Их путеводная звезда



Их путеводная звезда.
Пролог
Белград
28 мая 1903 года.

Кабачок был из тех, куда респектабельные люди заглядывают крайне редко. Висящая на углу узенькой улицы выщербленная табличка «Bodrum»[1], служила одновременно и названием, и указанием, где собственно его искать. От столиков в центре зала хорошо видна кухня, где повара рубят мясо для донер-кебаба, а в огромных сковородах жарятся рис, баклажаны и что-то еще. Но Алексей предпочитал место в самом углу. Там было спокойно, к тому же светло-сизый дым, наполненный ароматами пряностей, кофе и тушеной айвы не так ел глаза.
В этот кабачок или как местные жители называли его тратторию, Алексей заходил часто. Готовили здесь не в пример лучше, чем на кухне в королевском конаке[2], где ему полагалось питаться. А искендер-кебаб[3] был вообще выше всяких похвал. Вот только цены кусались, и чаще всего ему приходилось ограничиваться чашечкой кофе по-турецки. И сегодня его планы дальше кофе не простирались.
Спустившись в подвальчик, Алексей с удовлетворением увидел, что его излюбленный столик свободен. Его хорошо знали, и не успел он опуститься на жесткий табурет, как рядом оказался служка. Алексей знаком показал, что хочет один кофе, и служка убежал. В этом была небольшая странность. Обычно их диалог продолжался несколько минут – служка предлагал разнообразные блюда, десерты, ракию, а Алексей отказывался. Это стало у них почти ритуалом. Сегодня все было иначе.
Он ждал свой кофе и от нечего делать оглядывал зал. Сводчатый потолок, закопченные кирпичные стены, свечи в грубых кованых шандалах. Почти все столы были заняты самым разнообразным народом, выглядевшим для русского взгляда весьма экзотично. Его внимание привлекла компания, расположившаяся через столик у стены. Трое смуглых горбоносых людей в черных плащах и шляпах. Они довольно громко говорили на непонятном гортанном наречии и то и дело хватались за рукоятки длинных ножей, впрочем, не пуская их в ход. Албанцы, левантинцы, греки? Кто знает. Контрабандисты, скорее всего.
От созерцания необычной компании его отвлек Сезер Ахмет, пожилой турок с длинными свисавшими вниз усами. Он был хозяином этого заведения, а кофе в массивной глиняной чашке приносил Алексею лично, как почетному гостю. Сегодня на нем не было лица, одни большие угольно-черные печальные глаза, а руки тряслись так, что дорогой кофе расплескивался и капал на пол. Поставив чашечку на стол, Сезер Ахмет наклонился к Алексею и проговорил еле слышно: - «Не ходите сегодня ночью в конак. Не надо».
Он хотел сказать что-то еще, а Алексей спросить, что случилось, но оба не успели. Пламя свечей из козьего жира, которыми по старинке освещался кабачок, забилось, запрыгало. Послышался топот ног по лестнице и в зал ворвались люди в форме. Будь это полиция или жандармы, никто не удивился бы – обычный рейд, но это были военные. Винтовки с примкнутыми штыками, мрачно-возбужденные лица.
- Всем оставаться на местах! – громко сказал вошедший вслед за солдатами молодой офицер, - проверка документов!
Зал зашумел, но сдержанно – с солдатами шутки плохи. Даже трое в черных плащах, у которых никаких документов, конечно, не оказалось, когда их выводили, никакого сопротивления не оказали, хоть и щерились злобно. Когда очередь дошла до Алексея, он спокойно, даже чуть небрежно протянул свои бумаги.
Офицер развернул их и прочел: - «Милош Павлович, поручик».

