Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Идеальная Мания I


Идеальная Мания I

­­Игорь Галеев 


Идеальная мания -
I


Первая посиделка


- Она стала требовать деньги за жильё? А сколько вы прожили?
- Да года полтора. Да нет, она не требовала, она позже обвинила меня, что я жил за ее счет. Мы уже расстались, бросили снимать квартиру. Тут всё несколько странно...
- Да что тут странного! Все хотят сделать виноватым другого. - Глаза Маруси изумительно сверкнули.

Она во мне души не чаяла, эта Маруся. Не знаю почему, но я ей рассказывал самое сокровенное, и она была бы лучшим моим прототипом и персонажем из будущей книги, которую я не хочу писать.
По началу я вёлся на ее "слабо". Мол, тебе слабо ответить просто и прямо. И при этом ее взгляд, настолько пытливый, что я забывал, что она практически еще девушка, а не какой-то там кореш.
Еще меня тревожила мысль, что она чего-то хочет, использует некий приём, чтобы помериться со мной силой, пусть ума, а не интеллекта, и самое главное, что ее появление означает попытку доказать мне, что не все дамы одинаковы, что что-то святое еще осталось...
- Как она могла от тебя требовать оплаты за квартиру, если ты ее трахал? Ты!
От нее я не ожидал такого вопроса, как и многих других вопрошений.
Но уже был озадачен некоторыми из них, которые мне представлялись чисто мужскими. Или она мне хотела показать, что не имеет отношения к ограниченности половой принадлежности?

Еще я знал свою природу, которая всякого приблизившегося человека постепенно выводит на чистую воду. Это была душевная задачка, и Маруся всё усложняла ее своими вопросами, иногда пугая меня подозрением, что через нее я их задаю себе сам.

Раньше я считал, что прежде чем вот так откровенничать и сидеть, тягая канат за чашкой чая, стоит переспать, после чего многое отпадает само собой. И зачастую мозги дамы становятся чистым листом, на которым пиши себе, что угодно.
- Трахал... Мне не очень ловко говорить в таких терминах с тобой.
- Ну она-то трахалась? А ты, конечно, ее любил.
- Причем здесь это?
- Если бы я не знала, кто ты есть, я бы согласилась с ней и посоветовала заранее назначить за ночку цену. Хоть ты и не спишь с проститутками. А тут... Она что, не знала, кто ты есть?
- Ты имеешь в виду, что у меня нет денег, - решил я оттянуть ее определение меня, и вспоминая, когда же я проболтался, что не был с проститутками.

Вторая посиделка

- Она что думала, что у тебя просто никого нет, поэтому ты сидишь сиднем и не продаешь свои вещи, а вот коли ты бы влюбился, то разбился бы в лепёшку, чтобы дать благосостояние своей возлюбленной? Так как - она не знала, кто ты есть?
- Знала - не знала... Вот ты-то хоть сама знаешь, кто ты есть? Не отвечай. - Я-то точно знал, что Маруся начнет рассказывать свою биографию, чтобы признаться, что она просто хороший человек, отстоящий от меня на миллион парсеков. - Но я признаюсь, что совершил несколько ошибок. Я связался. Хотя мог и не связываться...
- В тот период это было необходимо. А она...
- Давай не будем обвинять ее, критиковать и осуждать.
- Но она же обвинила тебя, хотя ты ни в чём...
- Ты пойми, у нее же ничего нет, она же лист. Чистый лист, на котором накалякали всякие. Я разрушил эти каляканья, она вновь стала чистой. Я вновь написал на листе. И она убежала с этим...
- Она воровка?
- Почему воровка... Так она хоть что-то...
Маруся заёрзала, и скрыла свое волнение за прихлёбыванием чая. Я заметил, что её пальчики, что кружку держат, подрагивают.
- Ей нелегко пришлось. Но она жестоко и с тобой обошлась. А должна была хоть чуток по-матерински.
— Это у тебя двое детей, и ты со мной ведешь себя слегонца по-матерински. А она не хотела детей. Или может быть и завела, если бы кто-то взял на себя обязательства по их содержанию. Чего ей обременяться. Она же королева.
- Ты всё-таки уязвлён, - Маруся и сама была не прочь поязвить. - Но я считаю ее дурой. Или просто слабосильной трусихой. То же - что и дура. Вот ты меня хоть тоже считаешь не очень-то... Но я зато знаю, кто ты...
- Ну как ты можешь знать, Маруся! Потому что ты прочла мои вещи?
- Точно!
- Ну, тогда ты есаул...
- Какой есаул?
- Что догадлив был.
Мы хорошо посмеялись, сбрасывая накал эмоций. Марусе надо было идти за детьми в сад, но я знал, что она продолжит эти допросы.

Третья посиделка

Маруся молода, она словно сдобное изделие. Такая вся белая, я бы подбирал к ней только съедобные эпитеты, кажется, что в ней можно плавать, как в свежем молоке...
Но для нее я представляюсь таким надежным и очень стойким дядечкой, и своей сокрытой сущностью она прекрасно чувствует мой эротизм к ней, хотя я тщательно избегаю частых контактов с ней, и боюсь прикосновения ее рук, пальчиков ее чувствительных... Ее муж погиб, и она в каком-то отрешенном периоде, и, возможно, мой тип или темперамент ей напоминает мужа... Отчего она пытается сканировать меня, проглотив какое-то количество страниц из моих книг. Возможно, этой зоркой сущностью она и знает, кто я... Чего только не случается в этом ядовитом мире.
Но Маруся не знала, что сегодня я дико разрыдался, слушая простецкую песню "Идёт солдат по городу". Я свалился на постель и закрыл лицо полотенцем, и захлёбывался в него. Как можно знать Марусе - отчего бы это? Вот и спрошу ее.
- Это... потому что ты всегда ее ждал, даже тогда, в твоих грязных войсках (Маруся вкратце знала мою историю), и я же читала, как ты умирал за пределами части под солнцем тем... Ты знал, что она есть, но не знал, где. И сегодня ты рыдал по своей армейской юности... Слушай, она же родилась именно тогда, когда ты рыдал под тем солнцем, валяясь в пыльной траве... Боже мой! Она же тогда и зачалась!
- Глупости! Ей уже было полтора года.
Я начал подсчитывать, и получалась эта цифра 21... и все отсчеты вокруг нее. Мистическая математика. Но и Маруся была наполовину права. Известное только мне жертвоприношение своими расчлененными кусками горело во мне всё это стремительное время. Эти куски вспыхивали и жгли моё сердце, проникая в мой стойкий мозг. Я всегда рыдал по себе без нее.
- Я тоже удивляюсь, какой надо быть незрячей или себялюбкой предельной, чтобы не понять тебя... - Марусино лицо мне увиделось злым, и это было слишком. Потому что тут уже было недалеко и до злости на меня - за непонимание мною уже Марусиных чувств ко мне. Женщины бывают очень разворотливы.
И тогда я зачем-то вспомнил:
- Была одна читательница «Психоэмы». Так она мне потом рассказала, что за время чтения только и ждала в напряжении - трахнет ли герой героиню или нет.... Хотя там речь шла о мировоззренческих подвигах и смыслах бытия...
Маруся смеялась.
- Это ты про ту прототипку училку, которая два года к тебе, шестнадцатилетнему, была не равнодушна? Сам то не сожалеешь, что у тебя с ней так и не случилось?
- Сожалею, - признался я, смеясь.

Четвёртая посиделка

- Ну, а читательница была разочарована Психоэмой? Сергей Юрьевич ее разочаровал? А химичка Наталья Аркадьевна не получила своего неземного счастья?
- Нет, она считает «Психоэму» одной из крутейших моих книг.
- Так это она написала тебе те прощальные письма? Ты ответил? Она пишет, что любила тебя ужасно.
Для женщин главная страсть - покопаться в отношениях. Маруся не исключение. Я и сам в малые лета искал в произведениях эротические сцены. Представить трудно, что на всю советскую литру были жалкие куски с описанием голых женщин. Это сколько же мне пришлось перелопатить литературы, роман-газет, классики и полу-классики, “Иностранных журналов” ... Как-то я наткнулся на жаркие сцены в романе Задорнова Николая Павловича "Амур-батюшка". Как только это пропустила советская цензура! Не от этого ли голода у меня развилось воображение? Если вспомнить, что в один период я видел всех одетых красавиц Владивостока голыми. Они прятали от меня свои тела, но я их на раз раздевал. Еще я маниакально глядел в окна.
Владик среди сопок и обрывов. Некоторые дома упираются в стены сопок, сидишь себе напротив пятого этажа общаги и в упор смотришь за неиспорченными еще созданиями. И сидишь-то в позе - Демона Сидящего. Смотришь на беготню студенток по комнатам, но видишь только ее одну. Ее нет, а ты видишь. Всяких много и все они входят в одну. И она, зараза, всюду. Такая беспомощность от ее вездесущности. Была одна студентка с английского, подружка одной Елены очень прекрасной. Елене я писал стихи, и иногда провожал до дома, любуясь ее грацией. Лучшая походка в мире!
Ее подружка была хороша, но я даже не пытался ей ничего писать, и никогда с ней не говорил. Но мне было важно что-то понять в ней.
Зимний Владивостокский сумрак, вязкий снег, нечищеные во льду тротуары. Мы ехали долго в тесноте троллейбусов. Потом она шла в универсам, покупала что-то, я топтался у дверей или на расстоянии среди сугробов. Я много курил. Пачка “Беломорканала”, жеваный мундштук, скрип зубов на морозе и обувь в слякоти. Потом она шла в темные проулки многоэтажек, переходила дороги, несла свой портфель, пакет с продуктами. Иногда ее фигура требовала заговорить, словно ее тело знало обо мне. Ну, конечно, знало - на то оно и тело. Знала ли ее душа? Но я расставался с желанными женщинами. Я решил не искать никаких вторых половинок или четвертинок. Я не выбирал одиночество. Я был нем, косноязычен, но выбирал путь Слова. А скорее - он (путь) или оно (Слово) тоже выбирали меня. Мне оставалось чуть-чуть - чтобы порвать с Еленой и поблагодарить ее за писание ей стихов.
Я проводил много времени за этими хождениями. Иногда каждый день. Я тягуче или же стремительно размышлял по пути. И я до сих пор думаю, что за все эти походы она меня не вычислила своей англичанской головкой. Я так и остался в ее жизни не узнанным наблюдателем. Но однажды всё закончилось, словно захлопнулись дверцы в какие-то секреты, которые я познал разом.
Дело в том, что я долго не мог вычислить ее квартиру. Но потом обнаружилось, что ее окна тоже выходят на стену сопки. И я забрался, спрятался и смотрел.
Спроси сейчас, что произошло - мне нужно использовать много ажурных слов в духе Набокова. Я не очаровывался ею никогда, я не был в нее влюблён, она не вызывала во мне даже серьёзных эротических чувств. Она была мила, стройна и фигуриста. На ней всегда приличная одежда и всё такое. Она была выбрана мною и случайно и не случайно.
Я был маньяк. Маньяк-идеалист. Но и не только. Я был жутким натуралистом. Я не замечал особенностей ее одежд, но я исследовал ее душу, ее ментал, так сказать. Она мне заменяла охоту на бабочек, за их индивидуальностями.
Вот она переходит улицу и по-своему смотрит по сторонам (только по-своему), вот она надевает перчатки - и тоже только по-своему. Вот она ищет ключи, открывает двери, разувается... - я увидел, как она сняла пальто, надела тапочки, потом переоделась во что-то домашнее, сказала кому-то что-то на кухне. Всё мирно, никакого волосатого сожителя, никакой ругани, ничего особенного.
И неожиданно всё лопнуло. Я ее познал (не в смысле библейского стиля), я ее познал абсолютно - от волос, до ногтей.
Не скажу, что я познал ее пустоту, я познал женскую обыденность. Именно то, что скрывают женщины, почему они прячутся. Они же прячут не тела, а души, мутные и пустые в основном.
Нет, я не был разочарован, наоборот - уходил навсегда - как натуралист, подглядевший за жизнью одного из диковинных зверей, за развенчанной таинственностью бабочки.
Я уходил с добычей. Я тащил на себе тушу ее души и ее хрупкие крылышки. Я нес добычу, чтобы приготовить и съесть, насытиться. Единственное, что я понял гораздо позже - в мире пронеслась волна маньячеств, и эти маньяки сплагиатничали, но на низком телесном уровне, и они всюду, по всем странам (особенно, как не смешно, в высокоразвитых государствах, надутых, как ЮпитерА) кромсали и резали женские тела.
Рассказать ли об этом Марусе? Нет, возможно, позже, погодя.

