Цена свободы (дверь через дверь) Часть шестая, Глава 1, 2, 3, 4


Цена свободы (дверь через дверь) Часть шестая, Глава 1, 2, 3, 4
­

Часть шестая.

1.

Чужие сны. Чужие воспоминания. Вот, что можно было смело поставить в заглавие периода закрытых дверей, того периода, о котором безотрывно, не забывая ни на секунду, в течение очень многих лет, думал Влад Возков. И если бы только думал, нет, происходящее с ним имело куда более глубокий характер. Он представлял, анализировал, дополнял и смешивал. Да, что там, он этим жил, это стало смыслом всей его жизни. Пусть незаметное со стороны. Пусть скрытое и, как казалось, не влияющее на внешние параметры повседневности.

Он видел это во сне. Он сам себе пересказывал собственные сны, молча завтракая и не отвечая на вопросы, которые задавала ему мать, а до этого, до своей преждевременной гибели, делал это и отец. Влад молчал. Ему не хотелось впускать родителей в свой сокровенный мир. Не было им там места. И не нужно было им особо беспокоиться, потому что с каждым месяцем, с каждым годом Влад менялся только в лучшую сторону, и никто, включая родителей, не подозревал о том, что за всеми положительными процессами стоит не счастливое стечение обстоятельств, не вложенная в сознание Влада воспитательная работа, а то, что не имеет никакого отношения ни к школе, ни к дому, а находится в области внутреннего мира, того, о чем он не говорил никому, кроме своего друга Феликса, но и то откровения оборвались, как только пути дорожки товарищей разошлись в разных направлениях, и всё связанное с существованием параллельного мира стало лишь личным достоянием Влада — вот оно и меняло к лучшему, оно настойчиво заставляло стать другим, более собранным, более целеустремленным и ответственным. Ведь если есть цель, то она всегда требует своего. А цель была, еще какая цель.

Дверь поздно или рано, но обязательно откроется. В этом Влад был твердо убежден. Не может сложиться так, чтобы этого не случилось. Что-то взятое извне не давало даже усомниться, отбрасывало прочь любую попытку представить, что возможен вариант, в котором всё так и останется на своих местах, что ничего не изменится, и он Влад, раз за разом, будет оставаться возле закрытой двери, не имея шанса вновь, и уже куда более осознанно переступить заветную черту, вновь ощутить на себе трепетное волнение обладать тем, что другим недоступно, тем, что выбрало его частью себя.

Но что из этого? Сколько раз был задан этот простой вопрос, но количество сомнений и временных отсылок не поддавались разумному исчислению. Слишком много, слишком мало, и вопрос на протяжении многих лет никогда не терял своей актуальности, не находил утвердительного ответа ни в области принятого отрицания, ни в пространстве четкой уверенности, с которой было особенно плохо. Потому что Влад тут же начинал мысленно продвигаться далее. А что далее? Вот я, вот я вновь переступил порог. Прямо передо мной, обдувая чистотой непривычной свежести, лаская лучами непохожего солнца, раскинулся заждавшийся мир добра и гармонии. Я сделал несколько шагов. Я оставил за спиной сто метров. Я остановился, ощущая себя частью этой реальности.

Далее следовал тупик, перед которым крутилось множество различных сравнений, представлений, образов, даже маленьких сценок. Только прочная стена останавливала поступь. Новый мир упрямо ограничивался детскими воспоминаниями и ощущениями, и опыт познаний взрослой жизни, в другом, похожем мире, не мог ничем помочь. Он исчезал, он становился похожим на мягкий и податливый мартовский снег, спешащий растаять в течение часа, задумавший сделать это прямо на глазах. Значило ли это, что два противоположных мира не имеют между собой никакой связи. Влад точно знал, что нет, что связь между ними есть, и что эта связь очень сильная, и что глубина проблемы, лишь в том, что он не может отыскать, не может открыть в самом себе эту незримую, метафизическую сущность. Неудивительно, но временами проблема, сжигая, сводила с ума. Проклятие бессонных ночей становилось нормой, а приходящее утреннее забытье, имеющее право на два обрезанных часа, неизменно возвращало Влада в ту же самую плоскость. Где вопросы без ответов, где рядом тонкая нить, но не найти, но не нащупать. И вновь глухая стена отрешения и упрямства.