* * * * *
Он торопливо шел по узеньким городским улочкам. Поначалу пытался бежать, но понял, что в темноте скорее сломает ногу, чем доберется до конака. Хорошо еще, что на небе появилась полная луна, дававшая довольно света, чтобы различать дорогу. В полуверсте от конака на площади он увидел множество людей. Их можно было бы принять за обычную городскую толпу, если бы не три часа ночи и не отблеск лунного света на примкнутых штыках. Алексей скрипнул зубами и пошел еще быстрее. Черная кошка шарахнулась из-под ног так, что он едва не упал, невнятно выругавшись по-русски.
В кабачке всех продержали до двух часов ночи, ничего не объясняя. Солдаты лишь молча преграждали путь каждому, кто делал попытку выбраться наружу. Делалось это сознательно, чтобы никто не успел донести весть в конак. Неожиданно солдаты поднялись и вышли.
…Конак внезапно возник перед ним темной молчаливой громадой. Лишь светились несколько окошек, указывая на то, что внутри есть люди. Рядом ни души. Часовые были Алексею незнакомы, но услышав пароль, пропустили его внутрь.
- К коменданту, срочно! Объявляйте тревогу! – задыхаясь, проговорил он. – Быстрее!
- Комендант спит, - рассудительно сказал один из караульных. – Завтра приходи.
- Мятеж, понимаете? – Алексей боялся, что они плохо поймут его далеко неидеальный сербский. – Всех могут убить!
Эти слова все же возымели свое действие. Караульные затараторили на одном из местных диалектов. Единственное слово, которое ему удалось разобрать, было «комендант». Затем один из часовых куда-то ушел. Алексей взял с подоконника караульной фонарь и побежал к своей комнате, расположенной в левом крыле. На втором этаже около большого арочного окна он остановился. На улице у дворцовых стен ему почудилось какое-то несущее угрозу движение. И это не было игрой лунного света.
В крошечной комнатке, где он жил, было совсем темно. Алексей привычно нацепил портупею с двумя наганами в кобурах, насыпал в карман пригоршню патронов. Он еще застегивал последний ремень, когда с улицы донеслись крики и беспорядочные выстрелы
Началось!
Выскочив из комнатушки, Алексей зажмурился от внезапно вспыхнувшего под потолком яркого света. Потом, когда глаза привыкли, он увидел Вольдемара. Граф Рюмин стоял у высокого окна и быстрыми четкими движениями заталкивал патроны в барабан своего неизменного кольта, который предпочитал всякому другому оружию. Был он как всегда спокоен и немыслимо элегантен, как будто не вскакивал с мятой постели пару минут назад, а долго и тщательно собирался на бал.
- Доброй ночи, поручик, – проговорил Вольдемар, светски чуть склонив голову, - надеюсь, вам хорошо почивалось.
От сильного рывка дверь распахнулась, и в зал ворвался подполковник Костомаров, низенький, плотный, вечно взъерошенный, с перекошенным лицом. За ним бежали несколько солдат дворцовой охраны. Револьверы, сабли, тяжелые ружья. Один сжимал в руках длинную кавалерийскую пику. Подполковник что-то хотел сказать, но в этот момент внизу громыхнуло так, что весь конак мягко подпрыгнул.
- Взорвали ворота! – крикнул Костомаров. – Там на улице шестой пехотный полк! И еще какие-то части.
- Шестой полк. Значит - Петр Мишич, - усмехнулся Вольдемар. Он закончил снаряжать патронами второй кольт, прокрутил барабан. - Знаете, а ведь не далее, как позавчера мы с ним очень неплохо провели время в одном приватном заведении.
- Дождались!! – Костомаров скривился, как от зубной боли. – Говорили же им!! Десять раз предупреждали! Я Никодиму говорю, а этот надутый индюк смеется мне в лицо, в бога душу мать! И это наследник престола! Вот и досмеялся!
- Не кипятись, Семен, - Вольдемар был подчеркнуто спокоен. – Давайте решать, что делать.
Костомаров глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
- Сделаем так. Мы с тобой, Вольдемар, идем вниз, попробуем организовать оборону что ли … или хоть задержать их. А ты, - он перевел взгляд на Алексея, - проводишь короля Александра и Драгу в потайную комнату. Там можно отсидеться какое-то время. Местной охране я не доверяю.
Высокий бледный серб подскочил к нему и стал что-то говорить так быстро, что Алексей ничего не понял. Костомаров рявкнул в ответ и заговорил еще быстрее, щерясь и размахивая руками.
- Прощайте, поручик, - Вольдемар небрежно кивнул Алексею так, как будто уходил на небольшую прогулку. – Даст бог, еще свидимся. Семен, - он повернулся к Костомарову, который только что закончил длинную тираду на сербском и стоял пыхтя и отдуваясь. - Неплохо бы выключить во дворце свет. Темнота будет на руку нам, а не мятежникам. Комнат, лестниц и коридоров тут много. Запутаются.
Костомаров и повернулся к сербам:
- Хеј ти! Мене!![4]
Они с Вольдемаром вышли из зала. Сербские солдаты кинулись вслед. Алексей остался один.
* * * * *
А конак дремал. Ему не было дела до людей, суетящихся в его залах и коридорах. Такое случалось не раз, он помнил это. Все повторяется.
- Опять османы? – зевнув, спросила Главная Башня.
- Нет, - ответили Внешние Стены. - Сегодня свои, сербы.
- А-а-а. Это хорошо.
И конак опять погрузился в сон.
* * * * *
Странная вещь - судьба. Скажи ему год назад, что он, поручик Алексей Литвинов, окажется в Белграде за тысячи верст от Санкт-Петербурга – не поверил бы. А вот, поди ж ты… Случается то, что должно случиться. Так говорил ему сморщенный старый китаец, что был у них в полку переводчиком под Цицикаром, во время китайского похода.
Весной Алексея вызвал генерал-майор Кашерининов, что командовал их полком.
- Вот что, голубчик, был я вчера у генерал-квартирмейстера и меня попросили, причем очень настойчиво, - генерал погладил свои роскошные густые усы, что было нехорошим знаком, - выделить кого-нибудь из лучших офицеров. В разведку.
- Седьмое отделение?
- Нет. Точнее, не совсем. Создается небольшая совершенно секретная группа для отправки в Сербию. О сути задания ничего не сказали, но по возвращению сулят блестящие перспективы. Я и подумал о Вас. Было время, с вашим батюшкой мы целую компанию бок о бок прошли.
Заметив изменившееся лицо Алексея, он добавил:
- И не подумайте, что это протекция. Я этого не люблю. Оттуда, куда вас посылают, еще вернуться нужно…
Как в воду глядел старый генерал.
Их было пятеро. Подполковник Семен Костомаров, штабс-капитан князь Вольдемар Рюмин, два младших офицера, ну и он, поручик Литвинов. Балканский котел опять закипал, кризис в Македонии грозил перерасти в серьезную проблему, особенно после смерти российского консула, и от позиции Сербии зависело в Европе очень много. Их направили к королю Александру как офицеров связи. Одно им объяснили сразу – их миссия исключительно неофициальная. Даже посольство не знало о них ничего.
И вот они в Белграде уже почти год. Поначалу Алексей не понимал, зачем их сюда прислали. Они жили во дворце, учили сербский язык, тренировались в стрельбе и фехтовании. Огромного роста серб, похожий на медведя, обучал их французской борьбе и бою, где никаких правил нет. Костомаров, возглавлявший группу, на все вопросы только отшучивался. Месяца через два, когда они уже могли объясняться на сербском началась служба. Двое русских офицеров, одетые в мундиры местной гвардии, постоянно, как тени, находились рядом с королевской четой. Сначала эта работа телохранителем казалась Алексею совершенно необременительной, скорее формальной. Все изменилось два месяца назад, когда король Александр провозгласил указ, менявший порядок престолонаследия, и объявлял своим прямым наследником брата королевы Драги, подпоручика Никодима Луневаца, а всех родственников королевы - членами королевского дома. Сказать, что вся страна была возмущена - значит не сказать ничего. Это было бы полбеды, но недовольна была армия. Откровенно говоря, и Алексею было не очень приятно каждый день встречать во дворце бесчисленных юрких родственников Драги, насколько бедных, настолько же и жадных. В столице все громче слышался ропот недовольства, хотя до открытых выступлений дело еще не доходило.
Информацию о возможном заговоре в полках они получили пять дней назад и, естественно, немедленно доложили личному адъютанту короля генералу Лазарю Петровичу. Тот только лениво махнул рукой, сказав, что все это ему давно известно, и все заговорщики скоро будут схвачены.
- В любом случае, наша задача защищать короля и королеву, - мрачно сказал тогда Костомаров.
- Это понятно, - слегка усмехнулся Николай, стряхивая невидимую пушинку с рукава. - Только вот что мы сможем сделать, если охрана разбежится? А она разбежится, – флегматично добавил он.
* * * * *
Убедившись, что подавленного Александра и яростно сверкающую глазами Драгу проводили в тайную комнату, Алексей побежал ко входу во дворец. За королевскую чету он был теперь более-менее спокоен - потайную комнату найти непросто.
Он был на галерее первого этажа, когда внезапно услышал совсем недалеко от себя выстрелы, вопли, рев десятков голосов. Высокие двери ближайших покоев распахнулись и прямо на него бежала группа охранников дворца, окровавленных, с безумными от страха глазами. Их преследовала целая толпа людей, потрясавших оружием и что-то вопивших. И тут погас свет. Видимо, Костомаров сумел-таки добраться до рубильника.
О том, что происходило дальше, у Алексея остались лишь отрывочные воспоминания. Темнота была почти полной. Откуда-то у нападавших появились факелы. Он бежал куда-то по лестнице и стрелял в размахивавших факелами людей. Выстрелы раздавались отовсюду, и вспышки на мгновения освещали комнаты, залы, коридоры. Разобраться, где защитники, а где нападавшие было почти невозможно. Несколько раз он спотыкался о трупы, лежавшие на пути. Крики яростные и отчаянные, грязные ругательства на сербском, звон клинков совсем близко.
Свет вспыхнул совершенно неожиданно. Алексей на мгновение ослеп, потом, открыв глаза, увидел, что находится в парадном зале, а около огромного окна Николай отчаянно рубится с двумя солдатами. А еще один отползает в сторону, пытаясь зажать рукой страшную рану на шее.
Потом он вдруг оказался у потайной комнаты. Там было уже много людей, и в неверном свете десятка факелов Алексей увидел флигель-адъютанта полковника Наумовича, приставившего кривой кинжал к горлу генерала Петровича. Бледный, как смерть, генерал трясущейся рукой указывал на тот участок стены, который и был дверью тайной комнаты.
Алексей вскинул руку с наганом, но услышал лишь сухой щелчок. Патроны! Он вытряхнул пустые гильзы из барабана, выгреб из кармана горсть патронов и стал наощупь лихорадочно запихивать их в гнезда. На его счастье, в полутьме его никто не разглядел. Тем временем солдаты подтащили к двери какой-то темный предмет и бросились в сторону.
Он выстрелил трижды и успел увидеть, как оседают на пол Наумович с Петровичем. Одновременно из-под двери страшно полыхнуло огнем. Сознание погасло, и Алексей уже не почувствовал, как его тело отбросило взрывной волной в угол комнаты.

