Неоцен настоящий. 10 миллионов лет спустя


Неоцен настоящий. 10 миллионов лет спустя

­­­Предисловие.

Как человек с педагогическим образованием я протестую против подмены научных фактов религиозными мифами и против уравнивания их в правах. Вряд ли найдётся довод, который убедит меня сменить мнение по этому вопросу. Религия и наука — две слишком разных вещи, чтобы пытаться воспринимать их на равных и тем более объединять под видом «научного креационизма». Думаю, любезный читатель сам удивится тому, какие уродливые формы приобретает подобная «химера».

Павел Волков. Эволюция без границ.

Предсказать будущее мира — занятие интересное, но не всегда благодарное. пример — 21-й век. Если помнится, кто-то обещал нам города на Луне и яблони на Марсе. И где? Что-то не припомню, что они в 2020-м году растут! Может, я неправ? Если не прав, то покажите мне такую! Или работоспособный проект, как это сделать, и не на уровне простых чертежей! Наука должна быть на практике показана, а не в голой теории. Иначе ей никто не верит, и учёные-практики из героев, коими они являются на деле, становятся нищими «ботаниками», не пользующимися никаким авторитетом, а сама наука становится занятием «для неудачников» и останавливается, постепенно исчезая. и это в наши годы, когда наука жизненно необходима!

Думали, что наука вторична? То-то же…

Но дело в том, что предсказания будущего и его детальное описание почему-то всё сильнее отдаёт… далёким и не очень прошлым! Управление обществом — либо жёсткая диктатура милитаристски-полицейского фашистского типажа, либо демократии типа старой фактической олигархии Афин, Спарты и Новгорода, а также альтинга Исландии. Нередко, и всё чаще — монархия! И часто кастовое, по факту, общество с максимальным облегчением формальностей для перехода к нему и обязательное рабовладение. Словно мы не живём в 21-й век и далее в 22-й на всех парах, а попадаем в прошлое! Века так 17-го — 19-го. Откуда этот дикий пассеизм? Страх настоящего и будущего?

Психологию эту я и рад бы не рассматривать, ибо она противна любому нормальному человеку, но она имеет к нашей проблеме прямое отношение. Самое, что ни на есть прямое! Из-за деградации психологии, в которой ныне, начиная с фильма «Другие ипостаси» 1980-го года, истово превозносятся всё более примитивные, более древние черты психики, вплоть до предродового состояния разума, такая же деградация идёт и при моделировании будущего живой природы. Животные и растения заменяются всё более и более древними версиями. Чем дальше в будущее, тем ближе организм к мезозою, а там и к палеозою. Почему-то до периода Венда — эдиакарского и хайяньского периодов с более древней франсвильской биотой — авторы не доходят вообще. К них всё останавливается на так называемом кембрийском взрыве, как у выкопенных богословов — на акте творения. Вот не было жизни сложнее губок, а потом — бац! Мгновенно появилось суперразнообразие видов. Словно до периода 540 миллионов лет всё живое было чисто бактериальным и амёбным, а фауна чуть сложнее нематод и турбеллярий с гидрами отсутствовала в принципе. Впрочем, по всем историческим процессам у интеллигентов, моделирующих что-либо, всё идёт только через «бац!». Бац, и человек начал умнеть сразу после приручения огня. Бац, и появился древний Египет. Бац, и в 19-м веке наука полетела вперёд. Бац, и война какая-то, какую ни назовите. Бац, и в 1990-е грянула Перестройка. Бац, и эпидемия чего-то там. Свиной или птичий грипп, эбола, атипичная пневмония, сальмонелла, энтеровирус, или болезнь с не придуманным пока ещё названием, нужное подчеркните. Строго «Бац!», и всё, народ, встречайте явление! Никакого даже анализа предыстории, словно нет её. Словно до древнего Египта цивилизаций вообще не было, а перед войнами нет кризисов во взаимоотношениях будущих врагов. А перед всеми распадами государств будто нет многолетнего и часто провоцируемого извне системного кризиса в управлении с фактическим сепаратизмом. И будто бы перед научной революцией, в том числе и даже системной, не было многолетнего развития с самыми разнообразными разработками в данных отраслях. И смежных тоже.

И это «бац-мировоззрение» мешает системному мышлению, заменяя его клиповым, однобоким и стереотипным. И сама стереотипность превращает реконструкции прошлого из научной модели в… медиафраншизу с примитивно раскрученными и ошельмованными персонажами! Тираннозавру рэксу придумывают интеллект и стайность, ведь главный герой же не может быть тупым ящером при таком обаянии. И перья, ведь он не может быть холоднокровным! А кецалькоатль с доброй дюжиной метров в размахе крыльев теперь весит с двух-трёх человек и может одним прыжком взлетать с ровной земли, ведь это же так круто! Не то, что там какой-то тихий взлёт на потоках ветра с горного утёса и питание рыбой. А уж питание юными динозаврами, которые, ясен пень, не могут убежать от неуклюжего на земле летающего ящера и лишь беспомощно кричат в ужасных клювах, намного зрелищнее простого рыболовства! Ой, ой, не совсем ящера, он же у нас теплокровный, забыл сказать. Ведь ящер же быстр в реальной жизни лишь в броске, и потому долгая зрелищная охота ему недоступна, потому сделаем-ка его немеренно умным и теплокровным. Чтобы больше зрителей смотрело, раскрыв рот.

Про яркие цвета всей доисторической флоры и фауны и прочее я вообще молчу, как и о том, что «не крутые» персонажи вообще обходятся всяким вниманием у подобной публики. Это же не сильно зрелищно, да и раскрученные сто раз персонажи из-за них обделяются вниманием!

Вот и с моделированием будущего так же. Тот же Дугал Диксон, поняв, что персонажи его книги про жизнь 100 миллионов лет спустя «не крутые», написал книжицу «Дикий мир будущего» про кучу живых организмов 5, 100 и 200 миллионов лет спустя от нашего времени. Куда подевалось само человечество и почему, опять нет объяснений. Нет анализа. Просто опять «бац!», и нету людей! И персонажи понеобычнее, а то «не круто» же!

Эти люди предали науку, превратив её в цирк, шапито, настоящий балаган. Они не могут называться и считаться учёными, а их степени — лишь преступная маскировка.

Мой труд не будет создавать раскрученных «медиагероев». Никогда.

Что ж, уважаемые мной читатели, читайте с удовольствием. И думайте, моделируйте. Сам с удовольствием почитаю и даже соавторствовать можно. Если есть интересные идеи, мысли, или вы считаете, что меня в моём моделировании нужно как-то поправить, пишите мне.

Буду рад тому, что моя тема интересна вам.

Предисловие по геологии и экологии.

Прогнозами должны заниматься профессионалы. То есть футурологи, которые никогда ничего предсказать не могут. Также не могут ничего предсказать гадалки. Оба типа футурологов, научные и ненаучные, не способны ничего предсказать. Потому что мы не можем даже предсказать погоду на послезавтра. Любые попытки фантаста взять на себя то, чего ему не положено делать — это глупо так же, как если бы я взял скрипку и вышел поиграть немножко на скрипке. Потому что я, видите ли, знаю, как она выглядит. Поэтому я сторонник того, что, несмотря на все уверения в обратном, ни один фантаст ничего никогда не предсказал, за исключением Ивана Ефремова, который предсказал открытие кимберлитовых трубок в Якутии, потому что он был геологом и искал кимберлитовые трубки в Якутии.
Кир Булычёв. Грубо, но верно.

Сейчас поговорим о географии будущего детальнее. И начну с того, что упомянул в аннотации. В геологии — тоже повторы прошлого! Везде указан новый Мессинский кризис — обмеление Средиземного моря — и сохранение Аляски и Чукотки как различных массивов суши. И Африка, почему-то, не раскололась на два континента, малый и большой. И не стал расширяться срединно-океанический хребет в Красном море. И старый Атлантический океан, который расширяется стабильно, почему-то перестал это делать! Это при том, что порой поднимаются и опускаются огромные массивы суши, образуя морские проходы из моря в море.

То, что Антарктида и Австралия двигаются на северо-восток и в итоге столкнутся в районе современного Охотского моря с Камчаткой, отрицать нет смысла. Как и про новую Пангею, которая почему-то по нынешним прогнозам не будет полная крупных внутренних морей. С чего бы вдруг? Горы, моря и озёра — старые друзья, посмотрите озёра Альп и Кавказа, если мне не верите. А Тибет и Гималаи? Так эти горы полны различных сред обитания, а не только пустые скалы! Анды — тоже тому пример. Поэтому горы, которые получатся на месте Гибралтарского пролива и столкновения аж трёх материков, будут и выше Гималаев, и разнообразнее по основным биоценозам в связи с огромной протяжённостью. То же с учётом скорого соприкосновения Аляски и Чукотки — обмен фауной и флорой, горный хребет не меньше Гималаев сегодня.

Почему-то мир гор практически не изучен «футурологами», как и многие экосистемы, ими создаваемые. А, если они и указаны, как в самом интернет проекте «Путешествие в неоцен», то все однообразны и включают мало видов.

Дискриминация, однако, а в горах ныне и всегда имеется множество интересных и редких видов. Любой исследователь гор подтвердит.

Не уточняется появление новых рек, морей и озёр, — одни старые, меняющие русло в течение многих тысяч и миллионов лет, что невозможно физически! — которые также влияли раньше на геологию прошлого и ещё повлияют на геологию и климат будущего.

Ах да, и никто из них не упоминает то, что сами экосистемы и среды обитания не вечны. Что со смертью определённой группы организмов жизнь на земле не заканчивается, как бы про то лицемерно ни плакали лжеэкологи типа секты «Гриинпис». Группы видов просто постоянно вымирают и так же неспешно заменяются новыми группами организмов. Все эти так называемые массовые вымирания длятся многие поколения, а не через «бац!», как любят рассказывать невежды в этом вопросе. И за время вымирания постепенно новые виды или имевшиеся ранее, что не особенно важно, занимают место всех вымерших. И сам экосистемы тоже перестают существовать, заменяясь новыми! Пример — тундростепь, которая ныне осталась в крайне фрагментарном виде около Алтая и Тибета. Раньше, в Вюрмское оледенение и ранее, она простиралась везде, где недалеко были ледники, и её просторы были больше всех нынешних саванн вместе взятых. Так сказать, ледниковая древняя Серенгетти. И где она сейчас? Исчезла чисто из-за изменения климата, заместившись тундрой, лесом, тайгой и просто лугами. Вымерли ли организмы в большом числе? Несомненно! Правда, эти жёсткие вымирания не такие «крутые», как вымирание тех динозавров якобы из-за падения кометы, что есть ложь, и потому освящены намного меньше! Но жизнь на Земле в этот период не исчезла, вопреки стонам всяких гриинписовцев, плачущих, что смерть любого редкого тюленя или насекомого грозит в итоге вымиранием жизни на планете.

Пример новых экосистем — саванна. Степь. Саванны не существовали до плиоцена нигде! И их появление практически уничтожило три, если не четыре очень крупных группы разнообразных растительноядных млекопитающих — и креодонтов с рядом других мясоедов, охотившихся на них, — не сумевших питаться травой и жёсткими растениями саванны! И опять с их вымиранием не исчезла жизнь на Земле, что поделаешь!

Правда, всё это — не аргумент для пустого замусоривания природы и браконьерствования!

Как и не аргумент плакать о чрезвычайно редких видах. Дело в том, что биологический вид — в самом классическом понимании как группа особей, дающая при скрещивании 100% плодовитое потомство, — по достижению критического числа особей неизбежно вымрет от последствий инбридинга. Поэтому всё спасение редких видов, которых осталось на свете меньше 3 тысяч особей, не имеет никакой пользы. Эти виды обречены при любом раскладе. И никакого «Адама и Евы» тут не будет. Инбридинг уничтожит этот вид довольно быстро. Поколений за десять-пятнадцать, не больше.

И, конечно же, «футурологи» очень плохо предсказали возможный климат неоцена. Он сам зависит не только от распиаренных парниковых газах, самый «сильный» из которых по истинно парниковому эффекту — водяной пар. Имеется зависимость от активности Солнца, которая мало предсказуема на нынешнем этапе изучения оного. Как и от того, какие организмы в будущем будут доминировать по флоре и фауне. Если это будут засухоустойчивые растения вроде трав, климат будет суше и намного более континентальным, если деревья — наоборот. Кстати, создаваемый растениями и всеми массово распространёнными животными микроклимат также важен, он создаёт возможность развития новых видов. В том числе, и самих растений.

В зависимости от условий микроэволюция может дать много «не видовых» трансформаций одного и того же вида. Пример — дарвиновые вьюрки. Они изменились для поедания строго определённых видов пищи, особенно сильно для этого изменилась форма их клювов. Однако, за неполную сотню лет, из-за того, что пища стала почти одинаковой — люди в немалой степени их подкармливают, — клювы у вьюрков стали всё больше похожи друг на друга. И это в различных популяциях данного вида! Сходный образ жизни немало создаёт «конвергентную» специализацию. Учитывать это явление при моделировании нового вида обязательно!

И климат будем меняться в зависимости от того, какая флора и фауна будет на данной местности доминировать. И сами перемены климата, сезонность и связанные с ней различные изотермы тоже будут влиять на эволюцию живых организмов! Если сам климат меняется быстро и часто, то генералисты — приспособленные к очень широкому спектру условий обитания — выживут в немалом числе и вытеснят организмы-специалисты их ниш, где сами могут жить. Если климат долго стабилен, — всё наоборот. Но только «стабильный» вариант при любой серьёзной долговременной — никакая кратковременная катастрофа виды, кроме видов-эндемиков и вымирающих видов с числом ниже порогового для предотвращения инбридинга, не уничтожает нигде и никогда! — катастрофе куда более уязвим, и привычная экосистема быстро умирает.

Поэтому спорить, какой вариант более устойчив, нет смысла. Генералисты всегда устойчивее специалистов, и сами специалисты при отсутствии постоянных перемен условий жизни получаются именно из них.

Вот, что надо учитывать по геологии и климату, чтобы смоделировать полноценную экосистемы. как прошлого, так и настоящего. И будущего тоже.

Предисловие по биохимии и микробиологии.

Также «футурологами» упускается аспект биохимии организмов будущего, и всякая возможность эволюции в этом направлении — тоже. Их творения имеют строго ту же самую биохимию и набор адаптаций, что и животные настоящего, чуть реже, прошлого. Из этого упущения следует другое: нет принципиально новых групп организмов. А простор для направлений эволюции тут отнюдь не маленький. Причём, даже в одном классе или отряде. Пример — покрытосеменные. После мезозоя они вскоре разделились на однодольных и двудольных, заняв то число экологических ниш, которые их древние предшественники, так называемые голосеменные, занять не смогли. Или смогли, но были вытеснены, сейчас уже трудно сказать наверняка. Так вот, это изменение заняло не так много времени, как описывают «футурологи». Как и то, что после самых массовых вымираний вроде силуро-девонского (хоть оно и не «крутое», но при нём 99% фауны вымерло полностью!) и пермского (95% вымерших видов на суше) с многими десятками других («всего» по 20-50% вымерших видов, подумаешь, мелочь-то какая!) вроде кембрийского (около 60% вымерших видов, как при вымирании динозавров, или чуть более!) биоразнообразие возвращается в норму через пять, максимум, десять миллионов лет. И появление новых групп организмов с быстрым доминированием — то же самое, и даже быстрее. Пример — миоцен и плиоцен. Появление настоящий трав в этот период — раньше травы нигде на свете не было, поэтому упоминание травоядных в более ранний период есть признак невежества! — изменило ландшафты до неузнаваемости. Вместо кустарниковых и полукустарниковых бурьянов появились степи, саванны, лесостепи. А их экологическое значение переоценить трудно. Стало меньше болот и топей, что сделало сам климат на суше куда более континентальным, а почвенный покров — стабильнее.

Где же в будущем такие же по важности преобразования ландшафта? И жизни с её бесчисленным разнообразием как таковой. Что-то нам не видно новинок, коих у реальной эволюция просто рог изобилия.

А ведь важна не только биохимия, но и физиология организмов. Пример — пыльцевое зерно покрытосеменного, цветкового растения. У него есть клетки-спутницы, помогающие проращивать пыльцевую трубку. Их не много, но при их удалении при опытах пыльцевая трубка не перестаёт расти. Более того, процесс оплодотворения яйцеклетки даже немного ускоряется. Вот пример, куда может пойти эволюция пыльцы, которая станет более мелкой, и ветроопыляемые растения немало умножатся в биоразнообразии. Прочие — тоже, и среди них тоже появятся быстро оплодотворяемые формы, сосуществующие с животными по типу переносчиков семян, как это происходит сейчас, в голоцене.

А гомойотермия? Сейчас для поддержания постоянной температуры тела птице или млекопитающему надо есть куда больше, чем рептилии того же размера. Это очевидно, но кто сказал, что в будущем процесс не может чуть модифицироваться — например, за счёт окисления экзотермического типа, — и затраты энергии станут меньше? Также у животных гомойотермия часто отнимает энергию, когда её мало. Мало того, в низких широтах им всем приходится делать теплоотдачу эффективной, чтобы не перегреться. То есть, энергия зверя тратится не просто зря, а хуже, чем зря, её приходится дополнительно отводить, тратя ещё больше энергии. Так почему в жарких местах сама гомойотермия не может стать временно отключаемой? Чтобы по жаре «печка» не молотила зря и не изнашивала животное.

А цитология? В клетке можно совершенствовать очень многое, очень многое. Пример — антивирусная защита. Антитела и интерфероновая защита с системой комплемента широко известны, как и активность лейкоцитов. Но это — сугубо внеклеточная защита организма. В самой клетке от вирусов защитных систем почти нет, как и от внутриклеточных паразитов бактериального типа. Пример последнего — палочка Коха. Первого — любой вирус. Во всяком случае, защита от выше перечисленного мало эффективна. Почему в будущем не сможет появиться более действенный механизм защиты клеток снаружи и изнутри?

Самое главное, где принципиально новые группы флоры, фауны, и так далее? Не видно никаких модификаций в образе жизни и поведении. Лишь узкая специализация, в большинстве случаев очень забавная и невозможная с точки зрения эволюции, вроде тех кальмаров, которые весят 8 тонн и при этом ходят по земле. Как они, бедные моллюски, не проваливаются в топкий грунт дождевого леса, где животные редко больше тонны весом? И как он может достать для такого тела достаточно еды? Впрочем, этот вопрос можно задать и реконструкторам динозавров, у которых титанозавры весят больше 50 тонн. У него и рта, пардон за выражение, не хватит, чтобы прокормить такое тело. Но «круто» сделать само животное огромным, а, что оно провалится в топкий и мягкий грунт, не важно. Публика и так будет смотреть, открыв рот.

