, они наконец утонули в море собственных фантазий, освобождённые от сексуальной повинности.
- Меня было десять, а теперь осталось семь, - рассказываю я Интиме свою биографию, и она бережно дотрагивается до нюансов моей судьбы, а сладость её тела водит меня по тропинкам детства, в котором каждое явление напоминает о разлуке с ней и каждый предмет смотрит на меня её глазами.

Я безнадёжно влюблён в её тоску - потому что она и есть я сам, со своими попытками прокормить собою изголодавшийся человеческий дух.
Моё сознание туманится, слегка кружится голова - это вновь я вылетаю за пределы земной скорлупы и кружусь вокруг её белой орбиты в роли безумного.
Дети тычут в меня пальцами, а загнанные матери бьют их по рукам и называют детские прозрения глупостями.
"Милый, единственный", - шепчут потным косолапым партнёрам проститутки, и нынешний день таращится на меня своей багровой испитой рожей.

- У тебя никого не будет, кроме меня, - целует Интима, - и когда я умру, ты погрузишь этот мир в темноту и уйдёшь искать моё отражение. Ты бросишь свой дом и похоронишь всех родственников, ты станешь одинок и беспомощен, стар и беспамятен, и тогда я съем тебя целиком и успокоюсь.
Она тянет меня за волосы, я утыкаюсь лицом в её грудь - и это единственное её движение, которого я боюсь и не понимаю. В эти минуты я познаю Власть, подчиняющую себе все империи разом. Я кладу руку на её обнажённое бедро и мой мозг просит покоя.
- Туман, обволакивающий тебя - это ты сам. Завладей им, и мы растворимся в нём и будем поить растения нашей любовью.
Я не знаю, говорит ли она. Её голос звучит во мне, в ритмах наших тел, которые созданы (я это теперь знаю наверняка) из иного вещества.

Все мои предшественники искали контакт с соплеменниками, организмы которых попросту не могли воспринимать звучание иных чувств. И тысячи сердец разбивались о стену непонимания, водораздел пролёг между двумя мирами, в одном из которых хетайросы, в другом - люди.
Я научился притворяться не сумасшедшим и, посещая дома социально активных, я говорю с ними о работе, росте цен, мировом рынке и политическом банкротстве.
Я делаюсь дьяволом и несколькими фразами останавливаю деятельность промышленных концернов и приговариваю тот или иной народ к вспышкам социального бешенства.
Я хочу, чтобы Интима притянула мою голову и выпила из моего рта остатки смертоносной желчи, и чтобы, наконец, моё тело извергло в неё капли социального яда.

... И тогда она становится здоровой,
а мой выпущенный из оков дух блуждает в пространстве
и входит в голодные сознания чудесами загадочных прозрений,
измученные матери бессильны бить своих чад по мозгам,
моя усталость поит ночную землю,
зарубежные друзья расходятся по своим виллам,
проститутки принимают прохладный душ –
и только моё бессонное тело
продолжает свой бег в горячем пространстве вечности.

Кешина дьяволиада



Как только над Глюкоманией всходит Солнце, начинается поголовная похвальба.
Хвалятся дети и старики, правители и алкоголики. Кичатся своим происхождением и связями, добытой едой, поездками и утварью. Хвалятся количеством выпитого, болезнями и даже неудачами и горем.
Если кто-то раскрывает рот, Иннокентий разворачивается и идёт прочь. К сожалению, в его судьбе не было ни одного человека, который бы сказал:
- У меня ничего нет, кроме нескольких волшебных нейронов, возносящих меня к себе.
Иннокентий бы подружился с этим человеком и думал о нём каждый день.
Быть может, ему повезёт, а пока он смотрит на талантливые полотна и удовлетворяет ожидающих похвал авторов.
Вот вам моё восхищение, вот благодарность и коленопреклонения. Ах, у вас скоро выставка за рубежом? Поздравляю. Вы знакомы со "звёздами"? Отрадно. О вас пишут? Это мило. Вы хорошо питаетесь? Очень прелестно. Да-да, вы профессионал, у вас божий дар и чудесные дети. И вообще, вы гений, у вас длинные пальцы и умное лицо! А я, знаете, критикан. На что не посмотрю, раздражаюсь, всё время боюсь плюнуть кому-нибудь в душу, постоянно качаю ногой и не знаю, куда деть руки. От слова "колбаса" начинает тошнить, а гости вызывают беспрерывное сострадание. И при этом мне по-настоящему никого не жаль. Смерть представляется мне величайшим достижением природы, а Конец Света грандиозным изобретением тысячелетий. Ещё я не люблю женщин без штанов и презираю всяческих ведов. Поведение людей, берущихся трактовать произведения, кажется мне ужасной наглостью. Я их вижу гусеницами на созревших фруктах. О вкусе яблок судит только земля, так же как она оценивает людей по аромату их тел. Ещё кое о чём могу судить я, потому что бываю причастен к процессу создания и имею иное качество наглости, отличающейся от гусеничной. Ещё потому, что отдал себя на заклание самому себе. И если это считать похвальбой, то значит ничего не понимать в изящной словесности.