* * * * *

«Государственный переворотъ въ Сербiи».
«Роковая ночь съ 28-го на 29-е мая, въ которую стерта была съ лица земли династiя Обреговичей, надолго останется мрачным покровом, под которым разыгралась трагедiя, напомнившая цивилизованному мiру ужасы средних вековъ. Едва ли самимъ участникамъ и исполнителямъ заговора представляется вполнъ отчетливо картина бесчеловъчной рiзни въ бълградском конакъ. Каждый день телеграфъ приноситъ новые подробности кровавого событiя, и почти каждый день получались противоръчивые известiя о различных эпизодах трагедiи.
Какъ сообщаютъ вънскiя газеты тъла короля Александра и королевы Драги были вскрыты, причемъ удостовърено: смерть послъдовала моментально отъ множества огнестръльных ранъ...»
№ 24, 1903, «НИВА».
* * * * *
- Архив, архив Обреговичей! Вы нашли его?
- Так точно ваше сиятельство, нашли!
- Что, что еще?
- Там не хватает некоторых документов.
- Это точно, Мишич, вы все проверили?
- По моему приказу обыскан весь конак. Найти так ничего и не удалось. По моим расчетам пропали несколько десятков бумаг. Их вполне можно спрятать в саквояже, небольшом мешке, шкатулке.
Петр Мишич наклонился к уху собеседника. И долго что-то шептал.
- Вы понимаете, что произойдет, если эти документы попадут в газеты? Или окажутся в руках германской или австро-венгерской разведки? Да и русские не пожалели бы золота, чтобы заполучить их. Понимаете?
- Так точно. Кстати, о русских. Один из доверенных лиц королевы Драги на допросе успел сообщить, что слышал, как царь Александр намеревался передать часть своего архива этим русским. Вы понимаете, о ком я говорю?
- Намеревался или передал? Расспросите его еще раз подробнее. Имейте в виду, Мишич, что за эти документы отвечаете головой.
- Сделаем все. Тел двоих русских мы не нашли.
- А мне докладывали, что они погибли все.
- Двое русских, возможно, живы. Это дает шанс. Найдем их, найдем и документы. Патрули на всех выходах из города предупреждены.
- Если они смогли выбраться из конака, смогут выбраться и из города.
- Тогда они неизбежно появятся в Варшаве или Петербурге. Я пошлю надежных людей. В русской разведке у меня есть свой человек. Но ему потребуются деньги…
- Деньги получите. Действуйте, Мишич, действуйте! И помните все, что я сказал.
- Слушаюсь, Ваше… Величество!

Часть 1. Поезд.

Глава 1.
Санкт Петербург. Варшавский вокзал.
7 февраля 1905 года.

