ДА ЖИВАЯ ВОДА


­
Удары грома были настолько сильными — с гулом, грохотом, неимоверным треском, — лучше глаза не закрывать, а то покажется, что рушится дом и все деревья во дворе ломаются в щепки. Но молнии вспыхивали чуть не одна за другой и не иначе — если не в самом дворе, то где-то рядом на улице точно. Так что, жмуриться невольно приходилось. Таська вспомнила, как кто-то из старших говорил, что от страха сердце вятки уходит. Сама она подобного ни разу не испытывала, но вот в горле так бьётся, что зубы стискивать приходится не столько, чтобы не стучали, сколько из странного ощущения: вот-вот и пробьётся оно наружу. Таська поднесла ко рту сжатый кулачок и сильно закусила костяшки пальцев. Дядька как-то говорил, что сердце человека размером с его кулак, значит, всё-таки не выскочит: кулак в рот не поместится.
Эти размышления как-то незаметно отвлекли девочку от жуткого, мистического страха. К тому же, не одна она грозы боится. Рядом под кроватью, куда они забились, съёжился в комочек, крепко зажмурившись и зажав уши ладонями, старший брат. А ему всё-таки уже восемь лет, во второй класс осенью пойдёт. А Таське в школу только через год, хоть она бы и сейчас уже могла пойти: читать и писать умеет, считает до «пицот» — дальше могла бы, но слишком долго.
Очередная вспышка молнии исхитрилась осветить даже их сумрачное убежище, для надёжности прикрытое стянутым почти до полу покрывалом. Гром себя ждать не заставил: тут же такой грохот раскатил повсюду, что даже ушам больно стало. Таська тихонько взвизгнула и, сжавшись ещё сильнее, вдавила ладони в уши, зажмурившись крепко-крепко.
Он же гром, — подумала обиженно, — он греметь должен, а тут — такой страшный треск, да ещё с таким жутким шипением, будто сразу несколько паровозов рядом пар выпускают, и даже сильнее. Таська приоткрыла глаза. Другие молнии вспыхивали где-то подальше и в комнату своим ярким светом не лезли.
— Кольк, — повернулась она к брату, — почему гром трещит?
Тот не слышал. Губы его беззвучно шевелились. Таська сообразила и отняла ладони от ушей.
— Господи, Царица Небесная, помилуй нас! — услышала Колькино.
Да, это бабуня как-то подсказала: если очень-очень страшно — надо просить Царицу Небесную заступиться. Таська и себе повторила два-три раза немудрёную фразу. И вдруг, резко оттолкнувшись ладошками, выскользнула на коленках из-под кровати, благо по мокрому полу это делалось просто замечательно. А натекло с их с Колькой одежды под кроватью изрядно.
— Кольк, ну, Колька! — потянула она за руку брата. — Давай, вылезай! Мы же про всё забыли: и бельё на верёвке, и воду бабуня сказала собрать…
Колька открыл глаза, непонимающе уставился на сестру, ещё полностью поглощённый страхом.
— Какую воду? — спросил.
— Да живую. Забыл? Вчера говорила.

Вчера вечером, уже собирались ложиться, мама вскинулась: забыла бельё поснимать. Таська вышла с нею во двор, к верёвкам, на которых висели стираные носильные вещи. Их было много: всё же трое взрослых и трое детей… Мама почти полдня тратит каждый выходной, чтобы всё перестирать в корыте на стиральной доске. А ведь ещё постельное… Правда, с этим мама поступает иначе: с ночи замачивает, а с утра ставит на летнюю печку две большие выварки и кипятит. Пока бельё «варится», — несколько раз хорошо мнёт большой толкушкой: так всё отстирывается, и все простыни, наволочки и пододеяльники всегда получаются беленькими-беленькими. Потом ещё в полоскательную воду мама отжимает из марлевого мешочка синьку — немного, не так как соседка баба Вера, что у неё аж синие простыни, или даже зеленоватые — это какая синька попадается. А у мамы получается, будто всё такое же белое, но такое… такое… ну, как снег в тенёчке: чуточку голубоватый, прозрачный и прохладный. И ещё мама заваривает крахмал и, тоже через марлечку, процеживает в эту подсинённую воду. Тогда бельё после просушки и утюжки такое свеженькое, хрустящее… Красиво и приятно.