И Иннокентия не понимают.
И не потому, что нет тяма (летучего вещества понимания), попросту не могут простить ему собственной внутренней недоразвитости. Дескать, мы ещё питекантропы, а ты уже гомосапиенс. Вот мы тебя и зажуём, продемонстрировав свои челюсти, бицепсы и половые мышцы.
Интеллект - это тоже мышца и, накачав её, можно чувствовать себя в технократических городах, как рыба в воде. Можно без страха бить ниже пояса и смотреть, как бедняга корчится, так как ни в одной стране мира нет Интеллектуального Кодекса.
За подобную демонстрацию интеллекта до сих пор цепляются многие женщины и уважают коллеги, стоит им только узнать, что вы защитились на кафедре или претендуете на звание Нобелевского лауреата. Ну, а если вы публично высмеяли чьё-то сердечное мычание или врезали интеллектуальным кулаком по чужим незащищённым трудам, то запишитесь в список мастеров заплечных дел, потому как ни один самоубийца не покидает этот мир без чьего-либо толчка.

- Хвалитесь, - разрешает Иннокентий, - это хоть как-то развивает фантазию.
Ему известна иная наследственная болезнь отечества. Та самая, что делает из современников ушастых поросят и кормит их из корыта деградации.
Российский гонор - вот болезнь поколений, парализующая национальный дух, вот где чумное дьявольское явление, чугунная цепь, сковывающая летучий ум.
Есть ли дьявол, нет ли его - знает Иннокентий, а все остальные могут наблюдать лишь результаты его деяний. И если хорошенько принюхаются, то почуют и гонор - смрадный запах дьявола, которым он окропляет свои бесовские делишки.
Можно всё понимать, но делать вопреки пониманию и во зло себе. Воля гонора выходит из самой плоти, из её роли, задуманной дьяволом, когда он ещё прогуливался по Земле в своём явном обличии.
Можно приводить множество примеров, когда наперекор благородным порывам ума, человек начинает мерзить и подлить, испытывая некое спесивое наслаждение, из-за необыкновенности которого он ощущает себя исключением.
И в глазах у русских Иннокентий видит еврейскую тоску изгоев и ему симпатична эта тоска.
История России представляется ему торжеством гонора, когда проще пускать в ход кулаки, чем уступать дорогу одарённым.
Гонор - и есть инстинкт самосохранения, жажда выживания в разрушенном доме. И потому нет смелости покинуть эту дьявольскую жизнь ради тоскующей невесомости.

Депрессия запускает свой клюв в печень Иннокентия, и каждый кусок души, выдранный ею, седой и похабный дьявол съедает по утрам за завтраком. И в эти минуты Иннокентий видит его тенденциозную рожу и слышит его историческую мудрость:
- Твоя духовность - это эликсир моей молодости. Твоя душа - моё бессмертие. Твоя болезнь - моя власть. Твои наслаждения - моя тюрьма, из которой некуда бежать твоему иллюзорному я.
Иннокентий пьёт лекарство и целый день пытается вспомнить своих предков, в коих созревала его сегодняшнее "я". И всю ночь тупые глаза бегемота, налитые российским гонором, шныряют в его черно-белых снах.
Жена ласкает его дьявольское тело, и в её ревности он видит инстинкт выживания, страх перед болезнями и генетическим вырождением.
- Что ты, Кешенька, - говорит она ему, - я бы, конечно, и без тебя вышла замуж. Моя природа беспризорна, и только ты подарил мне тысячелетия. Я - страна твоих переживаний.
- Всё так шатко, - шепчет Иннокентий в темноту. - Всё так скоротечно, и постоянный страх потерять тебя, детей, друзей. Этот страх грызёт мой разум. Этот страх - дьявол.
Она закрывает ладонью его рот и говорит:
- Его нет. Он ушёл и спрятался. Он боится моих когтей, он боится меня, потому что я его дочь, и ты никогда меня не потеряешь.