На вокзале царила суета, без которой ни один вокзал и представить невозможно. Неважно, происходит ли это в Париже, Лондоне, Берлине или здесь, столице Российской империи. Спешащие пассажиры, провожающие, встречающие, носильщики в белых фартуках с начищенными до блеска бляхами. Призывные крики извозчиков, целая очередь которых выстроилась у входа.
Леночка всегда любила эту суету, совсем особую здесь, на Варшавском вокзале. Варшавский никак не походил, скажем, на чопорный Николаевский, и сейчас с удовольствием вновь окунулась в эту суету. Раздражало только одно: молчаливо стоящие городовые из Резерва полиции. Их было как никогда много: у входа на Обводном, у касс, в залах ожидания, на перроне. После того как летом недалеко от входа вокзала был убит министр внутренних дел Плеве, власти стали предпринимать такие нелепые меры безопасности, что у большинства людей ничего, кроме раздражения, не вызывали. Ах, ну вы подумайте, милочка, разве может толпа тупых околоточных удержать от покушения этих социалистов с их страшными бомбами?! Просто смешно!
Крепко держа под локоть своего спутника Аполлона Ивановича Барского, Леночка бросила неприязненный взгляд на жандармский патруль на перроне. И эти здесь! Жандармы в длинных шинелях и шапках-башлыках проводили привычно-равнодушными взглядами проходящую мимо них пару – молоденькую привлекательную девушку в пальто с меховым воротником и в кокетливой меховой шапочке с полным пожилым господином в дорогой бобровой шубе. Не иначе как отец с дочерью, промелькнуло в голове у жандармского офицера, мерзнущего на перроне уже третий час. Промелькнуло и забылось. Не до них.
Тревожные времена наступили в России. Ушли в прошлое медленные тягуче-спокойные восьмидесятые и девяностые. Не то, чтобы они были уж такими благостными и благополучными. Всякое бывало. И войны, и мор, и недород. Но такого, как сейчас… Начинался новый век. Да так начинался, что не приведи Господь! Балканские войны теперь казались мелким малозначащим инцидентом. Эта непонятная война с Японией, которую поначалу никто и не принял всерьез. Так, небольшой конфликт с желтыми узкоглазыми азиатами, который развязали аферисты, толпящиеся у царского трона… Неделя, много – месяц - и япошек опять разгонят по их островам. Вся реакция Петербурга свелась к тому, что в столичных ресторанах певички полусвета включили в свой репертуар смешные куплеты о глупом микадо. Публике это очень нравилось. Но потом грянул гром. Страшное поражение под Ляояном, гибель непобедимой (как все были уверены) тихоокеанской эскадры, сдача неприступного Порт-Артура. Многие считали, что это все еще не страшно, что скоро подойдет эскадра Рожественского, которая сейчас как раз огибает Африку, - и раскатает этих япошек в мелкий блин.
Не только в этом было дело. Японцы? Что японцы, разберемся, загоним под лавку! Вся Россия пришла в движение. Первым делом Ходынка. Представить невозможно - праздник по случаю коронации - и почти три тысячи раздавленных подданных российского государя... Не может быть счастливым царствование, что началось с такой катастрофы. Это ЗНАК, который ложится зловещей тенью на все будущее империи. Так говорили те, кто в этом понимает. Дальше - больше. Замелькали возмутители спокойствия, люди странного и непонятного поведения. Появились какие-то декаденты. На фабрики и заводы все чаще стали приходить агитаторы, и, если раньше рабочие просто подсмеивались над антилигентами, то теперь жадно слушали их и поднимались на стачки. Начались демонстрации, и уже в ноябре прямо по Невскому (вы только представьте себе!) шли толпы людей с лозунгами «Долой войну!» и «Долой самодержавие!». Демонстрантов разгоняли, особенно ретивых смутьянов арестовывали. Увы, это не очень помогало. Тогда к столице подтянули казачьи части. Мрачно-веселые донцы ехали по окраинам (в центр их пока не пускали), с неодобрением поглядывая на высокие каменные дома и экипажи. Поигрывали нагайками, иногда затягивали непривычные для столичного уха песни с уханьем и гиканьем. Обыватели жались к домам. Страшно. Волнения мало-помалу поутихли.
Мимо Леночки и ее спутникабыстрым шагом прошли Владимир с Митей в одинаковых форменных университетских шинелях. Естественно, сделали вид, что они не знакомы. Где-то здесь в толпе должны быть еще Тихон с Игнатом, но они едут в общем вагоне третьим классом. Пока все идет по плану.
Купе вагона первого класса Леночке понравилось. Кожаные диваны, высокие зеркала, лампа с розовым абажуром на столике. Мило, очень мило. Аполлон Иванович помог снять пальто Леночке, сбросил свою шубу, и, отдуваясь, уселся за столик. Был он невысок ростом, тучен, имел обширную лысину и длинные, слегка обвисшие усы. Врач общего профиля по профессии с весьма преуспевающей частной практикой на Васильевском острове.
- Через семь минут отправление, - Аполлон Иванович извлек из жилетного кармана серебряный брегет работы Павла Буре и внимательно посмотрел на циферблат. - Надеюсь, все наши уже на местах.
- А вы разве сомневались? – удивилась Леночка. – Не волнуйтесь, у Владимира все рассчитано точно. Никакой ошибки быть не может.
- Мало ли. Все может случиться, - проворчал доктор. - А если кого-нибудь остановили городовые или, чего хуже, жандармы? Обыскали? Тогда что?
- Нет, - отрезала Леночка, взглянув на него суровым взглядом. - Я уверена, что пройдет, как запланировано.
* * * * *
Она родилась в Санкт-Петербурге. Это было давно, почти девятнадцать лет назад. Ее отец Николай Звонцов был известным хирургом. В молодости полковой врач, он участвовал в Крымской компании, в Севастополе оперировал вместе с Пироговым. Вышел в отставку, женился на молодой и бесконечно влюбленной в него сестре милосердия, вернулся в Петербург и занялся частной хирургической практикой. Леночку он пытался воспитывать в строгости, только вот получалось это плохо.
К семнадцати годам Леночка была уже взрослой. Так, во всяком случае, считала она сама. Она была уже на полголовы выше и отца, и матери, не отличавшихся, правда, высоким ростом. И во всех других смыслах тоже. Она заканчивала гимназию, читала самую передовую литературу, а совсем не те слезливые романы, что были популярны в годы юности ее матери. Взять одну только нашумевшую книжку Бебеля «Женщина и социализм». Она, конечно, поняла там не все, уж больно заумно написано, слишком много цифр (или чисел?), но все равно, все равно. Свободная женщина, свободная любовь! О-о-о! Это было так необыкновенно, так волнительно! К родителям она относилась со снисходительной иронией. «Сужденья черпают из забытых газет, времен Очаковских и покоренья Крыма». Это о них сказано, именно о них! И как удивительно точно!
Перед выпуском из гимназии Леночка обрезала свои длинные косы и сделала короткую стрижку, чем в очередной раз повергла родителей в состояние шока. А когда она заявила, что собирается поступать на Бестужевские курсы, а жить будет отдельно от них, зарабатывая уроками, отец с матерью только переглянулись и тяжело вздохнули. Единственное условие, которое поставил отец – он сам оплатит курсы сразу за все четыре года вперед. А дальше – пусть пробует жить сама. В конце концов, переезжает она не в другую страну и даже не в другой город, а всего лишь на Васильевский остров (Звонцовы жили на Литейном).
Самостоятельная жизнь оказалась чудесной. Именно такой, как Леночка себе и представляла. На историко-филологическое отделение Бестужевских курсов она поступила легко, хотя в этот год желающих оказалось намного больше, чем курсы могли принять. Вместе с еще одной бестужевкой, Ириной Яновской, приехавшей в Петербург откуда-то из-под Варшавы, они сняли небольшую комнатку в меблированных комнатах мадам Лихачевой, что на углу Шестой линии и Среднего проспекта. Это было замечательно удобно и не очень дорого. Всего девять рублей за месяц. До здания Курсов, которое располагалось на Десятой линии, неподалеку от фабрики «Лаферм», идти было всего десять минут. И сама их комнатка на пятом этаже Лихачевки (как обычно молодежь называла этот дом) была прелесть до чего уютной. К тому же в Лихачевке жило много других бестужевок и студентов университета, что объяснялось дешевизной. Все это было так славно, так весело!
А еще была у Леночки своя теория. Что такое человеческий взгляд? Это прямая передача силы, эмоций, может быть даже мыслей! Разве можно сравнить один выразительный взгляд с целым набором слов? Нет, конечно. Взглядом можно поманить, отвернуть, взглядом можно повелевать. Магнетизм. Comprenez vous?[5] Нужно только научиться владеть им. И Леночка тренировала перед зеркалом разные взгляды. Магнетический, суровый, испепеляющий, уничтожающий, знойный, небрежный, саркастический, изумленный, нежный (этот, правда, пока получался плохо).
В сентябре начались занятия. Богословие, логика, психология, история философии, педагогика, русский, английский, французский. И конечно латынь. Vita sine libertate, nihil![6] Лекции, лекции, лекции. Это оказалось намного труднее, чем она ожидала. Ну и что? Это и есть настоящая жизнь. Справимся! К родителям она забегала по воскресеньям. Там к ее приходу готовили праздничный обед, чему она втайне была рада (чревоугодие было одним из ее тайных грехов, а питаться в Лихачевке иногда приходилось кое-как).
Политические брошюрки появились у них на курсе в первую же неделю их учебы. Бестужевские курсы вообще считались у полиции местом весьма неблагонадежным, а уж в год, когда закипала вся Россия, - тем более. Леночка взахлеб читала Маркса, Бакунина, Кропоткина, Плеханова и еще кого-то, всех она просто не могла упомнить. Бурные политические диспуты затягивались в Лихачевке иногда далеко за полночь. Было так хорошо! Пофыркивающий самовар на столе, стелющийся над головами табачный дым, яростные споры до ругани, до хрипоты. Что касается табака, тут Леночка позорно отставала от стремительной поступи века – курить ей не нравилось. Она с завистью поглядывала на подруг, которые непринужденно дымили тонкими папиросками и элегантно выдыхали серо-голубой дым.
Но неожиданно ее жизнь круто изменилась. После лекций к ней подошла одна из ее подруг - Фаечка Геллер, особа для противоположного пола привлекательная и донельзя эмансипированная. Страшным шепотом она сообщила, что вступает в настоящую организацию социалистов, и предложила Леночке вступать вместе с ней.
- Ты представляешь, - шептала Геллер, - организация! Самая настоящая! Тайная!
Такой шанс Леночка упустить не могла. В тот же вечер они вместе пошли на конспиративную квартиру. Представляете, как это заманчиво звучало – конспиративная квартира! Тайное общество! Прямо как в ее любимом романе Войнич! А вдруг тамбудет кто-нибудь похожий на Овода?
Когда появился Овод, Леночка не удивилась. Его звали Николай. Он был невысок, строен. Длинные черные волосы по моде старшего курса падали на плечи. Взгляд… Такой же серьезный и пронзительный, какой, конечно же, был у Артура Бертона[7]. Николай заканчивал университет и был старшим в этой организации. Как выяснилось, организация только-только создавалась. В нее входили еще шестеро. Митя – студент-первокурсник, высокий, очень худой и очень застенчивый. Владимир, сокурсник Николая, молчаливый и надменный. Тихон и Игнат, молодые рабочие с фабрики «Лаферм», насквозь пропахшие табачным листом. Между нами говоря, от запаха прокисшего табака Леночку иногда мутило. Но разве это могло иметь хоть какое-нибудь значение? Ведь они соратники по борьбе! Тихон и Игнат недавно приехали из деревни, они держались скованно, и были похожи друг на друга. Маша, приятная молодая девушка с огромными голубыми глазами, белошвейка из дамской мастерской. Леночка почему-то сразу посмотрела на нее сурово и неприязненно. Наконец, Аполлон Иванович - хозяин той самой конспиративной квартиры, полный пожилой человек. Вот он-то, в отличие от всех остальных, был старожилом в нелегальных организациях: народоволец с тридцатилетним стажем, лично знавший Желябова и (вы только представьте!) Соню Перовскую.
Так открылась новая удивительная страница в ее жизни. Как это было увлекательно! Николай единственный имел контакты с каким-то таинственным центром. Оттуда он приносил деньги и пачки прокламаций, которые они потом распространяли. Сначала Леночка раздавала их только у себя на курсах да в Лихачевке, потом Николай стал поручать ей более ответственные задания. Приходилось ездить по разным фабрикам и передавать незнакомым людям толстые пачки прокламаций.
Два-три раза в неделю вся их группа собиралась у Аполлона Ивановича. В огромной квартире, расположенной в бельэтаже одного из флигелей на Четвертой линии, он жил совершенно один. Ни семьи, ни даже прислуги. Они пили чай с горячими булочками из булочной Максимова, а после этого традиционного чаепития Николай начинал говорить. Говорил он убежденно, красноречиво, вдохновенно. Рассказывал о тяжелом положении рабочих на заводах и крестьян на селе, о хищнических империалистических войнах, о задачах социалистов-революционеров. Но когда он добирался до теории, тут Леночка понимала далеко не все. По правде сказать, то не понимала почти ничего. Этот капитал, эта непонятная прибавочная стоимость, против которой негодовал Карл Маркс (и за что он ее так?), загадочные производственные отношения - нагоняли на нее тоску. И не только на нее. Тихон с Игнатом только-только освоили грамоту, какая уж тут прибавочная стоимость! Что городовые и жандармы - все как есть сволочи, в это они и верили без всяких теорий Карла Маркса. Ну а Маша и Фая - те откровенно зевали.
Через несколько недель Николай принес оружие. Настоящее! Боевое! Четыре револьвера и патроны. Леночка жадно смотрела на огромный никелированный матово-блестящий револьвер, но его Николай забрал себе. Ну и ладно, все равно в ее сумочку он никак не поместился бы. Два потертых черных нагана получили Митя и Владимир. А небольшой, похожий на игрушку, револьвер со смешным названием «Bulldog», Николай неожиданно протянул Леночке. Как завороженная, взяла она в руки тяжелую, отделанную перламутром рукоятку, спиной чувствуя завистливые взгляды Фаечки и Маши. Ее прекрасное настроение не смог поколебать даже Владимир, с хмурым видом что-то проворчавший. Ну его, вечно он всем недоволен.