Вот только с водой проблема. Воды надо очень много, и перед выходным дедуня с коромыслом несколько раз ходит на кирпичный — в тамошних колонках своя вода, «мягкая» — говорит бабуня. Она для стирки очень хорошая: мыло пенится в корыте большими пышными шапками. А на полоскание мама уже сама носит с колонки на углу Тополёвой, рядом с Жоркиным домом. Вот эта вода — «жёсткая», в ней мыло почти совсем не мылится. Но готовить, конечно на ней можно, да и пьют её все, хоть с кирпичного и вкуснее.
В общем, мама за выходной устаёт, как на работе. А ведь после стирки всё ещё и развесить надо по верёвкам. А носильные вещи занимают всё место, так что, постельному приходится дожидаться своей очереди в тазу. Таська принимала от мамы деревянные прищепки и надевала их на длинную, связанную в кольцо, верёвочку, чтобы не терялись. А вещи мама какими-то неуловимыми движениями — раз-раз — складывала аккуратно стопочкой в большой таз.
— Ещё ж постельное вешать… — устало произнесла она, занося таз с сухим в комнату. — Ох, сил моих нет… утром пораньше встану, повешу.
Тут бабуня и сказала:
— Смотри, на завтра грозу передали, да с ливнем. — Мама только махнула рукой, а бабуня уже к детям обратилась: — Смотрите, никуда со двора! Да воды понабирайте.
— В чево? — сонно протянул Колька.
— Да во всё подряд: в корыта, в тазики, в бочку о-ту, сколько влезет, сколько хватит…
«О-та бочка» стояла под нижним углом погреба, так, что с сильно покатой, крытой чёрным толем, крыши в дожди вода стекала в неё. Ну и собранную в тазики тоже туда сливали — «сколько влезет и сколько хватит» — это смотря какой дождь…

Утром мама встала пораньше и развесила бельё. Таська и себе проснулась «ни свет, ни заря», вышла следом во двор. Оглядев чистое — ни облачка (третий месяц, почитай, ни облачка!) — небо, мама всё же сказала дочке:
— Если что, — поснимайте с Колькой: он на табуретку залезет — достанет до верёвки.
— А если не будет дождя? — зевнула Таська.
— Ну, тогда, как просохнет — всё равно снимите, чтоб не пылилось. — Мама подняла приготовленную у калитки авоську с «робой». — Ну, я пошла. Бабуня и дед тоже уже ушли. Вы позавтракайте там, на столе. Ваське я всё в садик приготовила — оденешь и отведёшь. Всё поняла? — Таська сонно покивала. — Да смотрите, под вагонами осторожно! — уже из-за калитки добавила мама.

С вагонами им повезло: пока шли с Васькой до железной дороги, — как раз уходил с пути состав на переправу. Так что, в садик добрались быстро и без риска, что в любой момент может тронуться состав. Но с этим ничего нельзя было поделать: и садик, и магазины — продуктовый и овощной, почта и аптечный киоск, сам кирпичный завод — место работы многих взрослых с Абиссинки — располагались за железной дорогой, ведущей на переправу. А переправа всегда зависела от погоды: бывало, составы ждали очереди по нескольку часов, а то и два-три дня. Стоянка ожидания была на станции Керчь-завод, в километре от их улицы, там только один запасной путь был, вот и растягивалась очередь вагонов порой до самого Разъезда 95 километр. Так что, фраза «Осторожно под вагонами» звучала в семье вполне обыденно, как «завяжи шнурки, а то наступишь — упадёшь».

Вернувшись, Таська обнаружила, что почти все дети с их «квартала» собрались у двора Вальки и Кольки Гоголенко — обычное место сбора. Была здесь даже старшая сестра ещё одного Кольки — Хрусталя, с велосипедом.
— Ну, вот и Таська, — сказала она, — можно ехать.
— Куда? — не поняла Таська.
— Все вместе, на мэрээс, — ответил ей брат.
— А это где?
— На море! — засмеялась Танька Хрусталёва и скомандовала: — Валюха, ты на лайбе, возьмёшь Кольку малого на багажник, Жорка, ты — Борьку повезёшь, беги за своим великом. А Таська со мной.
— А мы? — за двоих оставшихся Колек спросил её Хрусталь.
— А вы и пешочком пройдётесь: большие уже, да и мы не будем быстро ехать.
— А бабуня сказала: грозу передали, — вставила Таська.
— Да что там передали! — отмахнулась Танька, — Глянь, жара, да духота какая, и ни облачка. Ты что, на море не хочешь?
— Хочу! — уже забыла все бабунины наставления Таська.