Последнее из упомянутых качеств. Думал ли он? Спрашивал ли себя? Да, и множество раз. Упрямство — это всё, что у него было, а дальше дополнением и еще большей убежденностью появлялась вера. Странное и малообъяснимое состояние.

Большое количество интерпретаций. Окружающие всегда не согласны. Им нет до этого дела. За бессмысленным набором фраз следует слепота. Думают, что множество всегда в состоянии заменить единичный посыл. Как бы ни так, лишь раздражение, сводящее с ума, отмеряющее железобетонные границы повсеместно. Именно там, где остался, где чем-то сейчас занят мягкий, и ставший с годами, хитрым Феликс.

Вспоминалось, как случайно встретились, как Феликс пытался прятать глаза, хотя ни в чем не был виноват перед Владом, ни сделал ничего такого, чтобы бояться и прятаться. Но ведь делал это, и это тогда поставило Влада в некоторое недоумение. Пришлось спросить прямо, еще больше замешкался Феликс, еще сильнее захотелось Феликсу поскорее завершить нечаянную встречу. Так и не прозвучало внятного ответа, и вот тогда, в последующий за встречей со старым другом вечер, Влад увидел самого себя со стороны по-новому. С помощью зеркала, на мгновение, прикуривая сигарету, когда следующее движение уже не могло скрыть пришедших изменений. На гладкой, мистической поверхности, суровым и целенаправленным отражением, на Влада смотрел иной Влад, изменившийся ни внешне, ни годами, ни опытом, ни уверенностью — всю эту мишуру Влад уже успел оценить, и не один он. Здесь же присутствовало чужое и свое одновременно, то, о чем он много раз думал, то, к чему стремился. От этого шарахнулся прочь Феликс, не увидев глазами прежнего друга. Не имели к этому никакого отношения должность и звание в управление государственной безопасности. Не имело к этому никакого отношения всё остальное, что было с ними когда-то, что обошло их стороной, не случившись. Просто перед Феликсом стоял чужой человек. Совершенно чужой, полностью незнакомый, с которым встретился впервые, встретились, перепутав, ошибившись, обознавшись.

И теперь всё остальное лишь могло дополнить и закрыть основные вопросы. Дверь неминуемо откроется, следом за этим уже не возникнет тупика и детской растерянности, следом случится пришествие не просто нового мира, а рождение ему принадлежащего мира.

Останется войти, останется взять своё. Сделать так, чтобы прежнее, чтобы всё то, к чему привык, всё то, чем жил, преодолевал, изучал, радовался — перестало существовать раз и навсегда, исчезло, растворилось, смешавшись с чужими снами и воспоминаниями, с частью того что, балансируя между незримыми границами, долгие годы способствовало рождению полной без альтернативности.

2.

Близкий вечер находился в нескольких шагах от присутствующих, которые расположились в очень уютном месте, невидимые не с одной из возможных сторон. Лишь с воды, лишь, если пробраться сквозь густые заросли кустарников и высокой травы, спускаясь по крутому склону, ощущая под ногами узкую тропинку.

Небольшой пятачок, вытоптанный полукругом, окруженный всё тем же кустарником. Не доходя пяти метров до воды, пред которой полоска речной гальки, и свежесть, и чарующая влажная прохлада, напрочь прогоняющая, еще не успевший остынуть, разогретый солнцем, летний воздух. Несколько обыкновенных ящиков черного, синего цвета. Старая, видавшая виды, широкая и длинная доска, с одной её стороны камень, с другой стороны сразу несколько кирпичей, взятых неподалеку, что можно увидеть то место, можно добавить оттуда еще кирпичей, и совсем невозможно определить: строение какого назначения размещалось здесь когда-то давно, очень давно, что от него осталась лишь груда битого кирпича, лишь сохранилось подобие стен, высотой не более метра, под которыми, покрытый зеленой плесенью, фундамент. Далее, вместе с руинами, спрятавшаяся от всего остального мира тень, в ней сырость, с ощущением, что не высохнет никогда, и никогда не испытает давно потерянного эха от громких голосов тех, кто собирается здесь уже не в первый раз, тех, кто успели стать, для этого потайного участка, своими людьми. Их образы останутся в этом месте навсегда. Их голоса, и смысл произнесенных ими слов, не заметив произошедшего, успели стать частью истории, небольшой, пока мало кому известной, но от этого еще более ценной, облаченной в особый мир, в рамки неведомого, того, чему еще суждено состояться, тому, что еще станет легендой, которая разрушит рамки, до бесконечности расширит границы, сделав из оберегаемой тайны состоявшуюся реальность.