Пятая посиделка

- Ты ответил на прощальное? - Маруся, итак, уже отважно помолчала.
- Нет. Я не прощаю женщинам жадности и измену моему делу.
- А что такое? Она жадная?
- Маруся, на тебя больно смотреть, так обострился твой буратинистый носик.
Но она на этот раз даже не сделала попытки изобразить обиду.
- Женская жадность показывает, что они еще не люди, что они отождествляют себя с самками, которых нужно содержать. И еще гордятся этим. Дура говорит - я женщина! То есть, она говорит - я не человек, я дура и жадная особь.
- Ладно, - почему-то покраснела Маруся, - я никогда не стану называть себя женщиной и даже гражданкой, только человеком.
Я тут совершенно аморально промолчал, не сказав, что человеком нужно еще стать.
- И ты простил обвинения в том, что ты жил за ее счёт... Нет, нет! - заметила она моё недовольство. - Ты не жил так, я это точно знаю, но ведь такие обвинения ... Они же лживые. И ты не избегай моих вопросов, а то, что же, мы будем сидеть с одним блином твоей истории? и смотреть друг на друга, не зная о волнениях души?

Ну и наговорила! Я ей вкратце объяснил, что свои скромные накопления потратил на участие в бизнесе той распрекрасной Королевы, что она привлекла меня к этому бизнесу, а потом всё забросила, что она лишила меня былого заработка, поставив ультиматум - либо я, либо твоя работа, что после нашего расставания я оставался без жилья и три месяца кантовался в сарае, перебиваясь шабашками… Оставался один шаг до блуждания по свалкам.
- И ты ей простил? - праведность Маруси мне всё же виделась напускной.
Сколько женщин топчут и пинают предыдущих - как мужчин, так и тени соперниц, чтобы встать на свой звёздный пьедестал!
- Мне не прощать опасно, - попытался увильнуть я, - тут дело в другом.

Опять эта боль заёрзала у меня под рёбрами, и если бы была такая вилка, какой я бы мог ее оттуда выковырять... А еще каким-нибудь пинцетиком выхватить ее образ из мозга, и кромсать скальпелем на мелкие частички, и жечь, жечь, как прах какого-нибудь Гришки Отрепьева, раздувая всё ее былое могущество по грязным водам Оки-реки.
Но нужно же было так попасться! В чудном фильме "Генри Фул" есть такая ключевая фраза "Я попался". Она подходит к моей ситуации. Мне только сбежать некуда, и отсидеть за это "преступление" я не могу, хотя бы и сидел пожизненно.

Шестая посиделка

- Пойдем, прогуляемся, а то этот компьютер тебя уже изъел.
Маруся отвозила детей и заглядывала ко мне, всегда с каким-нибудь сюрпризом к чаю. Машинка у нее не новая, и водит она не очень, но мне всегда симпатичны женщины за рулем.
Давно в “Иностранке” я прочел роман “Женщина в авто”, если не путаю. Детектив такой, но там подробно и с вожделением описывалась шикарная красавица именно в авто, как она ведет классную машину, как выходит из нее, что в ней делает, как закуривает...
Это было так необычно: сидеть в безлюдном поселке на краю у моря, где не было ни одного частного авто, и представлять южные городки, зной, гостиницы, заправки, ее - то в нижнем белье, то в платьицах, то… Я часто чувствовал ветер на своих щеках, будто незримо несся с ней по шоссе, среди курортного пейзажа, и ел и пил, что ела и пила она, и мучился порой от зноя, а порой вдыхал запахи южного моря... Наверняка автор писал это с тяжкой озабоченностью, и передал мне, подростку, это знойное волнение. Хорошие вещи всегда пишутся слегонца сумасшедшими. С тех пор и мне стали любопытны женщины в авто. Я испытываю к ним дурацкое уважение.
Хотя… у меня есть подозрение, что наши переводчики делали западные вещи гораздо живописнее, чем их авторы. Ведь переводчики тоже ярко воображали западный мир, закрытый, как и ворота в Кремле.
И еще я жалел, что Она не имела машину, хотя имела права, и не насладила меня созерцанием Ее за рулём. Я сказал об этом Марусе.
- В тебе столько намешано, - холодно ответила она, не посмотрев мне в глаза. - Ещё, небось, мечтал заняться с ней сексом в машине.
Я сказал, что не мечтал, что я никогда не занимался с ней просто сексом, но Маруся вряд ли поверила. И тут же молниеносно и между прочим я увидел, как сама Маруся когда-то проделала это с кем-то… Но что мне до ее былых утех.
Много гулять не пришлось, потому что недавно выпавший снег таял, и, хотя стоял январь, но температура болталась около нуля. И я понимал, что все эти последние перемены с климатом зависят от меня.
Мы вернулись, пили чай, и я знал, что через 40 минут Маруся уйдёт, а я лягу, чтобы прийти в себя. Я лягу буквально на 5-10 минут, как и Она ложилась когда-то по три-четыре раза в день, чтобы качнуть из вакуума энергию. Она меня заразила этим.
Я дал себе зарок - не связываться с Марусей интимами, хотя и понимал, что такие разговоры и посиделки уже часть соития - если и не тел и не душ, то трепета умственного.
- Сегодня ты слишком напряжен для вопросов, - сказала она при уходе, не спросив меня ни о чем существенном. - Наверное я надоела тебе.
- Ещё как! - воскликнул я так, чтобы это выглядело противоположностью, и хотел поправить ее немного непропорциональный кант на вязанной шапочке… Маруся стремглав исчезла.
- Я не дура! - крикнула она от калитки.


Седьмая посиделка

- Ты хотел, чтобы Она была твоим личным водителем? - начала Маруся на следующий день.
И я подумал, что она лихо запомнила мои слова о том, что умный человек отличается от глупого тем, что всегда помнит, на чём он остановился в разговоре с кем-либо, пусть пройдет и 10 лет.
- Ну что ты! - возразил я, подумав: а почему бы и нет?
- Я тоже считаю, что так она хоть как то оправдала бы смысл своего существования. - Маруся сказал это без иронии.
Я не стал продолжать эту тему личного водителя, хотя и сладко представил Ее - шевелящую ножками по педалям. Ведь она такая эгоистка, что мало не покажется, и если бы даже и повозила меня с неделю, то тот или иной счёт выкатился бы потом с лихвой, она умела считать и складывать. Я даже подозреваю, что она и меня высчитала и просчитала так, что в конечном итоге ошиблась, потому что сейчас большая часть населения заражена вирусом Глюка - этого знаменитого деятеля всех наук наших.
Мы шли с Марусей по бесснежной земле на краю просеки, куда она меня всё же отвезла подышать лесом.
- Она всё-таки не любила тебя, раз поступила так резко. Кто выдержит такое расставание, если действительно любит, - она явно приберегла эту фразу.
- Я давно не верю, что женщина может любить, тем более, если она еще не человек. Тем более, современные женщины, которые с пеленок усваивают, что нужно дорого себя сдать.
- Продать?
- Деть, - усмехнулся я. - Я не осуждаю. Мне теперь ясно видно, что назначение женщины очень прикладное, что ее свободное существование невозможно и более сужено, чем мужская свобода. И это не от традиций и устоев, а от натуральной природы, от той точки, когда Адаму дали куклу, чтобы он не скучал, как последний тинейджер. Он и перестал скучать, ибо гражданка Ева подставила его в истории со змеем. Тот, кто это выдумал, гениальный поэт. Назначение женщины - подставлять и лгать, искушать и кидать. Потом это стало и деятельностью многих обабившихся мужчин.
- А как же - быть музой?
— Это и есть музонистость, - изобрел я словечко. - Муза — это та, что подставит и кинет. Именно это, наряду с контрастной привлекательностью личика и фигуры, вызывает желание постичь природу этого ужасного явления или доказать, что ты выше элементарных инстинктов. Блядь Керн вызвала у Пушкина стих “Я помню чудное…” Блока вдохновляли гулящие шлюхи. Лучшие музы - это просто насмешницы, вульгарные, шаловливые, фривольные, потаскушные, прыткие, просто ногастые и часто моргающие длинными ресницами...
- Но сколько же посвящений прекрасным женщинам… - не сдавалась, моргая, Маруся.
- Беатриче смеялась над Данте. Лаура была родильным аппаратом, она произвела 11 детей к 40 годам, и скончалась в день встречи с Петраркой, только через 21 год. Кстати, ее потомком стал маркиз де Сад. Натали Гончарова была причиной смерти Пушкина из-за своего желания порхать на балах даже беременной. Лермонтова убили из-за девки. Гоголь умер из-за дамы и чокнулся, когда ему отказали в женитьбе. Я бы не удивился, если бы узнал, что Михаила Булгакова медленно травили его воспетая всеми жена с ее сестричкой. Они были агентами ГПУ. Кого ты хочешь назвать музой - жену Льва Толстого, которая изъела его мозги своими претензиями и от кого он бежал, аки от черта?
- Но ты лукавишь! - не сказала же всё-таки “врёшь”, как сходу бухала Та, что поселилась в моих мозгах пушинкой. - Ты же сам начал своё творчество с обращения к той, как ее…
- К СШ. Ну да, ну да, начал, - сделал я долгую паузу. - Я хочу сказать, что если и есть музонистость и музы, то это в основе своей нечто тягостное и жестокосердное, что-то опасное и убийственное, особенно когда это идет от очарования образом, обликом. Можно получить как будто укол, инфекцию, вирус, о котором даже это прекрасное чучело ничего знать не будет. Начинается мания. Тот самый Змей оживает, и наверняка этот укол-укус исходит от него. Нет покоя, ничто не насыщает и в райском саду. И если даже вы на время сольетесь в гениальном счастье, она всё равно будет жалить тебя смертельно и омрачать существование ядом. Змей.
- Поехали, мне пора. - Маруся вообще не смотрела на меня.