Проблема разума тоже обходится стороной. Кто сказал, что разум не появится снова, создав новую цивилизацию? Никто не сказал. Хотя животных с кое-каким интеллектом иногда показывают, но их развитию не уделяется большого внимания. А это важная деталь. Для цивилизации одного лишь разума мало. Нужны ещё и ресурсы, как биологические, так и невозобновляемые — металл, ископаемое топливо. Без последнего будет уровень «дров и печей», и дальше уровня 18-19 века развития не будет физически. из-за невозможности развиваться без источника энергии. А без доступного металла — нет электронике и ряду инструментов. И фразы про «разумные, значит, придумают всё нужное» тут не подходят. Оптимизм богатеев-фантастов, от которых прочие и заразились идеей, что разум всесилен, показал на практике всю свою несостоятельность. Более того, социальные явления вроде нынешней очень жёсткой деградации населения могут остановить прогресс и привести к деградации, как бывало в человеческой истории не один десяток раз. Для разума и развития самой цивилизации тоже нужны ресурсы и условия, в которых разумная, прогрессивная популяция имеет преимущество, иначе начнётся стагнация и последующая быстрая дегенерация. И вымирание.

Более того, любая цивилизация энергоёмка по самой своей природе и «экономной» не бывает нигде. Это означает, что она при исчерпании ресурсов вымрет, долго, постепенно деградируя физически и как разумный вид. Причём, разум деградирует раньше тела, и будущие варвары будут похожи на предтечу цивилизованного так же, как впавший в маразм и следующую из него инфантильность немощный старик — на бойкого ребёнка. Поначалу такие народы будут истребляться более «молодыми» и бойкими, но потом, скоро перестанет хватать ресурсов и для них. Они последуют по пути уничтоженных ими предшественников. Таких циклов замещения и деградации будет много, и в итоге сам вид скоро потеряет в числе особей, истребив всевозможные доступные виды, которые могут быть ему пищей. Постепенное падение в числе особей сделает инбридинг и смерть от него истинным концом цивилизаций людского типа.

Все эти явления надо учитывать при воссоздании картины будущего.

Предисловие по вымиранию человечества.

Человеческий организм, ослабленный и изнуренный, не мог более противостоять неумолимо нараставшей жаре. Эволюция его происходила слишком медленно, не успевая вырабатывать новые формы защиты.
Все вышесказанное не означает, что большие города экватора были так просто, без сожаления, отданы во власть пауков и скорпионов. Среди людей нашлось немало таких, кто не торопился покидать обжитые места, а старался возродить в них жизнь, мастеря хитроумные щиты и доспехи для защиты от невыносимого зноя и смертоносной суши. Эти бесстрашные головы возводили над отдельными городскими кварталами специальные купола, предохранявшие от посягательств солнца, и таким образом создавали своего рода миры в миниатюре, где можно было жить без защитных костюмов. Они проявляли чудеса изобретательности, благодаря чему могли безопасно существовать в своих жилищах в надежде на то, что зной когда-нибудь да спадет. Ибо далеко не все верили прогнозам астрономов многие надеялись на возвращение прежнего умеренного климата.

Лавкрафт Говард Филлипс. Переживший человечество.

Итак, подойдём, наконец-то, к вопросу во вымирании человечества. Тот самый вопрос, который так не любят «футурологи» даже обсуждать не хотят. Впрочем, им не нравится сама постановка вопроса, вызванная оптимизмом более ранних лет. Согласно такой идеологии, человечество преодолеет всё и вся, решит все проблемы, и так далее. О появлении неизбежных при любом прогрессе новых проблем они не говорят по причине безудержного оптимизма. И своей недальновидности, если честно, поскольку оптимизм, как и пессимизм — это две крайности одной и той же степени инфантильности, а не различные мировоззрения. Обе эти крайности не учитывают целостной картины мира, в итоге — одни просчёты. И нередко с жертвами. Как говорится, оптимист радуется ветру, пессимист на него жалуется, а реалист ставит паруса.

Так какие проблемы могут появиться в будущем у человечества? Да масса! Даже, если сбудутся именно утопические сценарии. Ведь новая техника, которая освободит кучу народа от работы, создаст на немалое время ужасающую безработицу. И куда девать этих людей? И их семьи тоже. Дело в том, что утописты происходят из семей зажиточных и из-за этого меряют всех по себе. В итоге они значительно оторваны от тех людей, чьё поведение пытаются предсказать, и думают, что все такие, как они. Что они имеют кучу свободного время и деньги, хорошее здоровье, и поэтому легко пойдут переучиваться на любую новую профессию. Не сопьются, не деградируют и не пойдут по пути криминала. Как в реальной жизни бывает с кучей народа при всех НТР, что очень не любят обсуждать социологи! Да, все варианты механизации лишали работы немалое число людей. Не верите? Прочитайте рассказ «В степи» Вересаева Викентия, там это подробно описано. Как и путь тех, кто не смог устроиться в жизни. Кстати, если и пойдут переучиваться, на какие деньги они будут жить, пока учатся? И их семьи тоже. А, когда — не если, а когда! — число «отверженных» станет выше критического, то само общество станет крайне беспокойным, сам общественный порядок и безопасность граждан будет под угрозой. Как было и ранее при НТР. Правда, ранее было полно возможностей создать новые рабочие места, так как сама техника была намного проще нынешней, и обучить персонал работе с ней было не в пример проще. Чем дальше будет идти научно-техническое развитие, тем сложнее на деле будет переобучать людей. И куда они пойдут? На одного переобучившегося куда больше «диких», не обученных и потому потерявших свой хлеб. И справедливо не желающих умирать с голоду под забором в связи с этим. Эти люди, «брошенные», были раньше и ныне есть готовое основание для всех видов криминала, сектантства, социальных беспорядков как таковых и нередко революций при любой политической нестабильности.

Таким образом, всякий прогресс должен быть не только научно-техническим, но и социальным! В обществе будущего, если человечество не захочет истребить самое себя, необходима более совершенная система социальной страховки людей и их семей. Это не тема для откладывания в долгий ящик, а нечто на повестке дня!

Однако с нынешними темпами деградации общества требования — справедливые и обоснованные, от многих достойных групп — игнорируются, а игнорирование проблем не решает, как говорят оптимисты, а усугубляет их. Так будет и теперь. Как было и ранее.

Конечно, есть прогнозы про ядерные и биологические войны, падения кометы, и по списку весь прочий апокалипсис. Но это мало вероятно, так как такое оружие держится под контролем по факту, а не только по бумаге. Понимают опасность, хорошо известную, и понять её легко не только учёным. Все падения астероидов, супервулканы, траппы и прочее переживалось ещё в 17-м веке. Малый Ледниковый период, аналог последствия падения кометы любого размера благодаря явлению «вулканической зимы» из-за сплошных туч из пепла, был пережит с немалыми потерями, но не погибло ни одно крупное государство! Так что при любой природной катастрофе человек выживет, как выживал и ранее даже без милой нам развитой инфраструктуры современного типа. Не природа уничтожит человека.

Но у цивилизации есть ахилессова пята. Причём, у любой. И она — в необходимости использовать энергоносители эффективнее простых дров при интенсивном прогрессе. На дровах лайнеры плавать не смогут, как и самолёт не полетит на дровах. Не хватит энергии банально. Таким образом, любая цивилизация без ископаемого топлива или его замены на более эффективное — у реальных людей пока не получилось даже придумать эту замену! — останется на уровне 18-го века и тихо самоуничтожится от опустынивания местности. И неизбежного при этом ужасающего голода. Плюс, цивилизации необходимо постоянное усовершенствование агротехнических технологий, так как крайне быстрое опустынивание огромных ландшафтов вроде Сахеля — юга Сахары, прямо у нас на глазах из-за перевыпаса скота, — есть результат именно традиционного образа жизни и обработки земли с ведением соответствующего хозяйства. Таким образом, предлагаемый всё чаще «возврат к предкам» неэффективен и лишь погубит пошедших этим путём.

Если человечество не решит социальные проблемы, описанные выше, и не перестанет имитировать развитие в денежно-политических целях, оно просто быстро израсходует все энергоресурсы и невозобновляемые ресурсы Земли, и разделит судьбы «второго 18-го века» и жителей Сахеля. Только на всей планете, а не в каком-то одном районе! А войны, всё более частые и жестокие, за остатки тающих пригодных для использования пищевых и водных ресурсов проредят популяции ещё больше, вскоре уничтожив большую их часть под корень. Оставшиеся одичают, так как на образование и строительство цивилизации заново у них не будет времени и сил. Самим бы выжить! А дальше — инбридинг из-за очень малого размера оставшихся популяций и закономерное вымирание с неизбежным людоедством из-за голода в целом. А это — причина летальных эпидемий, как и сам голод с обязательным падением уровня быта. А, следовательно, и медицины с гигиеной. А склонность человека разумного — что разумного, вряд ли, если честно, — к высокой прогрессии размножения не оставит оставшейся природе полноценно восстановиться и избежать деградации.

Увы, этот сценарий будущего человечества наиболее правдоподобен. И рассматривать будущее Земли после людей я буду именно исходя из этого варианта развития событий. Все прочие сценарии не уничтожают человечество под корень, что сделает «жизнь без людей» и мир неоцена совершенно нереальными.

Собственно, общее описание природы будет довольно простым: уцелеют лишь очень мелкие, ядовитые и мало съедобные для человека представители флоры и фауны. Прочие попадут к людям на стол, благо люди — крайне всеядные приматы. Формировать новые экосистемы всех видов будут уцелевшие после такого «отбора» живые организмы.

И новый разум возникнет именно у их потомков, которым это понадобится

Глава 1. Вступительная. Описание географии и климата Неоцена.

Европа — всего лишь маленький мыс Азиатского континента.
Поль Валери.

Когда я был маленьким, Мертвое море было всего лишь больным.
Джордж Бернс.

Что ж, предисловие было длинным, но дюже необходимым. И теперь перейдём к описанию самого мира Неоцена. Начнём мы, как водится, с его самой предсказуемой, географической части, поскольку тектонические процессы и их основные закономерности рассчитать легче всего из того, о чём пойдёт речь далее.

Прошло целых 10 миллионов лет от времени написания этого произведения. Что изменилось в мире, каким он стал?

Во-первых, немного изменилась география. От восточной Африки откололся длинный массив суши, двигающийся, как Мадагаскар и его более древний предшественник Индостан, в сторону той же Азии, где сейчас находится жаркая Индия. Но отодвинулся от Африки он пока только на две тысячи километров на севере и на три с небольшим тысячи километров на юге. С этого момента и далее буду называть его Малой Африкой, а разделяющую континент-родитель и новую сушу воду — Родительским морем.

С большой Африкой тоже связано нечто интересное. Поскольку Красное море сейчас украшает своё дно малым срединно-океаническим хребтом, который и отодвигает северо-восток Африки от Аравийского полуострова, то в будущем вода разделит эти два крупных массива суши окончательно. На месте Красного и Средиземного моря, ставших одним огромным морем, будет сливающееся прямо с Индийским океаном Единое море. Но Африка не отделится от Европы пока что: Гибралтарский пролив будет закрыт полностью слиянием этих больших континентов. Это будет сопровождаться, как всегда бывает при слиянии крупных массивов суши, бурной вулканической активностью и ростом новых гор. Гибралтарский хребет будет размером почти с нынешние Альпы и Кавказ вместе взятые. Атлантический океан и Единое море не будут сообщаться между собой. Это даст движение юга Африки на юго-запад, как бы поворачивая континент влево и увеличивая Индийский океан в южной его части. А вот океан древней Атлантиды и Колумба с коллегами по тем географическим открытиям — ровно наоборот. Он будет увеличиваться лишь в центральной и чуть менее — в северной своей части.

Слияние ожидает не только Европу и Африку. Чукотский полуостров и Аляска, ныне разделённые относительно небольшим по размеру Беринговым проливом, сольются в одно целое. Поскольку эти массивы суши — Северная Америка и Азия — велики, то там повторится сценарий возникновения Гибралтарского хребта, но он будет размером с нынешние Гималаи. Беринговы горы будут также вулканически активными, как Анды, поэтому вокруг них будет — из морского дна, как сейчас в Новой Зеландии, — подниматься новая суша. Она будет протяжённой с востока на запад полосой магматических пород, на которую будет тихо наносится осадочная порода, и будет та суша называться Беринговыми Равнинами. Кстати, точно такая же суша, но в намного меньших объёмах, появится вокруг Гибралтарского хребта.

Новый единый материк будет называться Лавразиоафрикой.

Наличие Беринговых Равнин легко сделает Северный Ледовитый океан замкнутым с одной стороны водоём, на четверть меньше нынешнего варианта. Единственной его связью с другими океанами будет Атлантический океан, и всё.

Южная Америка и Северная опять привычно разделятся, так как первая отодвигается в сторону Тихого Океана, поворачиваясь как бы зеркально по отношению к Африке. Это сделает оба океана сообщающимися между собой на широте нынешней Мексики, а Магелланов пролив также расширится, но значительно вытянется в длину из-за поворота южноамериканского континента.

Антарктида с Австралией начнут своё тихое движение на северо-восток, но пока это мало скажется на их местоположении — они сдвинутся через 10 миллионов лет лишь на полторы тысячи километров, смяв своей массой соседние острова, что сделает Индонезию и Тасманию лишь старой историей. Разве что по краям Австралии на севере появятся небольшие — с пол-Кавказа шириной, но длиннее, — Индонезийские горы. Вулканическая активность, связанная с этим процессом, поднимет на поверхность также и новые мелкие острова вокруг обоих материков, как и около двух новых горных хребтов с Малой Африкой — по островам, особенно, на востоке от неё, — включительно. Малоафриканский архипелаг будет превосходить по площади и протяжённости канувшую в прошлое Индонезию.

Британия и соседние с ней острова сольются с Европой из-за поднятия суши в местах около появления новых гор, как аналогично Япония — с Азией. И многие острова на севере Евразии с Северной Америкой — тоже, но Гренландия пока что останется «независимым» островом.

Тектоническая активность начнёт значительно усиливаться в районе Южного Урала и юга Дальнего востока, создавая разломы с излияние базальтов, как было в Пермский период, но намного меньших масштабов. Однако это может угрожать доброму Аральскому и Каспийскому морям, которые могут быть полностью уничтоженными и заменёнными Каспийской Равниной.

Нынешние Альпы и Кавказ, как и горы Китая и Алтай, станут чуть ниже из-за износа породы, но совсем через 10 миллионов лет не исчезнут. Как и Уральский хребет, который из-за вулканизма на юге станет немного выше, чем был.

Теперь о появлении новых внутренних морей и рек взамен исчезнувших старых. Разумеется, обмелевшее до крайности Азовское и ещё глубокое Чёрное море не пересохнут, а станут одним Киммерийским морем, когда Таманский пролив расширится из-за смывания грунта за миллионы лет. Нынешние реки — Нил, Амазонка, Дунай, Днепр, Волга, Лена, Обь и Иртыш, Инд и Ганг, Амур, Конго, Меконг — все перестанут существовать из-за исчерпания ледников и естественного обмеления, появятся новые. Про реки и озёра, связанные с новыми хребтами поговорим отдельно. Озёра появляются в горах регулярно, и эти хребты — не исключение. Реки будут течь из-за приморского расположения прямо в море через новые равнины, но будут исключения. Так как Австралия обзавелась Индонезийским хребтом, то север Австралии будет напоминать Атакаму больше, чем сейчас — хребет будет полностью задерживать дождевую воду, иего климат будет сырым, курортным.

Подъём Уральского хребта зато породит новые реки, которые будут течь по Каспийской Равнине. Две реки под названием Новый Гихон и Ахерон. Ахерон будет течь на юго-запад, а Новых Гихон — на восток в Среднюю Азию, не впадая ни в какой океан. Там опустится суша, и появится новое внутреннее пресноводное море, аналог Байкала, Второй Байкал. Чуть больше первого, но мельче в глубину. Первый, надо сказать, в неоцене уже перестанет существовать, останется лишь Байкальская складчатость, и всё.

Гибралтарский хребет благодаря Атлантическому океану и Единому морю подарит Африке несколько мелких рек и одну-две крупных. Западный Нил, который будет течь через район нынешней Сахары и оканчиваться двумя руслами — одно в Едином море, на долготе Туниса, второе — в Родительском море. Подарит он реки и Европе — реку Серп, очень широкую и полноводную которая будет пересекать Европу почти пополам и будет впадать в Северное море. На территории Испании около Гибралтарского хребта появится большая система озёр и топей под названием Испанское море. Такие же озёра, но чуть меньше — Малые Испанское море — появятся и по другую оконечность Гибралтарского хребта. Амазонка и её бассейн пересохнут, но не полностью, новые мелкие реки создадут Новую Амазонку, бассейн Артемиды. Беринговы горы тоже подарят много рек благодаря своему размеру, которые будут течь во все стороны. Берингов Запад и Берингов Восток — две огромные реки, которые будут протекать по бывшей Аляске и Чукотке, разбиваясь на равнинах на множество мелких рек, кроме основного русла. Берингов Запад впадёт в Северный Ледовитый океан, а Восток — в Тихий океан, сделав как бы крюк через Канаду и территорию нынешних западных штатов США. Часть его мелких русел — как и у собрата в Азии, — создаст систему озёр и болот протяжённостью в сотни и тысячи километров. Имя им — Восточные и Западные Топи — на каждом бывшем континента свои.

Бывший Китай и юго-восточная Азия, став единой сушей, кроме ставших частью Индонезийского хребта островов, тоже обзаведутся новыми небольшими горами и реками, которые будут петлять в горах и впадать в бывшее Южно-китайское, а ныне — Большое Азиатское море. Названия основных трёх рек — Лун-Ван, Новый Меконг и Крис — последнюю назвал в честь ритуального клинка из-за сходства формы реки с формой его лезвия.

И да, в Атлантическом океане таки появится архипелаг Атлантида! Подъём массивов суши там создаст архипелаг размером с Индонезию, где будет множество гор и мелких рек. Такие же, малые и не очень, архипелаги будут и около юга Большой Африки перед ней — двигаясь, она будет поднимать сушу, рождая их на свет.

Но не везде будет подниматься суша — нынешний север Африки от долготы Туниса до Египта — в связи с быстрым наступлением Единого моря станет огромным мелководным шельфом. Та же судьба в то же самое время постигнет нынешнюю ЮАР и соседние места, Ближний восток и берега Красного моря с частью Аравийского полуострова тоже уйдут под воду. Мёртвое море, упомянутое в цитате, будет лишь соляной равниной, и соли из неё, оказавшись под водой, снова попадут в уже Единое море, подняв его солёность до уровня океана. Северное зауралье тоже затопит, но широким «клином» в несколько тысяч километров шириной и менее двух — длиной. Антарктида потеряет пятую часть площадей из-за незначительного таяния ледников в связи с постепенным продвижением к экватору и возрастающей тектонической активностью в данных районах.

Такова общая география мира Неоцена 10 миллионов лет спустя.

Глава 2. Климат эпохи Неоцена.

История есть география во времени, а география — история в пространстве.
Жан Жак Элизе Геклю.

Ничто так не помогает повторять географию, как извержения вулканов и землетрясения.
Дон-Аминадо.

Климат — куда более сложная система явлений, чем география, хоть и зависит от неё напрямую. И предсказать его трудно из-за того, что он зависит не только от чисто земной активноси, но и от непредсказуемой солнечной. Откуда мы знаем, как будет светить солнце в то время? Может, будет жарища страшнее, чем в Сахаре, или чистая Антарктика на всём земном шаре? Или вообще будет так же, как сейчас?