Николай начал объяснять Леночке, как обращаться с этим «бульдогом». Там было забавное металлическое колечко, за которое револьвер можно было подвесить. Только вот куда? На медной пластинке курсивом бежали крохотные буквы «G.E. GIBBS 29 CORN ST, BRISTOL». Еще там был курок, который нужно было взводить, спуск и смешная пимпочка, которую Николай называл предохранителем. Чтобы выстрелить, пимпочку нужно было опустить вниз. Нет, это чтобы не выстрелить – вниз. А может, вверх?
Он взял ее за руку, показывая, как правильно держать пистолет. Леночка вдруг перестала ощущать, что происходит вокруг. Это было так странно! Куда-то исчезли зрение и слух. Осталось только одно ощущение его пальцев. И еще желание закрыть глаза и чтобы так длилось вечно… Время тянулось, ей было все равно, какой в это мгновение у нее взгляд – нежный или томный. Потом наваждение кончилось. Она пришла в себя, резко высвободила свои руки из пальцев Николая и сурово (не испепеляющее, а всего лишь сурово) посмотрела на него. Николай смутился, и Леночка окончательно убедилась в силе своего взгляда. Так вот! Пусть знает.
Вечером до Лихачевки их с Фаей провожали Николай и Митя. Простились внизу довольно холодно. Они поднялись наверх, в комнатку Леночки. Ирина отсутствовала, что бывало довольно часто. В Петербурге у нее родственников не было, и ей приходилось зарабатывать, давая уроки музыки. Вообще-то Ирина была человеком чересчур спокойным и даже замкнутым. То она училась, то давала уроки. Зубрила! Таких Леночка не любила еще с гимназии. Как однажды сказала Фаечка – нет в этой Ирине изюминки. В самой же Геллер изюминок было больше, чем в сайках, что продавались у Максимова. Вот и сейчас Фая обрушила на Леночку целый ворох новостей. Оказывается, она сегодня разговорилась на кухне с Машей. И узнала столько интересного! Ты себе не представляешь! Во-первых, Леночка нравится Николаю. Нравится, нравится, не спорь, это точно. Тем более, что у Николая сейчас никого нет. Вот. Во-вторых, Маша живет с Игнатом и Тихоном. У них свободная любовь. Тут Леночка недоверчиво посмотрела на Геллер. Как это? Втроем? Сразу? Свобода, эмансипация, это все понятно, но все же втроем?! Нет-нет, конечно, не одновременно, а как бы по очереди. Это что ли когда один в прихожей своей очереди дожидается? Ну, впрочем, Геллер это сама точно не поняла, шокированная необычным рассказом. К следующему разу обязательно узнает подробности. Главное, что Тихон и Игнат жутко друг друга ревнуют, а Маше это нравится. Сама Маша приехала откуда-то издалека, вроде бы из Ростовской губернии. У нее в жизни была какая-то ужасная драма, но какая именно, Геллер пока не выяснила. Хотя была уверена, что все дело в несчастной любви.
И у Аполлона Ивановича в жизни тоже была страшная драма. Он женился на одной, ее звали…, не помню, в общем, не важно. А потом он повстречал Сонечку Перовскую, и у них началась страстная любовь. И она (Перовская, конечно) убила жену Аполлона Ивановича. Да-да-да, это совершенно точно! Взорвала бомбой на даче в Комарово. Ты представляешь, какая трагедия?! Геллер сделала большие глаза. А потом, когда Перовскую казнили, Аполлон Иванович страшно тосковал. И с тех пор больше женщинами не интересуется. Совсем.
А Митя влюблен в одну пожилую женщину. Пожилую? Ну, может быть, и не очень пожилую, но она намного его старше. Она тоже социалист и иногда появляется в доме Аполлона Ивановича. Только она не революционер, а как-то по-другому. Геллер наморщила лоб. Социаль…, социаль-демократ. Да. Ты ее еще увидишь. Говорят, она невообразимо красивая. Тут Леночка нахмурилась. Это еще что за роковая красавица?! И вообще, это не революционная организация, а какой-то, какой-то …. Она так и не смогла подобрать слова.
На следующий вечер, когда они снова собрались, Леночка смотрела на всех уже совсем по-иному. И что эти два дурачка нашли в Маше? Хотя фигурка у нее, пожалуй, неплохая. Нельзя не согласиться. Но пышная грудь? Боже, такие формы давно вышли из моды, в наше время это даже неприлично! Впрочем, они деревенские. Что с них взять?
Появилась и роковая женщина. Тут Леночка вынуждена была признать, что Геллер была права. Лет ей было действительно немало, но дело было совершенно не в этом. Ольга Сергеевна была красавица. Настоящая. Правильные, тонкие черты лица, томный загадочный взгляд, изящные руки. Да-а-а. Леночка только вздохнула. Митя, конечно, смотрел на эту Ольгу Сергеевну, как на богиню. Леночка попыталась сделать томный (не нежный, не удивленный, а именно такой же томный) взгляд. Не получилось. Нужно потренироваться.
А Николай смотрел на нее, как… Такому взгляду Леночка названия еще не придумала. Смотрел. На нее, а не на эту роковую красавицу со всеми ее томными взглядами!

* * *
Вагон вздрогнул, и перрон медленно поплыл вбок.
- Ну, слава богу, поехали. И точно по расписанию, - доктор сверился с часами и удовлетворенно качнул головой. – Хоть что-то осталось в России, что работает без перебоев.
В дверь купе постучали. Это оказался проводник, спрашивавший, не угодно ли господам чайку.
- Да, да, - оживился доктор, - принеси-ка нам, любезный, две пары чая. – Он достал из кармана полтинник, который моментально исчез в руке проводника.
- Сей момент, вашст-во, сей момент-с!
- Подожди-ка, - остановил его доктор, - а когда мы прибываем во Псков?
- По расписанию, стало быть. В шесть часов вечера без двух минут. Как всегда-с. Будьте уверены. У нас опозданий не бывает-с.
- Ну, хорошо, иди, - махнул рукой доктор.
Не прошло и пяти минут, как на их столе уже дымились стаканы с чаем, рядом с которыми стояли блюдечки с предусмотрительно наколотым сахаром, порезанным на дольки лимоном и сдобным печеньем.
За окном тянулись бесконечные белые поля, и только где-то на горизонте черной полоской виднелся лес. Появившееся из-за облаков неожиданно ясное солнце тут же сделало хмурый зимний пейзаж ярким, искрящимся. От яркого солнечного света Леночка зажмурилась, а когда открыла глаза, перед ней все еще прыгали зеленые и красные пятна. Красные пятна и ослепительно белый снег. Красное на белом. Леночка как-будто задремала…