И они поехали. В сторону моря. Велосипедисты неспешно крутили педали, так что, оба Кольки, хоть и быстрым шагом, но поспевали вровень.
Со своей Первой линии свернули за угол Борькиного дома на Тополёвую, потом опять в сторону моря ехали по «Андрюшке» — так все называли улицу Андреюшкина, после, через Глинки, выехали на Огородную… Уже подъезжали к Пятой продольной, когда настигло их в небе первое, лёгонькое и прозрачное, облачко.
Остановились немного передохнуть и оглянулись. Ого! Сзади по небу летели, летели и скапливались облака: впереди такие же мелкие, прозрачные, дальше — всё плотнее, крупнее. И было впечатление, что в небе над Абиссинкой стоял какой-то невидимый забор, и вот, упираясь в него в полёте, облака притормаживали и накапливались в одну большую, быстро темнеющую и прямо на глазах опускающуюся всё ближе к земле облачную кучу: одной тучей это ещё нельзя было назвать.
Ребята, всё же, поехали дальше. Уже пересекли Песчаную, после пошли переулки и улицы, Таське совершенно незнакомые. Все дома были маленькие, смотрели окнами на улицу, а дворы прятались за ними, да за разнообразными изгородями: где густой кустарник сирени или вишняка, где ровненький штакетник, закреплённый в аккуратных каменных столбиках, или расхлябанные дощатые заборы, изредка — кирпичные, белённые, сложенные затейливыми решётками, а зачастую — просто кладка обломков камней без всякого раствора. Такой забор разделял их собственный двор и двор бабы Раи.
Таська вовсю вертела головой — рассмотреть всё, мимо чего они проезжали. Подумала, что, оказывается, интересно не только в центре любоваться красивыми большими домами, но и здесь, на окраине отмечать все эти разные домики, заборы, деревья и кусты, палисадники, в которых, несмотря на отсутствие дождей, везде красовались яркие цветы.
Они снова остановились на широкой большой улице. Уже Танька сама с тревогой оглянулась. Скопившиеся у невидимого забора тёмные облака медленно ползли вслед за ними к морю. Они ещё не догнали детей, но вот сами облака издали нагоняла туча, огромная и мрачная, сине-фиолетовая до черноты. Между нею и столпившимися «у забора» облаками оставался просвет чистого неба, через который, будто удирая, мчались реденькие белёсые облачка, вливаясь в общую толпу. Просвет этот быстро, очень быстро сокращался, облака медленно сжимались в плотную, быстро темнеющую массу. Но чёрная туча, наконец, настигла их и словно толкнула своей мрачной тяжестью, как паровоз, подъехав к стоящему на путях составу, толкает его, сцепляясь, отчего в движение приходят вагоны поочерёдно, со стуком сцепок характерным, а под конец весь состав продвигается вперёд.
Но «сцепка» тучи произвела такой эффект, что Таська помимо воли соскочила с багажника велосипеда, коленки подломились, она сжалась в комочек, присев на корточки.
По всей границе столкновения вспыхнула поперёк неба такая толстая и такая яркая молния, да ещё со множеством ответвлений: вверх, вниз, вперёд, в сторону детей и назад, куда-то туда, откуда туча прилетела. И гром… Такого грома Таська раньше никогда не слышала: удар оглушительный, грохочущий и лязгающий, с треском и жутким непонятным шипением…
— Кажись, море накрылось… — услышала она Танькино в этом грохоте.
В один миг оба Кольки вскочили к своим сёстрам на рамы велосипедов, Таське крикнули: — «Живо на багажник!» — и она, уже на ходу, вцепившись в пружины под седлом, запрыгнула, в суматохе, не стой стороны, и, мотнувшаяся по инерции нога попала косточкой прямо по вращающейся «звёздочке» с цепью. Боль пронзила лодыжку, одновременно, приподнявшаяся, было, на педалях Танька опустилась на седло и кончики пальцев Таськи зажало в пружинах рессор. Она закричала, велосипед остановился. Увидев, в чём дело, Колька Хрусталь пересадил её на раму, а на багажник уселся сам. Больно, не больно, — Таська изо всех сил вцепилась в руль, чтобы не соскользнуть с рамы.
Облака, подтолкнутые тучей, сорвались с места и понеслись с большой скоростью в сторону моря. А туча всё их подгоняла новыми и новыми молниями, под неумолчный грохот и треск грома.
Выехав на Огородную, идущую, хоть и полого, но в горку, свернули в узенький — едва разминутся двое — проулочек, выходящий на Выгонную, и по ней, миновав «Андрюшку», выкатили на свою Первую линию.
