Не навреди!


Не навреди!
            В длинных больничных коридорах было тихо и безлюдно. Случайный посетитель, окажись он в это время в данном месте, а на часах, висевших на стене напротив стойки дежурной, было уже два часа тридцать семь минут дня, не догадался бы, что за пациенты находятся здесь и от чего лечатся. Был тихий час. Каждый из больных перед сном получил свою дозу психотропных лекарств, и таким образом достигалась эта тишина и спокойствие. Редкий пациент в белой в коричневую полоску пижаме тихо босиком боязливо пробегал на цыпочках по коридору в туалет, затравленно косясь на дежурную медсестру, будто ожидая от нее выстрела в спину.
            И только искушенный наблюдатель, увидев, что нет-нет да и проходили по больничным коридорам медбратья крупного телосложения с закатанными рукавами халатов, и заметив на окнах решетки, догадался бы о том, что судьба каким-то лихом занесла его не иначе как в психиатрическую больницу, а говоря по-простому — что само по себе свойственно русской душе — в психушку.
            Впрочем, случайных людей оказаться здесь никак не могло, кроме разве что самих врачей, которые после окончания медицинских институтов попадали сюда, пытаясь или по недопониманию, или по какой другой оказии выполнить священную, но невозможную миссию: вылечить несчастных психически больных людей, а в крайнем случае слегка подправить им мозги, чтобы далее они могли жить на благо общества, которое само не знает, чего хочет, и само имеет все признаки неадекватности. Хотя надо честно сказать, что сами пациенты себя несчастными не считали, и если и случались у них рецидивы: тоска во взгляде, проявление агрессивности и прочее, то половина или целая таблетка какого-нибудь желтого или зеленого цвета, добавленная им при плановой раздаче лекарств, снова возвращала обстановку в больнице в состояние, близкое к гармонии. Также надо отметить, что ни у одного врача данного заведения или подобного ему никакой справки о том, что он психически нормальный человек, не было. Такой бумаги и быть не могло, поскольку сама психиатрия смутно представляла себе, где находится та грань состояния разума, за которой наступает ненормальность. Молодые врачи вскоре после начала работы в таком месте начинали осознавать, что само понятие «здоровые мозги» довольно условное и граница, отделяющая здоровых людей от психически больных, достаточно расплывчата. Для пациентов было большой удачей, если врачи в своей работе придерживались бы принципа «Не навреди» и не более.

            У психиатра Максима Максимовича, вчерашнего студента, сегодня был первый рабочий день в областной психиатрической больнице. До обеда время ушло на то, чтобы оформить все необходимые документы для начала выполнения своих прямых обязанностей, представиться своему непосредственному начальству, и в этот час тишины по больнице он, сидя за письменным столом в выделенном ему кабинете, закрыв дверь в коридор, обедал тем, что принес из дома. Он был среднего роста, с добрым, располагающим к себе лицом, слегка округлого телосложения, но не полный, любил вкусно поесть, оптимист по натуре, свято верящий в медицину как науку, в то, чему его научили в институте, и в свою миссию помочь всему человечеству стать вменяемым. В выборе своей профессии он пошел по стопам родителей: отец, Максим Аркадиевич, высокий худощавый человек с твердым взглядом и категорическими суждениями, когда-то работал в этой же областной больнице, но ближе к пенсии перешел на работу в психоневрологический диспансер; мать, Зинаида Евгеньевна, тоже когда-то работала психиатром, женщина с покладистым характером, добродушная, немного полноватая, изначально расположенная положительно ко всем новым людям, которые встречались на ее жизненном пути, была уже на пенсии и, зная склонность и отца, и сына вкусно поесть, увлекалась изучением тонкостей кулинарии и, надо отметить, небезуспешно.
            В дверь неожиданно постучали, и в кабинет к молодому врачу вошел Александр Алексеевич Кошкин, заведующий отделением, добродушный человек, крупного телосложения, высокий, движения его были медленными и плавными, лет сорока пяти, и, как заметил Максим, с постоянно извиняющейся улыбкой. В руках он держал пачку каких-то документов.
            — Хотел, Максим Максимович, послать к вам медсестру с недостающими документами больных, но решил зайти сам, — медленно, нараспев проговорил заведующий. — Вы, как я вижу, обедаете? Извините, если помешал. Кстати, чуть позже подскажу вам, где рядом с больницей можно дешево и быстро поесть.
            — Да нет, Александр Алексеевич, нисколько не помешали, — ответил, чуть смутившись Максим, пряча в стол недоеденный бутерброд. — А вот если бы вы подсказали мне, на каких пациентов следует обратить особое внимание, то был бы весьма вам признателен.