Тринадцать мужчин и одна женщина. Никто никогда не зачитывал правил, но она всегда садится в некотором отдалении, на каких-то пару метров в стороне от остальных, и на метр ближе к краю пологого берега. Часто улыбается, переводя глаза от поверхности воды на лица своих товарищей. Внимательно слушает и всё время молчит. Нет нужды говорить, она согласна со всем, что говорит красивый, молодой парень с чистыми, ясными глазами, с самой открытой и привлекательной улыбкой на всем свете, с волшебной интонацией голоса. Завораживают слова. Уже сейчас доступным видится пришествие нового мира, проводниками которого суждено стать всем собравшимся здесь молодым людям. Каждому по-своему и всем вместе.

На несколько секунд потеряна реальность. Две большие стрекозы пронеслись пред глазами. Поток прохладного дуновения освежил лицо и еще громче зазвучал спокойный, наполненный верой в истину, голос Егора.

— Просто открыть двери, просто обеспечить поглощение миром справедливости прежнего мира порочных страстей и жестокости — этого недостаточно. Само собой, произойдет многое, но не всё. И вот именно, чтобы не случилось возвращения к прежнему, чтобы не сдвинулись границы, чтобы больше никогда не появилась возможность появления двери через дверь, для этого мы должны нести слово, должны подавать пример и создать свой культ. Да, да, я понимаю, что эти слова неприятным скрежетом прорезали уши. Но у нас нет альтернативы. Если мы этого не сделаем, если отпустим своё завоевание на самотек, то через какое-то время вновь появится, возродится всё то, чему мы очень скоро положим конец. Поэтому, как можно больше людей должны нас слышать, должны пойти за нами. Я знаю, что все мы не сидим сложа руки. Отлично знаю и горжусь вами. Но и прошу, убеждаю вас, в последний раз пойти на неизбежный риск, предчувствуя ваше негодование.

Заходящее солнце пробивалось через умиротворенную зелень, касалось, играло отблесками своих лучей, сливающихся с шумом небольшого чистого переката, за которым замедлялась речка, чтобы через двести метров вновь ускорится, образовав еще одну отмель, прямо возле моста, опоры которого можно хорошо разглядеть отсюда. Там же более нахоженная тропа, которая, справившись с подъемом, выведет на неприметный проулок, где почти никогда не бывает прогуливающихся граждан, а почему они игнорируют это чудесное место, остается лишь догадываться. И не один раз, остановившись, прислонившись к металлическому ограждению руками, глядя вниз, туда, откуда доносится шум речного переката. Егор и Лена спрашивали друг друга об этом, и еще чаще радовались данному обстоятельству. Никто им здесь не мешал, никто не заставлял отвлечься на что-то постороннее. Как будто специально, позаботившись об них двоих, кто-то предусмотрел тишину и завораживающее одиночество волшебного места, прямо в самом центре, прямо на расстоянии ста метров от исторической площади, с камнем в честь основания города, от большой остановки общественного транспорта, где всегда много людей, где всегда шум и бестолковая суета. А здесь, даже перестук металлических колес трамвая и тот теряется, слабеет. Может перекат, может рельеф местности, необходимая реке низменность. Может густые заросли, через которые без труда ни протиснуться, а может что-то куда более значимое, то, что пришло не отсюда, но при этом долгие годы, с самого первого воспоминания, было частью всего этого. Иногда, или еще явственнее, но виделось так. Что-то иное, дожидающееся своего, уже сейчас отвоевавшее небольшие островки. Один из которых под ногами, один из тех, который видят глаза, который целиком заполнил, и душу, и сердце, и мысли.

— Я не могу согласиться. Поймите меня, прислушайтесь, и ты Егор должен сделать это в первую очередь. Слишком большой риск. Да, мы поклялись. Да, мы не изменим убеждений и веры в великое дело. Но разве можем мы подвергать всё это неоправданному риску. Всё крепче и сильнее сжимается вокруг нас кольцо. Уже сейчас они следят за каждым нашим шагом. И я, временами, в отчаянии думаю: почему они медлят — вскочив с ящика, стараясь по очереди смотреть в глаза товарищам, высказался Андрей.

— Я знаю, мы все знаем, все находимся в одинаковом положении. Твои последние слова, нет у меня ответа, только вера в предначертание, в сверхъестественные силы, которые помогают нам. Звучит не очень, но если поторопимся, то испортим всё — спокойно ответил Егор.