Иннокентий засыпает, и из могил выходят его предки. Они регенерируют клетки его печени и приводят в равновесие его душу. Они орошают его мозг вирусами будущих озарений и вкрапливают в его сердце зародыши своих судеб.
Они торопятся, ибо дьявол уже выбирается из укрытия и требует завтрака, а Солнце - это божественное Солнце! - пропитывает тела бегемотов энергией тюремного предпринимательства.
Иннокентий потягивается и жмурится, он говорит языком своего прапрадедушки:
- Если ты любишь, то должна желать быть прислугой и рабыней. Когда ты прислуживаешь с радостью, тогда это чистая любовь.
Гордыня не есть гонор, честолюбие - не похвальба. Жена могла принадлежать другому. Она - пластилин, облака и тучи. А где они - пластилиновые творцы и художники атмосферных явлений?
Пластилиновые создания высыхают и становятся достоянием веков. Грозовые тучи даруют жизнь похабным поколениям. Аморфная жена делается основой вселенной.
- И это всё от движений твоей души, Кеша. Когда ты закончишь свои игры, дьявол победит и задохнётся в добытом изобилии. Вся Земля опустеет и мы останемся одни.

Над Глюкоманией восходит Солнце, люди начинают двигаться, и Иннокентий отправляется на поиски. Он показывается в магазинах и аптеках, в кинотеатрах и учреждениях и всюду оставляет следы своей депрессии: гниют продукты, ветшает мебель, моль пожирает одежды, и мозги самых бойких глюкоманян покрываются струпьями пессимизма.
Иннокентий ходит и выносит приговор вещам явлениям и судьбам. У него волшебная палочка готовая изменить мир по его хотению.
Он раздираем выбором. Что останется с ним по ту сторону смерти? Любовь к кому и к чему возьмёт он с собою? Где те люди и предметы, которые могут соперничать с совершенством животных? Какие взаимоотношения его устраивают и что стоит за тончайшими чувствами обезображенных детей?
Если смешать ад с раем - это и будет земная жизнь. И в Глюкомании райские чувства порождают дьявольские явления, а адские муки способствуют самосовершенствованию и вызывают видения рая.
Например, Иннокентия бьют постоянно. Он мигрирует из города в город, у него нет денег, его вылавливают в поездах и электричках, сажают в камеры, выпускают и снова сажают. И бьют.
Ибо это только он может подойти к любому и, глядя ему в глаза сказать: ты будешь акулой, ты - змеёй, ты - слоном, ты - елью, а ты - молекулой водорода.
И его бьют, желая показать, что сам он будет дерьмом.
Это желание и есть гонор - национальная изюминка российского пирога.
И когда граждане сколачиваются в сообщество, пусть даже любителей шахмат, молодёжь плюётся и говорит: старичьё требует к себе уважения и заставляет уступать лучшие места, хотя оставило нам в наследство помойные ямы и смрад от своих протухших идей. И услышав эти слова государство тут же увеличивает пенсии своим ветеранам и расширенными льготами раздирает пропасть между опустошенными поколениями.