            — Конечно! Пожалуйста! В основном случаи тривиальные — шизофрения, и вы легко в них сориентируетесь, — он ненадолго задумался. — Разве что обратите внимание на Марию Леонидовну Голубеву. Она поступила к нам всего три дня назад тоже с диагнозом шизофрения по направлению врача из психоневрологического диспансера, но насчет этого у меня есть сомнения. На мой взгляд, у нее возможно просто переутомление – все-таки учится на философском факультете — будущий светило философии, так сказать! Но нельзя все-таки оставить без внимания заключение из диспансера. От приема лекарств не отказывается, да и назначил я ей пока только успокоительные и витамины. Приглядитесь к ней. Она и как женщина очень интересная, но уж с сильно замороченными идеями: то ли они — эти идеи, от большого ума, то ли они за гранью бреда. В общем надо еще разобраться. Впрочем, сами увидите: у вас по графику сегодня беседа с ней. Так что, как говорится, держите ухо востро, но попотеть придется: при внешней общительности, подозреваю, что человек она закрытый для других. Ну, я убежал, а вы тут осваивайтесь. Кстати, как поживает Максим Аркадиевич с супругой?
            От такого резкого перехода в разговоре Максим растерялся и не мог сообразить, о ком речь. Он молча и удивленно взглянул на начальника.
            — Отец с мамой как поживают? — снова спросил Александр Алексеевич.
            — Да вроде все хорошо у них, — сказал Максим.
            — Кстати, отец не рассказывал, что мы с ним раньше работали вместе?
            — Нет! — ответил молодой человек.
            — Это он, наверное, специально, чтобы вы на поблажки в работе не рассчитывали, — улыбаясь, сказал Александр Алексеевич. — Хороший он человек и специалист прекрасный. Как-нибудь выкрою время да зайду к вам в гости.
            Александр Алексеевич вышел из кабинета, тихо закрыв за собой дверь. Максим нашел в стопке папок документы Голубевой и стал их просматривать, достав из стола недоеденный бутерброд.
            После тихого часа начались беседы с пациентами, четвертой оказалась Мария Леонидовна. Постучав в дверь кабинета и чуть приоткрыв ее, спросив: «Можно?», она, не дожидаясь ответа, вошла и села напротив Максима Максимовича, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. Молодой врач молча посмотрел на нее. Перед ним сидела явно умная женщина, среднего роста, худенькая и стройная, с красивыми большими серыми, с поволокой, глазами. «Такая вполне бы подошла на роль роковой женщины», — мелькнула у него мысль. Она в свою очередь тоже внимательно, с явным интересом и несколько бесцеремонно разглядывала его. На коротеньком халате две верхние и две нижние пуговицы были расстегнуты, что, наверное, сводило с ума всю мужскую половину пациентов отделения. На взгляд Мария Леонидовна была его ровесницей. Когда она отняла руки от груди и положила их на ноги, он отметил про себя, что обручального кольца не было у нее ни на правой, ни на левой руке, и тут же заметил, что она мельком тоже взглянула на его руки. Максим почувствовал, что она ему нравится. «И это с первой же встречи? Да к тому же я ее врач!» — подумал он, удивившись.
            — Ну что же, Мария Леонидовна, давайте знакомиться. Я ваш новый...
            — Я знаю, — решительно перебила его пациентка и, ничуть не смущаясь, продолжила: — Все женское отделение уже в курсе, что у нас новый, молоденький и симпатичный психиатр.
            От таких слов Максим сильнее обычного качнулся на стуле — такая у него была привычка — и чуть не потерял равновесие, но удержался и не упал. Он с досадой на самого себя слегка покраснел: по молодости лет он еще не имел достаточного опыта общения с женщинами.
            — О! Вы даже еще краснеть не разучились? — смеясь, сказала Мария Леонидовна. — Ну, уж извините, что смутила! Ладно, начинайте! Доставайте ваши тесты для шизофреников. Начнем беседу, только учтите, что я могу ответить и как шизофреник, и как вполне адекватный человек.
            — Откуда такая самоуверенность? — спокойно спросил молодой врач. — Может, вы психиатрию изучали?
            Мария Леонидовна сделала вид, что не расслышала вопроса, и молча продолжала сидеть, разглядывая кабинет. Подождав некоторое время и поняв, что ответа он не дождется, Максим Максимович, начиная понимать характер этой женщины и внутренне уже признаваясь себе, что взять инициативу в общении будет не так-то легко, уже более твердым голосом спросил:
            — Не хотите отвечать на мой вопрос — не отвечайте, забудем о тестах, но в таком случае предложите сами тему нашего разговора, которая вас бы заинтересовала.
            — Да мало ли? Например, откуда появляются мысли в голове человека?
            — Хорошо! — согласился Максим Максимович, и они начали разговор.