Что ж, единственной правдоподобной моделью будет экстраполяция черт нынешнего климата в будущее. А климат на Земле сейчас — климат, как ни странно звучит, ледникового периода. Периоды очень жестокого холода длительностью около сотни тысяч лет и периоды потепления до пятнадцати тысяч лет. И так уже миллион лет с лишком, раньше периоды были иными — тёплые периоды длиннее, — и обледенения были реже, короче. То есть, у нас налицо рост континентальности климата и общее похолодание.

Чем это закончится для мира? Через 10 миллионов лет оледенения будут куда более долгими, похолодания — сильнее. Но не расставайтесь с жарой! Лето в такой период из-за выраженной континентальности климата будет коротким и адски жарким. Уровень моря чуть упадёт, что обнажит многие тысячи квадратных километров морского шельфа, но усилится образование ледников на суше, поэтому при сухом воздухе будет, что может показаться неожиданным, много пресных водоёмов.

Экосистемы вроде дождевых лесов прикажут долго жить довольно быстро при таких тенденциях, и останутся лишь степные, пустынные и сезонные типы экосистем. Леса мира сохранятся лишь аналогичные смешанным с низкорослыми деревьями, но лесостепь будет более распространена. Возможно, хоть и не обязательно, возрождение тундростепей, так как тундра из-за сухости климата станет такой же редкостью, как ныне — тундростепь!

Общая тенденция развития жизни будет на стороне генералистов и, что реже, чисто холодостойких специалистов. Сезонные миграции будут нормой жизни, и сама сезонность при ледниковом периоде более выражена, чем в других.

Гроза, лесной пожар и прочие дары тропиков станут большой редкостью, так как сама пожаростойкость будет тенденцией почти всех растений такого периода. Одни реализуют её сыростью древесины, как ель, другие будут плохо воспламеняться из-за очень плотной коры. Третьи, что реже, будут обгорать лишь снаружи, а основной ствол или клубни будут целыми.

Но куда большим испытанием будет мороз, поэтому морозостойкость флоры будет значительной. Травы, полукустарники и кустарники будут доминировать в ландшафте сурового неоцена.

А вот морские экосистемы по количеству биомассы и видовому разнообразию будут на высоте! Дело в том, что все холодноводные районы полны видов, и число особей каждого из них велико. В противовес тропикам, где видов много, но число особей каждого из них мало. Дело в том, что холодный климат обеспечивает больший приток — через таяние льдов и усиленную им эрозию грунта — минеральной составляющей в море, что усиливает рост фитопланктона и водорослей. А они — пища для прочих обитателей приповерхностных вод, которых по очевидной причине становится в данных условиях очень много.

Морские течения, множащиеся и дробящиеся из-за островов, а также усиления вулканической активности, будут переносить воду по всем океанам более интенсивно, делая их видовой состав более смешанным, а эволюцию из-за видовой конкуренции — быстрее. Если точнее, то Ацтекский пролив — новый пролив между обеими Америками, что соединит Атлантических и Тихий океаны, — даст течение в форме гигантской восьмёрки, и все воды в этом районе будут проходить через него. Ему имя — Поток Вечности, в честь того, что выражается положенной на бок восьмёркой. Оно будет как бы двигателем, «конвейером» для других течений. Около него будут сотни течение помельче, доходящих аж до полюсов.

В Северном Ледовитом море — остатке океана — Северное Ледовитое течение будет слабым и идти вдоль берега между Северной Америкой и Гренландией, заворачивать вокруг неё и идти через северное побережье Евразии вдоль Европы и далее на юг. В «клине» Северного ледовитого океана, оно же Северное Уральское море, будет своё кольцевое течение, как бы подпитываемое энергией Северного Ледовитого течения.

Такие же течения в форме кругов и восьмёрок с овалами будут окружать и нередко соединять все архипелаги, острова, а также оба малых материка — Австралию и Антарктиду. В Индийском океане будет круговое течение под названием «Восточные Саргассы». Вулканическая активность будет давать им всем необходимую энергию, и потому вид из района Антарктиды можно будет без удивления увидеть на Северном полюсе, и наоборот. Пленники водных дорог, уже нашедшие себе новый дом.

А в местах, далёких от морей и океанов, озёр, пустыни и полупустыни будут нормой, но лишь вдалеке от могучих рек. Где они будут, будут лишь всевозможные степи и лесостепи, а также пышная саванна. Австралия, чья северная часть будет вся закрыта от моря Индонезийским хребтом, станет в этих районах пустыней Смертной земли, хуже той южноамериканской Атакамы.

Таков будет общий климат Земли неоцена.

Глава 3. Итоги голоценового периода.

Что же он сделал? Он накормил свою семью, вот, что он сделал. Более уверенным широким шагом он возвращается со своим трофеем назад к жене и детям в своё логово в дупле дерева. Теперь зимой у них всё будет хорошо.
Дугал Диксон. Человек после человека.

Чтобы описать флору и фауну неоцена, хотя бы приблизительно, нужно понимать, что после массового вымирания жить остаются лишь самые маленькие организмы с генералистическим образом жизни. То есть, все редкие объекты слёз сексактов типа активистов гриинписа и эндемики реального мира исчезнут насовсем, не оставив в последующем времени каких-то потомков.

Также нам нужно описать само массовое вымирание, чтобы понять, что вымрет, а что — останется в живых.

В данном случае причина вымирания и вправду вымерший на момент неоцена человек. Тот самый нынешний homo sapiens s., хотя про разумность можно чуть подискутировать.

Нет, никаких ядерных и биологических войн не будет, ума всё же хватит не применять ОМП. Наверное, хватит. Всё будет проще

Дело в том, что без ресурсов и, что самое важное, энергоносителей никакая цивилизация не может быть. Иначе будет общество века дров, то есть, ранний 18-й век. И всё, никакой гений никак и нигде не обойдет это ограничение! Можно также подумать о вторичном восстановлении людской цивилизации, но это мало вероятно. Дело в том, что всё ископаемые, которые можно будет добыть примитивными технологиями, уже давно пущены в оборот много десятилетий назад, и так быстро они не подлежат восстановлению, как это нужно для восстановления цивилизации после веков и тысяч лет вторичного варварства.

Но с ростом населения и исчерпанием всех основных запасов пищи и свежей питьевой воды — реально опустынивание очень быстро делает водоёмы крайне заразными болотами и пересохшими равнинами — человек мигом начнёт бесчисленные местные войны за остатки выше упомянутого. Возникающие в таких случаях агрессивные религии и политические течения без труда лишь усугубляют эти процессы. При наличии современного оружия потери людского населения будут массовыми, не меньше, чем от пресловутых ядерных войн.

Поскольку истощенная земля деградирует и опустынивается очень быстро, — примером служит не только Сахель, но и поля на месте дождевых лесов, — то надежду на то, что природа неумолимо восстановится в прежнем виде, оставляем. Люди не дадут ей этого сделать, ибо надо что-то есть. На месте уничтоженных лесов, в изрядной степени — степей и саванн — будет образовываться бурьян и всё виды рукотворных пустынь и полупустынь.

Выживать будут виды, которые не пригодны для пропитания человека или как иной ресурс. С учётом всеядности человека это будут ядовитые или несъедобные, или очень жёсткие и зловонные негорючие, а также колючие растения. Плоды их будут ядовитыми или просто несъедобными. Среди животных останутся слишком маленькие для массовой ловли, так как энергии на их ловлю уйдёт больше, чем получится после их поедания. Верно это и в отношении водных жителей, ловить которых будет труднее, чем сухопутных. Ядовитые и скрытно живущие виды фауны также войдут в число этих выживших.

Картина природы после окончательного вымирания человека разумного (?) около 7500 лет спустя будет такой: густые леса из дюже колючего плотного кустарника, высокого из-за отсутствия пущенных на дрова многие века и миллениумов назад деревьев. Они своими густыми корнями и тёмными пышными кронами будут полностью поглощать влагу и солнечный свет, потому во тьме кустарниковой чащи подлеска не будет.

Там, где влаги недостаточно, будут сухие степи и пустыни, но без кактусов, а лишь с очень колючими, запасающими влагу в ветвях низкими кустарниками по типу верблюжьей колючки.

Из насекомых останутся только ядовитые и мало съедобные, коих много. Тараканы, обычные для нас, исчезнут, поскольку люди съедят всё, что смогут добыть. Да, нет вечных видов!

Дождевые леса, мангры, тайга и всё леса из деревьев, как ни странно это звучит, исчезнут. Как и многие экосистемы до них. Коралловые рифы и водорослевые леса всех типов — тоже история.

Тундра и степь с саванной тоже прикажут долго жить, став полупустынной землёй, которую тут же займут жёсткие выносливые травы.

Хвойные и папоротники вымрут. Плауны выживут, но в малом разнообразии, хвощи — ещё больше потеряют в числе видов. Мох и лишайник выживут лишь в горах, причём, лишайник распространится повсеместно, а мох станет энедемиком и видом из числа аутсайдеров.

Какие же семейства позвоночных животных уцелеют? Мышевидные одиночные грызуны, что мельче домовой мыши, и самые мелкие птицы из воробьинообразных. Прочие попросту не сумеют эффективно спрятаться и вымрут. Могут выжить карликовые насекомоядные типа карликовой белозубки и куторы, но в малом числе, так как грызуны питаются то же пищей с не меньшим упорством и эффективностью.

Морские птицы сумеют выжить, но лишь мелкие, например, снежные и мигрирующие по тёплому сезону буревестники размером немногим больше воробья. И качурки.

Рыба и планктон в океане — как и в пресных водоёмах — тоже уцелеют, но лишь самые мелкие вроде гольяна и стеклянной рыбы. То же самое относится и к сидячим организмам вроде асцидии и морских уточек. Мидии все только вымрут, по понятным причинам. Как и все крупные водные организмы на вершине пищевой цепи — да, милые любители китов и дельфинов с тюленями и даже акулами, объекты вашего обожания вымрут!

Из водорослей выживут лишь диатомеи, динофлагелляты, прочие одноклеточные и также нитчатые водоросли, мало пригодные в пищу для человека. Вероятно, уцелеют некоторые харовые водоросли. И морская трава.

Почему далее будет описан мир именно +10 миллионов лет? Не больше и не меньше. Просто, судя по примерной картине прошлых вымираний, полноценное восстановление биоразнообразия занимает именно столько времени.

Эту картину и следует показать.

Глава 4. Описание неоценовой флоры в общих чертах.

Пустота, возникшая при исчезновении человечества, стала стимулом, который привёл к созданию этой новой фауны, и на следующих страницах описаны приспособления животных для успешного освоения огромного разнообразия местообитаний Земли.
Дугал Диксон. После человека: зоология будущего.

В этой главе, миновав долгую историю и суровую неживую природу, рассмотрим же флору неоцена! Дело в том, что фауна от флоры зависит куда сильнее, чем наоборот. Без животных зелёные растения без проблем смогут выжить, хоть и не все. А животные — извините, нет. Поэтому описать флору и её эволюцию важно не меньше, чем фауну!

Итак, все папоротники и хвойные были уничтожены до последнего ростка, потому в будущем их нигде не будет. Исчезнут почти все плауны и хвощи, ибо неприхотливы и ядовиты, но требовательны к сырости. Их место охотно займут оставшиеся старые добрые покрытосеменные. Как всегда, любая экологическая ниша, если она сама не исчезла, недолго останется пустой.

Собственно, из-за суровости покинутого крупными видами ландшафта новой Земли эволюция продвинет покрытосеменные и их биохимию чуть дальше. Будет несколько новых защитных и средообразующих механизмов. Иначе никак не может быть, эволюция всегда вырабатывает новые детали биохимии и физиологии.

Примером такого нового механизма будет семейство «сушильная трава». Потомок дикого злака, — скорее всего пырея ползучего (Elytrigia repens), — одного из немногих переживших голоцен семейств высших растений наряду с розоцветными. Все знают про фотосинтез типа C3 и C4, но не все знают его механизм, что так важен для эволюции и животных организмов в частности. А для чего именно, для какого этапа фотосинтеза нужен растению свет? Не все смогут ответить сразу. Так вот, он нужен лишь для работы сложного ферментного комплекса, осуществляющего фотолиз — расщепление солнечным и не только светом — воды с целью извлечь протоны для дальнейших процессов биохимического толка. Так называемый кислородоотнимающий комплекс. Именно он вырабатывает атмосферный кислород, коим мы все дышим.

Именно этот комплекс подвергнется мутации в соответствующих генах, усиливающих его активность, поскольку для растений ситуация конца голоцена будет очень стрессовой. Мутации такого типа будут случаться не чаще обычного, но станут более доминантными. И проявятся в полной мере.

Дело в том, что в этом случае растения будут чуть интенсивнее употреблять воду, но лишний водород и кислород будут выходить из тканей растения также чуть интенсивнее, чтобы не отравить само растение. Закисление почвы станет создавать немалые неудобства ряду питающихся корнями и подземными побегами клещей и насекомых, а также, что более важно для растений, растениям-конкурентам. Кислотоустойчивость сушильной травы легко позволит ей занять не только равнины, но и даже болотистые места, вытеснив за счёт своей экспансивности ряд болотных прибрежных растений. Однако все травы также высушивают местность, создавая для себя чуть сухую почву, особенно, экспансивные — типа злаков и пырея в частности. Поэтому мелкие болота и грязевые топи в неоцене будут уничтожены как экосистема раз и навсегда. Как и среда обитания для хищных растений. Останутся лишь крупные болота, которые даже сушильной траве высушить не под силу, и берега их будут украшены уже новым потомком сушильной травы, камышовым пыреем (Elytrigia repens neocenum), который вытеснит камыш и станет расти гуще любого околоводного растения за всю историю Земли. Этим он даст тихий приют колоссальному множеству представителей неоценовой континентальной околоводной фауны всех классов. Появится новая обширная среда обитания, а именно околоводные травянистые равнины.

К слову, большая активность фотосинтеза увеличит содержание кислорода в воздухе на три-четыре процента. В сухой сезон, то есть, зимой, «ударная работа» будет меньше. Поэтому колеблющееся в течение года 23,5-25% содержание кислорода в степном воздухе будет нормой для неоцена!

Но не вся флора на суше будет представлена одной травой.

Кустарники, потомки ежевики (род Rubus), первоначально разводимой людьми в таких условиях в качестве пищевой культуры, разводимого людьми же боярышника (род Crataegus) и просто дикого терновника (Prunus spinоsa) с рядом других, займут все места некогда вымерших из-за вырубки лесов деревьев. Однако леса, чащи, будут иными, чем во времена голоцена. Дело в том, что кустарник растёт гуще деревьев, а наиболее густа его листва. Таким образом, у растений подлеска в таких условиях нет шансов быть сколько-нибудь разнообразными и богато произрастающими. Чаще всего, в новых кустарниковых лесах подлеска вообще нет и не будет! Во всех широтах они будут похожими.

Зато будет совсем другое. Сырость в таких лесах будет выше средней, создавая как бы свои субтропики. Сушильная трава в этих местах расти не сможет, так как сам C4 тип фотосинтеза, характерный для трав, всегда нуждается в большом количестве по понятным причинам недоступного в этих чащах — для низкорослых растений — света. Мох тоже не сможет там расти. Но без подлеска нижний ярус леса не будет совсем мёртвым: огромное количество грибов и некоторые растения-паразиты, эквивалент заразихи, тоже потомки пырея ползучего (Elytrigia repens parasitarium), с наименованием «пырей паразитический», будет произрастать здесь. Для защиты от животных основания стволов всех кустарниковых деревьев будут часто покрыты шипами и даже — терн неоценовый древесный (Prunus spinоsa neocenum) — чисто защитными ветвями, специально покрытыми шипами со жгучей смолой. У ряда низкорослых разновидностей тёрна неоценового — тёрн неоценовый смолистый (Prunus spinоsa neocenum gumminous) шипы изрядно редуцируются в пользу усиления выделения особо липкой и жгучей смолы. Терновые деревья (Prunus spinosa neocenum) в неоцене станут доминирующим новым семейством, образованное терновыми, упомянутыми выше. Как и ежевичные (Rubus neocenun) и боярышниковые деревья (Crataegus neocenum). Их число видов превзойдёт число любых других видов древесной флоры, и плоды будут более разнообразны, чем у кого-либо в голоцене. Ибо они — самый идеальный инструмент для приманивания животных, которые будут также в немалой степени уничтожать молодые ростки терновых деревьев и расчищать прочим деревьям место для произрастания. Но шипы и живучесть шипастых не даст — пока что не даст — уничтожить бойкий потомок старого доброго терна окончательно, что создаст между этими тремя семействами деревьев как бы вооружённый нейтралитет, экологическое равновесие. Тем более, что потомок терна и сам даст убежище немалому числу неоценовых животных, нередко прямых и косвенных симбионтов. В голоцене так делает тропическая акация и её муравьи-охранники. Такой симбиоз повторится с другими участниками.

В степи и лесостепи терновник будет в меньшей конкурентной борьбе, чем в густых чащах, потому лесостепные — и нередко горные терновые кусты и деревья — станут куда более разнообразны по формам и числу видов, чем даже в кустарниковом лесу. В чистой степи их будет куда меньше из-за давления сушильных трав, но их плоды будут привлекать животных на километры в округе, как и места для гнездования птиц.

Как и ещё один инструмент изменения ландшафта.

Кислородоотнимающий комплекс для борьбы с закислением почвы у ряда малорослых терновых деревьев и кустарников степи и лесостепи тоже будет интенсифицировать свою работу, но не для закисления почв, а прямо наоборот. Кислород при прямом связывании с водородом от сушильной травы будет, как бы ни звучало это странным для нашего уха, уменьшать кислотность среды в почве, что даст возможность расти чуть менее стойким к кислотности среды растениям и через увеличение содержания кислорода в почве — грибам. Это, в свою очередь, сильно укрепит почвенную микоризу, помогающую любым деревьям расти. Разнообразие степных грибов, как и общее число питающихся грибами животных, будет около мест произрастания степных терновых деревьев выше, чем где-то ещё в мире. Ну, в кустарниковых лесах только больше грибов будет. Хотя изначально уцелеют лишь ядовитые для людей виды, прочие животные определённых видов могут питаться ядовитыми для людей разновидностями, а в затем в неоцене появятся и съедобные для всех грибы. Все из базидиомицетов, кстати.

В горах терновые кустарники будут доминировать, низкорослые терновые деревья от них в этом не отстанут. Они будут производить огромное число плодов для всяких горных обитателей и нередко могут перейти к одно-двухлетним формам. Сушильные травы будут ощущать себя в этих местах немного хуже, чем в степи, но вовсе не вымрут и адаптируются в огромном числе видов.

А как же пустыни? И они заселены флорой, произошедшей от верблюжьей колючки (Alhagi) и различных однолетников, а также разновидностей растения-камня (семейство Mesembryanthemaceae). Первый в этом списке после исчезновения высоких пальм из-за деятельности человека стал колючим верблюжьим деревом (Alhagi camelus neocenum), чьи особенности физиологии — секреция смол с сахаром, например, — сделала его спасением для пустынной и полупустынной фауны. Однолетники станут расти около него, в его тени, тоже приманивая разнообразных животных в эти новые оазисы. Если такое растение начнёт долго произрастать у воды, то в скором времени появится аналог морской фасоли, которое доверяет воде закрытое защитной оболочкой семечко или весь стручок и таким образом распространяет в тёплых широтах свои семена. Такая «фасоль» есть, это морская колючая ива (Alhagi camelus neocenum aquaticus). Её заросли заменяют собой мангр в устьях рек и покрывают морские берега на радость зерноядным и стручкоядным животным.