Восьмая посиделка

- Быть может, ты зря сходу назвался маньяком. Читатель мог бы постепенно прийти к пониманию, кто ты есть.
- Наверное, ты права. Я всегда страдал несдержанностью, хоть и терпел многих.
Маруся улыбнулась - так по-матерински, и протянула конфетку от фабрики Крупской, что в Питере. Это напомнило мне дикие ночные поездки за этими конфетами в Питер из Москвы. Я был мелкий одиночный коммерсант, с деньгами в поясе под свитером. Маруся знала эту историю - целый пласт из моей жизни, но там столько подробностей и важных мелочей, что время от времени я возвращался к изложению их. Но не сегодня.
Моя несдержанность однажды выручила меня. А может быть, и не единожды. Я был не сдержан во многом, в том числе и в семяизвержении. Уже никто не знает (и скоро не останется свидетелей моих, в том числе, и эротических историй), что в меня, физрука, влюблялись ученицы. Во мне бушевали тысячи ватт энергии. И я начал рассказывать Марусе, как был физруком, как от всей школы, от любого кабинета у меня были ключи, как параллельно я придумал и ввёл кружок “Юных лаборанток” (чтобы самому не мыть пробирки), как крутил учебные фильмы на аппарате “Украина”, как сделал радиорубку, поставил два громкоговорителя в коридорах, и на переменах звучала музыка, хотя иногда уже звенел звонок и начинались уроки. Училки бегали ко мне в радиорубку, чтобы сообщить о начале урока, где я часто забывался за ворохом дел.
Это было так интересно - открыть ящики с аппаратурой, которая пришла в школу несколько лет назад, и до которой никому не было дела, а там - новенькие не троганные усилители, всяческие девственные приборы… При этом я вёл секции - лыжную, баскетбол и волейбол, и проводил занятия с 3 по 10 класс по физ-ре. Мне даже приходилось соительствовать в кабинете физики с неожиданно появившейся полузабытой одноклассницей - на столе и на полу, под стрёкот кинопроектора “Украина” и стуки озадаченных восьмиклассниц в двери. Жанка вставала и не уходила, жалкая, пока я не называл дату следующего ее прихода. И я называл, помучавшись и страдая от жалости.
Еще я писал статейки в районную газету для конкурса на поступление в универ и штудировал учебники за старшие классы. Жесткий армейский флёр пока не выветрился из меня, я привык выживать всюду, и уже точно знал, что передо мной открывается огромное будущее. Я видел, что мне суждено выразится. И не только матом.
Я порвал с предел контролем матери, ушел оттуда, куда меня засунули, и никто не верил, что я, в сущности, распиздяй (драгоценное армейское звание), поступлю в универ. И действительно - мои знания мною же отчаянно оценивались близкими к нулю. Но во мне горело пламя, я бы даже сказал, что это был термоядерный синтез. Мне помнится, я не ходил, а слегка летал над землёй.

Маруся заслушалась, полузакрыв глазки.
- Ты устала?
- А как же в том случае несдержанность тебя выручила?
Наверняка она уже знала - как и что. Если есть завораживающая нота в рассказе, то последующие события часто выстраиваются как бы сами по себе, опережая повествователя. Мне не очень хотелось об этом вспоминать, я бы лучше передал тот случай, как сон (что отчасти так и есть), тем более, что нужно как-то расширить предысторию этого несдержанного выстрела энергии.
И важно вот еще что - моё острое влечение к женщинам было лишь теневой стороной некоего объемного влечения к тайнам вселенского масштаба, к раскрытию моей вселюбящей религиозной природы, к самоосознанию себя. Поэтому мне нужен был толчок - какое-то событие, могущее, как острие бильярдного кия, влупить меня в нужную сторону. Мой организм, моё тело, если хотите, моё Альтер Эго, мое второе “я” - рыскали в поисках этого Толчка. Для того и нужна женская природа, для того ее высшее назначение. Она рожает ментального мальчика - меня - во мне, пробивая черепную коробку и инфицируя клетки мозга вирусом неудержимого осознавания. Это событие случилось уже в универе.
А тогда я никого не любил. История со Светкой П. свернулась, так как ее полудоступные ягодицы и тугая грудь, ее насмешливые интонации уже отсутствовали в посёлке.
В старших классах я написал ей несколько стихов, но это не было молниевидным толчком. Я оказался не зрел словесно, и даже гибель моего друга, собаки Икара, повлияла на меня больше, чем все эротические фантазии. Светка всегда мучила меня неотдаванием, и, наверное, от этого у меня случались припадки ненависти к ней.
— Это ты хорошо сказал, - расхохоталась Маруся.

Я смотрел на ее белозубый рот, на заискрившийся взгляд, на колышущиеся грудь, и - наслаждался. Маруся напоминала мне одну (тоже вдову), которая была так сладка - что казалось, что если ее полить, то она будет таять и растекаться, как кусочек рафинада под тяжестью моего тела. Я и поливал. Она и растекалась. Потом уехал от нее, смотря из окна автобуса на лицо, припухшее от рыданий.
Помнится, что девичьи слёзы, которые обычно провоцировали меня на мучительное страдание, не вызывали в тот день ничего, кроме холодного созерцания.

- Что это за история? - Маруся привстала, как бы сделав движение рукой за чайничком, что стоял на моем миниатюрном каминчике, который я вмонтировал в свои апартаменты совсем недавно. Но ей нужна была история про вдову, а не чайничек.
- Ты всё узнаешь, дай только я допью свой крепленый чай и полюбуюсь на тебя в полной тишине.
Маруся зарделась, поправила рукава кофточки и замерла на минуты две.


Девятая посиделка

Под каким-то дутым предлогом я отложил рассказ про рафинадную вдову. Во-первых, мне не нравится определение “вдова”. Рисуется что-то тяжелое и трагическое. Хотя Маруся очень оптимистичная, и не потому, что равнодушна к гибели мужа, а просто у нее такая жизненная позиция. Она может родить еще десять малышей и до конца дней кокетничать не очевидно.
Главная проблема Маруси и всех, кто имел со мной контакт — это проблема ума. Очень смешная проблема для меня, но для них — это мучительнейшее переживание, ибо здесь громадное влияние эго, которое не желает выглядеть дурындой, недотёпой и просто бытовым куском плоти с дырочками, ножками и волосиками. Я понимаю это волнение. В принципе, это важно - иметь развитую голову, в которой ума палата. Многие даже не расширяют границы до пределов, данных от рождения. И хотя я посмеиваюсь над женскими потугами доказать мне, что они головастики еще какие, всё же периодически испытываю уважение к таким потугам. Ведь известно, что от потуг рождаются дети. А что, если и при умственных нагрузках и тяготах родится нечто летучее. Родил же и я, зачав от стрелы Светланы Ш., себя-мальчика в мире потустороннем.

Про Светлану Ш. Маруся уже частично в курсе, да и что там рассказывать, если почти ничего не было, а было какое-то жуткое оплодотворение ее обликом.
- Ты не хочешь продолжать про случай несдержанности в бытность твою физруком и с другими многочисленными нагрузками?
Маруся частенько меняет одежду. В основном для меня. Я бы не сказал, что она вредная модница, но всё же ей тоже хочется, чтобы ее облик на меня воздействовал. Что я, увы, уже не властен воспринять в полной мере.
Поэтому я частенько пичкаю Марусю ретро-песенками. В чем она тоже оказалась несведущей, как и Та, которую я напичкал еще и фильмами, и шоколадом.

И дни, словно годы, тянулись, пока
Не встретила снова того паренька
"Меня - говорю - хоть ругай и брани,
Возьми мое сердце, а песни верни!"
Про жаркий день, про яркий снег,
Про ночь, про солнце, про рассвет,
Про то, что жить нам вечно
И про любовь, конечно.

Ни Маруся, ни Она не знали многих выдающихся фильмов и их авторов. Я показывал Eй эти фильмы и следил за ее восприятием и ценил Её суждения, даже самые наивные и поверхностные. Я ценил в Ней всё.
С Марусей я смотрел всего лишь несколько фильмов, потому как она всегда занята, и вечерами мы не встречаемся, когда я ужинаю и смотрю любое - как это делал и Зевс на своём Олимпе. Пока не кончился. Его фильм или фильм о нём.
Я и сейчас печатаю под очень громкое звучание песен-ретро или под Пинк Флойд, а то Мишель Жара с Энио Мариконе.
Я знаю, что советская эстрада, все эти ведищевы и мулерманы, вымывали русское из голов. Все советские тексты песен и их ритмы - это насилие. Но я вырос среди этой чумы, и мне прикольно наблюдать внутри себя всплывающие волны эмоций, которые явлены припоминанием юных чувств. В этом я слегка мазахист. Но у меня не было другой юности на Дальнем Востоке. Я вообще там появился впервые, в этом смертельном поиске Её.
- Так это Она твоя Мания? - Маруся частично прослушала вышеизложенное.

Я решил промолчать. Вдруг мне захотелось, чтобы Маруся сама собрала все эти осколки моих историй в целое.
- Давай я тебе лучше расскажу про то, как я несколько раз был Дедом Морозом.
Маруся пожала плечами, и слегка надменно согласилась: “Давай”. Хотя она еще не знала, что я был, возможно, единственным Дедом Морозом в мире, который потерял девственность.

В 15 лет в школе меня чуть ли не принудили стать Дедом Морозом, потому что до этого несколько лет им являлась школьная повариха, и все прекрасно знали, кто скрывается под бородой. Она всем надоела своим идиотским басом и была туга к шуткам. С ней не считались и чуть ли не сдергивали бороду с усами и воротник, бесцеремонно лезли в мешок с подарками и не слушали ее призывов водить хороводы. Полностью игнорировали ее программу.
Я же явился сюрпризом. К 15 годам я вытянулся, и вряд ли потом добавлял в росте, у меня полу-сломался голос, и я участвовал во всех самодеятельных театральных постановках, читал стихи Маяковского и Межерова так, что у училок ноги сводило, и все классы стояли по стойке “смирно”.