            От напряжения и молодого азарта он не мог усидеть на месте и, беседуя, энергично ходил по кабинету, размахивая руками, высказывая свои мысли и приводя аргументы. Тем не менее, он понимал, что говорит не очень убедительно: Мария Леонидовна, спокойно сидя в кресле, одной-двумя фразами сводила все его рассуждения к нулю.
            Максим Максимович наконец перестал расхаживать по кабинету, присел за стол и с удивлением заметил, что они с пациенткой поменялись местами: Мария Леонидовна сидела на его месте и, как ему показалось, уютно там себя чувствовала. В этот момент в приоткрывшуюся дверь заглянул Александр Алексеевич. Заведующий отделением быстро оглядел кабинет и с иронией спросил, обращаясь не к врачу, а к пациентке:
            — Когда прием продолжать будете, к вам уже очередь выстроилась?
            Максим, сделав вид, что не заметил усмешки начальства, тут же ответил:
            — Извините, заговорились, сейчас продолжу прием.
            Проводив Марию Леонидовну до дверей кабинета, он вышел в коридор, чтобы как-то оправдаться перед начальником, но Александр Алексеевич, улыбаясь, подмигнул Максиму и тихо сказал:
            — Я предупреждал: пациентка еще та! Смотрите, не влюбитесь!
            Максим Максимович, успокоившись, продолжил прием пациентов, но молодая женщина не выходила у него из головы. И не потому, что она оказалось умнее его в философских вопросах — это было нормально; он был уверен, что в своей профессии — в психиатрии, он в свою очередь знает гораздо больше нее. Что-то вынуждало его продолжать думать о ней, и эти мысли грозили стать навязчивыми. «Так и самому можно оказаться пациентом этой больницы», — усмехнувшись, подумал Максим.

            Закончился его первый рабочий день, но он задержался в кабинете допоздна, приводя в порядок бумаги, накопившиеся за день, и вышел на улицу, когда уже начинало темнеть. До своего дома ему надо было проехать всего две короткие остановки на автобусе, но Максим, постояв немного у выхода из больницы, решил пройтись пешком напрямую через городской парк, примыкавший к территории больницы; автобус объезжал его вокруг. Стемнело. Медленно, уже не направляясь к дому, а гуляя по ночным аллеям, он продолжал думать о Марии и неожиданно заметил, что и в городе с его запыленностью можно видеть звезды: вспыхнула одна звездочка, другая, всего он насчитал их пять. «Пусть их мало, но тем они ценнее для человека, напоминая, что в жизни помимо работы есть еще целый мир — бесконечный мир чувств, который открыт для души каждого, и может быть, он гораздо важнее ежедневной суеты и безоглядной спешки куда-то?..» — думал Максим, удивляясь тому лирическому настроению, которое охватило его.
            Из-за деревьев выглянула луна, стало светлее, и звезды растворились в ее свете. Максим зашагал быстрее.
            Придя домой, он, помня почти дословно разговор с Марией, тут же засел за книги и конспекты лекций, оставшиеся после учебы в медицинском институте. Он хотел понять, откуда же берутся мысли у человека, но запутывался все больше и больше. На удивленный вопрос мамы, будет ли он ужинать, Максим ответил:
            — Нет, мам, не хочется.
            Спал он беспокойно: ему снилось, как некие мысли в неосязаемом образе то возникали откуда-то, то исчезали куда-то.
            — Бред! — сказал Максим сам себе, проснувшись утром.
            «Пациентка еще та! — вспомнил он слова заведующего и мысленно согласился с ним: — Да! Пока непонятно: больная она все-таки или нет. Ну что же, будем разбираться, вопросы, интересующие меня, исподволь, но я все-таки задаю, и, сама не замечая того, она на них отвечает!»
            Бесед у Максима с Марией Леонидовной было еще несколько, и все они были похожи на первую, затрагивая философско-религиозные вопросы: то о человеческом духе, то о душе... Каждый раз молодой человек, приходя домой, вновь и вновь брался за книги, и, как и в первый раз, это не давало никакого результата — он не находил ответов на вопросы, которые задавала Мария. За две недели Максим немного осунулся и не исключал, что у него может начаться, если уже не началась, депрессия. Он чувствовал, что каждый раз с нетерпением ждет следующей встречи с этой женщиной, может быть, даже любит ее — любит и в тоже время постоянно злится на нее за то, что в каждой их беседе она берет верх над ним. В то же время он уже понимал, что с психикой у Марии не все хорошо и, скорее всего, у нее шизофрения: она выражает свои мысли предложениями, которые частично произносятся в уме, а частично проговаривается вслух, что нередко делает понимание того, что она имеет в виду, затруднительным. Он видел в ее глазах необъяснимую тоску, склонность к депрессии; она часто размышляла о суициде и о том, сохранится ли душа у человека, если он покончит жизнь самоубийством; настроение ее могло меняться мгновенно, хотя внешних причин для этого Максим не видел... Он щадил ее и многие из своих наблюдений и выводов не фиксировал в истории болезни: Максим не хотел назначать ей транквилизаторы, которые сделают ее вялой, заторможенной и неспособной к полноценному общению.