— Егор, я понимаю, что всего предусмотреть нельзя. Только в твоем учении, истории создания нового мира нет такой ситуации, о которой мы сейчас говорим. Значит ли это, что история является неполной, и ни думаешь ли ты о том, что нужно дополнить недостающие звенья. Вот тогда, как я полагаю, мы перестанем испытывать излишнее нервное напряжение — произнес Петр, не сводя своих глаз с Егора.

— Ты прав, ты видишь. Я сам хотел рассказать, напомнить, сопоставить — улыбнувшись, ответил Егор.

— Нет, вы не о том. Разве не понимаете? Разве самопожертвование есть главная цель? Я не боюсь, мне плевать. Но погибнет всё дело. Вместе с этим лишатся возможности обрести новый, справедливый мир миллионы людей. Об этом нужно думать, а ни дополнять понятия и параграфы. Еще раз, самопожертвование, эшафот, проклятия, ненависть — это главная цель? — продолжал горячиться Андрей, по глазам остальных было видно, что все они, хоть и в разной степени, разделяют беспокойство товарища, не являлся исключением Егор, и лишь Лена смотрела на происходящее с совершенной отрешенностью, так как будто всё это нормально, всё это её совсем не касается, лишь глаза, которых не сводила с Егора, говорили о том, что всё лишь кажется.

Теплота и безмятежность наполняла сознание. Никуда не торопилось время. Ощущение, что всё застыло, чтобы больше не сдвинуться с места. Оставив всё как есть, таким, каким много раз виделось Лене, и никогда не обманывало утверждение: всё так и будет, счастье, не смотря на происки тревоги, достигнет полномасштабного ощущения, наплевав на всё то, что остается за границами очерченного круга.

— Мы не можем разделить эти два понятия. Новая эпоха, новый, нами приближаемый, мир и самопожертвование, и страшная кровавая плаха, есть звенья одной цепи. Я не говорю о том, что так должно быть, что данное неизбежно. Но я и не говорю, что мы можем исключить такой поворот событий. Сколько раз было сказано, и я осознаю опасность, и я даже не могу заставить вас мне верить и следовать за мной. Я могу лишь верить в вас, верить в искренность нашего дела, в то, что неизбежно придет. И за это я готов пожертвовать своей жизнью, не испытывая никакого сожаления — поднявшись, повысив громкость голоса, произнес Егор.

— Давайте не будем отступать в самый ответственный момент. Давайте продолжим нами задуманное. Мы не одни, нас ждут, в нас верят много людей. Пройдет время, и их будет еще больше. Пройдет еще больше времени, и они смогут забыть наши имена, но наше, нами начатое дело, останется с ними навсегда. Придут поколения, наступит время, когда хозяевами жизни станут те люди, которые не будут иметь представления о том, что когда-то существовал вот этот мир, в котором всё сгорает от жадности, самолюбования, ненависти, презрения, злости, алчности, обмана — всего того, чему имя сплошной порок, сплошной обман. Я знаю. Я верю. Дверь через дверь должна исчезнуть, для этого я прошу у вас, прошу вас, еще три месяца — закончив говорить, Егор оставался на прежнем месте, ожидая реакции со стороны своих товарищей.

— Мы с тобой. Мы вместе. Мы готовы — послышалось, и справа, и слева.

Соратники окружили Егора. Каждый обнимался с каждым. Поднялась Лена. Смотрела, улыбаясь, несколько раз подняла голову вверх, взглядом встретившись с чистотой синего небосвода.

3.

Не всегда, ох, как не всегда видения дарили картинки солнечного умиротворения, где застывшее оформленное в рамку время. Время, которого не было на самом деле, которое существовало параллельно, лишь образно вторгаясь в смутную и безликую палитру того, что существовало на самом деле, и этот странный контраст безжалостно убивал. Выворачивал наружу всё, что там находилось. Смеялся, отбирая в своё пользование самое лучшее, что только могло быть. Несусветная мука вытягивала нервы и ощущения. Старалась заменить одно другим, не дождавшись положенного этому времени, а спустя какой-то час наполняла сознание свершившимся счастьем, не эпизодом, целиком, чтобы уже никуда невозможно было уйти. Под ногами вершина. Беснующийся ветер — единственный враг, который еще сохранил силы к противостоянию, который продолжает попытки опрокинуть, сбросить вниз, лишить заслуженного пьедестала. Не выходит, лишь дразнит, доставляя дополнительное удовольствие, окатывая напоминанием о достигнутой победе, об отголосках продолжающейся борьбы, о свежести первозданного блаженства, в котором отчетливо и ясно видится приоткрытая дверь, как символ, как самый главный и давно обозначенный шаг, от которого уже нельзя отказаться.