Тело у Иннокентия горит и ноет. Оно всё - единый красно-сизый синяк. Оно бессмертно - его российское истерзанное тело.
Кеша попросил себе бессмертия и все оплеухи вечности обрушились на него. И только прикосновения женских пальцев к воспаленной вспухшей коже отзывается в нём райским блаженством.
Кеша! - говорил ему его ангел-хранитель вручая волшебную палочку. - Ты сможешь избавиться от своих мук, когда предложишь альтернативы этому миру и самому себе.
Он так ласково и участливо заглядывал в глаза, что подумалось: не скрыто ли за этим взглядом иезуитская дьявольская хитрость?
Ведь давно уже не секрет, что ангелы-хранители убивают своих подопечных, если их ожидают крупные жизненные потрясения или глубокая бессмысленная старость. И есть у Иннокентия подозрения, что это он, ангел-хранитель, каждый день посылает орла клевать его изъеденную душу.
- Пора кончать с этим миром, - подбадривает он себя. - Я войду в страну своего одиночества и из застывших предметов сделаю новую цивилизацию! Чёрт с ним, с этим гонором! Чёрт с обезображенными детьми! Чёрт с этой исклёванной печенью! Чёрт с продырявленными черепами! Чёрт с разрушенными храмами! Чёрт с пытками и опустошёнными поколениями! Всюду и со всеми он - рогохвостый чёрт!

Шок - 5



Суета сует у генерала Лагоды. Тягостно сердцу его.
Не радует даже мысль, что какие-то поколения наконец будут жить в красочном и счастливом обществе, что будет всего у них вдоволь и будут они талантливыми и предприимчивыми. Но останется ли у них возможность, спрашивает себя генерал, продираться и прорастать, как это приходилось нам - когда ты сидишь в бочке, куда тебе время от времени пускают отработанные газы, чтобы ты смог стать добрым и деятельным, справедливым и талантливым?
Не пройдут они через эти испытания - и станут стерильными и улыбчивыми, и будет море искусства, но для земных утех, не для небесных. Небо требует корчей души и тела, оно просит алкогольных отравлений, тупого окружения, гадких продуктов, злых соотечественников, лжи и гонений, небу нужны мерзость и запустение, чтобы поместить в эту лужу нежное существо и посматривать, как оно там приживается. Небо любит трагичные зрелища. Оно проводит желающих сквозь горнило примитивных раздражителей и оплакивает их участь проливными дождями. Оно скорбит по рано ушедшим - отчего над Москвой так подолгу нависают влажные грустные облака.

Генерал Шок любит эту долгую осеннюю печаль. Осень вообще стала единственным временем года в столице. Чуть потеплеет, зазеленеет и вновь холодный ливень, желтеют и облетают листья, подступают заморозки, ложится снежок, а через день-другой вновь закапало с крыш и вновь Водолей льёт свою воду.
Генерал смотрит на растопыренные ветви деревьев, и они напоминают ему молящихся соотечественников, взывающих к солнечному божеству о ещё одном глотке растительной жизни. Он смотрит на тучи - опухшие веки неба, и ему хочется туда - за сцену, подальше от высоких трагедий и прорастаний из дерьма.
В последнее время словно кто-то толкал Гавриила на знакомство со странными людьми. Так что в голове всё перемешалось.
После истории на Большой Садовой он стал много ходить по городу, и попадал в невероятные ситуации, что его поначалу не смущало, так как он всегда помнил, что все столицы полны чудаков и маньяков, пока не поймал себя на подозрении, что в некоторых случаях в глазах новых знакомых он читал явную осведомлённость о своей персоне. Но об этом потом.