            Как-то раз накануне очередной встречи с Марией Максим попросил маму приготовить что-нибудь вкусненькое: мол, надо для одного его пациента — одинокого человека, которого никто не навещает. Мама внимательно посмотрела на Максима и спросила:
            — Пациент мужчина или женщина?
            — Женщина! — ответил он, отведя взгляд в сторону.
            — Поняла, — сказала мама и улыбнулась. — Подумаю.
            На следующий день Максим Максимович попросил медсестру вызвать к нему в кабинет Голубеву. Когда та уселась в кресло напротив, он, улыбнувшись, спросил:
            — Ну, о чем сегодня будем беседовать? Опять постараетесь загнать меня в угол?
            Мария задумалась на мгновение, и в этот момент Максим положил перед ней небольшой сверток.
            — Это вам, разверните.
            Мария Леонидовна, не отвечая на вопрос, с нескрываемым интересом стала разворачивать упаковку. Увидев пирожные, взвизгнула по-детски:
            — Да еще и домашние!?
            Она сразу же начала есть угощение, набивая опять же, как ребенок, полный рот.
            Два пирожных она снова завернула в бумагу, сказав:
            — Отнесу в палату: там у нас есть одинокая женщина, которую никто не навещает.
            Некоторое время она смотрела молча на Максима Максимовича и затем произнесла:
            — Во-первых, спасибо! А во-вторых, Максим, давай перейдем на ты?
            Молодой человек почувствовал, как исчезает некая стена между ними, разделяющая их на врача и пациента. Он понимал, что так не должно быть, и вместе с тем испытывал радость.
            — Согласен! Кстати, Мария, у нас ведь можно пациентам по территории больницы гулять.
            — Знаю! И мало того, я знаю, где с территории можно выйти и гулять по парку, — сказала Мария. — Пойдем сегодня после тихого часа?
            «Безумие! Что я творю?» — подумал Максим и в тоже время улыбнулся и утвердительно кивнул головой.
            — Встретимся у прохода в ограде, — сказала она и нарисовала на листе бумаги, где он находится.

            Они ходили по аллеям парка и не смолкали ни на секунду; разговор их был ни о чем, как умеют говорить только влюбленные. Неожиданно Мария резко ускорила шаг и, обогнав Максима, встала у него на пути. Молодой человек сразу все понял, подошел к ней и поцеловал...
            Из парка они возвращались счастливые: каждый из них понимал, что его жизнь изменилась и уже никогда не будет прежней. Одновременно Максим думал: «А что дальше? А как же ее болезнь?» А Мария уже все для себя решила: «Пусть на неделю, на ночь, на мгновение, но я буду любить и буду любимой! И, может быть, любовь спасет меня?»
            — У тебя бывают ночные дежурства? — серьезно спросила она.
            — Конечно! Завтра я выхожу на работу на целые сутки.
            Мария больше ничего не сказала. Около прохода в ограде больницы она поцеловала Максима и попросила его подождать здесь, пока она не скроется из вида.

            Ночное дежурство пока выдалось спокойное: часы показывали два часа ночи. Максим выглянул из кабинета в коридор и увидел, что дежурная по отделению медсестра устраивается на ночь на диванчике. «Ложится спать недалеко от телефона, боясь пропустить какой-либо звонок», — отметил он и закрыл за собой дверь.
            Он уже полчаса стоял у окна и смотрел на территорию больницы с ее хорошо освещенными дорожками и аллеями; он помнил вопрос Марии о ночном дежурстве и ждал ее. Дверь кабинета тихо чуть-чуть приоткрылась, и она осторожно бочком проскользнула внутрь, также бесшумно прикрыв ее за собой. Одного взгляда друг другу в глаза хватило молодым людям, чтобы понять чувства, охватившие обоих... Так продолжалось в течение двух недель: днем они гуляли в парке за оградой больницы, а ночью, когда у Максима выпадало ночное дежурство, она приходила к нему.
            Однажды, когда они гуляли в парке, он предложил Марии зайти к нему домой:
            — Я живу недалеко, с другой стороны парка, минут за десять дойдем. С родителями познакомлю, то, что ты пациентка больницы, говорить не будем, — и, посмотрев на часы, добавил: — Мои как раз обедать будут, отец зайдет домой, и мы по-домашнему поедим. Только лифт сегодня остановили на профилактику, и придется нам немного попотеть, поднимаясь по лестнице на двенадцатый этаж.
            Мария сразу согласилась:
            — Только про больницу ни слова. Да?
            — Я же обещал, — ответил Максим.

            Дверь открыла мама. Она, улыбаясь, с интересом посмотрела на девушку и сказала сыну:
            — Ну, знакомь!