И вот я вышел в праздничный спортзал под призывы: “Дедушка Мороз!” И мне, пятнадцатилетнему, было жутко жарко под шапкой, бородой, в этой ватной одёжке - с мешком и дубиной, в валенках, в этом душном зале. Две училки наряжали меня и смеялись. Никто не знал, что это я, не знали даже одноклассники, я потел и страшно беспокоился за текст - ведь нужно было водить хороводы… Вот и вру. Ведь в начале я был на утреннике, с младшеклассниками и их родителями, а потом, уже через день, на вечере, где девчонки были наряжены в самое лучшее, а пацаны щеголяли в основном в виде пиратов и индейцев, как и я в предыдущие годы.
Настал вечер. Пионервожатая терлась о мое плечо грудью, наклеивая мне усы…

Маруся увлеклась моим рассказом и забыла про чай.
- Ты пей, а то остынет, - я пристально на нее смотрел, прикидывая, как помягче изложить дальнейшее.
- Я пью, - сглотнула она, предчувствуя невероятный поворот в этой истории.
Я услышал, как бьется ее сердце.


Десятая посиделка

- Представляешь, вспоминал на днях имя одного знакомого из далекого поселка, а он сегодня мне написал в Инете. Я о нем много лет не слышал. Он оказался Сашкой.
- Ты же главный на этой планете, - у Маруси чувство юмора становится ироничным.
Но я согласился. Уже давно не придаю особого значения мистическим совпадениям и осуществлениям мною пожелаемого. Я воспринимаю свои возможности как данность. Но иногда бывает обидно, что нет богатого наследства от родственников или меценатов, а то и просто падения кусков злата с небес. И Она тоже не поддается моим пожеланиям.
Это я так пошутил для Маруси, которая тоже как то спрашивала, почему я не пристраиваю свои вещи для продажи. И я часа три ей объяснял своё положение. Но и этого времени не хватило, потому как приходилось расширять фактические причины до геополитических и национальных проблем и интересов. Но Маруся поняла, что у меня есть серьезные враги, как на социальном, так и на национальном и ментальном уровнях.
И этот Сашка сообщил мне о том, что Мишка К. умер лет 7 назад от пьянства. А Мишка К. был моим персонажем в одной вещи, и нас связывали драчливо сопернические отношения. Я зачем-то, как великий генсек, испытал глубокое удовлетворение. Мишка был серьёзный и опасный провокатор. И я бы с удовольствием посетил то лесное кладбище, постоял бы у его могилы и поговорил с ним, слабо-ментальным. Наверняка недалеко от его захоронения и могилка той, что много лет назад покончила с собой не без его участия…
Но Маруся поторопила вернуться к белым сугробам, ко льдам на Амуре - гигантским торосам, к снегопаду и уютному спортивному залу с музыкой. Кстати, Амур назван так не в честь каких-то греческих амурчиков, а в честь Черного Дракона. Китайцы точно так же произносили “амур”, и называли мутный водный поток Рекой Черного Дракона, какой ее считали и все представители древних на Амуре. Если бы я тогда это знал! Может, и мучился бы по-другому и не был бы так робок в тот Новогодний вечер.

- Ты был робок? Трудно представить.
- В начале дослушай.
- Я не пойму - как Дед Мороз мог вступить в интимные отношения… - Маруся уже прозревала продолжение.
Я почему-то начал злиться. Мне представилась на месте Маруси Она - как бы Она слушала эту историю с возрастающим любопытством и сверлила бы меня скептическим взглядом, и на Ее лице всё больше бы проступала ее знаменитая ирония с ядком.
И ведь на самом деле, история эта, с одной стороны весёлая, а с другой - ужасная. Наверное, я тогда еще был предан Светке П., и попал в передрягу, которая затронула мои внутренние основы. История, можно сказать, издевательская. Надо мною.

Ведь после всей дедо-морозной программы, раздачи подарков и драматических постановок, народ стал плясать, а я превратился типа в свадебного генерала. Все уже знали, что это я, и втихаря одноклассники уже налили мне из наших запасов, которые скоро кончились, и хотя у меня уже шапка и борода съезжали набок, и завуч уже что-то тревожно понимала, но я требовал продолжения банкета.
Я хитростью избавился от своей Снегурочки, которая тоже мечтала со мной целоваться, и умчался по юношеской надобности – покурить. Так мы попали в тёмный кабинет химии, где уговорили молодую лаборантку (подвыпившую) и ее подругу налить нам спирта. И пока суть да дело, пока лаборантка, вся такая крепкая упругая двадцатидвухлетняя девица, переодевалась, не стесняясь меня (ведь я Дед Мороз), мы с ней шутейно и страстно и вдруг оказались в объятиях, и моя борода, шапка и поцелуи мешали нам дышать.
Я возбудился необычайно. Еще бы! Столько пьянящих запахов – от мандарин, от хвои, от ее духов и волос, от хлопушек и сигарет… Под душной одеждой Деда Мороза, после плясок, вина и бенгальских огней с серпантинами… Я ее атаковал так, что теперь не помню - как - но мы очутились уже внизу, в кабинете физики, в запретной кандейке, где на стеллажах кучи приборов, и где физик выкуривал по три пачки “Примы” в день (мы, кстати, приворовывали у него эту “Приму”). Скорее всего, я всё-таки сбегал домой и переоделся, и, наверное, мы с ней и поплясали, и уединялись не раз, пока, наконец, не очутились на полу в ворохе пальто. Не в шубе же Деда Мороза и в большущих валенках я на ней оказался. И хорошо, что то была не малолетка-Снегурочка.
Мне пришлось что-то снимать, я стремился и дрожал, как окрестный лес в осеннюю пору. Я точно не знал, что такое должен по уму делать с этим материком-телом, мраморно белым при свете луны от окна. Этого тела было так много! Запретное вдруг предстало предо мной бесстыдно доступным, и я, потрясенный, даже на минутку включил свет, чтобы лучше его разглядеть – ах, вот это запретное! И, наверное, как истинному эротоману, мне бы было этого достаточно, но трепетная физиология требовала завершения, а девушка была пьяна (ей так было выгодно выглядеть)... Я беспомощно возился над ее бедрами, и в какой-то момент взмолился, чтобы она пальчиками сама направила чресла по путям оным. Она это сделала как-то легко и быстро, что я даже не понял, где очутился и куда попал.
На какой-то момент я вывалился из вселенной.. Там, где я вывалился, была гигантская планета, состоящая из одного бескрайнего тела, которое, как огонь, нацелилось поглотить и испепелить меня… Я несколько раз по-щенячьи дернулся и, возможно, слегка заскулил. И тут в двери стали стучаться - то мои друзья, то учителя… что-то подозревая, звать по именам. Я быстро вставал, она быстро натягивала одежду… Потом ей было плохо, и ее появившаяся подруга выгнала меня.
У меня тотчас возникло чувство, с одной стороны - какого-то возвеличивания ее до небес, а затем - наплыв тягостного ужаса, непоправимой беды, будто я совершил нечто смертельное - не то по отношению к себе, не то по отношению ко всему миру…
- Не то, по отношению к тебе, Маруся.
У моего приятеля оставался спирт. Мы его допивали уже среди снегов, по дороге, когда шли по бурану в ночи - с желанием отрезветь, и я в слезах хохотал, размазывая снег по лицу, а из меня выливались центнеры не то экстаза, не то слезы прощания с невинностью, не то флюиды трагедии ветхо-языческой… Мой дружок тоже вдруг дико запереживал, кружил вокруг, видя мои неподдельные страдания, и всё не мог понять - почему я, такой счастливчик, звезда вечера, лучший Дед Мороз в мире, отхвативший милую грудастую лаборантку, рыдаю, получив кучу призов. И то ли призрак Светки П., то ли она действительно тогда была вместе с нами, - с жадным любопытством следил за моими переживаниями.
И до сих пор я чувствую тот, именно в ту ночь летящий (изготовленный лично для меня по секретному рецепту), снег на моих припухших губах - от наших долгих и изнуряющих поцелуев. Так я лишился девственности.

- Ты стал мужчиной? - на лице Маруси не было улыбки, хотя я почему-то увидел, что она хохочет.
- Как я мог им стать, когда я потерял и потерялся. Я наоборот - стал никем. Я стал Никто. До того хотя был мальчишкой, пацаном.
- И вы стали встречаться?
Я же говорил, что женщинам нужен не секс, а тайны отношений.


Одиннадцатая посиделка

- Я не встречался с ней по интимным вопросам, - Маруся задержалась у меня дольше обычного. – Посмейся, я еще в кандейке задал ей вопрос, будто она была мудрой женщиной: не забеременеет ли она? На что она пьяненько бормотала, что у нее не будет детей… Я не верил, и на уроках по химии, когда она разносила подносы с реактивами, и касалась меня жарким бедром, поглядывал - не раздался ли ее животик. У меня почему-то возник дикий страх перед беременностью. Но и чувство греховности не отпускало. Природу этого чувства я до сих пор смутно вижу.

- Скорее, это страх перед матерью, - быстро сказала Маруся, - ты же говорил, что она была авторитарной личностью…
- Да, типа того, может, ты права. Вот скажи, нужно ли было продолжать с ней отношения? Они с подружкой где то через дня два, когда у нее были еще опухшие от моих поцелуев губы, весело и пьяненько подскочили ко мне на танцах в поселковом клубе, предлагая и выпить и где-то продолжить веселье, а я отказался.
- А ты хотел секса?
- За кого ты меня принимаешь! Чтобы я, гипер-активный подросток, хотел секса! Я даже слово такое не произносил!
- Не знаю, ты же вроде не трус…
- Нет, я трус! Не такой, конечно, как наш президент, но я дико боялся с ней встречи, будто связь с ней грозила мне наказанием.
- Ну-да, наказанием, это явно от влияния твоей матери. Хотя…- Маруся лукаво улыбнулась, - ты бы мог с ней научиться сдержанности. Эта школа порадовала бы будущих твоих подруг.
- Нет уж, это ты своего мальчика научишь сдержанности.
- Что ты имеешь в виду?
- Сведешь его с какой-нибудь для школы половой.

Она не обижалась на такие шутки. Просто задумалась, а потом заключила:
- Значит, ты стал Никем. Мне нравится это определение. Ведь и я до сих пор Никто.
- Брось, ты мать, этого более чем достаточно.
- Какой же ты всё-таки хам! Забыл, что я тебе рассказывала о своем детстве?
Действительно - забыл. Да и мало она рассказывала. Не красочно. Да и ничего там, в ее детстве, не было существенного.

Я вспомнил, как Она (Королева) реагировала на мои истории - начинала вспоминать одно и тоже - Серебринка да Серебринка - только и слышалось название местечка, где она провела несколько последних школьных лет. Мои рассказы возбуждали ее ответить рассказом. Видимо, в своих историях я представал влиятельной фигурой, и ей нужно было тоже отметиться влиятельностью. На самом деле Она бы удовлетворилось присутствием раба, воспевающего Ее и угождающего Ей. И мои рассказы только вызывали нарастающее раздражение. Кстати, я не прочь был бы и побыть Ее рабом, если бы Она была действительно состоятельной царицей. Но мы становились нищими, как церковные или дворцовые крысы.