* * * * *
Почти две недели они не собирались. Николай уехал по каким-то тайным делам, а без него собираться и смысла не было. Он появился у них в Лихачевке. Леночка так растерялась, что некоторое время не могла вымолвить ни слова, какие уж там взгляды!
Но Николай долго не задержался. Сообщил, что завтра будет большое шествие народа на Дворцовую площадь с петицией к царю. Рабочие, священники с иконами, может быть, даже военные. Затея глупая, бессмысленная, но они, социалисты-революционеры, в стороне стоять не могут. Не имеют права. Встречаются все они на углу Третьей линии и Среднего, у «Путилова». Оружие нужно взять обязательно. Револьвер у нее готов? Да, конечно, только этот несчастный предохранитель …
Он ушел, а Леночка осталась стоять у окна. Как он был сегодня холоден! Ну, да бог с ним! Она в сердцах даже топнула ножкой. Теперь надо было подумать, что надеть завтра.
Нужно сказать, что полгода назад у Леночки был день ангела. И ее крестная, двоюродная сестра отца, жившая в Лондоне замужем за богатым торговцем (мещанство, ужас!), прислала ей в подарок серьги. Платина, маленькие каплевидные бриллианты (прелесть!). Она их, конечно, не носила, потому что пошлость, но любила иногда надеть и покрутиться перед зеркалом. К серебристой шапочке они подходили идеально. Подумав, она со вздохом убрала серьги обратно в коробочку. Нет. Бедный, голодающий народ идет со своими чаяниями к царю, а тут она, в бриллиантовых серьгах. Нет, нет, нет. Жаль, что будут некстати.
Поздно вечером появилась Яновская, бледная и напряженная, как струна. У нее был сложный роман с молодым казаком из тех частей Войска Донского, что квартировали за Московской Рогаткой. Она сообщила, что в городе творится что-то странное. Казаков и гвардейские части подтягивают к центру. Зачем, не говорят. Тимофей (так звали ее казака) просил завтра на улицу не выходить.
Какие глупости! Леночка слегка рассердилась. Николай же сказал, что демонстрация будет самая что ни на есть мирная. Никаких лозунгов, одни иконы и хоругви. Яновская может поступать, как ей угодно, а Леночка пойдет завтра вместе со всеми непременно.

* * * * *
Утром Леночка стояла у зеркала уже десять минут. Эта несносная меховая шапочка никак не хотела сидеть на голове элегантно. Вчера в шляпном салоне мадам Штайнер, сидела, а теперь не хочет. Леночка сделала несколько попыток, сдвигая шапочку то левее, то правее. Ничего не получается! А ведь вчера она была так довольна, что купила такую прекрасную шапочку и так замечательно дешево. Она посмотрела на маленькие изящные часики. Ее, наверное, давно ждут. Сегодня такой день, а она примеряет шапочку. Стыдно, стыдно, стыдно! Но так хотелось показаться в обновке. Громкое сонное посапывание заставило ее гневно обернуться. Яновская приняла вчера порошок и все еще спит! Она абсолютно безразлична к боли и страданиям народных масс. Занята только своей музыкой и казаком. Бросив на спящую взгляд, Леночка нарочито громко хлопнула дверью и заторопилась вниз по лестнице.
Она бежала по Среднему проспекту, понимая, что уже опоздала. Неудобно, конечно, да что поделаешь. Николая она заметила издалека. Сначала его, а потом уже стоявших рядом с ним Владимира и Митю. На них были длиннополые форменные шинели университета с приколотыми красными бантами. Чуть в стороне поеживались от морозаИгнат с Тихоном, одетые в легкие пальто и картузы. Обеих барышень, Маши и Фаечки, нигде видно не было. Леночка уже готовилась оправдываться, настраиваясь на убедительные объяснения. Но ничего этого делать не пришлось. Николай кивнул ей и улыбнулся. Здороваясь, она чувствовала на себе взгляды всех пяти молодых мужчин. Что же, сегодня она выглядит совсем неплохо, Длинное темно-синее пальто с меховым воротничком, меховая шапочка, и в тон ей изящная муфта – очень удобная вещь. В ней совершенно незаметно можно держать ее небольшой «бульдог», мечту террориста.
Голова колонны уже скрылась за поворотом.
- Пойдемте скорей, - сказал Николай, - догоним этих попов. Уж очень хочется посмотреть, как они петицию вручать будут.
- А что, их прямо во дворец пустят? – спросил Игнат, - Где царь живет?
- Никто их никуда не пустит, - небрежно бросил Владимир, - в лучшем случае примет их градоначальник, да и не во дворце, а в присутствии. А может, просто на улице.
- Это кто? – Леночка давно заметила, что Игнат более любопытен.
- Генерал-лейтенант Клейгельс, - ответил Николай. - Все же пойдемте.
Они двинулись по проспекту. Леночка поспешила за ними, впопыхах налетев на высокого человека в новеньком полушубке, только что вышедшего из высоких стеклянных дверей модного магазина «Путилов».
- Извините! – через плечо бросила Леночка и заторопилась дальше. Вокруг шел народ. Рабочие, мастеровые, многие с женами, детьми. Все нарядно по-праздничному одетые, с крестами, иконами. Все громко возбужденно переговаривались, улыбались, шутили.
Они уже почти дошли до набережной, когда где-то там впереди раздался оглушительный слитный грохот. От неожиданности Леночка чуть было не подпрыгнула и испуганно посмотрела на Николая.
- А вот вам и ответ самодержавия, - Николай был бледен. - Они просто стали стрелять!
- Не может быть!
- Что же делать? – Митя изумленно вертел головой. – Мое мнение – нужно идти вперед!
- Куда вперед?! Куда вперед?! – закричал Владимир. - Уходить надо. Уходить, пока не поздно!
Грохот повторился снова. Потом еще и еще раз. Они услышали приглушенные расстоянием крики. Потом толпа дрогнула и подалась назад. Закричали женщины. Несколько секунд и стройная процессия превратилась в нестройное сборище бегущих людей.
- Владимир прав, надо уходить! – решительно сказал Николай.
Они быстро пошли, потом побежали обратно. Леночка, совершенно растерянная, бежала вместе со всеми. Неужели там стреляли в людей? Этот грохот… Нет, не может быть, это что-то другое, другое.
Внезапно впереди, куда они так спешили, раздались громкие хлопки и отчаянные крики. Дальнейшее в сознании Леночки перестало быть нормальной явью, а превратилось в разрозненные куски реальности. Вот они бегут куда-то, Николай тащит ее за руку. Рядом Владимир. Нестройные вопли впереди. Они бегут обратно. Зачем?
Угол Среднего и Первой линии. Пронзительные крики откуда-то: «Казаки! Казаки!!». И вырвавшиеся из Тучкова переулка всадники в серых шинелях и высоких черных папахах с алым верхом. Снова выстрелы... Она спотыкается обо что-то и падает, теряя руку Николая. Леночка осознает, что споткнулась о труп женщины. Нет, женщина еще жива, она стонет и пытается ползти. Леночка дико смотрит на нее, на лужу крови, не в силах встать на ноги. Сильные руки Николая вздергивают ее, как куклу, и они опять куда-то бегут.
Мечущиеся в панике люди. Снова грохот выстрелов, звон разбитого стекла. Они натыкаются на огромную, опрокинутую на бок карету, поворачивают. Несколько людей в серых пальто с охотничьими ружьями. Они стреляют в кого-то. В кого? Этого Леночка не видит. Слитный громовой залп. Крики. Кровь, ярко-алая лужа на белом снегу. Кровавая дорожка от нее. В конце неподвижное тело. Леночка зажмуривает глаза.
Переулок. Какой? Она не понимает. Людей почти нет. Только высокий человек в новеньком полушубке (почему-то она узнает его, это тот, кого она толкнула у «Путилова») и молодой парень без пальто и шапки, по виду армянин. Леночка с трудом переводит дух. Окружающий мир становится цельным, четким до рези в глазах, и она мгновенно замечает, вылетевших откуда-то из подворотни трех казаков. И сверкающие клинки в их руках. Это даже не страшно. Почему ей не страшно?
У юноши-армянина в руках оказывается огромное ружье. Он вскидывает его к плечу. Вспышка, грохот. Всадники подлетают к юноше. Один замахивается. Короткий взблеск, юноша хватается за голову и падает.
Время странно замедляется, воздух становится густым, как вода. И Леночка видит, как Николай медленно шагает вперед, вытягивает руку с блестящим револьвером. Вспышка! Грохот! Но всадник, как заговоренный, продолжает скакать вперед. Шашка взмывает в воздух. Странный вскрик «Хэк!». И Николай вдруг медленно начинает заваливаться. Из разрубленной шеи взмывает вверх струя темной крови, падает вниз и растекается по снегу. Кровь еще горячая, и снег сразу начинает таять. Она слышит хрип: «Гх-гх-гхх, гх-гх-гхх, гх-гх-гххх». Револьвер со стуком падает на камни. И тут ей становится страшно, невообразимо страшно. Она видит, как всадник в серой шинели разворачивается и направляется к ней.
Как это? Зачем? Неужели? Неужели он хочет убить ее? Но за что? За что?! Что она сделала ему? Леночка понимает, что нужно что-то делать. Бежать? Бежать! Но почему не слушаются ноги? Почему?! Все было, как в кошмарном сне. На тебя надвигается что-то ужасное, ты хочешь бежать, а ноги не слушаются. Не слушаются! Она стояла на месте, не в силах даже закрыть глаза. Наверное, именно поэтому удивительно ярко видела надвигающуюся лошадь с клочьями пены на морде. Пристальные серые глаза всадника, его ощерившийся рот, и даже спутанную бороду. И уже не блестящий, а темный от крови клинок. Все. Все. ВСЕ!