            Максим представил женщин друг другу.
            — Что же мы в прихожей стоим. Мойте руки и за стол: обедать будем. Сейчас и отец присоединится к нам.
            И только Зинаида Евгеньевна произнесла эти слова, как из соседней комнаты вышел Максим Аркадиевич. Увидев Марию, он застыл в дверях, не сводя с нее глаз. Взгляд его мгновение был удивленный, но тут же стал жестким: он как рентгеном пронизывал ее насквозь. Она стала пятиться, прижалась спиной к стене и напоминала маленького затравленного зверька; в глазах был испуг и в тоже время безысходность. Вдруг глаза ее сузились, взгляд тоже приобрел жесткость, и, спокойно повернувшись, она молча и с достоинством вышла из квартиры.
            Некоторое время Максим и Зинаида Евгеньевна, обескураженные и потрясенные происшедшим, смотрели на Максима Аркадиевича, не произнося ни слова. Мать и сын ждали каких-то объяснений от отца, но тот молчал, явно сам удивленный до крайности только что происшедшим. Тишина становилась все напряженней и, казалось, вот-вот взорвется чьим-то криком или даже воплем. Первым очнулся Максим и быстро выбежал из квартиры на лестничную клетку, чтобы догнать Марию, но, услышав далеко внизу стук каблучков ее туфель, понял, что ему ее уже не догнать. Он стоял в растерянности и не знал, что ему делать. И вдруг Максим стал догадываться о том, в чем причина случившегося. «Как же я мог не обратить на это внимания?..» — мелькнула у него мысль. Молодой человек быстро вернулся в квартиру; родители по-прежнему стояли и молча смотрели друг на друга.
            — Ты знаком с ней? Она обращалась к тебе в диспансер? — спросил он, глядя прямо в глаза отцу и решительно готовый услышать правду.
            — Да. Я был ее врачом почти два месяца. И, опять же, именно я подписал направление на ее лечение в вашей больнице, поняв, что лечить Голубеву надо серьезно и обязательно в стационаре! — ответил Максим Аркадиевич. — Странно, что ты, ее лечащий врач, не заметил этого, знакомясь с ее историей болезни. Или ты так сильно очарован ею? Она серьезно больна и постоянно находится на грани рецидива болезни, и раньше или позже болезнь проявит себя очень серьезно! И еще хорошенько запомни: что бы у вас там с ней ни случилось, а жить здесь я ей не позволю! Мы с матерью на старости лет хотим пожить спокойно, и я не допущу превращать нашу квартиру в психушку! Да и ты, дорогой мой, рискуешь на своей карьере врача-психиатра поставить крест!
            Максим Аркадиевич так разволновался, что последние слова уже произнес срывающимся голосом. Затем он резко повернулся и ушел к себе в комнату, прикрыв за собой дверь. Минут пять сын и мать стояли, молча глядя друг на друга, после чего Максим ушел на работу.
            Вернувшись к себе в кабинет, он сразу же стал еще раз просматривать бумаги Марии и убедился, что направление на лечение в стационаре действительно подписано его отцом. «Как же я мог не обратить на это внимания?» — вновь подумал он. К тому же первоначальное подозрение о ее болезни за время их общения и у него переросло в уверенность. До конца рабочего дня он просидел, перечитывая вновь и вновь историю болезни любимого человека, и не мог собраться с мыслями: голова кружилась, он чувствовал слабость... В конце концов, Максим решил отложить до завтра изменение схемы ее лечения.
            Вечером дома стало ясно, что он сильно простудился: температура поднялась выше тридцати девяти. Неделю он отлеживался дома, думая постоянно о Марии и волнуясь за нее.
            Максим много думал о том, что он скажет заведующему о своих выводах по поводу ее диагноза. Но, оказалось, начинать разговор о ее диагнозе ему не пришлось. Когда он выздоровел и вышел на работу, то узнал, что Марии в больнице уже нет: выписалась. Он сразу же зашел в кабинет к Александру Алексеевичу и спросил:
            — Голубеву уже выписали?
            — Да, сестра приезжала и забрала ее под расписку, повезла к бабке в деревню. Адрес в бумагах есть.
            — А что случилось, пока меня не было? — спросил Максим.
            — Сам знаешь, что если человек психически болен, то, как он ни скрывай это, рано или поздно болезнь себя покажет, — начал рассказывать заведующий. — Говорю между нами: влюбилась она в тебя, и, когда ты заболел, она тебя перестала ежедневно видеть и общаться с тобой! Вот тут-то она себя контролировать уже не могла. Проявились все признаки шизофрении: и бредовые мысли, и галлюцинации, и... Впрочем, в ее истории болезни почитаешь, а когда болезнь немного отпустила, попросила выписать ее. Еще один интересный момент хочу сказать только тебе: она мне утверждала, что тебя от нее специально прячут. Вот так-то! Ты-то как не замечал отклонений в ее поведении, ведь много с ней общался? Или замечал и молчал?