- На кого это ты злишься? - заметила Маруся.
- Не на тебя, да и не злюсь я. Просто представил, как живу, сытый и пьяный, во дворце, а за это меня царица топчет острыми каблуками. Кстати, одной из первых моих стихотворных поэмок была провальная вирша с подзаголовком “Слуга - Царице”. Там есть несколько гениальных строчек, а в целом ерунда.
- Значит, ты уважал женщин.
- Еще как. Может, поэтому в той дед-морозовской истории у меня возникли дикий диссонанс и реакция отторжения. И дело не только в матушке. А еще и Светка, с которой я как-то должен был утрясти слухи о произошедшем. Ведь мы частенько встречались с ней вечерами, и я грел под ее пальто озябшие руки и был причиной ее вечно припухших губ.
- Утряс?
- Не помню. Вряд ли Светка могла поверить, что лаборантка со мной связалась до половой степени. Я и сам скоро отошел от испуга, потому как и лаборантка сменилась. А мы со Светкой так часто ссорились, что последние пару лет я стал дико от нее уставать, находя раскрепощение в поллюциях.
- А как же твоя, никуда не девшаяся несдержанность, спасла тебя в другой раз?
- Там была такая девушка, Валя…- Но я был не готов, и не потому, что чего-то опасался. А нужно было знать психологически эту тему. – Вот как ты видишь проблему педофилии?
- Ах, вот в чем дело! - Маруся поняла, что меня можно потроллить. - Всё, что угодно, могла о тебе предполагать, но только не это. Чтобы ты - любил деток! Ты же говорил, что не любишь.
- Ну вот – любишь, не любишь. Я могу возиться и играть с детьми. Я же Игривый. Но у меня нет терпения…
- Ну да, ты же не сдержанный.
- Я тебя побью.
- Еще одна твоя мания – бить женщин? Ты женщин не бил до 15 лет, в 15 ударил впервые…- она знает мой репертуар. – Не обижайся, рассказывай.
- Конечно – педофил, если сижу с тобой, а у нас разница в 2000 лет.
- Точнее – в 2020, и я не заметила, чтобы ты меня совращал, больше я в твою сторону поглядываю искоса. Хотя я давно не нимфетка.
Мне осталось только сладко улыбаться.

Двенадцатая посиделка

И я ей рассказал. Очень подробно, ничего не утаивая. Она к финалу сморщила носик, мол, какой конфуз. Потому что я натуралистически описал процесс и процедуру, и шутейно призналась:
- А я таких больших и с резинками широкими уже не носила, цивилизация шагнула вперед, - и добавила достаточно убедительно: - Ты это не описывай, не публикуй. Ты ничего не объяснишь олухам. Твои недруги будут потирать ручки, хотя это никакая не педофилия, а твоё гигантское эротоманство.
Что значит – «ты это не публикуй»! Во мне тотчас вырос протест. Это потому, что я вспомнил, как и Она давала указания: это убери, это вырежи, это сделано не так, это ты заигрываешь с такой-то, это мне не нравится, и вообще ресурс твой стал плохим, о который я не хочу мараться… Будто это не благородная леди, а советская цензура.
Все дамы соперничали со мной на уровне воли. Они желали оставаться на первом месте, в приоритете, а уже все мои действия, мои дела, моё творчество – это вторично после их особ, это прикладное к их величественным фигурам. Они знали про набор моих маниакальных свойств физического порядка, и поэтому им чудилось, что они обладают мной, владеют исподволь. Часто так и бывало – я шел на поводу у них, не сопротивлялся до поры, когда во мне загорался творческий инстинкт – самая непреодолимая моя мания, не подвластная никаким чарам. В этом была и моя беда - дамы зверели от этого соперничества.
Я мог уступать во многих формулировках, мог по их требованию исправлять что-то, но когда это касалось главного и сокровенного - я не сходил с места. Они просто не имели доступа к тому, о чем здесь начиналась речь. Они не были ни посвящены, ни готовы, ни сведущи. Их озверение оборачивалось гримасничаньем, паясничанием и блудом. Они страстно возгорались желанием меня покарать, наказать. Она не оказалась исключением.
- Что ты чернеешь? Про презиДеда пушистого вспомнил? – (Я же публикую «шпаргалки для презиДеда»). - Не дуйся. Можешь рассказывать про эту древнюю Валю всему свету по секрету.
- А я тебе говорил, что меня, оказывается, здесь считали педофилом?
- Да, ты что-то писал про девушку, которая покончила с собой, и что ее родственницы считали, что она ходит к тебе, а ты…
- А я играл с ней в шахматы. При этом я жил один и изучал воздействие алкоголя, но в каком бы состоянии не был, у меня даже мысли не возникало - много лет подряд, когда ей было 12, 13. 14, 15, 16, 17 лет… Она была уже как близкая родственница. Вот я играю с твоей дочкой…
- Да ладно, что ты завёлся. Не надо мне доказывать, но будь я нимфеткой, то пособлазняла бы тебя…
- Во-во, с кого надо начинать - соблазнялки…
Но после того случая я стал присматриваться - а есть ли во мне это? Может, за месяца два до ее самоубийства я узнал о «подозрениях» ее родственниц. Я воспринял этот несуразный навет серьезно, потому как с уважением относился к ее отцу. Она засиживалась у меня допоздна, иногда за ней заходили родственницы, не проходя в дом, но мне никогда не предъявляли никаких претензий. Чего они годами ждали? Или сошли с ума? Для меня она была просто растущий человечек.
Я еще раз убедился, что не терплю насилия, тем паче сексуального. И у меня нет влечения к девочкам уже потому, что они еще сами не покупали себе даже трусов. И еще мне неприятна девчоночья инфантильность, их ломкость, угловатость. Есть, конечно, скороспелые, и от этого многие попадают впросак, тем более, когда скороспелки прыгают к ним на колени, как это бывало и с тамошними школьными девицами. Помнится, была дивчина четырнадцати лет, так рядом с ней восемнадцатилетние казались подростками. Она еще и ходила на секцию баскетбола, и ее формы приводили в трепет старшеклассников, с которыми она наравне гоняла мяч. Но вот именно с ней у меня почему-то не было искры притяжения, хотя я спокойно не проходил мимо хотя бы и тамошних аборигенок. Наверное, такие скороспелые гренадёрши пугают меня тем, что их трудно будет прокормить.
Этому Маруся посмеялась, и как-то искоса попыталась оценить свои формы на предмет веса и величины.
Меня, к слову, иногда обманывала Её фигура. Чаще всего Её тело мне представлялось большим, и рост Её чудился не маленьким, хотя всё было наоборот. Я до сих пор не понимаю, отчего так. Однажды мимоходом и шуточно я что-то сказал про Её большие величины. Она тут же возмутилась, начала называть цифры своего веса, и тогда я с недоумением сам себя поймал на этом искаженном восприятии Ее тела. Она была даже хрупкой. Но видимо от жёсткости в характере, от некоего раздувания в спорах и конфликтах, от настаивания на своём и от нависания в виде мрачной тучи, от сексуального растворения в Ней, словно в морских водах… - Она представлялась величиной масштабной. Хотя… Она бы сказала, что у Нее просто статус астрального тела весомый и высокий. Что она еще тот архат.
Но правда и в том, что для меня Она была величиной исключительной.


Тринадцатая посиделка

- А каким способом ты осуществляешь свои глобальные желания? Как ты их проводишь в реальность?
- Три способа - политики, безумцы и климат.
Ответил я так быстро, потому что уже давно ждал этого вопроса от Маруси.
- И ты правду сказал, что хотел выкурить ее из Китая?
- Хотел тот, кто чуток поболее меня…
- Но он – тоже ты?
- Тоже. Но хорошо, что, кроме тебя, в это никто не поверит.
- Почему же он так поступает?
Мне пришлось с полчаса рассказывать о структуре осуществления мною-обширным моих мыслей, порывов, пожеланий…
- Он рассаживает твои пожелания в головы безумцев, политиков и климатических сил? - поняла Маруся. – Но зачем ты желал, чтобы эта стареющая девица не была в Китае?
- «Стареющая девица»?! Что с тобой, Маруся? Как ты смеешь…
- Ну, не знаю, после того, что я о ней узнаю, мне именно так хочется ее определять.
- Нет, я не хотел бы, чтобы ты так Её определяла.
- А как? Твоя космическая девочка? Или Великолепная Подстава? Ты уничтожаешь ради нее кучу людей!
Я вышел из комнаты. Долго мыл руки, повторяя: «Вирус. Вирус…» Лично я никого не уничтожал. А это она, моя Мания. И всё же я нёс груз частичной ответственности за происходящее. Частичной ли?
Я сел перед Марусей и с издёвкой спросил:
- Знаешь, какое у меня было однажды острое желание?
Мне показалось, что внутри Маруси загорелся испуг. Она подумала о себе. Но я ее успокоил:
- Мне хотелось лететь на самолёте вместе с Ней. И чтобы мы, обнявшись, разбились вместе, сгорев при взрыве. Как тебе? Но это же не осуществилось. Это была моя навязчивая картинка. Потому что я знал, что так бы разрешилось всё. Всё, понимаешь?
- Ха, - не сдалась Маруся, - нужно посчитать, сколько после этого разбилось самолётов. Не возросла ли втрое цифра катастроф? И вообще – жива ли она, стареющая девица? Долетела ли из Китая?
Но я уже не раздражался. Я понимал, что Маруся делает вид, что защищает меня.
- Ты же порой хотел избавиться от Её чар?
- Ещё как! Чего я только не хотел.
- Ну, например?
- Всяко обзывал Её про себя. Материл. Ничего не помогало. У меня тотальное чувство. А у Неё нет, хотя у нас сразу был договор с термином «тотальная любовь». Она подписалась, а потом сказала, что важнее какое-то «обманутое доверие». Ты не встречала его?
- Кого? - изумилась Маруся.
- Обманутое доверие. Оно не пожимало тебе руку?
- Я тебя чувствую. – Не ответила Маруся. - Тебе незачем мне доказывать, что твое чувство сильнее всех твоих критических суждений о Ней, отверганий Её. Ты же говорил, что попал в ловушку.
Можно ли знать переживания другого. Можно. Но общедоступные, простейшие переживания. А, так сказать, высокие желания, исключительные переживания от зрелой личности - можно ли вобрать весь этот кошмар? Истерику души? Немощь души? Гнёт души? Ее вопли и стенания? Ее вечную изнуряющую тоску?
- Но ты не выглядишь подавленным, тоскливым.
- Еще бы! Это потому, что я целостный. Если бы во мне было что-то одно, или два, или три… то стала бы ты слушать меня?
- Я бы тебя тупо использовала в своих целях. По хозяйству, - Маруся умеет заразительно смеяться. И всё-таки она научилась у меня психологическим контрастам: - И как же ты объясняешь, что пожелания твои на Неё не действуют? Она же к тебе не вернулась. Наверняка Она просто банальная расчетливая самка.
Мне захотелось возмущенно и даже классически воскликнуть «Как ты смеешь!», но тут же я вспомнил, что называл Её про себя еще хлеще.
- Объясняю… всяко. Но самое основное – Она под управлением…
- Сатаны?
- Маруся, иди домой! Сегодня ты беспардонная.
- Ну, тогда – пардон!
И она действительно – тут же ушла.