Кстати, у многих растений продолжится редукция пыльцевого зерна. Клетки-спутницы пропадут совсем как рудимент, а триплоидный эндосперм, запас пищи для роста пыльцевой трубки, станет более концентрированным. Это ускорит опыление в несколько раз, что даст растению преимущество в виде большего темпа созревания его семян, что позволит «ускоренному» растению вытеснить прочих. В неоцене сохранятся лишь такие наземные растения.

Среди водяных растений нитчатые водоросли (Ulvophyceae) в морях и эстуариях, и харовые водоросли (Charophyceae) в пресной воде станут доминантными видами, заполнив собой все ниши, оставленные другими вымершими многоклеточными водорослями. Харовые виды так и вовсе образуют на мелководье густые подводные леса, населённые преобильной фауной. Рифы, уничтоженные в голоцене, станут водорослевыми и мало будут отличаться от морских лесов, от которых произойдут. Защитная белковая оболочка нитчатой водоросли может обызвеститься при наличии высокого содержания минералов в воде, что с лихвой им обеспечит ледниковая эрозия околоморского грунта.

Таким образом, водорослевые рифы не будут расти вдали от устьев рек или только в тропиках: в широтах умеренного климата они разрастутся около суши по всем материкам и будут чувствовать себя намного лучше, чем рифы коралловые. Их площадь будет умножать не только биоразнообразие, но и биомассу каждого вида, а океанские течения, куда более сильные и поэтому охватывающие большие акватории, чем в голоцене, будут создавать в морях и собственно рифах неповторимый узор из обильных, разнообразных видов.

Главное отличие флоры неоцена от прочих эпох будет в том, что в связи с самой большой в истории растительного мира устойчивостью получившихся жизненных форм во всех широтах степи из сушильной травы с её околоводными потомками вместе, терновые леса и кусты, а также леса из ежевики и боярышника будут похожими друг на друга и отличаться лишь малым числом деталей!

Кстати говоря, отдельный мутировавший вид сушильной травы, темновой пырей (Elytrigia repens noctis) смог сделать то, что не смог до него ни один вид растений Земли. Способность расти в кислой среде и трансформация кислородоотнимающего комплекса привела к тому, что ему больше не нужен свет для метаболизма. Водород для реакции с NADP — собственно, для чего нужен свет при фотосинтезе, для поставки водорода из расщеплённой кислородоотнимающим комплексом воды этому веществу! — он сам может извлекать просто из кислых вод, что позволило ему вообще обходиться без света как такового. Кислые водные источники по берегам сразу же заросли темновым пыреем полностью, а далее он смог проникнуть под землю. В пещеры и на берега подземных рек, формируя там кое-какой грунт, что позволяет жить там и некоторым представителям более богатой, чем ранее до этого, фауне! Тем более, что в пещерах благодаря хемосинтезу там уровень углекислоты так же низок, как на поверхности, чего никогда за всю историю Земли не было, что позволило расти и жить там некоторым представителям адаптировавшейся к тьме подземелий степной фауны, привычной к сушильной траве и её потомкам.

Так были захвачены и подземные территории, один из последних рубежей жизни. Новые ниши, они же в итоге — дитя новых сред обитания.

Такова флора неоцена в общих чертах.

Глава 5. Описание основной фауны неоцена.

В мире, густо заселённом самыми разнообразными формами жизни, большое значение для живых существ приобретают самые разные формы сотрудничества: от откровенного паразитизма до взаимовыгодного симбиоза. И все они направлены на одну цель: помочь выжить в сложном и изменчивом мире. Такие связи развивают не только животные, но и растения.
Павел Волков. Путешествие в Неоцен.

В этой главе коснёмся, наконец, того предмета, ради которого многие читают жанр спекулятивной биологии и читал сам автор. Фауна! Животинки и красавицы! Они самые.

Здесь сказать можно многое, очень многое. Поскольку антропоценовое вымирание было отличным от предыдущих, то и сходство фауны до и после вымирания в данном случае будет — по отношению ко всем предыдущим массовым вымираниям — очень малым.

Во-первых, упомянем в самый последний раз редкие виды. Во многих произведениях они почему-то восстанавливаются в числе до состояния видов со стандартным ареалом, чем заменяют собой более «частые» виды и переживают диверсификацию на много новых видов и семейств. Этого никогда не было и не будет, поскольку все без исключения редкие виды на Земле уже потеряли свой ареал и были вытеснены на задворки более приспособленными видами. Это сейчас всякие гинкго и гаттерии представлены единственными эндемичными видами в своём семействе, а до того были распространены по миру и были крайне разнообразны. То же мы можем сказать и скажем про все без исключения виды-эндемики и реликты, что часто — одно и то же!

Итак, что же осталось после вымирания вида «человек разумный " на суше и в воде? С одной стороны, всё крупнее воробья и мыши вымерло безвозвратно, но большие виды — менее 1 процента видовой доли от общего числа фауны. Тут у людей срабатывает предрассудок, что крупных видов и их семейств намного больше, чем мелких. Это никогда не соответствовало истине. Как ни удивительно, но земная жизнь практически вся уцелела в неоцене за вычетом некоторых значимых ныне видов и семейств.

Вымерли крупные виды, потому некоторые мелкие, как это всегда бывает в таком случае, легко смогли занять их место. Пример такого удачливого отряда — грызуны (Rodenta). Да-да, те самые, а именно мышевидные мелкие грызуны. Когда все настоящие деревья были уничтожены людьми на дрова со всё более упрощающимися деталями быта целиком и полностью, густые колючие кустарники, занявшие их место непроходимыми без серьёзной брони чащами, стали выжившим укрытием, где они и размножились необычайно. Скоро появилось первоначально огромное по числу видов семейство кустарниковых мышей (Venatimurinaceae). Они или мало, плодились обильно и питались обильными плодами кустарников и насекомыми, тоже охочими до таких мест. Поэтому не покидали кустарниковые чащи довольно долго. Там они легко вытеснили, раз и навсегда, своего древнего конкурента в данной экологической нише — землеройковых и ряд их потомков. Когда они, всё же, вышли из зарослей, без конкурентов и опасных хищников на равнинах из сероватых сушильных трав, они сами заняли место крупных животных, и всякие насекомоядные стали погибать и там тоже. Обитание большими и не очень группами, равно как и большая всеядность, в итоге позволила грызунам победить насекомоядных.

Одно семейство последних спаслось бегством из кустариниковых чащ в растущие степи сушильной травы, сменив, как уже бывало, образ жизни. Они, как ранее в эоцене, повторили простую, классическую трансформацию в ежей. Неоценовых ежей (Neoerinaceidaceae).

Но эти ежи отличаются от своих голоценовых аналогов-собратьев. Во-первых, они обрели не одну, а две основные формы, давшие жизнь большому роду бронированных ежей (Armaterinaceus) и не меньшему — ежей-дикобразов (Hystrixerinaceus). У первых, самых крупных неоценовых ежей — размером с крупную голоценовую дикую кошку — нет типичных для ежей игл. Их мех отвердел и стал родоначальником бронированных, чуть заострённых на конце чешуек, немного перекрывающих друг друга, образуя собой как бы сплошной гибкий щит, панцирь. Причём, у примитивных представителей ставка идёт на остроту и подвижность чешуй, а у более прогрессивных — на значительную толщину и слабую выпуклость. Такая адаптация помешает хищникам, произошедшим от грызунов, прокусить мощными резцами броню ужасно медлительного неоценового ежа. Пользуясь такой тихой защитой, бронированные ежи легко заняли нишу вымерших броненосцев и свою собственную, заселив всю Лавразиоафрику. В африканской части и на островах Лавразиоафрики, а также в Южной Америке с Австралией эволюция шла аналогично. Там были местные аналоги бронированных ежей, они пошли в адаптивной радиации ещё дальше своих северных родичей. Наклонность питаться насекомыми вскоре позволила им освоить нишу, которую занимали панголины и муравьеды, и они стали муравьиными ежами или ежами-муравьедами (семейство Myrmecophagerinaceae).

Ежи-дикобразы пошли по более «ежиному» типу развития. У них есть зазубренные длинные иглы, которые отобьют охоту лезть в драку даже у самого настырного хищного грызуна. Метать иглы, как дикобраз, ёж-дикобраз не умеет, но он и без этой способности опасен, а ещё благодаря этим иглам, максимум, трёхкилограммовый зверёк кажется вдвое крупнее, чем есть на самом деле. Светлые полоски и пятна на тёмном фоне игл предупреждают всех вокруг о выше упомянутой опасности и служит брачным окрасом для ежей-самцов. Число видов неоценовых ежей превзошло аналогичное за все времена существования семейств насекомоядных прошлых периодов.

Куторы, щелезубы и выхухоли, и без того очень редкие ещё в голоцене, разделили участь реликтов при всяком массовом вымирании, а разделившие с ними одну нишу водные и не очень грызуны добили оставшихся водных насекомоядных полностью. Все тенреки на суше разделили их судьбу. Из древнего отряда остались лишь неоценовые ежи и мелкие кроты со златокротами, причём, последние два семейства в неоцене ничуть не изменились из-за неизменного образа жизни.

Собственно рассмотрим упоминавшихся вскользь хищных и не только грызунов. Когда природа стала восстанавливаться, часть грызунов вышла на равнину сушильной травы, а оттуда распространилась по миру. Появился подотряд крупных неоценовых грызунов — неоценовые маусы (семейство Neocenomyomorphaceae, а разговорное название пошло от названия танка «маус»). Как до них огромный рак пальмовый вор произошёл от крошечного рака-отшельника, так и крохотные мыши стали крупными. Они заняли места почти всех — которые не заняли все неоценовые ежи, — крупных вымерших животных суши, а часть перешли в воду на манер голоценовых бобров и ластоногих. Появились различные семейства неоценовых маусов: хищников предатормаусов (семейство Myomorphоpredaceae), растительноядных маусобар (семейство Myomorphchoeruaceae). А их предки, неоценовые суслики (семейство Neoarmotaceae) — просто средние и крупные по размерам грызуны с нишами вымерших сусликов, байбаков, ондатр и бобров с нутриям. От последних в этом списке вскоре произошли истинно водные лиманомаусы (семейство Hydromyomorphaceae), кои вытеснили своих «бобриных» предков и заняли всю их нишу целиком, и даже крупные пелагиамаусы (семейство Pelagicamyomorphaceae). Занявшие все ниши голоценовых ластоногих — это первое семейство из морских маусов. Аналоги древних ламантинов с дюгоневыми — второе семейство. Но из-за зубной специализации самих грызунов ниша китообразных для них закрыта, поэтому мышей-китов в неоцене не будет. Зато коллективный образ жизни грызунов позволит им эксплуатировать прибрежные районы моря много более эффективно, чем всем прочим жившим до них в таких местах животным.

Дело в том, что хищники и растительноядные прошлого были узко специализированы по типу питания и зубному аппарату, поэтому были сильно привязаны к своему образу жизни. У грызунов же, несмотря на их очень специализированный ротовой аппарат, есть постоянно реализуемая возможность быть всеядными. Редкий случай, специализация даёт животным возможность быть истинными генералистами! Благодаря этому грызуны — самый многочисленный отряд млекопитающих в истории мира, и это также пригодится им в будущем суровом неоцене. Также это означает, — это очень важно! — что разница между собственно хищными и растительноядными видами не будем такой большой, как бывало у животных, живших ранее. Это даёт большое эволюционное преимущество им всем, ведь всеядный прокормиться всюду.

Кстати, благодаря истинно климатически незональному, повсеместному распространению кустарниковых лесов с обильными плодами необычайно размножатся самые разнообразные симбионты этих деревьев. И среди них появится семейство мышевидных грызунов, давших начало эквиваленту белок. Белколисов (семейство Sciurvulpuaceae). Они в густых тенях кустарниковых лесов стали приспособлены ко мраку леса, — глаза их увеличились, а мех стал намного светлее и резко пятнистым для эффекта мерцания против глаз хищников, — в дальнейшем разделились на два специализированных семейства: общественных белок (семейство Sociosciuraceae) и наземных общественных белколисов (семейство Sciurvulpuaceae). Они разделили между собой нижний и верхний ярусы тёмных и сочных кустарниковых лесов. Белки — вверху, белколисы — внизу. Причём последние стали ненамного более расположенными именно к хищничеству, а первые — к питанию плодами и их косточками. Они все, как бывало и в голоцене, плетут огромные или мелкие — и при этом соединённые узкими тоннелями — коллективные гнёзда, укрепляемые землёй и вездесущими живыми корнями кустарниковых деревьев, а также их же нижними защитными ветвями, если это терновые деревья и кустарники. Последнее важно также и в степи, где это помогает и кустам с деревьями, и их обитателям. Все они обитают группами, что отличает их от одиночных лесных охотников прежних пор. В том числе, и чуть большим интеллектом со сложной стратегией охоты — и выработанной у их жертв стратегией защиты от неё. Число видов тоже крайне велико, хотя размер у крупных белколисов не больше овчарки, а у белок — от габаритов прежней рыжей белки голоцена до голоценовой же мелкой зелёной мартышки.

Другое дело равнина. Там габариты не сильно стеснены кустариниковыми ветвями, и в итоге некоторые животные достигли размеров около голоценовых красных оленей и мелких бурых медведей. Но почему не больше? Тут природа «подставила ножку» грызунам. У них процесс пищеварения из-за грубой с богатой на растительные составляющие идёт, в основном, путём бактериального брожения, и поэтому они потребляют относительно очень много пищи в сравнении с прочими животными аналогичного размера. Если бы неоценовый маус был крупнее оленя или лося, — как слон, бегемот или носорог, — он не смог бы добыть для себя достаточно корма. Но имеющиеся маусов с лихвой заменяют крупные аналоги, и поэтому в неоцене ниша очень крупного животного исчезла навсегда.

Рептилии были уничтожены, кроме слепозмеек, о чём шла речь ранее в предисловии. Их видовое разнообразие стало расти на радость златокротам, кротам и тёмным кротовым маусам (семейство Myomorphotapidaceae). Последние, родичи типовых неоценовых маусов, потомки похожие своим видом и размерами на голоценового суслика, оказались одним из четырёх семейств, на которые в неоцене разделились неоценовые сурки. Первое, собственно неоценовые байбаки (семейство Neobobakaceae), мало отличаются от голоценовых и ведут на равнине аналогичный образ жизни. Второе и третье, известные ранее предатормаусы и маусобары. И четвёртое, кротовые маусы. О них тут речь пойдёт отдельно. Будучи самыми мелкими из неоценовых сурков, они спаслись от предатормаксов, как спасались ранее — рыли норы. Но, поскольку все стали умело рыть норы, хорошо вентилируя и удобряя почву по всему миру — один отряд диких животных, всё-таки! — то это перестало спасать их, как в прошлые периоды. Поэтому кротовые маусы стали рыть норы дальше и глубже на манер кротов, заняв место и их, как и слепышей голоцена. И также практически ослепли! Но, так как у всех грызунов плоховато развита эхолокация, — в отличие от тех же кротов и златокротов, — то сами кроты не были уничтожены маусами полностью, хотя и немало пострадали от «новичков» подземной жизни. В жарких пустынях златокроты, наоборот, почти что вытеснили кротовых маусов и стали немного более распространены, чем в голоцене.

Из сумчатых уцелели лишь опоссумы, и то в малом числе полупустынных видов. Грызуны в этом постарались на славу, ведь кустарниковый лес и его верные защитники вытеснили прочие виды чащи, а коллективность общественных белок и белколисов не оставляла древним сумчатым шансов на любую адаптацию там. Лесные воины всегда защищают свою территорию насмерть.

Не изменились принципиально обитающие на скалах рукокрылые, питающиеся всеми мелкими насекомыми в ночной выси, разве что стали более маневренными и быстрыми.

Амфибии же уцелели, но лишь в виде мелких пустынных жаб, и умножили так число своих видов по всему миру, дав миру семейства: бочонковых жаб (Bufonidolioae) по всему миру и квакш в Австралии (Litoriaceae). Некоторые переселились в степи и даже пресные водоёмы, а сильный яд спасает их от хищников. Принципиально не изменились, разве что некоторые виды стали более ядовитыми и нарочито яркими для защиты против предатормаусов.

Водные организмы. О них здесь речь будет подробной, но не очень. Дело в том, что все те организмы, бывшие в мелком размерном классе среди рыб и водных беспозвоночных, после исчезновения крупных конкурентов по вине человека, очень «обрадовались» этому и сами стали крупными. Так как в воде во все времена после вымираний численность особей и число видов восстанавливается намного быстрее, чем на суше, то мелкая живность быстро стала крупной. Новые креветки и рыбы, головоногие, полипы, медузы и черви, — всё это в водоёмах неоцена процветает повсюду. Мекте морские ежи и двухстворчатые моллюски от человека пострадали в немалом числе видов и почти вымерли, но оставшиеся мелкими и незаметными потом размножились и заняли все прежние ниши.

Но есть в океане и некоторые изменения.

Первое, больший уровень кислорода в степях и у пресных водоёмов от активности сушильных трав делает именно пруды и реки с озёрами куда более разнообразными по числу видов, привлечённых чуть большим содержанием кислорода в воде, чем в морях. Нерест стал повсеместным явлением.

Есть и второе изменение. После вымирания кораллов и их аналогов появились и без труда распространились по миру куда более обширные и богатые видами водорослевые рифы. Они, а также морские течения, охватывающие весь океан, — без преувеличения, весь! — делают сам видовой состав всего мирового океана относительно однообразным. И очень обильным. Впрочем, такая «глобализация» видна и на суше, что делает неоцен крайне динамичным временем. Тем более, что и до неоцена вся эволюция шла и идёт по пути прямого уменьшения зависимости самой жизни от факторов неживой природы! И эта тенденция не исчезнет. В итоге мир станет более однообразным в видовом плане, но виды эти будут распространяться всюду и занимать максимум ниш в природе.

Отсутствие китов дало возможность ряду рыб, что бывало редко в истории Земли, тихо занять эту природную нишу. И теперь весь океан бороздят, от полюса до полюса, быстрые китовые гольяны (семейство Cetaphoxinaceae), чаще весом в один килограмм, но есть и вид ы массой до десять тонн размером с кита минке и — правда, изредка — серого кита. На них с радостью охотятся как морские маусы, так и хищные рыбы, легко занявшие место окончательно вымерших акул и прочих хищных рыб. На всех уровнях водоёмов от самой поверхности до дна живут крайне разнообразные по форме и образу жизни стрелы-гольяны (семейство Belonephoxinaceae), предки китовых гольянов и не только. Хищные рыбы — тоже из этого семейства. Впрочем, все морские маусы охотно охотятся на них, когда они сами проплывают недалеко от берегов.