            Максим хотел что-то сказать, но Александр Алексеевич не дал ему рта раскрыть и с раздражением добавил к уже сказанному:
            — Молчи! Я все знаю! Запомни крепко: больница такого профиля, как у нас, что деревня — ничего не скроешь, тут сами больные друг за другом следят! Эх, Максим! Не знай я твоего отца, может, и не оставил бы случившееся без последствий, а так закрою глаза на этот раз. Все! Иди, продолжай работать. Тебе наука на будущее!
            Этим вечером после работы Максим пришел домой хмурый и, пройдя по коридору мимо кухни, где мама что-то готовила, вошел в свою комнату, закрыл за собой дверь и, не раздеваясь, лег на кровать. Он закрыл глаза и неподвижно лежал, думая о Марии и о себе. В голове его все перепуталось: их любовь, ее болезнь, долг врача... Он понял, что преступил некую запретную черту, за которой находилась пропасть: он мог необратимо навредить больному человеку (а может, это уже и произошло) и погубить свою жизнь — потерять безвозвратно все то, о чем мечтал, ради чего учился и чему хотел посвятить свою жизнь. «Может быть, не нужно, чтобы звезды были видны в городе?» — подумал Максим. В голове у него навязчиво повторялась одна и та же фраза: «Не навреди!» Наконец, обессиленный, вспомнив слова древних о том, что время лечит, он повернулся к стене и заснул.
            В тот вечер взволнованная мама так и не достучалась до него. Наутро за завтраком она спросила сына:
            — Ты не заболел? Или на работе что случилось?
            — Нет, мам, просто вчера жизнь преподнесла мне хороший урок, который я никогда не забуду, — ответил Максим. — И не обижайся на меня: я вчера очень устал; только и мечтал добраться до кровати.

            После бурных событий в личной жизни Максим старался полностью уйти в работу и не думать о Марии. Однако очень часто всплывал ее образ в его памяти, и древние слова о том, что время помогает людям смириться с любой потерей, вспоминались ему уже с вопросительным знаком в конце. Максим по-прежнему любил Марию и чувствовал всем сердцем, что он однолюб. Он не получил от нее ни одного письма и сам тоже не писал ей, понимая бессмысленность и безысходность дальнейших отношений, но одновременно в душе он понимал, что не может поручиться за себя в случае, если она позовет его.
            Так прошел год, и Максиму полагался отпуск. Он ждал его с нетерпением: знал, куда поедет. На вопросы родителей и сослуживцев о том, куда собирается отправиться отдохнуть, уклончиво отвечал, что, мол, друзья зовут его к морю. В последний день перед отпуском Александр Алексеевич (заведующий отделением) поблагодарил его за хорошую работу и добавил:
            Видишь! — и он показал в окно на соседнее здание. — На днях переезжаем в новый корпус; наше отделение значительно увеличится, и работы нам прибавится. Так что отдыхай и набирайся сил.
            Уже на следующий день Максим сидел в поезде и смотрел в окно на пробегающие мимо российские пейзажи. Он физически и духовно ощущал, как вместе с удаляющейся больницей, где он работал, спадает с него ощущение, что он психиатр, и он превращается просто в проезжего путешественника. Он перестал смотреть на людей вокруг себя как на потенциальных своих пациентов и видел в них обычных попутчиков, с которыми можно и поболтать, и посмеяться. Его ощущение жизни становилось разноцветным — жизнь наполнялось новыми знакомствами, звуками, запахами и мыслями. «Откуда берутся мысли? — вспомнил он вопрос Марии и теперь уже твердо ответил сам себе: — Да из самой жизни: из всего того, что мы видим, слышим и чувствуем, какой имеем жизненный опыт и воспитание! Наши мысли только отражают то, какие мы есть на самом деле. Да и зачем, милая Мария, тебе это знать? Главное в том, что люди могут понимать и любить друг друга!»

            В поселок, адрес которого был указан в истории болезни Марии, Максим добрался только на третьи сутки: кроме поезда пришлось ехать еще и на автобусе, затем на попутке и в конце еще идти пешком двенадцать километров. «В дожди до ее поселка вообще не доберешься», — подумал Максим. В основном дома поселка были старые, запущенные, требующие значительного ремонта. Все указывало на бедность его жителей. Таким же оказался и дом, который долго искал Максим, расспрашивая редких прохожих. «Глубинка! — мелькнула у него мысль. — Ни названий улиц, ни номеров домов».
            Подойдя близко к покосившейся изгороди, Максим увидел во дворе дома старушку, которая топором тщетно пыталась расколоть полено.