Четырнадцатая посиделка

Мы встретились через неделю.
- Как Она могла не любить твой стиль, твои знания, твой метод, твоё творчество, от которого у меня жар в теле? – это Маруся здорово подготовилась. – Ладно - не любить тебя, но твоё Дело?
А мне было плохо, накануне, ночью. Так плохо, как никогда. Нечто раздирало меня. Эти таинственные переживания связаны с Нею. И никогда я не думал, что буду переживать подобное.
- Она ведьма, - не то спросила, не то определила Маруся.
- Сейчас это престижно – выставлять себя ведьмой. Разные магические навыки поднимают статус. Можно и без публичной практики чувствовать себя исключительным шпионом.
- Она действительно может влиять, воздействовать?
- Действительно.
- Тогда Она тебя приворожила, - безапелляционно заявила Маруся, как это делают мохнатые бабушки лет семидесяти. – Ты не хочешь снять приворот?
Здесь я тут же осознал, что попадаю в еще более липкую паутину ведьмаческих дел.
- Наверняка Она просчитала тебя, чтобы сосать твою тоскливую энергию. Она, хоть и тоскливая, но энергия, ее подпитка. Она с тем и вступила с тобой в отношения, чтобы наприлипать к тебе присосок. Ты мучаешься по Ней, а Ей в кайф. Она же тебя в такие моменты на лопатки кладёт, ты Её донор. Но это можно снять…
- Как?
Не нужно мне было спрашивать. Маруся посмотрела на меня именно тем взглядом, который вот уж точно можно было бы назвать ведьмовским. И я сразу понял, как она может снять чары. И тут же у меня началась внутренняя лихорадка. Мало кто знает – что это такое.
Во мне из глубин поднимается дрожь, будто в венах появляется не то огонь, не то кислота. Печёт и ноет тело, в груди сердцебиение, бросает в пот, слабость… Это приходит Она в своём могуществе. Она караулит и бдит моё тело, Её пищу. Она не высасывает все соки зараз, чтобы можно было возвращаться еще и еще. Она умнее пауков.
И чтобы не быть окончательной жертвой, я взялся быстро-быстро рассказывать Марусе про то, что Светлана Ш. была моим типом, тем образом, который вышиб меня из колеи дурной бесконечности.
Маруся сначала раздражённо не слушала, оскорбившись на мой отвод ее предложения, но затем увлеклась энергичным рассказом. Наверное, тысячу раз я повествовал сам себе, кое-кому и Ей эту историю, когда на абитуре поднимался на третий этаж, и на лестничном повороте столкнулся с ней. Она озадаченно присела над чемоданом и большущей сумкой, передыхая. Она сидела на корточках – в воздушном ярком платье, типа сарафанчика, бретельки на плечах, светлые локоны, вытянутая шея (проклятая шея!), поворот головы ко мне и взгляд снизу вверх. Взгляд голубых глаз. Это был удар небесной кувалдой. Я не думал, что именно моё (такая) существует в реальности. Даже залихватское воображение не всегда приближалось к такому желанному образу. Я машинально прошагал несколько ступеней вверх, всё-таки очумело остановился. Обернулся, включил свои разбитные приёмы и предложил помочь. Потом я уходил от ее комнаты, всё еще не веря, что это со мной случилось…
Но что случилось? Тогда еще почти ничего – сладкий яд медленно полз по моим клеткам – пока во мне оставался привычный завод разбитного поведения. За время абитуры я успел побывать в поцелуйных сношениях с несколькими. И если бы не обилие пива и споров в нашей комнате, я бы заделал дочке генерала ребенка, а приветливый генерал сделал бы мне карьеру.
Так получилось, что абитура до сих пор остаётся ярчайшим краеугольным событием в моей жизни. И это при том, что я выдерживал значительные нагрузки по подготовке к экзаменам и бешеные страхи. А еще кипели громоподобные споры с Серегой, тайны с наркоманами, изнурение от жары, лежбища на пляжах, пиво в целлофановых пакетах, экзамены, трамваи, корабли в бухте, фуникулёр - и постоянная сладость от того, что она, Светлана, где то недалеко на этаже - в трех комнатах от нашей.
- Я не думал о любви, Маруся. Я не хотел никакой любви. Я не хотел этой встречи, не знал, что такое возможно. Мне нужны были десятки девок, я должен был бежать по их телам, как оголтелый, – в какое-то царство Истины. Но меня сшибла с ног небесная кувалда. Я упал, я остался лежать, распластанный. Мимо меня проходили десятки девчонок и прощально целовали в губы. И я уже не знал, то ли я мертв, то ли это сон. Мне нужно было проснуться. И я просыпался года полтора-два.
- Ты такой наивно ранимый, – в ее голосе послышалась нота досадного скепсиса.


Пятнадцатая посиделка

- Может, твой удар по Китаю – это из пушки по воробьям. Говорят и китайцы однажды истребили всех воробьев, а потом закупали их в Европе, потому что гусеницы размножились…
- Это ты к чему?
- Её просто не было в Китае.
- А где же Она, по-твоему, была?
- В каких-нибудь Мытищах, под столом.
- Почему под столом?
- Ты память теряешь? - Маруся была довольна, что пригодилась мне с напоминанием.
Ах да, та ассоциация, когда Она атаковала меня в инете сообщениями, и у меня возник образ, что Она сидит в темном депрессивном углу, избегает контактов с миром, как это бывает с изнасилованными девушкам на первых порах. У меня возникало чувство, что я понемногу врачую Ее своим общением через переписку. Потом был скайп, Она демонстрировала свое неувядание, и всё подбиралась к главным вопросам и к основной цели – сделать меня партнёром по особому виду «покера».
- Маруся, а ты можешь увидеть, где Она сейчас? Она могла увидеть, а ты?
Маруся не могла, но сказала, что может, но не будет этого делать, потому что это проверить всё равно нельзя и что нужно прекращать мне себя растравливать. Вообще-то мне не очень хотелось знать, где Она территориально – я могу дотронуться до нее в любом месте. Она теперь этого избегает, но часто моё «электричество» застигает Ее врасплох, так что Она не успевает поставить заслон из мегалитов.
- Я хотела спросить, зачем ты пишешь Она с большой буквы? Дал бы ей какое-нибудь имя, типа Анжела, и тогда не выглядело бы так пафосно… И меня выставляешь фанаткой твоего творчества. Я не подхожу под это определение.
- А кто же ты такая?
- Я просто твоя пристальная читательница.
- Пристальная. Это хорошо.
- А по скайпу что Она тебе показывала? Ну, там грудь и еще что?
- Грудь Она не показывала. Моську.
Маруся фыркнула, не зная, что и подумать.
Но я ей показал пальцем на своё лицо.
- Ах, лицо!
- Маруся, почему у тебя порочное воображение? Я мог еще сказать и «киску». Потому что Она мне показывала свою кошку. И ты бы вообразила невесть что, но только не кота.
- Так у нее кот или кошка? – спасалась Маруся.
- Да сдох он давно.
- Ты не любишь кошек?
- Опять – любишь! Мне нравятся. Но не очень приятны кошатницы. Одна меня всё завлекала, а у самой полно кошек – запахи, шерсть, везде крутятся, выпрашивают. Такое впечатление, что и вся хозяйка в шерсти, и ты с ней в соитии, будто с кошкой. Я отказался. Хотя она была актрисой и певицей и приличной женщиной, исключительной. От ее песен я входил в некий резонанс, и мог поплакать.
- Из-за кошек отказался?
- Опять, Маруся, забываешь о моей многогранности. Если бы только из-за кошек – то, что за однобокий пациент я бы был?
- А что же еще?
- Понимаешь, - мне нужно было подобрать образ, метафору: - Я всё время перед прыжком, в подготовке. Я всегда готовлюсь прыгнуть. Хожу, общаюсь, ничего не делаю, или делаю банальные необходимости, общаюсь, как с тобой, например, но я жду – этого момента – прыжка!
- На кого ты нападаешь?
- Я не буду называть тебя дурочкой, но ты не забегай вперед, а то мне придется прыгнуть на тебя.
- Это было бы забавно, - с Марусей так бывает, она чувствует, что будет что-то очень серьёзное и важное, поэтому боится, что не воспримет.
- Я не нападаю. Я готовлюсь прыгнуть в иное, за настоящее, выпрыгнуть ИЗ, впрыгнуть в Нечто, пропрыгуть Сквозь… Перескочить из одного состояния в другое, из одного измерения в иное. Я все время готовлюсь к этому прыжку. Я настороже, как та же кошка. Только я готовлю эту подготовку и сам прыжок очень скрытно. Я не демонстрирую подготовку. Часто это ныряние-прыганье связано с трансформацией мышления и в основном с сочинительством. Знаешь, есть метроном, так вот я тоже ухожу то в иное, то возвращаюсь сюда. Сами прыжки не столь частые, как у метронома. - Я немного посмеялся, чтобы Маруся смогла сглотнуть услышанное. - Но они происходят очень быстро, и часть из них я могу упустить по разным причинам. Поэтому мне нужен некий медвежий угол, чтобы я смог быстро выразить свои путешествия. Я и связывался с некоторыми женщинами только поэтому – чтобы у меня было подобие стола и минимума бытового.
- О, я прекрасно тебя понимаю! Еще тебе важен покой, ну, уйти в одиночество. – Маруся сильно порозовела.
- И если мне подолгу мешают уходить в прыжки, то я не считаюсь ни с едой, ни с комфортом, ни с деньгами, ни с сексом, ни с красотой, ни с ласками, ни с чем – я умолкаю.
- И если даже это Она?
- Она – это моё основное произведение. Я мог перечитывать его заново и по-новому. Она мне не мешала редактировать Её же. Я мог зачитываться Ею…
- до дыр! – подхватила Маруся
Но я не стал упрекать ее в цинизме, а просто сказал: да.
- Вот! Поэтому Она удрала!