Так как морские птицы, за исключением самых мелких и незаметных, вымерли, то эти мелкие сами заняли их ниши. Теперь эти потомки снежного буревестника и малой качурки, образовавшие большие по числу видов семейства бурезовов (Neoprocellariidae) и морских плясунов (семейство Oceanodromaceae), активно процветают во всех морях и океанах, даже на льдах неоцена.

Нелетающих птиц больше нет и не будет нигде, так как везде есть те, кто может добраться до них. Эта экологическая ниша умерла навсегда.

А воробьинообразные птицы типа суторы и других её аналогов заняли ниши всех остальных вымерших птиц, основав многочисленные семейства общественных, развитых птиц всех габаритов, дублирующие ниши вымерших птиц. Кроме ниши сов и птиц полуводных и водных. Водную нишу быстро заняли лиманомаусы, и пресноводных птиц в неоцене нет нигде. Ночную часть суток птицам занять не удалось — это сделали за них крупные, с ворону, агрессивные летучие мыши нового, повсеместно распространённого семейства лезвиекрылых (Pteroferrumaceae). У них относительно слабая эколокация, но чернильный окрас, злой нрав и очень острые глаза, обычный и крайне острый слух, маневренности при полёте и жёсткие концы острых, как бритва, крыльев с лихвой возмещают этот недостаток. Лезвия на крыльях — их оружие прямой самозащиты и ненамного реже — нападения в воздухе при столкновении с кем-либо. Питаются они не только насекомыми с плодами отдельных кустарниковых деревьев, но и мелкими птицами, а также зазевавшимися зверьками на верхних ветках этих кустарниковых деревьев. Но даже они не всесильны, предпочитают для проживания скалы и степи, практически не селятся в самих кустарниковых лесах, где они совершенно беспомощны в колючих ветвях перед свирепыми белколисами и не менее свирепыми общественными белками. Белки не допустят, чтобы лезвиекрыл улетел от них живым и невредимым. Лишь бронированный ёж изредка может жить с ними в относительной безопасности.

Насекомые и брюхоногие моллюски с червями пострадали относительно мало от этих перипетий, кроме полностью вымерших тропических и лесных разновидностей, но все термиты остались лишь в полупустынных и пустынных районах, бабочки с мухами значительно уменьшились в разнообразии, изрядно уступив пчёлам и осам функцию основных опылителей. А пчёлы, осы, шмели, муравьи и жуки, изначально привычные к зарослям кустарниковым лесам в частности, стали разнообразнее и распространились повсюду. Умножились также и осы-наездники с водными насекомыми.

К слову, вся степная фауна проникла и в недоступные до появление темнового пырея непроглядные подземелья, породив подземные семейства с огромным числом остроглазых или, наоборот, слепых видов.

Такова в целом фауна Земли в эпоху неоцена.

Глава 6. Степь без ковыля.

Глубочайшим образом люблю природу, силу человеческого духа и настоящую человеческую мечту. А она никогда не бывает крикливой… Никогда! Чем больше ее любишь, тем глубже прячешь в сердце, тем сильнее ее бережешь.
Паустовский Г. К.

По заросшей высоким, зеленовато-серым от жестокой осени водным пыреем тропинке около широкой реки Крайта, что на бывшем Ближнем Востоке около самого ветренного, северо-восточного края единого моря, очень медленно шло такое же по цвету животное. Оно внимательно смотрело на древние заросли, выискивая что-то. Утренняя заря освещала его так же, как и сами заросли, играя тенями и создавая сложные, фантастические узоры повсюду. Незаметное почти для всякого случайного наблюдателя, само животное, тем не менее, осторожничало: подобрало длинные ноги, готовые к прыжку на добрых три метра вперёд. Волчий маус (Maus lupus) был давеча ранен в поединке за самку, но был готов к атаке на ничего не подозревающую жертву. Посмотрев на оказавшегося не в то время и не в том месте юного бронированного ежа, он понял, что этой добычи ему не хватит даже на перекус, да и возиться с ней долго из-за брони, и пошёл дальше.

И не зря ждал он у этой топи. Мелкий пятнистый неоценовый сурок пришёл сюда же на свой утренний водопой и посмотрел туда-сюда, нет ли хищника или соперника. Спугнуть его для и без того пострадавшего охотника означало потерю завтрака, а этого допустить ему было точно нельзя. Голодная смерть тогда была бы неизбежной, ведь до заживления раны на задней лапе и боку поймать новое крупное животное он бы не смог.

Из зарослей, к удивлению всех присутствующих, стремительно вылетела пахнущая свежей водой длинная синевато-серая тень, схватила пухлого зверька очень длинными и толстыми, как ножи, серыми зубами за шею и под его отчаянные крики почти полностью скрылась в водной глади. В ярости волчий маус кинулся было ей наперерез, но не успел. «Часовая стрела», водный охотник с зубами-ножами и скверным нравом, яростно сверкнул глазами и скрылся в воде уже совсем. Убитый сурок стал его трофеем по праву.

Упущенный завтрак заставил серого хищника кинуться в воду, и даже раны были практически забыты. Он не мог отдать сурка водному монстру, даже если будет поранен ещё больше. Зубы-лезвия были готовы рвать и метать. Хоть они и уступали по длине зубам «часовой стрелы», но лапы сухопутного зверя были длиннее, и маневренность была на его стороне, хоть трёхметровый противник был обтекаемым и с более мощным веслом-хвостом.

Равноценные противники всегда борются особенно жестоко.

Через час хвост-весло уже не било барабанным боем по чуть топкому берегу, и его стокилограммовый владелец лежал мёртвым — стремительный, как у капской кобры, бросок околоводного хищника перерезал ему жизненно важные артерии и раздробил позвоночник уже после смертельного удара в незащищённое горло. Сам павший стал ещё одним трофеем для раненого в боях охотника.

Но недолго был он один. Степь огласилась скрипучими кличами других охотников. Не поймав покалечившего троих из них седого странника, могучего кочевого мауса размером с голоценового красного оленя, они всё утро искали новый источник пищи, и их огромные носовые полости учуяли происходившее около реки. Они бесшумно окружили победителя и начали скрипучими криками и выпадами могучих зубов-лезвий отгонять его от так тяжело пойманного обеда. Ответ не заставил себя долго ждать. Напряжение росло, а два степных грифовых воробья (Aegypiina passer adsurgitus), — занявшие место давно вымерших грифов и одного с ними размера пятнистые птицы, — уже привычно ожидали на одиноком терновом дереве, что же будет дальше. Их чёрные «бороды» показывали, что обе особи взрослые, а белые узорчатые перья в черноте у самого крупного выдавали зрелого самца.

Не дав начаться бою за добычу, к зелёному речному берегу на водопой пришло стадо сородичей ушедшего от погони седого странника, Привлечённые свежей водой, они не сразу заметили стаю волчьих маусов, а, когда её заметили, то кинулись на хищников всей толпой с целью затоптать и покалечить максимальное число потенциальных врагов. Их седые загривки блестели в свете Солнца, а широкие зубы-лопаты были острее топора.

Через минут пять с малым всё было кончено. Хищники сами стали жертвами седых странников. Будучи самыми крупными животными на суше, они всё же были грызунами, способными питаться любой пищей и были травоядными лишь в большинстве случаев. В большинстве, но не всегда. Как и сами убитые ими были хищниками в большей или меньшей степени, и без привычной мясной пищи могли и обойтись плодами кустарников и терновых деревьев. Седые странники, немного поскрипев друг на друга при делёжке добычи, получили ценный белок, после чего пошли пить воду, и бывшая поодаль от них вторая «часовая стрела» вмиг оценила число зверей и поостереглась иметь с ними дело.

Когда ушли могучие травоядные, грифовые воробьи расправили крылья и с криком кинулись на скелеты, а также болтавшиеся на них куски мяса каждого волчьего мауса и «часовой стрелы» впридачу. Поев, сколько смогли, и получив друг от дружки дежурные чувствительные тычки крыльями, они полетели на своё дерево обратно. Гнездо-то надо строить каждую весну, а утеплять — каждую осень, пока морозы не сделали поиск густых от листьев терновых веток с самым минимумом колючек делом невозможным или просто непосильным. Но происшествие на берегу спасло ветки от травоядных — они попросту не обратили на обычно желанную зелёную поросль особого внимания. Так, пощипали зелень немного, и всё.

В итоге смолистые ветви были собраны, и единое зимнее гнездо было готово. Смола склеила ветви между собой, а пара уже была готова пережидать тяжёлые времена очень суровой полугодовалой зимы. Сурового ледниковья неоцена.

Не одни они были готовы к этому. Орлиные воробьи (Aquilaa passer adsurgitus) пёстро-зелёной стаей летели на юг, будучи кочующими хищниками, только размножавшимися в этих широтах в короткие летние месяцы. Самец грифового воробья решил сделать самке подарок, и, пока она знай себе чинила гнездо мелкими ветками, приклеивая их к уже сочившейся из мест надлома смолой, врезался в отставшего от маленькой стаи «орлёнка» и убил его ударом огромного клюва сверху прямо между глаз. прочие закричали и кинулись непрошенному похитителю сородичей наперерез, надеясь отрезать его от гнезда. Но грифовый воробей был старым, опытным и не раз так охотился. Он легко ушёл от врагов испытанным целых тридцать лет приёмом: камнем упал вниз, и, когда до земли осталось метров десять, снова полетел очень низко над землёй с добычей в когтях. Он рисковал, ведь притаившийся в засаде проворный кустарниковый маус бушля (Maus bushlya) — размером с дикую кошку, вооружённый самой жёсткой во всём неоцене шерстью и острейшими зубами в истории Земли, — прыгнул на три с лишним метра вверх. С широко раскрытой пастью и полосатыми зелёно-бурыми лапами с бритвенно острыми чёрными когтями, он был непобедим в прыжках и подобной охоте. Он не сумел поймать охотника на этот раз вовсе не из-за неопытности. Бушля мгновенно отхватил голову и шею от «орлёнка» и просто не успел схватить что-то ещё. Ярости его пол-дня не было предела, но беспечный неоценовый суслик, искавший пищу в пяти метрах от него самого и не озаботившийсмя маскировкой, быстро его утешил. Эта добыча была в полтора раза больше того охотника с добычей вместе взятых, потому бушля стал со всем старанием чистить норку, скрытую в поросли терновых кустарников. Спячка-то скоро, да и для удачной засады нужно отсутствие компрометирующих запахов!

В итоге тёмно-зелёный с красными головными перьями пёстрый подарок, хоть и немного не полностью, но попал по назначению. Самка старого грифового воробья была довольна и за всё это время успешно доделала гнездо. Птицы неоцена никогда не впадают в спячку, но согреваться зимой надо всем.

Гольяновые карпы, слыша своим чутким веберовым аппаратом приметы зимы, месяц назад отметали икру и ложились себе на илистое дно, тоже засыпая на пол-года. Но не все из них спаслись: выжившая в этот день «часовая стрела» отменно полакомилась целым косяком из них, нагуливая жир на ту же самую зиму. Подводный вход в скрытое водным пыреем и из него же сделанное гнездо, был укреплён землёй и твердеющей от холода на манер ласточкиной особой слюной. Река, что шире прочих, не прощает ошибок, ведь рядом Единое море, и зимой на нерест именно сюда по причине ширины реки быстро приплывут огромные китовые гольяны и сопровождающие их плотоядные дальние родичи. Если не спрятать вход в дом водорослями и донными кусками грунта, замаскировав всё под камни, то утащат вместе с самим домом. Хищные, они такие! Сородича-соседа утащили со всей семьёй зимой в ледяные пучины реки, ведь они не боятся замерзания из-за антифриза в теле. Когда все спят, трёхметровые и способные жить в любой воде ледяные гольяны-клинки собирают свою кровавую жатву. Вот летом — настоящая жизнь, когда нет снега и смертельного холода, и сам воздух становится намного свежее и богаче кислородом аж на два процента в сравнении с зимней порой! Причина сезонного роста содержания кислорода в воздухе — активность невероятно разрастающейся летом сочной сушильной травы, полной семян, вкусной ползучей живности на радость всем прочим видам этих степей становится в десятки раз больше, чем в прочие сезоны. И отовсюду на это изобилие кислорода и пищи летом собираются животные: откормиться на зиму и, что для них не менее важно, вволю подышать новым воздухом, которого нигде, кроме сушильных степей, такого нет. А это — корм для местных в лице таких «гостей». или наоборот, — это как кому повезёт, — но чаще первый вариант.

Проверив всё, водный охотник пожевал водоросли на ночь и спокойно отправился спать. Мелкие суслики, зашедшие к нему случайно с берега, привычно нашли в его зубах свою смерть. Лишняя закуска не помешает, что бы она там о себе ни думала! Впрочем, так же думала степная жаба (Bufo adsurgit), скушавшая после рытья мягкой земли целых двух подземных слепозмеек, которые входили в неизменном со времён голоцена виде в монотипическое семейство — с двумя такими же видами слепозмеек — последних рептилий на всей Земле. Да и пустынные квакши юга и степные и пустынные жабы северного полушария — последние виды амфибий во всём мире.

Глава 7. Деревья на морских скалах.

Чем прозрачнее воздух, тем ярче солнечный свет. Чем прозрачнее проза, тем совершеннее её красота и тем сильнее она отзывается в человеческом сердце.
Паустовский Г. К.

Единое море, родившееся благодаря сочетанию закрытия Гибралтарского пролива новым высоким горным хребтом, самих морей древности — Средиземного, Чёрного и Красного — и Индийского Океана, просто наполнено жизнью в осеннее время, прямо перед суровой, очень долгой ледниковой зимой. Все хотят успеть сделать все свои дела перед путешествиями в другие моря потеплее или зимним режимом жизни. Однако переход от очень жаркого и короткого лета к зиме — суровая, ветренная осень с ливневыми дождями. Особенно это проявляется у моря, и единое море — тому прямое доказательство.

Ураганы опустошают берега моря повсюду, водные смерчи и ливень не оставляет шансов никому. Или оставляет?

Если приглядеться, то скалы недалеко от бесплодного камня словно пульсируют по всей площади. И цвета они серо-зелёного. С первого взгляда покажется, что это водоросли, но это не так. Это леса из морского терновника! Да-да, того самого, вездесущего в неоцене потомка старого доброго тернового куста. Терновые кусты, уже не сумевшие закрепиться в кустарниковых лесах умеренных и экваториальных районов, составили новое семейство — каменные терны (Lapisspinaceae) — и выбрали иной путь. Горы, все каменистые равнины и скалы около морских берегов, даже песчаные морские берега — вот их среда обитания. В сравнении с прочими терновыми деревьями они неказисты по высоте — 1-3 метра, не выше. Но их адаптация в более мощных корнях, способных ломать мелкие камни, как старенькая ореходробилка — орехи. Теперь даже буря, ураган в 50 метров в секунду не может вырвать такое «дерево» при всех стараниях!

Также морские разновидности каменных тернов — например, солёное дерево, — на манер голоценового мангра освоили биохимическую защиту от соли и потому не боятся засоления своих корней. Пока что они не растут на манер мангра, но освоили ледяные берега, которые в голоцене привычно видеть бесплодными скалами. Теперь густой, очень невысокий лес, весь обливаемый до крон осенними морскими волнами выше грузовика — нормальное дело и привычная часть околоморского пейзажа.

Разумеется, такой лес, не имея конкурентов в своей нише, разросся по солёной воде повсюду до самых границ ледников и стал приютом для уймы мелких и не очень животных, сезонно мигрирующих и постоянно проживающих в густых переплетениях и тёмной листве с обильными мелкими плодами. Хотя терн относится к сливовым, но плоды солёного дерева изменились на куда более узко специализированный вариант: летом «слива» становится больше, обрастает плотной оболочкой и может проплыть до ста километров по морю до какого-нибудь берега и прорастать на материке или острове. Дело в том, что манера кустарниковых лесов расти густо исключает прорастание семян тут же рядом, потому для семян нужен переносчик. И, кроме моря, он есть и в лице животного. Как ни странно, это бывший предатормаус, маус-тень. Будучи исходно мелким ночным хищником размером с крысу, он прекрасно прижился в чаще морских лесов, благо насекомых и мелких птиц ему для охоты там достаточно, а семена плодов для него не слишком твёрдые. Вот он и относит все плоды подальше от деревьев, чтобы не привлекать внимание живущих на ветвях общественных белок, а после поедания мякоти он закапывает косточки в относительно сухих местах подальше от чащи и сородичей, чтобы питаться ими зимой, когда плодов на ветвях уже не будет. Но, как и сами общественные белки, делающие то же самое, маус-тень часто забывает о том, где именно закопал семена, и они благополучно прорастают.

Так солёное дерево как вид распространилось по всему миру, по суше и с морскими течениями. С собой оно принесло и экосистему, в которой доминирует. Поскольку пчёлы у холодного моря обитают не очень охотно, у дерева скоро появилась проблема опыления: ветроопыляемость не может снова развиться у вида, уже опыляемого кем-то. Конечно, есть неоценовые пчёлы, похожие больше на гибрид пчелы и шмеля, которые помогают солёному дереву в летний сезон «по старой памяти», но у деревьев есть новый основной опылитель. Он развился из воробьинообразных, как и все птицы неоцена, кроме чисто морских, но он примерил на себя новый образ жизни. Будучи постоянным обитателем этих лесов, морской воробей крупнее голоценового аналога втрое. Он почти чёрный, чтобы легче согреться под утренним солнцем и успешно замаскироваться от хищников в непроглядной тьме околоморского леса. Он плетёт гнёзда там же, питаясь незрелыми плодами солёного дерева, ещё не успевшими отрастить плотную оболочку, и многочисленными жуками-листоедами, докучающими флоре в этой влажной среде. Но он выполняет для солёного дерева не менее важную роль, чем описанная выше: он слизывает богатый сахарами не очень обильный нектар и куда более обильную пыльцу с цветов, по пути перенося остатки пыльцы от цветка к цветку. Хоть у него нет облика «типичного колибри», и он не так узко специализирован, как оный, с задачей опыления дерева он благодаря длинному и очень шершавому языку справляется неплохо.

Собирая самые колючие ветви, он плетёт общественные, защищённые от маусов-теней и белок гнёзда, которые при всех стараниях иногда разоряются. Чтобы защитить потомство, морской воробей обзавёлся более острым глазом и клювом, и живёт лишь в сообществе. Стая морских воробьёв способна убить ударами клювов одного мауса-тень и угостить им потомство, но и маусы на такую охоту ходят только группами по двое-четверо, что делает итоги охоты очень непредсказуемыми.

Но не только бывшие грызуны и воробьи с насекомыми живут в этих тихих лесах.

Морские птицы, бурезовы, гнездятся на солёных деревьях, что ближе всего к морю, чтобы избежать атаки не любящих купаться в прохладной воде маусов-теней. Но иногда они выходят даже на такую охоту, если в животе пустовато.