            — Здравствуйте, бабушка? Помочь?
            — Помоги, милок, помоги! — ответила старушка и отдала топор. — А я пойду козу подою, а то как малец без молока-то.
            — Как зовут-то вас, бабушка?
            — Зови Ефросинья.
            — А по отчеству?
            — Никитична.
            Максим назвал себя.
            — Ефросинья Никитична! А малец-то чей? — спросил Максим, уже и сам догадываясь.
            — Так внучки моей младшей, Марии.
            — А сама-то Мария где?
            — Так в этой... как ее, дай Бог памяти — в психушке, в соседнем городе.
            — И давно она там?
            — Так почитай уж три месяца, — ответила Ефросинья. — Как год назад старшая внучка привезла ее ко мне, она уж тогда заговаривалась, а родила, так я ее совсем понимать перестала: в голове у нее что-то повернулось. Я тогда за сына ее очень испугалась, ну и к председателю, Николаю Степановичу. Тот помог, выделил машину, и отвезли Марию в больницу. Еле уговорили. С тех пор и не возвращалась она. Больше ничего не знаю. А ты-то кто ей будешь?
            — Друг. Учились вместе в институте, — слукавил Максим. — Письма от нее перестали приходить, вот и решил навестить ее. А тут такое дело! Малого-то чем кормите, неужто козьим молоком одним?
            — Председатель шибко жалеет нас, вот и подвозит частенько питание специальное для них — для маленьких. Без него и не знаю, как прокормила бы мальца. Тяжело мне с ним, еле справляюсь: старая уж я, чтобы нянькой быть. Мне уж предлагали в детский дом его определить, я отказалась: все надеюсь Мария вернется.
            — Дня на три пустите в дом? — спросил Максим. — Ночевать-то мне негде.
            — А чего? Живи, места хватит! Да и малец ночью спит тихо.
            — А как звать-то его? — спросил молодой человек.
            — Максимом кличут, как и тебя: Мария так хотела. Дров много уже наколол, хватит, да и темнеет, пошли в дом.
            Максим на ночь устроился на скамье возле окна, но заснул только под утро, всю ночь смотрел на луну, а когда та скрылась из вида повернулся на другой бок, смотрел на детскую кроватку и думал: «Неужели мой?..» Три дня он пробыл у Ефросиньи и все это время не отходил от ребенка. В душе у него была и радость, и сильное переживание от незнания, что с Марией. Навестил председателя, узнал, как все происходило, а заодно и разузнал, как добраться до городской больницы. На третий день он сказал Ефросинье:
            — Поеду в город, в больницу, все узнаю о Марии и обязательно вернусь к вам рассказать.
            — Сердце по ночам у меня болит за нее, — сказала старушка. — Буду ждать тебя, ты уж не обмани, приезжай, Максимушка.
            Затем обняла молодого человека и прижалась к нему.

            На следующее утро Максим на попутной грузовой машине засветло уехал к железнодорожной станции и уже к вечеру был в больнице. Когда он сказал, кого приехал навестить, его просили подождать. Через некоторое время к нему вышел мужчина средних лет с сединой и добрым проницательным взглядом, сразу располагающим к себе. Белого халата на нем не было, и Максим с удивлением посмотрел на подошедшего.
            — Михаил Семенович, лечащий врач Голубевой, — представился мужчина.
            — Максим Максимович, — в свою очередь представился молодой человек. — Близкий друг Марии.
            — Вы хотите встретиться с ней?
            — Да, я не видел ее уже год!
            Михаил Семенович некоторое время молча смотрел на Максима и наконец сказал:
            — Ну хорошо я разрешу вам свидание с ней. Только никаких воспоминаний. Остальное сами все поймете.
            Они пришли в комнату, в которой Максиму пришлось немного подождать. Затем санитар привел Марию. Одного взгляда хватило молодому врачу, чтобы понять ее состояние. Отсутствующий взгляд, безвольно висящие руки вдоль тела... — все говорило Максиму о тяжести ее состояния.
            — Можно уводить? — спросил сопровождающий.
            — Да, — ответил он.
            В дверях Мария вдруг вздрогнула, подняла руки и прижала их к своей груди, обернулась, взгляд ее на мгновение стал осмысленным, и казалось, вот-вот она что-то скажет, но тут же глаза ее потухли, руки опять безвольно свесились, и она вышла из комнаты. Максим, хотя и ожидал перед встречей чего-то подобного, остался сидеть за столом, потрясенный. Михаил Семенович заглянул в комнату, но, увидев состояние Максима, тихо прикрыл дверь: молодой человек сидел, обхватив голову руками, облокотясь на стол. Плечи его вздрагивали: он плакал — плакал, как в детстве, вздрагивая всем телом. Только не было никого во всем мире, кто бы мог утешить его и к кому можно было бы прижаться.