Влад прижался к стене, в том углу, что с правой стороны от входной двери в суровый кабинет своего отца. Тяжело и отрывисто билось сердце. Противная, липкая влага застревала в волосах, прямо на макушке, чуть ниже, чуть ближе к шее. И если бы они могли его увидеть, если бы они смогли его почувствовать, то страшное видение, с незаконным присутствием, без всякого сомнения, исчезло, отпустив Влада, избавив перегруженные нервы от очередного испытания участвовать в том, что уже имело место, в том, что уже свершилось, миновав его присутствие. Зачем возвращаться, зачем еще раз слышать то, что уже не имеет актуальности. Но они не видели Влада, они не чувствовали его, а значит, ночь вновь располагает, только ей понятными планами.

Но ведь не было, почему, он должен воспринимать происходящее за чистую монету. Кто даст гарантии, что именно так, что так было на самом деле, или это не имеет значения. Отец, он редко выглядел настолько благодушным, он редко улыбался вовсе, а сейчас, в присутствии государственного преступника, с которым разговаривают, почти, как друзья. Без напряжения, без прочного барьера, который всему основа, который аксиома этому заведению. Время, может наложение на остановившееся за окнами лето. Такой солнечный с легким и приятным ветерком день. Что-то очевидно перепуталась, и он Влад, и Егор, и отец.

— Я прекрасно знаю, что нам с вами, как говорится, не суждено договориться. Принять и понять друг друга нам тоже не удастся. Думаю, что и вы Егор Евгеньевич об этом знаете не хуже меня. И вот из всего этого, вам ни приходит в голову вопрос: почему мы с вами продолжаем встречаться — произнес следователь Возков, поднявшись на ноги, и, в соответствии со своей привычкой, подойдя к окну.

— Мы не договоримся, это невозможно. А встречаемся мы, потому что вам необходимо получить бесполезную, отпечатанную на машинке, рукопись. И если бы вы в этом преуспели, то наши встречи прекратились сразу — улыбнувшись, ответил Егор.

— Да, верно, но вы же не рассчитываете на то, что если мы не найдем вашу рукопись, то всё будет продолжаться в том же ключе — тихо, смотря через окно, произнес Возков.

— Думаю, что не будет. Вам никто не позволит слишком долго затягивать дело — ответил Егор.

— Нет, это не совсем так, нас сейчас никто ни торопит. И мы можем провести здесь очень много времени. Вам ведь больше некуда спешить. У вас ведь больше нет никаких целей. Неужели, вас еще ни успокоило это обстоятельство. Какая разница, что случится позже. Вам ведь всё равно этого не увидеть — произнес Возков, повернувшись к Егору лицом.

— Вы лжете. Вполне возможно, что у вас есть какой-то запас времени, но не более того. Терпение же ваше вышло. Зачем вам нужна рукопись, если она без меня бесполезна. Убьете меня, и дело с концом — отреагировал Егор.

— Ну, это то, чего я и ждал от вас. Знаете, я часто думал об этом. Ведь какой смысл, в какой-то писанине, если не уметь это правильно употребить. Или кто-то действительно считает, что мир добра и справедливости существует на самом деле. Стоит прийти, стоит открыть двери, и нате получите всеобщее счастье. Так просто и легко, без всяких усилий и затрат. Вам ни кажется всё это смешным. Молчите, а для ваших последователей сие утверждение догма, понимаете, аксиома. Скажите мне, вы так же уверены в том, что загадочная и таинственная дверь существует — несколько иронизируя, говорил следователь Возков, а Влад, именно в этот момент, не сводил с отца своих возбужденных глаз: он говорит специально, он провоцирует Егора, или отец еще не знает о том, что дверь в новый мир существует, что это не вымысел.

— Да, существует — ответил Егор.

—Ваши последователи смогут её открыть без вашего участия? — спросил Возков, перейдя на очень серьезный, даже мрачный тон.