Сегодня Гавриил занят анализом вчерашней встречи с президентом.
Его пригласили прямо в дом, якобы просто в гости: познакомиться с домочадцами, поговорить о чём угодно, выслушать детективные истории, попить кофе и тому подобное. Всё было в традициях хлебосольного отечественного гостеприимства.
Гавриил несколько разболтался и поведал о своём детстве, чем вызвал в президенте ответные воспоминания. Но уже спустя час Лагода понял, что президент чего-то боится. Он очень живо реагировал на случайные звуки и резкие движения, тут же поворачивал голову и на мгновение в глазах его загорался болезненный страх. От внутреннего испуга у президента сжимались пальцы, а голос начинал звучать автоматически, как будто он в один миг оказался на трибуне перед зевающими подданными.
Тут же он быстро брал себя в руки и пытался пошутить в своём обычном стиле:
- Так вы не хотите, чтобы у нас появилась ещё одна женщина-космонавт?
Лагода уже не смущался, он сочувствовал президенту и отвечал, что, мол, ещё не нашёл подходящей кандидатуры.
Президент фальшиво смеялся и всё чего-то медлил, не решался начать главный разговор. Впрочем, этого долго нельзя было сделать, родственники президента засыпали Лагоду вопросами об ограблении Алмазного фонда.
- Это правда, что вы сказали, будто преступника не было вообще? - спрашивала супруга.
- Да, я так говорил.
- Так что же произошло? Ведь на плёнке осталось изображение грабителя, и вы сами говорили про городок, где проживает похожий на него человек.
- Всё так, - вежливо отвечал Лагода, - но этот человек три года не выезжал из своего городка, у него полное алиби.
- Кто же это мог подтвердить? - удивилась внучка президента.
- Тебе это будет не интересно, - сказал дед и отправил её играть в соседнюю комнату.
- Так кто же закопал ценности в могилу? - поинтересовался зять президента, и всё семейство замерло в ожидании.
- Это сделала власть, - очень серьёзно и ответственно ответил Лагода.
- Вы имеете в виду... - начала супруга.
- Нет, я не имею в виду президента, - улыбнулся Лагода, и все натянуто рассмеялись. - Я имею в виду другую, неопознанную пока власть. Для себя я назвал её - власть творчества.
- Странно, странно... - пожала плечами дочь президента. - Вы хотите сказать, что это была осуществлённая фантазия?
- Именно это я бы сказал.
- Но тогда кто автор этого криминального творчества? - в упор спросил президент. - Вы сможете его установить?
- Может быть это и удастся, но улик не будет никаких.
- То есть? Если вам удастся установить личность, значит вы придёте к ней по цепочке улик.
- Нет, но я приду к ней, простите за нескромность, с помощью собственных фантазий.
- Это любопытно! - оживилась дочь.
- А мне кажется всё это несколько... оторванным от реальности. Насколько я разбираюсь в философии, то могу сказать, что вами, генерал, движут идеалистические воззрения...
- Но мама! Ты разве не допускаешь, что в природе вещей могут быть исключения и феномены?
- Но не до такой же степени!
- И вы полагаете, что похищенные предметы сами себя зарыли в могилу? - продолжал зять.
- Я не знаю механики перемещения предметов.
- Но позвольте, как же вы тогда их обнаружили!
- Мне подсказала материя, а, может быть, и та самая власть.
После этих слов наступила пауза, всем показалось, что разговор зашёл слишком далеко - в какие-то не то бессмысленные, не то игривые сферы, по крайней мере, далее нужно было рассуждать либо серьёзно, либо заранее воспринимать всё за розыгрыш. И только сам глубоко задумавшийся президент твёрдо знал, что всё сказанное нужно принимать за чистую монету.

Обстановку разрядил скрип дверей, от которого президент так явно дёрнулся, что его испуг на этот раз был замечен всеми. Вошла внучка.
- Что ты, девочка? - заспешила бабушка, - иди ещё поиграй, мы скоро к тебе придём. - Она осторожно положила руку на плечо мужа. - Может быть, ты выпьешь лекарство?
- Я боюсь, - сказала девочка. - Там кто-то ходит. Я не хочу быть одна.
- О господи! - сорвался президент. - Там никого, там никого не может быть!
- Вот я и боюсь одна, - не смутилась внучка. - Когда человек один, к нему обязательно кто-нибудь придёт.
- Она у нас странная, - объяснила её мама Лагоде, - и любит разыгрывать из себя малютку. Ну, пойдём, мы с папой побудем с тобой.
- Извините, генерал, - поднялся папа, - я думаю вы сумеете разобраться с этим делом, и тогда мы будем рады вас послушать.
- Может быть вы сделаете великое открытие, - сказала на прощание дочь президента.
Они ушли, а президент согласился выпить лекарство.
- По-моему и мне пора, - приподнялся Лагода.
- Посидим ещё, - не по президентски попросил хозяин. - Знаете, так редко удаётся посидеть вот так - никуда не торопясь... Вот пожалуйста - выпейте ещё кофе.
- Да, - согласился Лагода, - такого напитка я не пробовал, даже когда был в Бразилии.
- Ну тогда вы сидите, болтайте, а я с вашего позволения...
- Да, да, иди, я уже себя отлично чувствую.