Так случилось и теперь. Бурезов-водорез, сытно поев после утренней рыбалки и избежав атаки хищного гольяна, утащившего при нересте дом-гнездо «часовой стрелы» с целой семьёй оных, сел на гнездо, пока самка ловит рыбу себе на обед. Его белые бока с уже немногочисленными после брачного периода зеркальными перьями были круглыми и полными, чего не скажешь по лезущему прямо к гнезду маусу-тени. Щурясь от злости и непривычного для обитателя тёмного леса солнца, он лез по теневой сторону, где его пятнистый серо-бурый густой мех кое-как замаскировал его. Деревья были на само краю берега, и падение в мелкую, полную камней воду, кончилось бы для мауса неминуемой смертью от ран и пасти отдыхающего рядом с деревом старого лиманомауса, только что пришедшего с удачной рыбалки и принесшего самке большого морского гольяна метровой длины в качестве угощения. Этот вид, лимановый плывун, живёт строго моногамно, около морского берега, и не уплывает далеко. Поскольку самка в сезон размножения охраняет детёнышей, то она становится агрессивной к чужим самцам, самкам и другим видам животных, а также не плавает за пищей, то этим занимается лишь один четырёхметровый чёрно-серый самец. Через два месяца детёныш будет самостоятельным, а пара поплывёт в зимнее время в южную часть Единого моря — бывший Индийский океан — охотиться на птиц, рыбачить и нагуливать жир.

Но на птиц и зверьков лимановый плывун не прочь поохотиться в любое время года, и потому, если он съест мауса-тень, он обратит внимание на самца морской птицы и легко стряхнёт его с дерева с известной целью. Вместе с яйцами и гнездом.

К счастью для многих, всё обошлось. Маус-тень не упал в воду, а тихо подобрался к бурезову-водорезу со спины и одним укусом попытался было прикончить его. Поскольку самка уже прилетела и заметила непрошенного гостя, то одним ударом клюва-лезвия она убила его и поделила тушку со спасённым ей самцом. Тушка была неплохой закуской для птицы размером с индюка. Довольные, они «сменили караул».

Но не сменил караул хищный гольян. Тот самый, что лично убил соседей уцелевшей «часовой стрелы». Он кругами нервно плавал в глубокой части заводи и ждал, пока птица опустится низко над водой, и он одним прыжком поймает её себе на ужин. Нервы были от голода, а голод — от нереста и отсутстия доступной добычи, и прыжки за птицами были для него редким способом прокормиться.

И случай подвернулся. Детёныш лиманового плывуна! Безукоризщненный бросок, и бывший грызун проглочен, проткнутый глоточными зубами, и попал в огромный желудок покрытой старыми шрамами рыбы-охотника.

Это происшествие успокоило остальные семьи лиманомаусов, хоть и принесло горе одной из них. Так плотно поев, гольян поплывёт на юг к своим, нагуливать жир в круговом течении единого моря и оставит эти места в покое. Рождение двойни и тройни у морских грызунов — норма, и поэтому семья плывунов не осталась совсем бездетной.

А вспугнутые всеми этими событиями неоценовые перелётные воробьи, летевшие в Большую Африку на зиму через эти богатые пищей леса и штормовое море, в немалом числе стали пищей для крупных орлиных моряков. Чёрная и шустрая птица размером с ястреба-перепелятника, прячущаяся в похожем на крону дерева — оно обрастает ветвями, так что оно и есть часть кроны солёного дерева! — гнезде, вылетела вместе с пятью своими бодрыми собратьями при обнаружении «сигнала тревоги», мигом рассыпавшись по небу как бы одной «цепью» и стала ловить серых плотных птичек, убивая их ударами очень острых тяжёлых клювов и тут же хватая тушки когтистыми чёрными лапами. Так они и охотятся, резким броском, для долгой охоты большой орлиный моряк не создан — тяжёлые клювы не дадут долго преследовать добычу. А вот перелётные птицы различных видов, летающие во все сезоны — прекрасное лакомство наряду с падалью и мелкими маусами. Они очень любят ловить последних, в отличие от малого орлиного моряка размером с голубя и питающегося лишь редкой падалью и многочисленными насекомыми. из-за малого размера и склонности жить по сотне особей в общественном гнезде для защиты потомства, этот бывший воробей обитает в самом лесу дальше от моря.

Поймав, сколько нужно, — по два перелётных воробья каждый, не меньше, — все большие моряки, сверкая обсидиановыми перьями, полетели обратно домой. Один самец даже понёс в клюве третью птичку, теряя из-за этого в скорости, но доставил свежую добычу по назначению без каких-либо проблем. Вот самка-то обрадуются его обильным трофеям! Как и прочие — трофеям своих мужей.

Жизнь продолжается.

Глава 8. Единое море и подводные леса.


Гений настолько внутренне богат, что любая тема, любая мысль, случай или предмет вызывают у него неиссякаемый поток ассоциаций.
Паустовский К. Г.

Глубочайшим образом люблю природу, силу человеческого духа и настоящую человеческую мечту. А она никогда не бывает крикливой… Никогда! Чем больше ее любишь, тем глубже прячешь в сердце, тем сильнее ее бережешь.
Паустовский К. Г. Это очень полезно прочитать всяким крикливым экотеррористам и спекулянтам на экологии типа «Гриинпис»!

Единое море, что осенью стало источником штормов, а зимой однообразно и покрыто плавающими льдинами со смертоносными холодными течениями, не заметными сверху, как в настоящем океане, отмечало свою шестимиллионную зиму как полноценного моря.

Когда волны у берега изменили форму, то стало ясно, что это — целая стая хищных стремительных гольянов (Cetaphoxina concitatus). Длина этих стройных рыбин с могучими лбами, приблизительно, с рост крепкого человека, а глоточные зубы прямыми и чуть направленными назад зазубренными сзади ножами матово блестят в раскрытых на 90 градусов ртах.

Они приплыли на зимнюю охоту, и их жертва знает об этом. Они ждут её. Стая из семи грациозных хищников увидели тёмную огромную тень под морским льдом. Или океанским? Ведь Единое море уже смешанного типа, как бы море-океан, одно переходит в другое. Поэтому фауна моря и океана там, благодаря круговым сильным течениям, одинаковая по всей площади этого прекрасного водоёма. Но сезонные миграции никто не отменял, и теперь три китовых гольяна в гордом одиночестве доедали остатки планктона, нагуливая в этих местах последний жир, а потом уже намеревались плыть в сторону Малой Африки нагуливать жир и силы там. Но, как киты прошлого, они в опасности. Она не заставит себя долго ждать!

Когда три серых гиганта размером в дюжину метров каждый тихо поплыли в южном направлении, семеро матово-синих охотников поплыли за ними. Поскольку они все были выносливыми одинаково, то преследование обещало быть долгим. Но здесь явила себя другая проблема: у всех гольянов нет зубов именно во рту, а лишь одни глоточные, и как-то переместиться вперёд, на челюсти, они не могут. Таким образом, хищник не может отрывать куски, как это делает обычная хищная рыба голоцена. Острые беззубые челюсти у них очень сильные и могут отрывать выступающие части с мясом из ран, но сделать «дырку» полноценно в боку или спине жертвы они не способны. Мелкую рыбу, тоже из гольяновых, они могут просто глотать целиком, как голоценовый тунец — макрель. Но с такой крупной добычей нужен помощник.

И он у них, как ни странно, есть. Очень необычный и эффективный помощник.

Внезапно около хищников перед загнанной добычей, старым китовым гольяном, появляются многочисленные тени — восемь штук — чуть больше рыб-охотников. Тела их серо-чёрные с совсем тёмными пятнами, а челюсти раскрыты, обнажая страшные ножи-резцы, по остроте вторые в мире после бушли и при этом тоже острее зубов животного любой прошлой эпохи до неоцена. Пелагиамаус вида чернотелый прыгун (Laneus negro) — настоящий монстр любого окраинного моря, засадный стайный хищник. Чёрный зимой на манер касатки, но всё же иной. Бывший грызун, он освоил солёную воду и не выходит на землю совсем никогда. Трёхметровый старый альфа-самец и прочие члены поменьше размером готовы нападать на китового гольяна, этой добычи хватит им на целую неделю, и даже их союзники-рыбы не помешают им пировать. Так как хищные рыбы рассчитаны на долгое преследование на скорости, а прыгуны — на резкие рывки и засаду, то между рыбами и маусами появилась кооперация. Рыбы загоняют добычу, пелагиамаусы не нуждаются в долгом преследовании добычи и экономят силы. Просто добивают принесённое почти на блюдечке, и рыбам за это достаются обильные части добычи, которые им самим никак не откусить. Таким образом, недостаток гольяна породил новые отношения и стал как бы достоинством для обоих морских видов.

Так случилось и в этот раз. Как бывало каждую зиму и осень.

Растёрзанный на части и съеденный до последнего кусочка мяса серый китовый гольян (Cetaphoxinа griseo), самое крупное животное всего неоцена, накормило семерых хищных гольянов и восьмерых грызунов, и последние поплыли переваривать пищу, прямо в водорослевый риф-лес, подзакусив до охоты обильными не только в это время года синими водорослевыми креветками (Squilla stratum caeruleum) размером с палец, заменившими в неоцене раков и крабов. Их клешни очень острые, как бритва из среднего качества стали, а синий окрас старых особей против зелёного цвета молодых особей и личинок в плавающем около водорослевого рифа планктоне предупреждает о том, что нападают они без раздумий. Шрамы на мордах молодых прыгунов тому свидетельство, но суровое обучение помогает им развить боевой дух при встрече с опасностью и не стать добычей рыб-союзников, которые не побрезгуют такой возможностью, если маус отбился от стаи при частом патрулировании водорослевых угодий. Мелкая рыбка, обильная и служащая закуской учащимся охотиться малышам, это тоже неплохо, но даже для них она всё же не сравнится с крупной рыбой! Так что даже детёныши поучаствовали в разделке огромной рыбы, позабыв все привычные игры в бесконечных водорослях.

Не обошлось тут и без эксцессов. Когда один детёныш решил круто развернуться и быстро откусить кусок от рыбы там, где не кусали прочие, с краю хвоста, стремительный, но уже немолодой гольян ринулся ему навстречу, распахнув пасть. И пропал бы детёныш без всякой борьбы, размолотый глоточными зубами охотника, если бы не альфа-самец: он прокусил наглецу лоб и за головой, убив его на месте. Прочие же были отпугнуты мощным ультразвуковым криком, вызывающим в плавательных пузырях рыб вибрации и нечто вроде невыносимой тошноты и головокружения. В голоцене так глушили мелкую рыбу дельфины, но прыгуны освоили эту технику куда лучше них и могут глушить рыбу и покрупнее. И отпугивать зарвавшихся хищников. Сейчас все маусы стали кричать на рыб, которые уже больше не нужны им, а за нападение на сородича должны были уплыть прочь или понести наказание вместе с виновным в этом. Через пять минут рыбы уплыли прочь, пьяно качаясь в воде от звукового шока. Но труп напавшего на детёныша альфа-самец схватил и понёс в водоросли в сделанное из них шарообразное семейное гнездо. Эту добычу он не отдаст даже сородичам, это лично его трофей. Но и детёныша, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, он пару раз стукнул когтистой плотной ластой, чтобы тот не отплывал от стаи в целях куража. Тот заворчал и уплыл себе к прочим.

А поодаль от всего этого действия навострили клешни синие креветки. Вся падаль с костей погибшей рыбы и даже мауса всегда была после чужой охоты их собственностью, и они воспользовались этим сполна. На неделю им еды хватит!

Но не в безопасности и они. получивший взбучку детёныш обиженно уплыл из шара поискать себе немного еды, и эти креветки стали ему лёгкой закуской, а его ласты с более развитыми, чем у взрослых особей, когтями отбивали их клешни. Морда детёныша уже была в шрамах и легко выдержала их оборонительные удары клешнями. Детёныш был доволен и потом чистил о водоросли запачканный остатками панцирей креветок широкий низкий лоб, уже полностью ороговевшей спереди и с почти сформированным «взрослым» гребнем на темени с направленными вперёд четырьмя штырями. У взрослых их уже десять, и они помогают им в турнирных боях и таранных ударах по крупной добыче. Ну, или телу глупого хищника, неосторожно к ним приблизившегося спереди. Зубы они в боях почти никогда не применяют, ибо их единственный укус смертелен для кого угодно, а бои не имеют цели проредить популяцию полностью. Тогда останется мало самцов, и инбридинг в итоге погубит вид, популяцию за популяцией. В неоцене остались только те виды, которые не совершили этой фатальной биологической ошибки.

Наевшись, детёныш вдруг вздрагивает и летит в водорослевый шар-дом, по пути туда крича тревогу. У маусов наборы звуков, как и у вымерших китообразных, имеют речевой смысл, так что все отреагировали и замерли на месте, даже сам детёныш зарылся в густые водоросли и затих.

Ужас не заставил себя ждать.

Из самих водорослей показалась тёмная тень. Разбуженный охотой близких родичей пелагиамаус Смертоносец (Laneus mortifer) счистил с себя водоросли, где мирно и одиноко спал на четверть километра от гнезда-шара резвых острозубых прыгунов. Будучи больше них — пять с половиной метров в длину — он покрыт очень плотной пластинчатой бронёй из бывшего, нисколько не утраченного, в отличие от почти всех пелагиамаусов, меха. Никакие зубы ему не помеха при лакомстве любым обитателем моря в пределах досягаемости, если ему больше десяти лет, а этот тридцатилетний самец-одиночка проголодался. Охота его разбудила, но добычи ему не досталось, потому он зол и готов съесть всё, что попадётся на глаза. А зрение у него острое, да и слухом он не обижен. Как и тайным основным оружием, жёстко модифицированным в ущерб скорости на дистанции. Сверхгромким парализующим рыбу и глушащим даже мелких морских маусов криком. Бронированный, он неуязвим и поэтому быстрый только в коротком броске, да и то ещё не всегда. Но это оставляет ему лишь один вариант охоты и питания вообще. Водоросли — пища всех морских маусов без исключения, но белковый рацион у них различный. Вот и наевшийся водорослей Смертоносец тоже под такое дело решил поесть мясной пищи. И прыгуны — недурное лакомство. Если поймать их, конечно, что случается не очень часто.

Будучи способным не дышать два часа, он редко всплывает, а маскировочная броня и медленные движения делают его способным прятаться даже при таких габаритах! Прыгуны всплывают каждые полчаса, что делает их заметнее для него. Когда за воздухом всплыл игравший с креветками и мелкой рыбой вне дома второй детёныш, размером уже с овчарку, резкий рывок Смертоносца должен был помочь ему поймать добычу. Но не помог: гигант просчитался и сослепу запутался в сетях особо крепких плетевидных водорослей (Сharа flagellum), воплощённом кошмаре всякого морского мауса и обитателя солёных вод вообще. Произойдя от простых нитчатых водорослей, они усложнились и стали как бы паутиной, образуя аналог прочных сетей. В них можно легко запутаться и погибнуть, чем активно пользуются рыболовы, привлечённые бьющейся в этих живых тисках жертвой. остатки — хороший корм для креветок и совсем немного — для самих водорослей в качестве частого удобрения. Самая большая опасность — в незаметности этой сети, а не прочности. Попади туда тот детёныш, он бы позвал прочих сородичей разгрызть сеть, что им нетрудно с их-то зубами. Тем более, застрявшая там несчастная рыба — тоже закуска для всяких морских рыб и грызунов. Кстати, дом-шар имеет в основе такие же водоросли-паутину, и даже синие водоросли с газовыми пузырями в качестве поплавков, что благодаря маусам растуут на берегах всех морей и океанов неоцена рядом с паутинными водорослями. А ещё дом своей плотной крышей находится на поверхности воды, чтобы можно было дышать, не покидая своё обиталище. Правда, отгонять растительноядных и любителей водорослей приходится постоянно, а особо мелких — с аппетитом есть, что тоже неплохо. Охотиться надо не очень часто, и выплывать далеко! Разве что за китовыми гольянами и прочей крупной рыбой.

Но Смертоносцу звать некого, и он просто зубами и ударами своего могучего хвоста с задними ластами через пять минут разорвал эту западню и освободился сам. Хоть и немного голодный, ведь именно его корчи привлекли детёныша и в итоге — всех, и они были готовы встретить его. одного он бы прикончил, но семья бы согудала его самого со всей его бронёй и глушилкой, так что силы тут были неравны.

Ворча, он пару раз закричал на особо наглых из молодняка потенциальной добычи для порядка и уплыл себе прочь, подкрепившись по пути свеженькой рыбкой из западни, куда сам попал недавно.

Успокоившись, прыгуны решили перенести свой дом-шар в другое место, подальше от такого соседа, чем и занялись остаток сурового зимнего дня.

А в сотне километров от них у бывшего египетского берега другая семья, точнее, сотни семей лиманомаусов, рожали детёнышей. Слабые и неспособные ещё плавать, как взрослые особи, они были на попечении матерей. Но и орлиные моряки, совсем недавно поохотившиеся на морских воробьёв, смотрели в оба. Один детёныш у грызунов родился мёртвым, что не ускользнуло от их взгляда. Бурезовы хотели было урвать себе такую добычу, но шесть моряков просто отогнали их и полетели к месту происшествия. Зря, у родителей были иные планы. Отец убил самого ретивого моряка, что давеча принёс самке трёх воробьёв, и съел его, поделившись изрядной долей тушки с самкой-женой, и его, и труп детёныша. Нечего мясу пропадать на радость падальщикам!

Разочарованные, остальные полетели в море, где попали под неожиданный обстрел снизу. Семья прыгунов решила разнообразить меню и стремительно выпрыгивала, ловя к рыбам впридачу и проворных птиц. Прямо на лету, и в этом никто в неоценовой воде им не ровня. Разве что бушля, но она не очень хорошо плавает в бурном море, хотя дохлой рыбой и остатками их трапезы на берегу моря частенько лакомится.

Глава 9. Пустыня у подземных рек нового континента.

Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
Паустовский К. Г.

Писатели не могут ни на минуту сдаться перед невзгодами и отступить перед преградами. Что бы ни случилось, они должны непрерывно делать свое дело, завещанное им предшественниками и доверенное современниками.
Паустовский К. Г.

Неоцен известен не только лесами и морями с ледниками, но и огромными пустынями. Сухой климат подлинного ледниковья оставил их везде, куда не долетает морской ветер, и нет обилия полноводных рек. Мелкие в ледниковое лето пересыхают до дна, а истёрзанная ветрами равнина засыпает вездесущими горами пылью и песками их летние останки, этим постоянно меняя речное ручло каждой речки. Вот и в африканской части Лавразиоафрики такая пустыня есть, обильная и загадочная. Впрочем, как и все прочие пустыни. Вы не встретите здесь верблюдов и кактусы с пальмами, ибо они все вымерли навсегда. Каменисто-песчаная Большая Пустыня, тянущаяся почти по всему центру африканской части Лавразиоафрики к югу от реки Серп, что кривой дугой стекает с молодого и полного жизни Гибралтарского хребта, смертоносна для многих, но жизнь этой реки заселила и эти суровые, неприветливые места.