— Я уже говорил, успокойтесь, без меня ничего не произойдет. Мне совсем не хочется делать вам одолжение, но получается так. Так что оставьте свои опасения. В данный момент рукопись бесполезна — глухо выговорил Егор.

— Смешной вы человек, а еще пророк, мессия. Я ведь говорил о другом. Неужели вы думаете, что я поверю в существование параллельного измерения, в реальность каких-то дверей, за которыми счастье и сплошное благоденствие, где никаких низменных, порочных страстей. Ясно, что ничего этого нет сейчас, нет в физическом виде. Но всё это возможно, всего лишь от того, что оно находится в вашей голове, на вашем языке — засмеялся Возков.

— Я благодарен вам, что даете мне увидеть дневной свет и подышать более свежим воздухом. И я прекрасно знаю, что скоро всё это будет мне недоступно. Я сказал вам, и без того больше, чем следовало. Ваше право не верить в существование дверей, в возможность замены старого, прогнившего мира на новый и лучший. Нет никакой разницы, где обитают обозначенные понятия, в реальности или лишь в моей голове — произнес Егор.

— И всё же, меня удивляет ваше упрямство. Что-то детское, наивное. Хорошо, давайте сделаем так, давайте проведем следственный эксперимент. Вы мне покажите эту магическую дверь. Мы вместе пройдем, я посмотрю, увижу мир добра и справедливости. А затем решим, как поступить. Вы не согласитесь, потому что никакой двери не существует — вернувшись за стол, произнес Возков, а Влад, уже в какой раз, пытался уловить, прочитать мысли отца, понять: происходящее вымышленная импровизация или данное, действительно, имело место.

— А если я соглашусь? Прямо сейчас, это сделаю. Давайте, я покажу вам двери. Давайте, вы убедитесь, или нет, вы боитесь, что я скроюсь в параллельном мире — ответил Егор, глядя Возкову прямо в глаза.

— Если бы вы скрылись там, то я не пожалел об этом. Только, чтобы навсегда, чтобы вы больше не появились здесь — серьезно произнес Возков.

— Появится кто-то другой — отреагировал Егор и повернул голову в сторону Влада, смотрел, не отрывая глаз, смотрел молча, иронично улыбаясь.

— Обязательно появится — произнес Возков и, последовав примеру Егора, повернулся к Владу, долго не сводил с сына глаз, пока ни лопнула натянутая нить, и пространство сумрачного свойства ни переменила плоскости.

— Странный какой у нас разговор — произнес Егор, теперь собеседники вновь потеряли Влада, он же ощутил, что пропавшая прозрачная перегородка вернулась на своё место.

— Я об том же, ваше присутствие передает мне что-то необъяснимое. Только не могу понять через что, на каком уровне. Если вы думаете, что вы сумели меня убедить, привлечь на свою сторону, то это не так, ничего подобного. Для меня что-то иное, здесь что-то иное — устало произнес Возков.

— Я не знаю, о чем вы. Существует две стороны. Одна моя, другая ваша, которая на этот раз взяла верх — произнес Егор.

— Вот это и не дает мне покоя. Как будто что-то недосказано, как будто что-то неправильно. Заслуженная победа, отличная работа, а в итоге, вместо заслуженного удовлетворения, противный осадок, который упрямо заявляет: на этом еще ничего незакончено. Всё, на сегодня хватит. Да, у нас с вами будет еще одна встреча. Так что подумайте о том, чтобы указать место, где находится ваше нетленное творение. Помогите себе, я вам помочь уже ничем не могу — странно закончил свидание следователь Возков.

— Спасибо, за откровение. Сами сказали: уже ничем не поможешь — произнес Егор.

4.

Как бы поступил отец? Чтобы случилось, как повернулась жизнь, если бы в тот злополучный день не закрылась дверь. Он ведь еще несколько лет прожил, зная о том, что все случившееся имеет, куда большую палитру, в которую был вовлечен его единственный сын. Чувствовал, он еще во время допросов ощущал, присутствие необъяснимой изнанки. Только не мог понять, не мог предположить, что всё это проходит через сына, а значит, и через его кровь. Вот почему, долго продолжались встречи с Егором Свиридовым. Отец старался выявить причину, ему хотелось нащупать эту всё время ускользающую нить. Знает ли отец сейчас, что всё это стало смыслом жизни его сына. Как бы поступил он? Смог бы устоять перед страшным искушением, смог бы добровольно отказаться, своей рукой закрыв дверь.