Они остались вдвоём, и президент, подвигая Гавриилу угощение, пытливо спросил:
- Значит, говорите, у нас завёлся ещё один президент, обременённый невидимой властью? - и резко переменил позу.
- Об этом пока можно только фантазировать.
- Я понимаю, - и после паузы добавил: - с некоторых пор я могу говорить об этих вещах серьёзно.
- Это хорошо. Тогда я буду говорить в открытую. Вы кого-то боитесь и хотите попросить меня о помощи?
- Я не ошибся в вас, - кивнул президент. - У вас исключительный талант. - И тут его прорвало: - Он измучил меня! Раздвоил, понимаете! Сначала были долгие изматывающие разговоры. Я как будто находился под гипнозом. И всё это в присутствии жены, которая ничего, понимаете, ничего не замечает! Для неё его нет. А он материален. Он брал меня за руку... - президент брезгливо поморщился. - Это когда начинались всяческие путешествия, разные ситуации, через которые он меня проводил... Я делал ужасные вещи, он пробуждал во мне ад... И всё это я помню ярче любой реальности. - Президент перешёл на шёпот:
- Я думал, что он у меня в мозгах, в голове, да... Тогда это обычное психическое заболевание. Но я-то чувствую, что я нормален, и он теперь бывает только по субботам, ночью, между двенадцатью и четырьмя. Но всё это длится как целая жизнь. Да, да, время исчезает и, даже когда жена не спит, я продолжаю быть в его власти. В последний раз я попросил её не спать и сам не спал, а потом спросил - что я делал час назад, она говорит - ты читал, разговаривал со мной. Но я-то знаю, что в то же время я бальзамировал каких-то покойников с некими Борисом и Антоном. Я был у них, - замялся президент, - у них на посылках, вы понимаете? И это не самая худшая роль из всех тех, что мне довелось пережить. Потом они разрезали и меня, что-то делали со мной, чего-то как бы заменили и сказали: будь паинькой. Такие, знаете, не плохие молодые ребята, анатомы что ли. У них даже фамилии были – кажется, Шамрай и Норов. Они песню пели про какой-то маленький плот… Вот видите, - он расстегнул рубашку, - красная полоска - ни шрама, ни чего такого. Там у них есть старший, почему-то иногда у него на голове тюрбан… И всё это иногда даже увлекательно, но порой приходится окунаться в такие мерзости, что нет сил нормально жить. И этот страх, постоянное ожидание его появления и его присутствия. Это я сам договорился с ним на субботу, но страх не прошёл, стало спокойнее, но я всё равно его жду. Жду этой полной неизвестности - что же со мной ещё будет?.. Ну, что вы обо всём этом думаете? Почему вы молчите?

В голосе президента зазвенело раздражение. Ему сделалась неприятна мысль, что теперь есть человек, который знает его опасную тайну. Возможно, он ещё бы долго рассказывал о пережитых страхах, если бы не заметил безучастной позы генерала. Тот сидел, глядя в сторону, не удивляясь и не кивая.
- Вы думаете, что это болезнь? - резко спросил президент.
- Если и болезнь, то не ваша.
И Гавриил поднял голову. В его глазах тоже не обнаружилось сочувствия, но зато по ним можно было определить, что генерал не равнодушен к услышанному и действительно не считает президента больным.
- Я задам вам несколько вопросов. Отвечайте кратко. Он сразу согласился приходить по субботам?
- Нет, не сразу. И сказал, что может позволить себе исключение из-за "чрезвычайных обстоятельств".
- Тематика разговоров?
- Это всегда хаос. Из разных областей. Я полагаю, у него гуманитарное образование, - президент хмыкнул, - хотя, если это дьявол, то у него не может быть образования.
- Как знать, - позволил себе Лагода, - вы можете сказать, каким путём вы оказывались вне квартиры? Этот процесс как-то вами фиксировался?
- Да, иногда. Либо резкая вспышка в сознании, ослепляет, а потом появляется новое место. Либо предметы начинают плыть и меняют формы: лампа оказывается деревом, кровать - горой и тому подобное.
- Вы спрашивали, что ему от вас нужно?
- Постоянно! Сначала он отвечал: "Подрастёшь - узнаешь". А потом заявил "я же не спрашиваю, почему ты приходишь в каждый дом со своими указами". К сожалению, он говорит мне "ты".
- И конечно он не похож на человека из Алмазного фонда?
- Не знаю, я не смог разглядеть его лицо. Оно не удерживается в памяти. Вот только, кажется, у него бывали ещё борода и тёмные очки. Часто его вообще нет - я просто оказываюсь в какой-нибудь дикой ситуации и временами слышу его голос, который всегда постоянен. Я бы узнал его из миллионов других.
- Пожалуй, пока всё. Мой вам совет: попробуйте попросить его, чтобы он выбеливал из вашей памяти самые неприятные впечатления.
Президент недоумённо вскинул голову, но подумав, кивнул и вспомнил:
- Однажды я, ожидая его прихода, включил магнитофон и спрятал под кроватью. Потом я прослушал запись, там был беспрерывный хохот.
- Хохот?
- Да, такой взахлёб.
- Вы можете дать мне эту кассету?
- Конечно, - президент встал. - Но знаете, я не уверен, что он в эту минуту не подслушивает нас.
- Будем надеяться на обратное, если это вообще имеет какой-нибудь смысл.
- Надеяться?
- Да.
Президент вздохнул и отправился за кассетой.