            От больницы он шел подавленный, повторяя который раз: «Не навреди?!» — шел, сам не зная куда, не замечая прохожих, с удивлением и сочувствием смотревших на него, не слыша визг тормозов, когда переходил дорогу, ругань водителей, слезы продолжали стекать по его щекам. Наконец Максим присел на скамейку, не в силах идти дальше. Он понимал только одно, что мир вокруг него снова стал другим и уже никогда не будет прежним: там, где его душа была наполнена любовью, теперь была пустота. Оглянувшись вокруг, он увидел только расплывшиеся силуэты того, что окружало его; весь мир представлялся ему бесформенной и беспросветной серой мглой. Тоска и безысходность охватили его.
            Неожиданно все вокруг приняло четкие очертания, мысли прояснились, он резко поднял голову и твердым голосом сказал:
            — С этой болью я должен справиться только сам!
            Максим встал со скамейки и уверенно зашагал в сторону вокзала...

            Зинаида Евгеньевна что-то готовила на кухне, когда раздался звонок в дверь. Открыв дверь и увидев сына держащего на руках ребенка, завернутого в одеяльце, лицо которого было открыто, она вскрикнула, затем склонилась над младенцем, внимательно вглядываясь в его лицо.
            — Твой! — сказала она уверенно.
            Максим вошел, переступив порог родного дома, и не успел сделать и двух шагов, как подошел отец. Максим Аркадиевич долго и напряженно смотрел то на ребенка, то на сына. Этого момента — момента встречи с отцом — Максим боялся больше всего и постоянно и безуспешно старался представить себе, что же произойдет. Наконец взгляд главы семейства смягчился, и он, улыбнувшись, твердо сказал:
            — Пусть живет у нас...

            Прошло два года.
            В тот сентябрьский субботний вечер Максим вышел погулять с сыном и сидел на скамейке с краю детской площадки, наслаждаясь, может быть, последним теплом бабьего лета. Легкий, чуть прохладный ветерок ненавязчиво напоминал о том, что погода вот-вот повернет на осень, и похоже было, что слегка покачивающиеся листья деревьев, среди которых уже были видны и желтые, и желто-красные, кивали, с грустью соглашаясь с ветром. Молодой человек перевел взгляд на малыша и снова, как это часто бывало, когда он смотрел на мальчика, перед ним всплыло лицо Марии. Он вспоминал ее взгляд, их разговоры ни о чем, прогулки по парку и поцелуи, поцелуи, поцелуи... Любовь по-прежнему была в его сердце. За прошедшие годы Максим не получал от нее известий и ничего не знал о ее судьбе. Как-то он написал письмо председателю поселка, где жила когда-то Мария. Николай Степанович в ответном письме сообщил, что Мария Леонидовна около года назад приезжала в родной дом, но, пожив два дня, попросила его заколотить окна и дверь избы и уехала; больше он о ней ничего не знает. Также он сообщил, что Ефросинья Никитична, бабушка Марии, умерла, так и не дождавшись внучку.
            Неожиданно Максим понял, что действительно видит напротив себя Марию: она сидела на скамейке по другую сторону детской площадки и напряженно смотрела на него. Хотя она была сильно похудевшей и осунувшейся, молодой человек видел перед собой все ту же любимую женщину, красивей которой для него не было никого. От неожиданности он не мог даже пошевелиться, настолько все это было нереальным, похожим на видение.
            Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Максим понимал, что Мария, оставшись совсем одна (бабушка умерла, у сестры своя семья и своя жизнь), хотела бы забрать сына, надеясь благодаря ему вновь обрести себя в этой жизни. Он также понимал, что при ее болезни она не может быть матерью и доверять ей сына нельзя. Казалось, Мария, пристально вглядываясь в лицо Максима, слышит его мысли и напряженно ждет его решения. Вновь он вспомнил: «Не навреди!» и тут же подумал: «Кому? Кому не навреди?» Он посмотрел на сына, играющего с другими детишками, и ответил на свой же вопрос: «Я знаю кому!» Подозвав сына, Максим поднял его и крепко прижал к своей груди, в то же время продолжая уже ни в чем не сомневаясь смотреть Марии прямо в глаза. Максим видел, как она, все поняв, зажала рукой рот, чтобы крик отчаяния не сорвался с ее губ, слезы потекли по ее лицу. Она вскочила, не в силах больше сдерживать свои чувства, и быстро пошла в сторону от детской площадки. Вдруг Мария остановилась, обернулась и в последний раз взглянула на сына и Максима. Ее взгляд говорил:
             «Ты прав, Максим! Ты прав!»­



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: психологическая драма, врачебный роман, нравственный выбор,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 20.07.2021 в 04:46
Свидетельство о публикации: №1210720426573
© Copyright: Андрей Белов
Просмотреть профиль автора


Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1