И в начало зимы, когда температура стала + 15 по Цельсию, но сухость воздуха не оставляет надежду влаголюбивым видам, по выгоревшей в короткое и страшное ледниковое лето равнине медленно идёт крупное белесое и при этом массивное животное. Размером и весом с белого карликового пони, но глазастое побольше лошади, с очень мощными, немного короткими косматыми широкими лапами с тупыми когтями и подушечками для защиты от обжигания о песок. Мощная морда с крепкими серыми зубами, с меховой защитой от смены времени тепла и холода за один день на манер яка. Да, и для пустыни пони - это уже крупный размер! Есть-то почти нечего, кроме колючих верблюжьих деревьев и обильного около подземных вод растения-камня. И ещё сухой травы, кишащей всякими насекомыми типа термитов. И питающимися ими златокротами. Поэтому маус-землекоп (Marmot fodiens) и высматривает такие места, где можно наесться на неделю и идти через обжигающие пески с пылью дальше. Но вдруг песчаного цвета зверь остановился и схватил, казалось бы, кусок спрессованного жарой песчанника, но он завизжал и в крике отчаяния раскрыл рот, полный игловидных зубов. Это был златокрот. Он и сам охотник на термитов, но крупному зверю нужно есть что-то более весомое, благо съеденный мёртвый бурезов, летевший через эти места на миграцию и умерший от теплового удара лишь чуть помог унять голод. Как и съеденные целиком им одним плоды верблюжьего дерева.

Эти не очень большие запросы в питании достигаются простым способом. Маусы-землекопы смогли освоить уникальную адаптацию в мире млекопитающих. Она покажется странным откатом к рептилиям и конкретно ранним терапсидам, но в мире, где мало еды, она очень важна. В прочее время она бы не закрепилась отбором, но неоцен помог.

Теплокровность у пустынных маусов — не постоянное явление. Они могут её в жару выше +35 полностью отключать, становясь временно пойкилотермными. Это помогает им легче пережидать в полупокое всё лето, а осенью и весной, когда цветёт всё и вся, есть сочную растительность и обильную фауну из насекомых, птиц перелётных, различных слепозмеек и грызунов, накапливая жир на прочие девять-десять месяцев в году. Размер мауса-землекопа — не ошибка, а способ накопить побольше жира. Сейчас половина его тела состоит из жира, который закрывает ему спину и затылок, а также плечи и лапы сверху. До его роста доживает один из двадцати детёнышей, трое из которых только у одной его семьи погибли вместе с самкой-сестрой. Они ушли выживать и он сам — тоже. К счастью, он был не один, и его самка дожидалась его в тени другого, обглоданного, но большого и дающего обильную тень верблюжьего дерева. Она была беременна и собиралась рожать, что делало ситуацию критической.

Надо было что-то делать, она не перейдёт пески без посторонней помощи.

И помощь пришла. Неожиданная помощь, надо сказать.

Внезапно перед ними обрушился вниз огромный массив пережаренного Солнцем грунта, образуя крутые и пологие в разных местах склоны, по которым можно спуститься в тень и переждать солнцепёк. Тут же из-под обрушившейся и с виду бесплодной пустынной земли рванули грызуны, и пара с удовольствием наелась ими до отвала. Даже самка ловила покрупнее, так как не обладала быстрой реакцией из-за предродового состояния, а самец ловил всех подряд и часть добычи отдал ей.

Но открытие этого провала в ста километрах от бывшего Берега Скелетов голоцена обнажило обычно скрытую часть пустыни: подземные воды. Вот настоящее счастье для жителей сухих пустынь! Пара спустилась в провал, найдя там место получше, думая побыть одни, чтобы самка пришла в себя. Не тут-то было! Со всей пустыни сюда через неполный час пришла орава птиц и зверей, среди которых были даже детёныши из его семейного гнезда! Выросли чуть-чуть, оказывается, не погибли благодаря тому, что держались вместе.

Свежую холодную воду пили все, даже почти не толкаясь: хватало всем, на битый год жир можно запасти, употребить всю доступную обильную воду и пищу. Этот соблазн не смог пропустить мимо себя никто, все ему поддались. Те, кто погиб в первоначальной давке, не пропали даром, выжившие животные не оставили от них даже костей.

Некоторые, видя серовато-синюю подземную траву, которая росла в полной темноте на берегах пятиметровой в ширину бурной подземной реки, чей свод обрушился от времени и тотальной сухости воздуха, принялись есть и её. Но это плохо кончилось для неоценовых пустынных сусликов: растения, растущие без света Солнца, слабо ядовиты для жителей поверхности, и все они страдали от болей в животе. Да и маус-землекоп отравился, едва не вырвал съеденное, и лишь усилие воли спасло его от данного позора. Как и от того, что придётся голодать, бездарно растратив подобный подарок скупой жизни.

Но грызуны, карликовые и не очень подземные маусы, которые стали альбиносами от подземной жизни, тоже собрали жатву: часть златокротов и маусов с поверхности сломала себе шею и серьёзно покалечилась при падении свода подземной реки вниз, так что и они не остались голодными. Хотя они раньше ели подземную траву с семенами и уйму термитов, спускавшихся сюда за водой, но и такой пир не следует упускать!

Так появился новый оазис, и верблюжьи деревья через год активно дали всходы, ведь их семена могут годами лежать в песке и при наличии воды прорастать. А этоже всегда и всюду в пустынях привлекает животных. Некоторые из любопытства и в поисках тени даже заходили в глубины подземелья и теряли ориентацию там, где подземные жители куда как лучше приспособлены к жизни, и им чаще доставалась дармовая еда. Лучше всех из гостей сверху приспособился тихо сошедший вечером в этот провал старый панцирный пустынный ёж-муравьед: он и так пять лет от рождения до этого дня жил наполовину под землёй, а вот теперь и вовсе одно изобилие незнакомой доселе пищи, благо любой ёж имеет иммунитет к ряду опасных ядов. Остаток дней, а именно три года, он дожил в покое, ведь тут столько пищи, а белым грызунам не прогрызть его панцирь, да и сами они иногда попадали ему на обед. Как и термиты, которые и на поверхности благодаря языку съедал сотнями за полные сумерки, так как ночью очень холодно, и все прячутся, а днём ловить кого-то на обед — смерти подобно. То же самое сделали и три пустынные жабы, пошедшие ночью за термитами туда же, но две из них погибли под очередным обвалом, а третья дала жизнь потомству, часть из которого выжила, но не перенесла очередной зимы в мрачный, холодной воде подземной реки.

Такие подземелья испокон веков тянутся на сотни километров, и местная фауна легко выжила там, чуть стеснённая новинкой природы, маусами, и новой флорой, но в целом не пострадала так, как поверхность. Даже приобрела нечто новое: маусы и подземная трава высушили стены старых пещер, а последняя поглотила колоссальные объёмы углекислоты, и там стало не так сыро и опасно дышать, что дало шанс меньше болеть животным. Так жестокие подземелья неоцена стали намного изобильнее, чем в любую прошлую эпоху Земли.

Тем более, что через разветвлённые пещеры многие маусы попадают в горы и на берега моря, легко адаптируясь к новым условиям. Да и старые виды пот этим тропам находили лучшие места для жизни. Всё-таки грызуны лучше прочих животных ориентируются в лабиринтах пещер, ибо они жили, а норах и лабиринтах почв всё время и поэтому изначально к этому предадаптированы!

Так как в такие места часто заходят, то появились ещё новые виды, а именно малый подземный ёж-муравьед, сумеречные маусы, бывшие подземными, но через такие проломы выходящие ночью покормиться фауной, тоже вылезающей из нор.

К слову, самка мауса-землекопа родила вполне успешно, самец отбил её и её троих детёнышей от агрессоров и съел троих подземных маусов за попытку лезть, куда не просят.

Они, к слову, оказались недурными на вкус.

Глава 10. Горные просторы Гибралтар и Беринговые горы.

Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет, и не передать людям с полной щедростью всего огромного разнообразия мыслей и чувств, наполняющих его самого.
Паустовский Г. К.

Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас — величайший дар, доставшийся нам от поры детства. Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то он поэт или писатель.
Паустовский Г. К.

Горы, могучие и раскалённые в юности, но прекрасные и животворные в зрелости. Что может быть красивее? Не считая просторов морей, конечно, и бескрайних седых степей. Правильно, если скажете: ничего. В неоцене это древнее правило не нарушилось и лишь подтвердилось вновь, в различных концах света. Появились новые горные хребты, на месте проливов бывших тропических и северных морей, что очень важно для климата и распределения морских течений. При неоценовом ледниковье, ставшем сильнее, чем когда-либо в истории, кроме эпохи «земли-снежка» (правда, через 20 миллионов лет от нашего времени, в периоде криоцене, и «земля-снежок» покажется тёплой), сам климат изменил морские течения и рааспределение жизни в воде больше, чем все новые горы вместе взятые.

Но это вовсе не значит, что новые горы мало вложили в новый мир по климату и разнообразию форм жизни. Скорее, наоборот.

Не стало, раз и навсегда, Берингова пролива и Гибралтарского пролива, Мадагаскар и Малая Африка столкнулись между собой, образовав единый массив твёрдой земли. На месте бывших проливов вначале была тектоническая катастрофа, смертоносный вулканизм процветает там и по сей день, как в Андах. Закрытие Берингова пролива сделало Северный Ледовитый океан на треть меньше, чем он был, заставив его воды под не тающим круглый год льдом течь одним огромным дуговым течением. Впрочем, ледники в мире неоцена идут в северном полушарии до широты Краснодара и Тамани, а на юге, до широт Новой Зеландии. Тропического климата, столь любимого многими «реконструкторами» будущего, нет и уже не будет с учётом возрастающей тенденции к усилению ледниковых особенностей климата с самого плиоцена, то есть, за последние 5 миллионов лет.

Что же это означает для неоценовых просторов и их суровых — иные там попросту не выживут — обитателей? Смерть тропических болезней раз и навсегда! Точка в этой древней истории, наконец-то, поставлена. Как и на кораллах, мелких болотах. Вновь появятся около ледников тундростепи, а тундра исчезнет совсем. Но сам климат, условия, погубят всё, что не сможет при них обитать. И горы в плане разнообразия выживающих в суровых условиях видов — тому прекрасный пример.

Гибралтарский хребет, овеваемый солёной влагой от обоих океанов, — Индийским через Единое Море и Атлантическим — стал по причине влажности воплощение рая для солёных и ежевичных деревьев, которые здесь вытеснили даже обычные для гор терновые кустарниковые чащи. Новая, чуть меньшая ростом, чем на равнине, версия ежевичного дерева, с более густой кроной и крепкими корнями ежевика цепкая (Rubus tenax), покрыла собой все плодородные участки почв в новых горах. Её всесильные на фоне всех растений неоцена корни захватывают всю почву, мгновенно прорастая цельной сетью на выбранном участке. Также она мобилизовала ресурс прежней ежевики — способность размножаться зрелыми побегами. Ни одно крупное растение в истории не умеет этого так хорошо, как этот горный пионер. Его эволюции способствовала вулканическая активность, а, следовательно, обилие пепла. плодородного вулканического пепла. А влажность климата в этих местах, что есть единственная слабость ежевики, дало бывшему участнику лесной жизни на равнинах не медлить и мгновенно освоить новую среду обитания. Плоды горной ежевики стали чуть крупнее и жёстче, что позволяет животным переносить их далеко-далеко, птицам — тоже. Это помогает вездесущему кустарнику заселять новые территории. В частности, северо-запад Единого Моря и все скалы около них, где есть почва, уже во власти нового жильца. Как и бывшие Альпы и места с возвышенностями. Единственное, что не даёт внуку лесного потомка ежевики вытеснить отца, это чуть меньший рост и нехватка животных-симбиотов. Рост не даёт прижиться на равнине — более высокие кроны ежевичных равнинных деревьев — 4,5 метра вместе 3-3,5 у горного потомка решают, кому именно достанется солнечный свет. А общественные белки не любят горы в той степени, что равнины, и в горах растение под большим давлением. Но оптимальный климат позволяет горной ежевике процветать, в Гибралтарских горах, в частности. В отличие от Берингова хребта, где климат куда суше и холоднее, и там терновые деревья с сушильной травой доминируют.

Лишь на относительно каменистых частях гор ещё более-менее активно растёт серая и куда более цепкая, чем на степных просторах, горная версия сушильной травы, серая сушильная трава (Elytrigia repens griseo), и колючий, с ядовитой смолой на основаниях чуть редуцированных длинных тонких шипов терн горный (Prunus spinosa mons). Он тоже ниже, чем в равнинных лесах — 2-3 метра до начала кроны и весь в колючках без «ствола» против 3-4 у равнинной версии. Но шипы и яд — необходимость защиты против опасного обитателя гор. Архарного мауса (Mus argali). Поедателя любой растительности неоцена.

Это существо, размером с крупного волка, но с тёмно-серым мехом, густым и тёплым, как у архара из ушедшего в небытие голоцена, самая настоящая опасность для терна и ежевики вместе взятых. Мощные широкие лапы не боятся колючек и неровностей, а ещё он развил адаптации, позволяющие ему есть любую растительность неоцена. Широкая морда мауса с чёрными безжалостными глазами защищена роговыми крепкими пластинами, почти как у панголина голоцена, но нередко зазубренные и гибкие, очень прочные шипы терновых и ежевичных деревьев проткнули ротовую полость даже голоценового жирафа и верблюда. Как же спасается от подобной участи архаровый маус? Очень просто. Зубы его развились как настоящая «мясорубка» для твёрдых частей растений, и он просто обкусывает все шипы, защищённый от травм морды серыми лицевыми пластинами, а глаза спасены могучим подобием полукруглых надбровных дуг. Чёрный глаз находится как бы на дне серой грубой кожаной воронки, а при поедании колючих веток закрывается не менее грубыми веками. Это делает его, на первый взгляд, беззащитным перед охотниками, но нет. Архаровый маус имеет слух, равному которого в неоцене есть лишь у бушли и морских маусов. Мозг и уши модифицированы так, что дают объёмную картину местности, и даже совсем слепой маус не пострадает значительно. Он сможет жить, как если бы видел нормально. Поэтому, когда оглушительный хруст и скрип голосов тысяч маусов слышится на многие километры, за них не стоит тревожиться, сочной зеленью наедятся все.

Впрочем, птицы, мелкие и крупные, и даже маусы помельче — его частое меню, а не закуска, особенно, по холоду, когда флора не так хорошо кормит.

Поэтому-то все горные и окологорные леса полны этих животных. Как и охотников на них, коих ожидаемо немало.

Спросите, кто же охотится на стада таких защищённых стайных животных? Ответ так прост: юркая горная бушля (Maus bushlya mons) и чёрный неоценовый волчий маус (Maus lupus melanus).

Оба перешли из степей, оба пришли за сочным мясом в эти прежде неприветливые места. От равнинных отличаются лишь чёрным мехом и более плотным сложением. И чуть иными повадками. Но бушля почти всегда одиночка, — не считая семейных гнёзд, — и стай не образует. Это не даёт ей атаковать стада, а лишь отставших и слабых животных с краю стада, которых не имеющий аналогов в истории мира по остроте зубы прорезают во всех местах, как бритва — бумагу. Другое дело чёрный волчий маус. Эти разогреваются быстрее бушли, чему помогает матово-чёрный мех и привычка греться на солнце, и горная бушля часто ест остатки их обедов, вместе с ягодами на кустах, где обитает. Так и можно легко распознать убежище как равнинных, так и горных подвидов: на кустах точечно нет ягод, а сами кусты выгрызены, чтобы около норы была как бы угловатая арка. Это — метка для конкурентов, ибо ароматическая метка выдаст хищника добыче с головой и посему не применяется. У волчьих маусов меткой служит тоже не собственный запах, а отгрызенные по периметру вокруг семейных гнёзд, построенных рядом друг с другом для данной стаи, пни и ветви защищаемого маусами и потому процветающего по всему миру ароматического терновника (Prunus spinosa olentia), который ядовитой смолой отпугивает всех, кроме крупных птиц и насекомых-опылителей из вольно чувствующего себя в неоцене семейства жужелиц. Кантарофилия часта в суровом климате, ведь жуки — живучие насекомые!

Если хищный маус прогрызёт пенёк слишком сильно, то слабое отравление даст ему слабый наркотический эффект, и охотник будет просто валяться рядом, чем воспользуется наглый зеркальный грифовый воробей (Aegypiina passer speculatam). Он тоже пришёл, точнее, прилетел с равнин во все горы мира, и в процессе эволюции побелел, чтобы на фоне ослепительного Солнца не выделяться при охоте. Зеркальный грифовый воробей, самая крупная птица всего неоцена, с размахом крыльев в три с половиной метра и нередко больше, уже махнул своей самке краем правого крыла с ультрафиолетовыми узорами. Поняв типовой для охоты жест, она резко закричала и стала слепить наземных животных отражающими перьями, чем изрядно насторожила архаровых маусов. Поняв, что опасность в лице птиц и чёрных охотников уже совсем рядом, они поспешили в известные места леса, а не прямо в заросли, где можно застрять и погибнуть. Но тут сработал старинный приём «загонщик и запугивающий». Так самец, вдвое больше самки по массе и со спрятанными отражающими зеркальными поверхностями на клюве и нижних перьях со спиной, почти совсем невидимым для всех окружающих ринулся на бегущего по горному уступу последним молодого мауса и вмиг ударил в спину могучими когтистыми лапами. Его клюв, ничуть не похожий на клюв аналога по этой нише, голоценового грифа, и напоминающий воробьиный, но больше и с зазубринами внутри, пробил череп зверя прямо у самого основания. Да и сам грифовый воробей не похож на грифа ничем, кроме размера: шея не такая длинная, голова очень крепкая и не лысая, а усиленные кости черепа делают её таранным орудием в поединках и на охоте, причём, больше, в последнем.В поединках самцы меряются оглушительными сложными трелями и роскошнейшим белым оперением с ультрафиолетовыми узорами и отражающими перьями на теле. Чем сложнее песня и узор, чем ярче и зеркальнее перья, тем выше статус птицы, ибо они все тоже живут стаями и всеядны, но с уклоном в охоту. Это помогло им занять нишу и хищников, и падальщиков, так что они — эквивалент голоценового орла и грифа одновременно. Два в одном, так сказать. Как и высокий интеллект воробьинообразного. Такая голова может легко пробить крепкую шкуру средних размеров мауса и даже мелкие кости, как позвонки и их сочленения. Зеркальные перья помогают не только в иерархии, но и чуть слепят добычу, что помогает легче её поймать. Перья, крепкие, как гибкий пластик, в этом грифовому воробью помогают, равно как и всем хищным потомкам воробья: они делают ставку на внезапный и очень сильный удар, так что им таки необходимо быть сбитыми крепче, чем летающим хищникам прошлого. Это делает их чуть тяжелее, но опаснее в бою.

Убедившись, что архаровый маус мёртв, самец разорвал спину серого зверя, и грациозная на фоне самца самка прилетела, видя всё это с высоты в целый километр. Её работа помогла самцу поймать дичь, потому треть туши честно по массе двоих едоков досталась ей. Чтобы не было конкурентов, оба ждали, чтобы волчьи маусы ушли с неустойчивой позиции и увлеклись иной добычей, а свой завтрак загнали на горный уступ, откуда его легко было бить насмерть. Наевшись, они улетели, оставив кости и падаль одной незадачливой по причине охоты стайных чёрных охотников горной бушле.