Они были уже на середине улицы, когда разом, стеной, хлынуло, без всяких предварительных «кап-кап» — те первые капли унеслись к морю вместе с убежавшими облаками, не успев долететь до горе-путешественников. Ливень в одно мгновение промочил не только ребят, но и грунтовую дорогу улицы. Колёса заскользили, пришлось всем спешиться.
— Бегом! — скомандовала Танька и первая побежала, придерживая за руль ставший непослушным и неуклюжим велосипед.
Молнии зачастили, словно привязанные к тяжёлым струям ливня. И Танька, резко свернув с дороги, предупредила:
— Бегите под деревьями, а то молния шарахнет.
Все послушно прижались ближе к палисадникам.
Наконец, добежали до своего «квартала». Первыми, в угловые дома, свернули Борька и Жорка. Через два дома Таська с братом юркнули к себе во двор. Гоголенки жили чуть дальше по другой стороне, а вот Хрусталям добираться оставалось почти до конца улицы.
Не задерживаясь во дворе, Таська, вслед за Колькой, ворвалась в комнату, там дети с ходу нырнули под кровать, оставшись наедине с творящимся за стеной ужасом. Они сжались в плотные, вздрагивающие при каждом ударе грома, комочки, крепко зажмурив глаза и зажимая уши руками. У Таськи ныли и саднили лодыжка и кончики пальцев, но она даже не решалась отвлечься на свои болячки.
Сколько времени они так просидели, трудно сказать. Но вспомнила Таська вчерашний наказ бабуни про «ни шагу со двора и воду понабирать». А мама, полдня вываривала постельное бельё, подсинивала и крахмалила потом в полоскании, она ведь просила Таську: «если что — поснимайте»! Теперь уже всё… теперь всё мокрое, что отжимать надо…
Она резко оттолкнулась ладонями и выскользнула на коленках из-под кровати.
— Кольк, ну, Колька! — потянула за руку брата. — Давай, вылезай! Мы же всё забыли: и бельё на верёвке, и воду, бабуня сказала, собрать.
— Какую воду? — непонимающе спросил тот.
— Да живую! Забыл? Вчера говорила.
Стянув с себя мокрое платьице, Таська, в одних трусиках, нерешительно вышла под крыльцо. Это был просто небольшой жестяный навес полукруглый над входной дверью, потому и говорили дома так: «под крыльцом». Всё было по-прежнему: ливень лил, молнии сверкали, гром гремел. Но вот страха… нет, будет не честно так, сразу: страх оставался… Только та жуть, что заставляла подкашиваться ноги и сердечко колотиться в горле, — её уже не было. Или была, но саму малость. И стало видно, что молнии, конечно, всё такие же яркие, ослепительные, но вовсе они не во дворе, и даже не на улице бьют — где-то далеко за Абиссинкой и при этом где-то высоко в небе. Ну, в самом деле: как ни низко опустились тучи, — всё равно они не доставали даже до верхушек баб-Раиных деревьев — самых высоких «на квартале». А гром тоже… да, заставлял вздрагивать, но уже не так оглушал и стал более долгим и раскатистым, и… более гремящим: уже почти не слышалось в нём треска и шипения. И это правильно: раз он гром — он должен греметь, а что там трещит… Таська пожала плечами и выставила из-под крыльца руку с зажатым в ней платьем. Ой, ничегошеньки же себе ливень! — длиннющая, толстая и тяжёлая струя ударила по ладони так, что вырвала из кулачка платье, вбила его с размаху в деревянную решётку у порога. Но теперь Таська совсем не испугалась, а, напротив, весело рассмеялась.
— Ты чего? — удивлённо спросил брат, тоже решившийся выйти под крыльцо.
— Смотри, какой сильный дождь! — ответила Таська. — Мы успеем набрать много воды. Побежали за корытом!
И корыто, и все тазики, и обе выварки — о них Таська не подумала, а вот Колька сообразил, — всё расставили вдоль дома под стенами: вода не вмещалась в водосток и переливалась через край, вот, теперь она не пропадала зря, а падала в подставленные ёмкости. Под саму водосточную трубу на углу, где сходились два жёлоба под крышей, они подставили большую глубокую лохань, та быстро стала наполняться.
Дети совсем забыли про свои страхи, увлечённо занимаясь таким важным делом: сбором дождевой воды. Ведь дожди в Керчи так не часты. А уж такие… Всё лето, с самого мая не было ни тучки, ни капельки. Зато теперь можно будет и поздние помидоры с огурцами спокойно поливать: хватит им водички, не посохнут, как ранние.