Шестнадцатая посиделка

Не знаю, может, Маруся и подразумевала мою мужскую несостоятельность или неумение как следует удовлетворить (как в кино или в порно роликах) женщину. Но вряд ли. Я не думаю, что Маруся столь цинична. Меня всегда не очень-то интересовало – получает ли чувство голубого удовлетворения партнёрша, то самое, что получал известный этим чувством великий генсек.
- Я, разумеется, признаю физическое удовлетворение сексом для женщин, и знаком с разными вариантами этого удовлетворения – от стонов до кряхтений и воплей с повизгиванием, но всё это сродни ощущениям от массажа, я очень сомневаюсь, что при этом в мозгах у женщин происходит взрыв, подобный рождению новой звезды и гибели старой… ну … ты понимаешь? (Маруся почему-то избегала рассказывать о своих впечатлениях и ощущениях от секса. Скорее всего, не могла.) Ведь и от массажа можно застонать так, что сексуальные игры покажутся мышиной возней. Для женщины.
Меня почему-то не интересовало, сколько у Нее было мужчин, кто они и что Она испытывала. Я себе удивлялся. Меня не тянуло с Ней на какие-то обострения в интиме. Мне хватало всего обычного и классического, потому что интимное было лишь дополнением к Ее образу и поведению, к Ее сущности, которая удовлетворяла меня всего лишь Ее нахождением вблизи. Сексуальное, конечно, играло роль, но я знал пару девок таких сексуальных выкрутасов, с которыми наши с Ней постельности были просто невинными шалостями.
Впрочем, на первых порах это длилось часами и сутками, отчего особенности былого возбуждения на расстоянии рассеялись и исчезли. Мы вели обыденную жизнь с виду стандартной пары. Но внутри меня бушевал карнавал. Я был на празднике жизни.
Конечно, теперь я понимаю, что Она это не особо улавливала. Лишь иногда я замечал, что Ее глаза начинают блестеть от попадания в переживания моим чувствам и от любования Ею. Тогда Она начинала светиться. Этот Свет был отражением моей любви. Её лицо становилось ангельским. Эта красота насыщала меня на какое то время, пока Она не закатывала мне истерику.
- Всё понятно. Как это выражалось? – Маруся удовлетворилась.
- Банально и классически. Она всё больше и больше распоясывалась, и уже могла пытаться драться, а хлопала дверьми так, что они рассыпались. Еще Она кричала. У Нее обычный и очень тихий голос. Но тут появлялся другой…
- Бесы.
- Не то слово. Но всё же это эго. Это борьба за превосходство и управление, борьба за власть, такое явление всюду. Мир из этого соткан и ничего не поделаешь.
- А твоё воздействие? Ты же гуру.
- Эх, Маруся! Ты не слышала? Я сказал же – мир из этого соткан. Ты думаешь, что понимаешь, как работает эго, и сама так никогдашеньки не сделаешь, киваешь мне головой, осуждая Её. Она точно так же слушала про какие-то вопиющие случаи эгоисток. Она бы и на твоём месте была ладушкой и внимашкой-очаровашкой, которая якобы своё эго переросла, которая ужасно порядочная и знающая, которая никогда не завизжит по пустякам…
- Это ты так обо мне думаешь! – Маруся не знала - либо ей уйти, либо…
- Но собственное эго, Маруся, ломают и трансформируют всего с сотню человеков за 100 лет. Ты в этой золотой сотне?
- Нет, я даже не в сотне с Майдана.
- Еще несколько десятков тысяч прикидышей, которые искусно и не очень демонстрируют, будто они трансформировали эго. А еще несколько миллионов, которые понимающе слушают и кивают, будто они вот-вот приступят к трансформации, а то будто бы уже приступили. На самом деле, они просто жуют и едят.
Я крепко пригвоздил Марусю. Она замерла, ее мышцы отвердели, она уже и не думала и не пыталась лихорадочно найти возражение.
Я встал и безмолвно удалился по своим делам. Да, у меня бывают бытовые дела – я пошел пилить давно переросшую нормы вишню, и размышлять, что Чехов был не так уж и не прав, когда назвал пьесу Вишневый Сад, хотя вишни - больше похожи на кустарник, но плакать по ним, срубленным – это достаточно фальшиво – как Чехову, так и его героиням, ибо вишня восстанавливается быстро, почти как сорняк. Но, может быть, Павлович сделал это умышленно – выбрав именно вишню, тайно демонстрируя посвященным - какие фальшивые чувства у просвещённых дам.
Не видел, когда ушла Маруся.


Семнадцатая посиделка

В следующий приход Маруся осторожно выдвинула тему болезней, имея в виду венерические, но говоря о каких-то иных. Я вначале не понял, что она намекает, что я мог заразить Её, и поэтому Она слиняла. Я посмеялся, и сказал, что Маруся идёт верным путём. Потому что была история, когда у Нее жутко раздражалась кожа. И Она тоже осторожно выпытывала - не болел ли я. Я приписывал это то нервам, то стрессам в ее организме. Хотя вспоминал и строчки из поэмы:
Отвечу. Знаете экзему –
Болезнь такую? Страшный зуд
Меня преследует порою.
Таблетки пить? Совсем беда –
Слабеешь духом, головою
И пребываешь иногда
В прострации нечеловечьей,
Живешь бездумно и беспечно.

Но потом пришел к выводу, что это у Неё от плотного контакта с рулонами залежавшихся тканей, с которыми она самоотверженно возилась, кроя и строча на машинке. Какие народности могли жить в этих рулонах – знают старые текстильщики.
Я не думаю, что мой организм стопроцентно здоров, но то, что есть в нём плохого, служит победе хорошего, и если бы не несколько серьёзных недугов, я бы запросто вышел на татами на спарринг с ВВП.
- Ты же не занимался борьбой.
- Зато моя злость бы занялась. Ты вот лучше бы выдвинула предположение, что это Она, уехав, заразилась от китайца, и Ей теперь ужасно стыдно.
- Почему от китайца опять?
- Ну, пусть от самца мытищинского.
- Блин! Ты всё же Её ревнуешь (И не пиши Её с большой буквы, когда я о Ней говорю! Я не считаю Её исключительной персоной.), а сам утверждал, что у тебя нет ревности.
Вот, начинается – пиши-не пиши.
Ревность когда-то была к иным барышням. К Ней действительно не было. Она же моя. Она всецело моя, во всех контактах, отношениях и связях Она остаётся моей. Я даже не берусь рассуждать – есть ли на свете какая-нибудь вторая моя, не встреченная или не узнанная. Я бы и не захотел вторую, третью… Я бы не выдержал. Но у меня есть опасение, что может существовать (чего доброго, лет десяти) вторая – это потому, что природа штампует дублёров. Ведь сделала же она мне три встречи с одним и тем же ликом. Нет, они были разные по характеру, возрасту и по облику. Но они были мне, мои, для меня. И было всё же в них нечто неуловимое, общее, только мною узнаваемое.
Да, я очаровывался или увлекался кем-то, ибо Её я не знал и не надеялся на встречу с Ней. И когда мне говорили о любви, а потом начиналось вранье или подстава, то возникала не то, что ревность, а загорался безумный огонь ярости. Ведь я действительно не врал спутницам, если вступал с кем-то в параллельные отношения, – выкладывал на блюдечке.
И после 15 лет женщинам от меня доставалось.
- И ты знаешь, Маруся, это было нечто странное. Им нравилось! Начиная от Светки П. и кончая изощрённейшими подставухами.
- Ты себе льстишь. Оправдываешь. Или они садо-мазо?
- Откуда я знаю! Но, видимо, им нравилось - потому что это телесный контакт, и ощущение, как от предварительных ласк, или почти оргазм. По крайней мере, они от этого еще больше ко мне тянулись. Отчего я и зарёкся их трогать при любых обстоятельствах. Я противник рукоприкладства, поэтому был жертвой вынужденного…
- Я знаю, - задумалась Маруся. – Их можно понять. Просто вот сейчас представила, что ты бы меня несколько раз сильно ударил… это же был бы ты. Ты просто так не сделаешь. Черт побери, в этом есть драйв!
- Прекрати. Пошли на улицу, подбросишь меня к магазину. Мне так надоели эти дежурства.
- Брось.
- Ага, а на что я жить буду. Или ты считаешь, что мне хватит – пора? Нет уж, я еще не рылся на помойках.


Восемнадцатая посиделка

Маруся примчалась раньше обычного, и сходу заторопилась:
- Представляешь, я на Её месте сделала бы так! Исчезла бы, забеременев от тебя. А через десяток лет привезла бы тебе мальчика или девочку. Именно так я бы сделала! – Давно я не видел ее такой довольной.
- Ни фига, с какими извращенками мне приходится иметь отношения!
- Но это было бы так чудесно, необычно, запоминающе… - словно упрашивая, частила Маруся.
Я еще раз убеждался, что в женских мирах для меня нет отдохновения и умудренного покоя. Но Марусины фантазии заставили и меня представить дикое явление Ее с мальчонкой за руку. Не хотел бы я такое пережить. Если бы это была Маруся, то был бы инфаркт, а если бы Она предстала мадонной с младенцем - то смертоубийство.
- Маруся, тебе бы в пыточной работать, ранки солью посыпать и иголочками щекотать под ногтями. Я представляю, на что тебя может растащить какой-нибудь извращенец.
- Да, я многогранный алмаз! – выпалила она, высыпала из пакета конфеты, сказала: - ешь и расскажи, куда делась лаборантка, сдается мне, что ты про нее выдумал.
Зачем ей лаборантка, ну, была она или не была – столько событий и фактов пожирает время и эта Земля! Целые миры уходят, когда умирают люди. У меня тетушка умерла, так куда делись все ее увесистые прибаутки, ее магнетический говор, ее подколы с прищуром, ее пустяковые тревоги… Некоторые люди больше звёзд. Те гаснут, выполнив рутинную работу, одни и те же физические действия, а у людей бывает столько неповторяемых характеристик! Мне трудно и тяжело расставаться с уходящими людьми, потому что я остро помню детали их характера и особенности их привычек, их интонации… Они витают вокруг меня, как мелодии, и странно, что я не нахожу поживших живыми…
Я очень живо и быстро представил Марусю на занятиях сексом с каким-то бородатым бабай-Садой, и не получил никакого драйва, но зато резко вспомнил, что в свой приезд на побывку в поселок я был в одной маниакальной ситуации. Я познакомился в клубе с каким-то новоприбывшим парнем, он пригласил меня к себе. И мы сидели на кухне, выпивали, бегал ребенок лет двух-трёх.
А потом вдруг вошла она, та, что была когда-то лаборанткой. Она оказалась женой парня. Это был их ребенок. Конечно, муж ничего не знал о Деде Морозе, который сидел перед ним (уж, не в парадке ли я был?)…
Время стёрло практически все детали того вечера, хотя я помню, что какое-то время сладко-терпко прогонял его через память. Кажется, она ругалась, что мы накурили, кажется, она посидела с нами у него на коленях, и он расхваливал её, а я боялся ее улыбок. Но потом….
Я что-то забыл у них на кухне – или сигареты, или перчатки. Я вернулся через час-полтора (где я шлялся в метель?). Двери были не заперты, на кухне никого, я прошел в комнату – они спали. Ярко светила лампочка. Было сильно натоплено, и ребенок лежал между ними словно иисусик в яслях, всё было, как на художественном полотне. Она (как ее звали?) лежала с краю, одеяло закрывало ее не всю. Ее бедро обвивала его безвольная рука. Тогда носили эти сорочки; ее белые-белые ноги были обнажены, а лицо влекло притягательно милым. От этого буйного стройного тела исходила сила молочной неги, приглашение войти…
Я попал в некий эротическо-порнографический календарь, в те контрабандные журналы, которые когда-то с глянцевыми японскими моделями прятал от матери на чердаке. Сцена была и эротичной и патриархальной, если отбросить незапертые двери. Он спал как убитый, а она вдруг открыла глаза и, нисколько не удивившись, мятно смотрела на меня, чуть двинув бедром, обтянутым шелком сорочки. Протяни я ей руку, она бы ухватилась, и мы… Но, я показал ей - да! это был шарф – и, как несостоявшийся Рембрандт, начал пятиться. Она медленно и бесчувственно закрыла глаза.
Почему-то в прихожей мне запомнился большой топор. И опасаясь, что может зайти еще кто-то незваный, я повозился с щеколдами и висячим замком - так, чтобы выглядело, будто дома никого нет. А на крыльце из дверей напротив вдруг вышла страшнейшая азиатская старуха и зло уставилась на меня. При тусклом свете от окон она была похожа на самую страшную классическую ведьму. Я еще потом думал – почему это я раньше никогда не видел ее? То было где-то в два-три часа ночи. А я всего-то был – голодным до баб курсантом военного училища. Я уходил в метель.
- Она специально для тебя не закрыла двери. – Маруся в этом непоколебимо уверена.
Я поспорил, а потом согласился – ведь Марусе видней, что творят женская интуиция и женские прихоти.
- Эта история сама похожа на сновидение, - задумчиво сказала она. – Ты излагаешь, будто выдумываешь. И почему это ты, будучи голодным солдатом, не соблазнился ее аппетитностью?
- А может, соблазнился, почём ты знаешь… - и я так лукаво усмехнулся, что Маруся поняла – соблазнился!