Пока он ходил, Лагода встал и подошёл к одной из картин, висящей между камином и окном.
Это было тысячи раз отражённое снятие Иисуса с креста.
Лицо одного из персонажей на полотне показалось ему знакомым. В комнате было тихо, в камине мягко шумело пламя, и вдруг в какой-то момент Гавриил почувствовал, что в комнату кто-то вошёл. Именно почувствовал, а не услышал.
Он резко обернулся, и в тот же момент перед глазами его всё поплыло, он пошатнулся, потому что пол качнулся под его ногами, но тут же всё приняло естественный вид, а ощущение чьего-то присутствия осталось.
Гавриил вновь повернулся к картине и узнал того, кто поддерживал Иисуса за ноги. Он напоминал уродца, с которым на днях Лагода познакомился при интересных обстоятельствах. По крайней мере, это было лицо того уродца - такое же бледное и наивное, с большим лбом и тяжёлыми ушами. Правда тело его здесь было сильным.
Картина показалась генералу неудачной. "Но зато подлинник", - подумал он о жене президента.
Он протянул руку и хотел прикоснуться к полотну, но острая боль обожгла ему указательный палец. Он невольно вскрикнул, и что-то тёмное метнулось от картины в окно. Раздался звон стекла…

А когда вошёл президент, Лагода постукивал по неповреждённому окну ладонью.
- Тут что-то случилось? Мне показалось, вы меня звали?
- Ничего особенного. По крайней мере, я наверняка знаю, что теперь мы одни.
- Вы уже вышли на след? - игриво спросил президент. Можно было понять, что его подбодрила уверенность генерала. - Я знаю, генерал, вы сможете раскрутить это дело. Не вам мне говорить о его исключительности. Вот вы рассказали о власти таланта, а не связано ли похищение диадем из фонда с моим мучителем? Как вы полагаете?
- Пока ничего не могу сказать.
- Мне нравится ваш деловой тон. - Президент налил кофе. - Последнюю чашечку. Прошу вас, вы меня извините за шутки по поводу женитьбы.
- Ничего страшного, - и Лагода положил в карман кассету с плёнкой. - Знаете, хорошо бы вам было временно пожить в другом месте.
- Нет, это не так просто. Мне трудно объяснить такое решение. Я не хотел бы вызывать подозрений.
- Тогда держитесь. И знайте ещё - попробуйте вести себя с ним подобострастно. Попытайтесь унизиться, умоляйте сжалиться, говорите, что вы способны на всё.
Президент задумался. Он так и не притронулся к кофе, крошил печенье в блюдце.
- Я не артист, - сухо сказал он. - Но я попробую. Только что это даст?
- Ему нужно, чтобы вы боялись. Вот мы и попытаемся узнать - зачем. Послезавтра суббота. А завтра я уезжаю, но постараюсь быть в субботу вечером у вас. Если меня не будет, то могу прислать одного из надёжных...
- Нет, я бы не хотел, чтобы подключался ещё кто-то.
- Хорошо. И, пожалуйста, доверяйте мне либо полностью, либо я буду вынужден отказаться от этого дела.
Эти слова произвели на президента ошеломляющее действие. Он испугался точно так, когда скрипнула дверь. Ему казалось, что удалось скрыть самое главное из истории мистических визитов. Самое неприятное и ужасное, о чём от одного воспоминания бросало в пот. Он закрыл лицо руками и прошептал:
- Не сейчас, не сейчас... Это выше моих сил! В следующий раз, но не сейчас.
- Тогда разрешите идти?
- Да, да, идите.
И когда Лагода уже был у дверей, президент спросил:
- Послушайте, Гавриил, вы не считаете меня сумасшедшим?
- Если моё мнение может вас успокоить, то я вынужден ответить: нет, не считаю. Но вы и я должны быть готовы к полному поражению. Спокойной ночи, господин президент.