Лохань переполнилась, вода потекла по земле. Было жаль её упускать. Таська сбегала к «о-той» бочке — крыша у погреба не такая большая, бочка наполнилась пока только наполовину.
— Давай из лоханки в бочку натаскаем! — предложила она брату.
Тот вынес с кухни бидончик, вручил сестре. Себе снял со штакетника, отделяющего двор от огорода, трёхлитровый бутылёк. На этом заборе бутыльки висели на каждой штакетине, ожидая, когда придёт пора поздних закаток.
Вот и бочка до краёв, а дождь всё идёт. Правда, уже не ливень, уже просто дождь, но лохань по-прежнему наполняется быстро. Брат с сестрой переглянулись и дружно начали снимать и наполнять бутыльки, выстраивая их в рядок под штакетником. Уфф! Всё! Все ёмкости закончились…
— А кастрюля ещё есть! — вдруг вспомнила Таська про огромную, четырёхвёдерную кастрюлю в погребе.
— Я туда не пойду! — решительно отказался Колька спускаться в тёмную глубину землянки.
Таська вздохнула: сама она не сможет вытащить посудину по крутой лестнице с высокими, ей по колена, ступенями.
— Давай, я пойду, а ты на лестнице подождёшь, — предложила.
Такой расклад Кольку устроил.
Из-за большой глубины землянки даже при открытых дверях дневной свет внутрь помещения практически не попадал. Вообще-то, в погребе было электричество, только выключатель находился снаружи у двери очень высоко, даже взрослым приходилось руку поднимать. Но Таська хорошо ориентировалась в темноте, она помнила, в каком именно месте стоит кастрюля, и вскоре уже волокла её за ручку к двери на лестницу.
Но вот незадача: пока были заняты операцией «кастрюля», дождь взял, да и прекратился. Совсем! Ну, не обидно ли?!
Колька в сердцах пнул тяжёлую посудину и зашипел от боли в ушибленном пальце.
А Таська тоскливо разглядывала бельё: мокрущее — аж до самой почти земли опустилось на вытянувшейся верёвке. Обидней всего было за пододеяльник: его мама повесила кармашком наружу, пополам через верёвку. Так, вода налилась в обе половинки, и получилось как бы два мешка с водой, они лежали прямо на дочиста вымытой дождём кирпичной дорожке. Таська потрогала упругий бок «мешка», оттянула край кармашка, заглянула внутрь.
— Кольк! — сообщила, — там же полно воды! Тащи кружки!
Кружками они вычерпывали воду в кастрюлю — сразу с обеих сторон. Под конец, правда, пришлось притащить табуретки, чтобы доставать воду из глубины поднявшегося пододеяльника. Но зато и кастрюлю наполнили почти до краёв.
Вот теперь точно — всё. Напоследок осталось протереть пол под кроватью, а своё платье и Колькины штаны и рубашку Таська развесила на свободном штакетнике.
Бабуню они дожидались, сидя на корточках у калитки. Солнце жарило уже вовсю, на небе не осталось ни облачка. Зато само небо стало ярким и чистым, будто ливень и с него всю пыль смыл.
— Вы что здесь голые сидите? — удивилась вернувшаяся с рынка бабуня.
— Ждём, — ответил за двоих Колька и придержал открытую для неё калитку.
— А это ещё что за батарея? — увидела бабуня выстроенные в ряд бутыльки.
— Да живая вода, — пояснила Таська.
— Живая?! — засмеялась бабуня. — Собрали-таки, и грозы не побоялись?
— Мы боялись, — честно призналась Таська.
— А потом некогда было, — добавил Колька.
— Вот молодцы!

А бельё бабуня ловко, даже не снимая с верёвки, отжала, и оно, освобождённое от лишней влаги, быстренько высохло под палящим солнцем. Так что, к маминому возвращению с работы и снять его успели.
И только когда перед сном мыли ноги, мама спросила:
— Где это ты синяк набила?
— Не помню! — удивилась Таська.
— Больно? — мама сочувствующе погладила припухшую косточку на ноге дочки.
— Не-а, — мотнула Таська головой, — она всё вылечила.
— Кто? — теперь удивилась мама.
— Да живая вода!





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 9
Опубликовано: 11.06.2021 в 22:02
Свидетельство о публикации: №1210611422990
© Copyright: Татьяна Левченко
Просмотреть профиль автора


Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1