* * * * *
Леночка вынырнула из прошлого, превратившегося в навязчивый кошмар. Сердце колотилось, на лбу выступили крупные капли пота. Неужели с тех пор прошло всего три недели?! А кажется, что все это было в какой-то другой жизни.
- Что с тобой, Леночка, тебе плохо?! – всполошился доктор, взглянув на нее.
- Нет-нет, Аполлон Иванович, все в порядке, - она сделала слабое движение рукой. – Просто, когда я вспоминаю тот день…Когда красное на белом…
- Не надо, девочка, - тихо сказал доктор, - не надо. Об этом лучше не думать.
- Не думать? А что делать?
- Просто жить дальше. И помнить, что сейчас ты уже себе не принадлежишь. Очнись, приди в себя!
Аполлон Иванович озабоченно подумал, что у Леночки развивается что-то вроде небольшого психоза на сочетание двух цветов – белого и ярко-красного. Пока это еще не страшно, но что будет дальше?
- Да, - сказала она после длинной паузы, - все прошло, я в полном порядке.

Глава 2.
Поезд Петербург-Вильно.
7 февраля 1905 года.

- Митя, сейчас ты пойдешь в вагон третьего класса и проверишь, на месте ли Тихон с Игнатом. Я уверен, что все в порядке, но проверка необходима. Ты понял?
- Да, – кивнул головой Митя, преданно глядя на Владимира. - Я сейчас же пойду.
- Ты не должен подходить к ним. Просто пройдешь до конца вагона и вернешься. И еще. Те двое… Ты меня понимаешь?
- Да.
Он был намного младше Владимира, учился на первом курсе, образ мыслей имел восторженный. Революцию почитал неизбежной, и готов был ради нее на все.
Когда дверь купе закрылась за Митей, Владимир откинулся на спинку кожаного дивана и закрыл глаза. Еще и еще раз он прокручивал в голове все детали тщательно разработанного плана. Перед всеми он, конечно, демонстрировал неколебимую уверенность, на самом же деле находился на грани срыва.
Успокойся, тебе нужно успокоиться. Все будет нормально. Владимир сделал несколько глубоких вдохов. Нет. Никакой ошибки быть не должно. Это его первая операция, первый «экс». Он хотел сразу заявить о себе и о своей группе, чтобы там, в руководстве социалистов-революционеров, с ними начали считаться. Он помнил свой визит к Азефу и пренебрежительный тон лидера эсеров. Ничего, он им всем еще покажет.
Владимир происходил из семьи богатого остзейского барона и никогда не знал, что такое нехватка денег. Идеалом его ранней юности был Ницше. Не сам философ, а сильная личность, которую тот проповедовал. Сильный человек, аристократ духа, возвышающийся над толпой, – вот оно!
Владимир был на курсе одним из лучших студентов. И когда слышал презрительное - «белоподкладочник!» - только усмехался про себя. Обижаться? О, нет! Он был выше этого.
Группу они создавали с Николаем вместе, хотя сильно расходились, относительно ее задач. Николай превыше всего ставил агитацию и пропаганду: лекции, диспуты, листовки, прокламации, повышение уровня сознательности рабочих на заводах. Владимиру все это казалось мышиной возней. Никакой агитации сатрапы в мундирах с золотым галуном, не боятся. Террор! Пусть эти, толпящиеся у трона, содрогнутся, почувствовав, что земля горит у них под ногами. И тогда настанет время таких как он, решительных и уверенных. Он смотрел на парней и девушек, входящих в их группу, и ему становилось смешно – тоже мне социалисты-революционеры! Однако для начала сойдут и такие. Они нужны на первом этапе. Что будет с ними дальше – неважно, придут другие, настоящие люди. Нужно только подать пример.
Страшная смерть Николая его огорчила. Николай был настоящим человеком. Жаль. Зато теперь он стал во главе группы и сразу пошел на встречу с людьми, близкими к руководству партии. Там ему сказали, что сейчас партии нужны деньги и оружие. Оружие и деньги. Деньги важнее, потому что оружие можно купить. Революция надвигается стремительно, а денег не хватает катастрофически. Деньги, деньги, деньги! Хорошо же, будут вам деньги!
Два дня он думал. Потом вспомнил один рассказ отца. Полгода назад тот ехал в поезде с чиновником с железной дороги. Выпили, разговорились. И под сhauffe путеец весьма немалого ранга рассказал отцу о том, как происходит сбор денег, которые скапливаются на станциях от продажи билетов. К примеру, на линии Санкт-Петербург-Вильно раз в неделю по понедельникам проходит экспресс с багажным вагоном. В этом вагоне и находится касса, куда сдают деньги казначеи всех станций следования. Владимир прикинул, какая сумма может набежать за неделю работы железнодорожной ветки. Подсчитал - и только присвистнул. Сумма получилась весьма внушительная. Тысяч двести – триста, не меньше. Так родился его План.
В ближайший понедельник он сел на поезд и проехал до Вильно и обратно, подмечая каждую мелочь. Время прибытия, стоянки, отправления с каждой станции фиксировал по часам и записывал в блокнот. Все получалось. Оставалась одна проблема – касса. В багажном вагоне, по словам того же путейца, находился сейф. Тут Владимир, к сожалению, был вынужден сказать – passe. С сейфами он дела не имел. Требовался специалист. Причем, специалист высокого класса, потому что времени у него будет мало. Обратиться за помощью к руководству партии? У них-то наверняка такие люди есть. Нет, ни за что! Это было несправедливо – план срывался из-за такой ерунды. Выход всегда есть, нужно только найти его. Аполлон Иванович! Старый народоволец, многое и многих знал в среде нелегалов. Идея оказалась верной. Сам Аполлон Иванович знакомых медвежатников не имел, но знал, к кому можно обратиться. К удивлению Владимира, это оказалась Ольга Сергеевна, та самая женщина из социал-демократов, которая иногда приходила на собрания их группы.
Она не удивилась его вопросу, а только попросила телефонировать на следующий день. Человек, которого она рекомендовала, Владимиру сразу не понравился. Интуитивно. Маленького роста, вертлявый, с бегающими глазками, по кличке Шпон. За работу он потребовал двадцать пять процентов. Владимир согласился. А что было делать?
Теперь все было готово. Он собрал группу как всегда на квартире Аполлона Ивановича, где лежал раненый человек. Странный человек. Леночка и Аполлон Иванович настаивали на включении его в их группу. Владимир размышлял долго. Ему не нравилось, что он знает о новичке так мало. Разговорить его толком так и не удавалось. В конце концов Владимир согласился. Как бы то ни было человек этот был проверен и повязан кровью. Таких очень мало, так что привередничать не приходится. Жаль, что пока он еще был прикован к кровати.
- Итак, - начал Владимир, обведя взглядом всех членов группы, - мы начинаем активную деятельность. Революция не может ждать. Перед нами поставлена задача достать деньги. Будут деньги - будет и оружие. Слушайте внимательно, – он еще раз внимательно посмотрел в лицо всем по очереди. Митя слушал, раскрыв рот. Игнат с Тихоном сидели, как всегда тихо, чувствовали они себя неуверенно. Аполлон Иванович смотрел на Владимира, хитро прищурив один глаз. Маша курила, небрежно пуская в потолок струйки дыма. Непонятно было даже, слышит ли она его. Леночка же, напротив, слушала внимательно, заинтересованно.
- Через неделю мы идем на «экс». Участвуют – я, Аполлон Иванович, Митя, Елена (Леночка вздрогнула), Игнат, Тихон. Мы садимся в поезд Петербург-Вильно. В этом поезде, в самой середине прицеплен багажный вагон. Его номер шесть. Дальше идут три вагона первого класса, пятый четвертый, третий. Я и Митя едем пятом вагоне, Елена с доктором – в четвертом. Операция начнется, как только вагон отойдет от станции Пондерово. Это около девяноста верст дальше Пскова. До следующей станции Пыталово поезд идет ровно тридцать пять минут. Действуем так. В двадцать тридцать пять я, Игнат, Тихон, Елена и еще два человека, которые присоединятся к нам позже, подходим к двери багажного вагона. Елена через дверь просит кондуктора, который едет в этом вагоне, открыть дверь. Предлог – в багажном вагоне ее корзинка, из которой срочно нужно достать лекарство. Когда кондуктор откроет дверь, мы врываемся в багажное отделение. Кроме кондуктора там один охранник. С ними обоими справиться нужно быстро и без большого шума. Елена тут же возвращается в свое купе. Дальше. Те двое вскрывают сейф с деньгами. В это время Тихон с Игнатом потрошат вещи – чемоданы, саквояжи, баулы. Брать ничего не нужно, только создать видимость разгрома, чтобы запутать полицию. Все деньги укладываем в саквояж, который я забираю и иду в четвертый вагон. В двадцать пятьдесят восемь Митя отключает в обоих вагонах свет. Я добираюсь до четвертого вагона, передаю саквояж с деньгами Елене с доктором и быстро возвращаюсь в купе к Мите.
В двадцать один ноль две, за восемь минут до прибытия в Пыталово, Игнат срывает стоп-кран. Поезд останавливается. Игнат, Тихон и те двое выпрыгивают из вагона. В этом месте их будут ждать розвальни с кучером. Они уезжают. В это время уже совершенно темно, найти их в поле будет почти невозможно. Им нужно добраться до Острова. Это около тридцати верст. На маленьких ямах[8] не останавливаться. В Острове разойтись на разные постоялые дворы. Выждать день и на поезде вернуться в Петербург.
Как только полиция узнает об ограблении, она бросится по следу саней. Мы с деньгами в это время спокойно уезжаем в направлении Вильно. Выходим в Даугавпилсе и возвращаемся в Питер. Все. Кстати, если полиция настигнет людей в санях – никаких денег у них не найдут, и никаких улик против них тоже. О времени операции я сообщу каждому за два дня.
Двух девушек он решил на дело пока не брать. Фаечка Геллер слишком легкомысленна. А Маша… Сдержанная, спокойная, пожалуй, даже слишком спокойная. Было в ней что-то, что Владимиру не нравилось, но что именно, он сформулировать не мог бы. Лучше не рисковать. Слишком велика ставка – ведь от успеха их первого экса зависит дальнейшая судьба их организации.
И вот теперь он, закрыв глаза, сидел на покачивающемся кожаном диване и в сотый раз прокручивал в уме все детали операции. Продумано все хорошо. В том, что кондуктор откроет дверь на голос Елены, он не сомневался ни на минуту. А вот охранник. Это был, пожалуй, самый уязвимый пункт плана. Чем он вооружен? Как поведет себя? Хорошая ли у него реакция? Вообще-то нападения он не ждет, расслаблен, может быть, даже спит. Стало быть, здесь все шансы на успех.
Оружие. Ничего нового не появилось. Все те же два нагана, бельгийские, трехлинейные. Устаревшие, конечно, но вполне надежные изделия фабрики братьев Nagant. Древний длинноствольный Smith&Wesson, американский, 4,2 линии. Хороший калибр, убойный. Попасть с небольшого расстояния – кого хочешь свалит сразу. А там, в багажном вагоне, если и придется стрелять, то почти в упор. Хорошо. Тот наган, что поновее, у него, Владимира, другой - пришлось забрать у Мити (чему тот был обижен несказанно) и передать Игнату. У Тихона – «Смит и Вессон». Достаточно. Брать с собой «бульдог» Елене он категорически запретил, толку от нее в данном случае никакого, а вот наделать глупостей она может запросто. Да и остальные тоже. По-настоящему Владимир был уверен только в себе самом да еще, пожалуй, в докторе. Старый конь борозды не испортит.
Риск огромный, но без риска революции не делаются. И достойного положения в организации не займешь. В конце концов audentesfortunajuvat![9].