Хозяин страны остался один. Он подумал об этой огромной стране, которая нуждается в нём - дальновидном, мудром, решительном и здоровом.
Как ему захотелось, чтобы его страх сделался выдумкой, выскочившей из воспалённого воображения какого-нибудь бездельника, не знающего к чему приложить свои фантазии. Самое обидное - он чувствует, что может сделать свою страну процветающей. Здесь люди были бы счастливы и богаты, и потомки были бы вечно благодарны тому, кто подарил им это счастье.
Президент мыслил обобщёнными категориями, он был сделан из глины и праха, он делал вид, что уважает большинство, и никогда не напивался до беспамятства. Он многое никогда не делал. Поэтому, как и все политики, он считал, что занимается важнейшими вопросами времени, за что и получит от умиротворённого большинства пожизненное и посмертное почтение.
Но вот теперь недопустимое и совершенно бессмысленное нашествие разбило вдребезги всю его жизнь, все его мечты и усилия. Он оказался во власти сил, которые делали из него идиота и могли заставить выполнять любые приказания. Это было нелепое не представимое наваждение, и от бессилия ему порой хотелось завыть - особенно в те минуты, когда он возвращался в своё реальное жилище, где каждый мирный предмет становился насмешкой над допустимостью фантастических перемещений.
Если бы ему сказали, за что его пытают! Чего от него хотят! Возможно, тогда он с лёгким сердцем пустил бы себе пулю в висок, и тогда бы от него абсолютно все отстали. Но его ни о чём не просили. Над ним издевались, ему мстили...
Президент устал. Он хозяин, и от него постоянно все чего-то хотят, к нему пристают даже какие-то потусторонние силы, совсем как вульгарные девки на улицах. И он никому не может рассказать о своих проблемах, об усталости. Это смешно - плачущий президент. Это не прощается.
Такая огромная страна и угодила в трясину. Ему искренне хотелось помочь ей выкарабкаться. У него ничего в жизни нет, кроме этой огромной ответственности за судьбы поколений. За что же его так? Почему нельзя простить? Разве есть тот, кто не мочил собственные штанишки?
Всё сам и сам, среди алчущих, двуличных - скольким помог, открыл перспективы! От чего же такая злоба - когда в любой момент готовы подтолкнуть в яму. Вся жизнь ради чужого будущего. Так что бывает ощущение, что и самого себя нет - одни заводы, банки и трудовые коллективы. А где я? Где же я?

Где он?
Президент встал и погасил верхний свет.
Он был один в несуществующем выдуманном мире.
Он никогда не поймёт, что его нигде не было, он не узнает, кто им повелевал, он не будет жить, но умрёт прежде, чем этот выдуманный мир закончится.
Он всматривается в полусумрак и принимает мебель и электрический свет за реальность.
День заканчивается, следом за ним приходит ночь, о которой политики не имеют ни малейшего представления.
Президент обиженно всхлипнул и принялся расстёгивать пуговицы на своих рабоче-выходных брюках.

Ночь. Мрак. Камера удаляется.

Урок второй  >>>






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: роман, проза, Игорь Галеев, эзотерика, триллер,
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 59
Свидетельство о публикации: №1211221451128
@ Copyright: Игорь Галеев, 21.12.2021г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1