Девятнадцатая посиделка

Моя склонность к структурностям часто помогает мне успокоить нервную систему и психологические переживания неразрешимого толка. Вот и позавчера, ожидая Марусю, которая так и не появилась и не позвонила, я вспомнил одну маленькую кудрявую евреечку. Очень давно я с ней целовался, выпив противопоказанного мне вина (дело дальше, слава сущему, застопорилось), но не в этом соль. Она мне как-то призналась, что в ней борются альтруист со стяжателем – эти два типа от родового еврейства со стороны отца и матери. Я был признателен ей за такое откровение.
И вот теперь размышлял, а сколько в Ней этих персон?
Хотя, что тут размышлять – всегда трое, не то, что у евреев.
И кто есть кто:
- Банальная домработница
- Любопытная и пронырливая
- Блядь подставная
После такого приговора я долго смотрел на свой портрет с папиросой в пальцах, и показывал Ей язык, демонстрируя свои нарциссические особенности. И я понимал, что прав – потому что из всех этих трёх определений может вырасти нечто большее – уровень, когда на базе этих свойств возникнут другие высшие качества. Но бывает, что эти три персоны раскалываются на еще большее количество уже индивидов, доходящих до понятий шудры, лярвы и просто стрекоз стервозных.
А если брать высоты, то здесь - и основательницы великого рода, и берегини, и ведуньи, великие сказительницы, салонные книгочейки, и музы, и любовницы сказочных нег, богини, изобретательницы, верные спутницы, хранительницы тайн, и ангелоподобные существа… Какой богатый выбор, который после смерти тела не дает испепелится духу.
Но я предпочитал остановиться в Её естестве на среднем определении. Мне так почему-то легче. Она не была подставной блядью, а просто подставой, и меня это грело. Она не была банальной домработницей, а что-то с претензией на дизайнерство, и меня это очень грело. Она не была пронырливо любопытной, а такой сутяжнически любопытной, и меня это утешало.
Но всего лишь на несколько минут. После чего я понимал, что люблю Её в любом качестве. Это так непостижимо, а иногда и невыносимо до слёз!
Что со мной сделалось? Какая жаба надо мной издевается?
В начале, как клейменый Нарцисс, я полагал, что со мной произошел редчайший случай приворотной любви. Но потом, покопавшись в известных мне мужских судьбах, я понял, что это распространённый феномен. Просто его выразить многим слабО, нет у них средств, инструментов и способностей. Но и проходит у них это не так остро и по времени длится не долго. Но попадают многие!
Это влияние образа! Как вирус? – не точно, но больше это напоминает клеймение образом, тебе ставится клеймо в мозг, и ты уловлен каким-то дядей-иерархом, а то и тётей-идеоформой (о таких понятиях Маруся в курсе). Точно так же ты бы не мог жить без лошадей или кошек, так и здесь – ты полу-существуешь в этой жизни в жуткой фантомной привязке с оторванной от тебя частью, с твоей собственной тканью, исчезнувшей навсегда, но оставившей в тебе метку.
Она же не сама так сделала, а кто-то использовал Её.
- Маруся, я иногда хотел бы выстрелить ему в лоб!
И я знаю, что Маруся бы ответила, если бы сегодня сидела и смотрела на мой портрет с папиросой в пальцах:
- Себе что ли?


Двадцатая посиделка

У ансамбля «Весёлые ребята» есть не очень веселый альбом, где песня «Мона Лиза». До прихода Маруси я начал ее слушать, и тотчас в интернете пришло письмо от Володьки Ж. Так странно. Он прислал открытку: «Я тебя прощаю, и ты прости меня». Прощеное воскресенье. Ничего удивительного, если не считать, что именно у него в малогабаритке во Владике, глядя из открытого окна на склон сопки, пия растворимый кофе и сладко куря, мы слушали этот новейший без пылинки диск с «Моной Лизой». Я помню это телом, а не разумом. Я помню дыхание из окна. Это дышал космос. Я помню ту вязкую субстанцию отношений между нами, помню запахи, идущие от залива, от деревьев, помню вкус сигарет и индийского кофе, помню ощущение от себя – будто я смотрел на себя издали… Я был сгусток отчаянья. Но мало кто видел это.
- Ты бы мог Её убить?
- И ты бы могла.
- Зачем мне Её убивать? – изумилась Маруся.
- Ну не Её, а кого-нибудь другого. Все могут убить, у всех для этого есть эго и руки, - мне было лень объяснять эту азбуку. – Главное, мочь не убить. И к тому же, столько способов убивать психически.
- Но ты сказал, что хотел бы разбиться с Ней в самолёте. Это попахивает желанием убийства.
- Это попахивает морем и индийским кофе. Я хотел бы разбиться, чтобы быть вместе на новом пути, чтобы разделить с Нею свои способности вкушать мир.
- Как это?
Я объяснил, что это очень просто - ну, если бы мы росли в одном месте, ходили на одни горшки в детсаду, и Она бы меня не предала, мы бы рано женились, и я бы нагляделся на Её моську досыта.
- И сколько бы ты хотел смотреть на Её моську?
- Маленькую вечность.
- У тебя же точно такое начало было?
- Только меня предала…
- Она?
- Ну, не ты же.
- Ты хочешь сказать, что эти три дурочки, – одно, Одна?
- Если хочешь.
- Говори правду! Ты знаешь правду! – Маруся разозлилась не на шутку.
Я понял, почему Марусю это волновало. Она понадеялась, что, возможно, существует еще часть ее погибшего мужа, что он входил в какое-то множество, в какое-то целое. И есть вероятность вновь встретиться.
- Да, это так, Маруся.
- Я могу встретить…
- Но он должен и внешне сильно напоминать… А то вокруг тебя уже крутятся любители твоих деток.
- Ты откуда знаешь?
- У меня целая армия астральных дронов.
- Боже! Как же ты умеешь ускользать от ответов! Зачем ты уводишь разговор в сторону?
- Ну, хорошо. Чем зауряднее личность, тем больше у неё подобий. Но дело даже не в этом, потому, как и у незаурядной личности, десяток подобий внешнего проявления. Это естественное, но и специальное запутывание. Ты думаешь, что ты одна такая?
- Я думаю… что так, как ты Её, меня никто не полюбит.
- Э, Маруся, не начинай!


Двадцать первая посиделка

- Ты поместил фотку на сайте, где ты такой довольный, смеешься. Она увидит, подумает, что ты лукавишь, будто мучаешься по ней… Я обратила внимание, что у тебя на фото за спиной сложенные крылья. Почему ты их не спрятал?
- Я хотел, чтобы подумали, будто это рога. К тому же, ты должна знать, что многие самоубийцы накануне акта ведут себя очень даже прилично и весело.
- Откуда мне знать…
- У меня был друг, он немного выпил с соседом, побалагурил, потом нашел дерево, прямо на выезде из Владика в аэропорт, и повесился на ремне от брюк. Забрался на отдельно стоящее дерево, так, чтобы его хорошо было видно. Он был учителем.
- И ты называл его жену лучшей девой Владивостока?
- Да, она была слаще клубники. Прошло несколько лет после его смерти, когда я посетил ее.
- Ты что, спал с ней?!
Почему женщины придают такое значение слову «спал»? Даже «трахал», «был» и матерные не так их волнуют, как слово «спали». Это, видимо, оттого, что женщины по-настоящему спят всю жизнь и просыпают самое главное. Спать для женщины больше, чем секс. Не станут же они придираться, если муж занимается онанизмом. Спать для них – куда больше, чем наскоряк совокупиться. Это уже попахивает изменой и отвержением, уходом, потерей.
- Ой, я не могу, - смеялся я, тыча в Марусю пальцем, - у тебя такое выражение лица, будто тебя застукали за непотребным.
- Я обдумываю, - нашлась она. – Но ты был с бывшей женой твоего друга. Как ее звали?
- Вероника.
- Ага. И почему ты не женился на ней до твоего друга?
- Я уже был зарегистрирован.
- Ты любил ее?
- Кого?
- Веронику.
- Нет.
- А жену?
- Нет.
- Но, тем не менее, Вероника была лучшей девкой Владика?
- Еще какой. Когда я шел с ней после посещения могилы нашего общего друга - у нее были движения, как будто Владик посетила богиня. Я просто немел от ее походки, и какое-то время не смог к ней прикоснуться. Хотя мы уже спали. Красота не просто в глазах смотрящего, красота возгорается, когда ты оцениваешь красоту, Она становится красотой в квадрате. Так мог я, а что мне за дело до других. Мы остановились на площадке – внизу был виден залив. Такое пустынное место, камни этих сопок. Я обезумел от того, что она светится для меня. И из-за меня. И вдруг она спрашивает:
- Ты попросил у него прощения (мы посещали его могилу)?
При этом в ее взгляде было больше любопытства, чем разоблачающего укора. Мне просто захотелось крепко выпить.
Маруся заёрзала:
- А ты попросил? Извини, но…
- За что? За то, что я не оставил ее без своего участия?
- А, нуда, нуда, - и Маруся засобиралась. – Я что-то сегодня плохо соображаю.
- Сообразишь еще, - буркнул я. Я знал, что Маруся всю эту ситуацию примерила на себя, тем более, что подобное нельзя исключить и в ее случае.
Когда я закрывал за ней двери, то зачем-то увидел на чужом сарае надпись:
Куда вы, суки, денетесь! 




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Эротика
Ключевые слова: любовь, эротика,
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 73
Свидетельство о публикации: №1211205448495
@ Copyright: Игорь Галеев, 05.12.2021г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1