К слову, в девять утра стая волчьих маусов загнала в терновый лес троих архаровых родичей по периоду, заставив их на скользких скалах не рассчитать расстояние и упасть в заросли древесной тернии, а потом не давали им подняться. Мощные зубы и острые, как у голоценовых медведей, когти рвали брюхо всех троих. Кровь лилась густыми потоками, и поверженных ели живьём, почти не обращая внимания на оборонительные удары. Зря, надо сказать, ведь удар широкой лапы старого «архара» убил вожака охотников на месте, просто раскроив ему череп. Остальные особенно не опечалились и присоединили его труп к своему меню. Жена, увидев смерть мужа, вовсю яростно заскрипела на них и искусала четырёх незадачливых едоков. Она убила двоих из них, но её положение в стае быстро становилось критическим из-за отсутствия самца-мужа, и после дежурных криков она вмиг убежала. И вовремя, так как любопытный до таких дел молодняк в числе двух пар уже вознамерился убить её в новой битве за главенство в стае из пятидесяти охотников. А другая пара покрепче вскоре после инцидента стала главной, так как и до того имела такие амбиции.

Так счастье одного и несчастье поменялись местами. Счастье одного — беда другого.

Это событие счастьем стало это для семьи горных бушлей. Они голодали и теперь рвались возместить это сторицей. Когда все ушли, бушли подобрали за час все лежащие на серой скале останки — это семь килограмм пищи на пять килограмм живой массы каждого падальщика — и доели в семейном гнезде в терновом дереве все остатки мяса и жира. У них теперь будут силы для постройки большого зимнего гнезда из живого тернового дерева и, следовательно, переживания суровой ветренной зимы!

Как и у их собратьев в ещё более суровых ледяных Беринговых горах, где эта драма, история выживания и охоты повторяется много лет подряд. Как и в других горах неоцена.

Беринговы горы известны тем, что сплошь поросли горной версией вытесненного прочими растениями потомками иван-чая. Высокими — до пяти метров кустарниковыми деревцами, урановыми неоценками (Chamaenerion angustifolium neocenum). Это название у них есть благодаря их способности расти, как и иван-чай голоцена, на местах обнажения или близкого залегания к поверхности урановых рук. Тем более, что молодые горы почти что всегда полны подобным элементом. Будучи изначально травянистым растением, он обрёл древовидность, спасаясь от сушильной травы, что спасло его в горах. В холодных горах даже терновые деревья не смогли ему что-то противопоставить, поэтому терновые горные леса, как и ежевичные, в северных горах не растут. Сам иван-чай изменился биохимически не меньше, чем внешне: яды спасают его от большинства маусов, а не имеющие аналогов у других растений белково-эфирные антифризы позволяют ему продолжать расти даже при чистом морозе, и лето ему нужно лишь для цветения и плодоношения. Опылитель у него, кстати, тоже поменялся, как и тип цветка по содержанию пыльцы. Как почти все растения неоцена, урановый неоцен стал кантарофилом, и неоценовые жужелицы опыляют его всё лето, питаясь пыльцой и отмершими частями вкупе с другими насекомыми.

Но самое большое изменение претерпел тип фотосинтеза: он стал идти лишь на манер толстянковых, что даёт огромные преимущества в суровой среде. Леса урановых неоценов у обильных из-за ледников ручейков и речушек не столь густы, как у старой доброй ежевики и терна с назойливым боярышником, доминирующих растений лесных равнин холодного неоцена, но куда более живучие в холода и короткую горную жаркую — два месяца — часть года. В огромных тундростепях у ледников и гор эти леса тоже доминируют, конкурируя с более слабым в этих условиях терном. Местные маусы очень рады обилию семян летом, но спят в утеплённых гнёздах все холодные месяцы года. В тех чащах живут даже потомки неоценовых общественных белок, чёрно-серые гнездовые белки (семейство Sociosciuroniduaceae). Попав в горы, они выросли до размеров рыси и стали доминирующими видами. Даже волчий маус нередко боится их коллективов, предпочитая при виде выходящих на охоту и сбор вкусностей пар типового вида нового семейства, белки-ларца (Sociosciuronidua larisum), идти охотиться на мелкую живность как можно дальше от них. Но сейчас это не ему помогло, и серо-чёрный крепкий самец-муж кинулся в его сторону и вскоре принёс жене-сборщице тело хищника на обед как дессерт. Мясо ведь — штука нужная и питательная для подготовки к зимней спячке. Но перед десертом планы супругов были чуть иными, и после полутора часов бурной летней страсти они, не разрывая объятий, принялись завтракать. Моногамия стала ключом к выживанию пар и потомства, что делает эти виды доминирующими, а «гаремные» виды просто тихо вымерли, вытесненные более прогрессивными.

В будущем верным друг другу, — как и фотосинтез с древовидностью дали большое преимущество урановым неоценам, — эти качества очень сильно помогут.

Глава 11. Берингова река Ахерон.

Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, — все это крупинки золотой пыли.
Паустовский Г. К.

Самое сильное сожаление вызывает у нас чрезмерная и ничем не оправданная стремительность времени… Не успеешь опомниться, как уже блекнет молодость и тускнеют глаза. А между тем ты еще не увидел и сотой доли того очарования, какое жизнь разбросала вокруг.
Он же.

По холодной травянистой равнине в ветреную суровую зиму около грязно-белого от пылевых ветров низкого горбатого ледника неутомимо несла свои воды широкая река Ахерон. Больше и Амазонки, и Нила вместе взятых, с ветвящимися притоками повсюду в бывшей Азии, от самых высоких Беринговых гор, до мрачного Уральского хребта, расколовшегося надвое на широте города Воронежа под действием жестоких тектонических процессов в середине самого древнего — а ныне и самом большого материка мира, Лавразиоафрики — континента Земли. Она оканчивается на северо-востоке Единого моря, поворачивая на юг, расходясь на десятки притоков шириной с голоценовую Волгу. Ледник поит реку круглый год, и жизнь летом у её огромных берегов кипит всегда. С одного её берега почти нигде не получится увидеть другой, и пар поднимается в этот зимний день от её обширных ледяных вод.

Ширина реки в двадцать пять километров в среднем её течении помогает нереститься гольянам, и даже китовые гольяны заплывают сюда на два ежегодных нереста и довольно регулярную охоту как бы в память о своих пресноводных предках. Вот и теперь пятьдесят гигантов десятиметровой длины оказались здесь. Старый самец вёл стадо, и мощные удары его головы прикончили пять хищных дальних сородичей. Прочие хищные гольяны, увидев это, понятливо отступили и продолжили охотится на мелких рыб, собравшихся в косяки на нерест и кормёжку.

Но здесь обитает охотник опаснее всех морских охотников в истории Земли вместе взятых. Он когда-то был с бушлей в родстве, но теперь отделился от этой ветви маусов, составил собственное монотипическое семейство Истребители (Pugnatoraceae). Эти маусы (Pugnator neonenum) стали полуводными животными размером с маленького гималайского медведя и остались при этом, как и прочие маусы, истинно всеядными, но их оружие не только в размере и числе особей. Дело в том, что в экстремальных условиях признааки, обычно отбраковываемые естественным отбором, могут закрепиться. Так случилось и с неоценовыми Истребителями. Их коллективность вышла на новый уровень в сравнении с даже общественными белками. Обычно, в дикой природе все животные жестоко сражаются со своими сородичами за самок, территорию, еду, статус в стае и пр. Конечно, в огромном, подавляющем большинстве случаев внутривидовая агрессия смягчается разнообразными ритуалами, которые позволяют не убивать сородича в поединке. Все виды демонстрации и необычные детали облика, сводящиеся к демонстрации — тому прямой пример. Но эти маусы пошли дальше, чем кто-либо в истории Земли. У них вся внутривидовая агрессия рудиментарна. Строго говоря, её нет. Совсем. То, о чём мечтали многие люди голоцена по поводу общества будущего, осуществилось у Истребителей. Эти чёрно-серые звери очень массивного сложения кажутся неуклюжими, как медведи или вомбаты голоцена, но это, как и в случае с медведями, иллюзия.

Как и в случае с ослаблением внутривидовой агрессии у человека, это помогло этим маусам освоить весь доступный им мир. Истребители стали направлять всю агрессию вовне, благодаря чему стали верховными хищниками и растительноядными всей азиатской части Лавразиоафрики. Охотясь по тридцать особей и поланируя атаки лучше любого животного в истории мира, они могут уничтожить любое животное неоцена, даже китового гольяна, если он плавает рядом с ними в воде.

Они научились охотиться равноценно на суше и в воде, питаясь всеми видами фауны и флоры, постоянного и сезонного корма.

И вот теперь, когда китовый гольян-самец прогнал хищных, на него разом бросились тенями все пёстрые члены стаи Истребителей, которые до этого момента тихо прятались в обильных густых водорослях, лишь раз в три-пять минут всплывая подышать. Зубы, своей остротой равные бритве и немногим уступающие в этом плане зубам бушли, но куда более мощные и толстые, в паре с лапами раздробили череп рыбы. В ужасе от кровавой бани, все прочие гольяны разлетелись в воде кто куда. Единственное, что спасло жизнь всем прочим рыбам, как и мелким водным маусам, так это то, что сосредоточенные на крупной добыче, Истребители не мелочатся и не «распыляются» на мелкую дичь. А ещё они все умеют легко уворачиваться от ударов лба и хвоста десятиметровой рыбы, ударяя когтистыми лапами и кусая плавники и места у жабр, заставляя рыбу истечь кровью. Когда всё было кончено, рыбу поделили прямо в воде, а прочее целых два часа вытаскивали из воды, оставив лишь требуху и шкуру с костями.

Никто не смел им мешать, даже стая из полста волчьих маусов, у которых давно было пусто в животе. Все знали, что случится, если к этим зверям просто подойти. Так погибло десять взрослых самцов. Истребители разорвали их на части, мгновенно заприметив среди сушильной метровой травы, так часто вырастающей до такой высоты в этих местах. прочие успели убежать, пользуясь преимуществом в скорости: сто километров в час у волчьего мауса на длинной дистанции и шестьдесят с малым на короткой дистанции — у самого самца Истребителя. Самка чуть быстрее и слабее. Зато в броске Истребители волчьим маусам нисколько не уступают и нередко превосходят, потому ближний бой с ними куда опаснее, чем даже с Седым странником, во много раз. Маусы надолго запомнили этот урок и пошли ловить седых странников. Вот и теперь один Истребитель с самкой-женой скрипели и рычали в их сторону, отгоняя всех желающих быть рядом и поживиться рыбкой раньше времени. Даже грифовые и орлиные воробьи разумно остерегались этих «мишек», пока они всей толпой не ушли, и лишь потом спокойно доели остатки туши самой огромной рыбы неоценового мира.

Тем временем, в двух километрах от места охоты Истребителей, на реку прилетела огромная стая бурезовов. Они не сбились с пути из-за урагана, легко относившего всё подряд в глубину зимнего континента весь последний месяц, вовсе нет. Нерест рыбы сам привлёк этих океанских птиц в эти пресные воды. Их пир длился с переменным успехом: девять птиц из десятка наелись и решили свить тут летом гнёзда на деревьях. А вот одна из десяти стала жертвой водных маусов и хищных гольянов. И малыша Истребителя, который ещё не мог лазить по деревьям, как взрослые особи, — когти ещё для этого слабые, хоть и острые, как деревянная зубочистка, — но прыжком в три метра вверх достал зазевавшуюся пару птиц и теперь лакомился экзотической закуской.

Прочие, кто спасся, продолжили нереститься. Особенно это касается крутобокого (Phoxinus ardua) и карпового (Phoxinus сyprinus) гольянов. Они — основная рыба в реках неоцена, особенно, в азиатской части Лавразиоафрики. Если карповый гольян занимает место голоценового карпа и даже в размерах с ним совпадает, то крутобокий — эквивалент голоценового же толстолобика. Благо водорослей и мелкой рыбёшки — излюбленной пищи у них обоих — в Ахероне достаточно. И планктонных рачков — тоже. С поры голоцена они не изменились совсем, кроме пресноводных синих креветок (Squilla gigantum). Выросшие в отсутствие конкурентов до размеров ладони, потомки морских водорослевых креветок из Единого моря, они с бритвенно острыми клешнями нашли свой рай и ад одновременно. Все крупные животные, даже Истребители, их едят на закуску, хотя уколы синих клешней с острыми зазубринами с бритвенной остротой самих клешней и усов впридачу им не очень приятны. Это чёрный прыгун своей ороговевшей на такой случай мордой встретит любой удар клушни и не помощится!

Но за Уралом, в сторону Единого моря, река протекает через ежевичный лес. Здесь отношения между животными иные. Волчьим маусам сюда нет ходу. Белколисы убивают их безжалостно, имея в родном «одеяле» из стены ежевичных и боярышниковых кустарников большое, огромное преимущество. Шесть белколисов и общественных белок плотная и рассчитана на колючки, а пришельцев с равнин — нет. Но эти места не боятся посещать по воде сами Истребители! Рыба, которая живёт в реке, всегда проплывает тут, и возможность поохотиться во тьме соблазнительна для многих стай этих убийц всего живого. Когда был убит китовый гольян, вторая стая поплыла в лес. Темнота и немногочисленные светящиеся грибы помогают им видеть в темноте, хотя они больше полагаются на слух. Убив несколько десятков белесых, размером с овчарку, белколис, которые решили прогнать их прочь, они были довольны и собрались после питания плодами зимней ежевики поплыть обратно. Но не всем повезло: один Истребитель, а затем второй и третий вдруг бесшумно пропали под водой и больше не появился. Поиски не привели ни к чему. побыв на этом месте час, Истребители уплыли, целые и невредимые. Но что случилось с пропавшими? И куда они делись? Это поработал истребитель всего живого в лесных реках, трёхметровый стройный покрытый плотным несмачиваемым мехом альбинос, опасный для всех, кроме сородичей одного с ним размера и своих соседей по гнезду. Живущий почти в одиночку — семейными гнёздами по пятеро особей, считая детёнышей — белколис придонный (Sciurvulpus solum). Потомок белколиса, он переселился в воду, заняв нишу и водного мауса, и голоценового крокодила. Он — самый длиннозубый маус из всех, длина зубов — полметра, что позволяет пронзать любую добычу и её спинной мозг практически сразу. Поскольку, как всегда, ныне охотились самец и самка, то двое молодых Истребителей погибли от их укусов сразу, а вот третий — уже потом, когда сам самец передал самке второго и поплыл за третьим для потомства. Один убитый, чуть, побольше, достался крупному старому самцу, поменьше, его самке-жене, самый маленький — троим мелким, тёмным ещё от малолетства, детёнышам размером с голоценовую дикую кошку каждый.

Семья в построенном внутри стены из особо плотных ежевичных деревьев, куда даже наземному белколису не добраться, гнезде, сообщающемся с водой, была довольна. Ведь перед зимней спячкой надо наесться свежим мясом вдоволь! Фруктов-то из-за наступления холодов мало!

А через пятьсот километров далее по течению реки начиналась степь, что граничит с Единым морем, и в дельте Ахерона, относительно мелкой речке под названием «Ледяной проток», что около реки Крайт, шириной в километр, строит себе гнездо на зиму крупная семья «часовых стрел».

А поодаль по речному берегу после водопоя шла стая карликовых Истребителей (Pugnator irvin), поменьше своих восточных предков. Вытесненные суровым климатом и слабее прочих сородичей, они хуже справлялись с хищниками. Идя через леса, они нашли новый дом здесь. Прошло уже много поколений и тысячи лет, как этот подвид Истребителей жили здесь. Но шла эта стая как-то странно для Истребителей: часто вставали на две ноги с целью лучше хватать живых птиц и прочие съедобные предметы передними лапами с отставленными двумя пальцами против трёх остальных. И они шли прямиком к участку, где был степной пожар. Один собрал все жареные туши птиц и зверей, рыком отогнав от них двух волчьих маусов, и взял горящую ветку в лапу, размахивая ей перед оставшимися и не убежавшими ранее зверями. Второй и третий Истребители, старые и чуть седоватые самцы возрастом в сорок с малым лет, легко сделали то же самое.

Эпилог. Гранд-финал.

Думать, что твои писания могут изменить к лучшему жизнь, разумеется, наивно, но писать без веры в это тоже невозможно.
Паустовский К. Г.

Удивительно, но человек больше гордится тем, чем он наделен от природы, нежели собственными заслугами. А если он и гордится заслугами, то за этим слышится скорее «Вот я какой!», нежели «Вот каким я стал!».
Паустовский К. Г.

Итак, природа сурового неоцена описана, кроме повторяющихся и незначительно различающихся экосистем. Эволюция жизни породила новое и новое. На лике Земли появилось то, чего не было раньше, и ушло навсегда то, что было ранее. Часть былого осталась, часть — нет. Часть — не вернётся никогда.

Как же изменился и изменится земной мир? Эволюция пошла быстрее, чем ранее. Как мезозой был «быстрее» палеозоя, кайнозой «быстрее» мезозоя, так и неозой стал «быстрее» кайнозоя. Голоцен уже ушёл в прошлое, тихо заменившись неоценом.

Человек истощил Землю, но она возродилась. И вновь прошла жизнь той дорогой, что была ей открыта после каждого массового вымирания. В чём же отличие от предыдущих эпох у сурового неоцена? Так как прежние вымирания были естественными, то оставалось много реликтовых видов, и поэтому в мире было много «старожилов». В это же массовое вымирание — нет. Все реликтовые виды, которые были ослаблены прежними вымираниями, исчезли, поэтому в мире господствуют однотипные, но куда более универсальные, чем были за всю историю Земли, виды и семейства. Но универсализм видов с лихвой возмещает этот «недостаток». Специалисты гибнут, генералисты — нет. И разум — самый новый, но и самый совершенный из существующих до сих пор инструмент подлинного генерализма!

Карликовые Истребители, размером с человеческого ребёнка, дадут начало новому разумному сообществу. Лишённые любой внутривидовой агрессии, а поэтому куда более адекватные, чем люди, они куда быстрее людей разовьются в разумных существ — войны мешают прогрессу по факту, истребляя самых инициативных, — и захватят мир. С трудом, кровью и потом, но захватят точно. разум даёт творить то, что природе и подавно не снилось. Миллионы лет дикой природы не смогут сделать то, что разум сделает за века!

Истощат ли новые разумные существа Землю, или они решат эту проблему, не могу сказать. Но то, что они в итоге будут развитыми, это скажу точно. Без войн, концлагерей и финансовых пирамид. И прочих «прелестей» отжившего своё животного начала.

Что мы можем извлечь из этого, какой урок и руководство к действию?

Один урок. Мы на самом деле можем быть такими, как они. И сделать то, что сделают они. Надо, всё-таки, прекращать быть узкопрофильным «стадом», а становиться полноценно универсальными, разумными и избавившимися от внутривидовой агрессии раз и навсегда существами. На всём ставить только точку, не запятую, и никогда не откладывать решение принципиальных проблем на потом!

Что же, вперёд, ребята! Вы можете и знаете это, в ваших руках будущее! И вся-вся ответственность за него — тоже только на вас самих! Сделайте его таким, как надо!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Антиутопия
Ключевые слова: Неоцен, 10 миллионов лет спустя, будущее, спекулятивная биология,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 32
Опубликовано: 27.06.2021 в 14:45
Свидетельство о публикации: №1210627424351
© Copyright: Старый Ирвин Эллисон
Просмотреть профиль автора


Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1