Тяжелая, душная ночь оставляла без воздуха. Хотелось кричать, хотелось заявить о себе, вернувшись во времени, чтобы они узнали о том, что не одни, что никогда не были одни, и что не им решать то, чему суждено состояться в недалеком будущем — это теперь его дело, это его судьба и участь, поэтому, без воздуха, поэтому, не смирившись, душит замкнутое пространство, не хочет отпустить, боится завтрашнего дня, не выпуская из своих стальных объятий. Проснуться, не оставаться здесь. Чтобы закончить. Чтобы не позволить обмануть себя ни отцу, ни Свиридову, ни всем остальным.

 Случилось что-то лишнее. Не отступила ночь. Еще более накалился духотой воздух.  Тридцать, тридцать три градуса выше нуля. Звезды оставшиеся за пределами квартиры, добавляющие тепла, делающие то, что им противопоказано. И откуда такое количество лжецов, откуда их здесь столько много? Прочь чужеродное действо. О чем они говорят?

Бесконечная и совершенно чужая ночь. Была бы еще одна, так нет, их множество. Подобно россыпи, подобно неисчислимому набору не написанных фраз, от которых очень хочется избавить голову. Чужие сны. Чужие воспоминания. Сколько лет? Двойная жизнь, вторая жизнь, ожидающая своего часа. Ей не терпится убить то, что много раз именовал первой, основной жизнью. Не по ошибке, а так, чтобы соответствовать, вкушая циничный обман, даже внутри самого себя. Совершенно неподвижна дверь. Кажется, что еще сто лет впитала она в себя. Не постарела, постареть не может, но приняла подобно маске. На время, ровно до того момента, пока ни наступит волшебный миг, следом за которым заскрипят заржавевшие петли.

И ведь не один раз, нет точного подсчета. Не было мысли, не было такой цели, чтобы сосчитать сколько раз искушение приводило к закрытой двери, как оно заставляло тяжело дышать и ощущать, что сейчас точно, что сейчас всё случилось, и дверь встретит притягательным, приоткрытым проемом, который только того и ждет, чтобы его сделали больше, чтобы открыли шире, чтобы вошли, и как оно же мучая сомнениями и робкой неясностью приводило к двери, как бы неосознанно, как бы исподтишка, чтобы невзначай, чтобы испугаться, неожиданно случившегося чуда. Но ни в том, ни в другом случае ничего не выходило. Дверь оставалась закрытой, такой, за которой если что и есть, то это всего лишь глухая, мрачная, кирпичная стена от которой обязательно повеет могильной сыростью и холодом издевающегося времени. Ведь поступь обреченного, загнанного стремления, ведь неподвижность, впитавшая в себя холод и тьму, ведь бессилие хоть что-то изменить, с ощущением собственной ничтожности — это вечные спутники того, что мы неопределенно зовем временем. Как же хорошо его знаем. Как же уверены в нем, как в самих себя. Обманываем свою сущность, ему подобно. Мечтаем и преувеличиваем всего лишь ему на смех.

Руки ощутят сырость. Затуманится взор. Всё перевернется в воображении. Дверь окаменела, дверь умерла.

Тихим шагом, не сводя глаз, всё еще на что-то надеясь, отступал Влад от закрытого прохода. Двигался прочь от того, что уже успело стать большей частью жизни. Не ощущал бешеной досады, не хотел панически опустить руки, потому что знал: пройдет день, за ним неделя, за ней месяц, и всё вернется обратно. В очередной раз убитая надежда оживет самым невероятным образом. В какой уже раз заставит поверить в неизбежность неотвратимого чуда. Всё придет. Лишь терпение, лишь готовность, с ними знания и утверждение: он сюда вернется, еще не один раз, он убедится, он отдаст должное своему будущему, сейчас закрытому, пока что не готовому, но ожидающему и неотвратимому, такому, которое принадлежит, в первую очередь, ему лично, а уже затем всем остальным. Не нужно быть жадным, и он с огромным удовольствием поделится со всеми, он сделает то, чего не смог Егор Свиридов. Только теперь это будет его историей, похожей на ту, что он уже видел. Жаль её, жаль стремления и идеалы, жаль порыва летнего искушающего блаженства, но теперь несколько иначе, с совсем небольшим дополнением



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
Свидетельство о публикации: №1210804427934
@ Copyright: Андрей Прокофьев, 04.08.2021г.

Отзывы


Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1