- Владимир Викентьевич!
- А-а, Митя, ну, как там дела?
- Видел всех четверых. Наши закусывают, те – просто дремлют.
- Хорошо. Садись тоже подремли. Вечером ты мне будешь нужен свежий и бодрый.

* * * * *
Стук в дверь.
- Барин, к Пскову подъезжаем! Стоим двадцать минут.
- Леночка, ты не хочешь выйти из вагона свежим воздухом подышать?
- Нет, Аполлон Иванович, холодно, метель.
- Ну, а я пойду постою на морозце.
Доктор накинул шубу, шапку и вышел. На перроне, хорошо освещенном фонарями, не было ни одного пассажира. Лишь проводники стояли около своих вагонов, притоптывая валенками. К вечеру мороз усилился, да и ветер с каждой минутой крепчал. Аполлон Иванович постоял несколько минут, повернувшись спиной к ветру, быстро замерз, но все равно стоял неподалеку от вагона. Вдруг он увидел, как из здания вокзала появилась женщина в длинной шубке и меховой шляпке. В руке у нее была большая круглая коробка.
- Простите, какой это вагон? – спросила она у доктора, поравнявшись с ним.
- Четвертый, сударыня. А какой нужен вам?
- Третий.
- Третий вагон чуть дальше, сударыня, – доктор показал рукой. - Вы позволите вам помочь? – он показал на коробку.
- Нет, спасибо, она совсем легкая, - ответила женщина и пошла вдоль поезда.
Доктор стоял и смотрел, как она отдает проводнику билет и входит в вагон. Вернувшись в купе, он повесил шубу на вешалку, кинул шапку на решетчатую полочку и блаженно растянулся на диване. Все было в порядке.

* * * * *
Дама с круглой коробкой остановилась у одного их купе третьего вагона и деликатно постучала.
- Извините, это второе купе?
- Да, второе. Заходите, пожалуйста, – молодая девушка со светлыми волосами улыбнулась вошедшей. Та ловко сбросила шубку, повесила ее на плечики, поставила свою коробку наверх. Затем она грациозным движением уселась на диван напротив девушки и внимательно посмотрела на нее. Конечно, красавицей девушку назвать было нельзя, но мила, определенно мила. Скромное, но дорогое платье, серьги с жемчугом в ушах, кольцо с жемчужиной на пальце.Улыбка чуть смущенная.
Для всего человечества до сих пор остается загадкой, почему так легко завязываются дорожные знакомства. Два человека не видели друг друга никогда ранее, а посидели полчаса в одном купе, поговорили, глядишь – лучшие друзья. А если это молодой человек и молодая привлекательная девушка, то, как говорится, возможны варианты. Но это не наш случай.
Через полчаса дама уже знала о девушке если не все, то, безусловно, очень много. Звали девушку Лизой, она недавно вышла замуж, и сейчас едет к мужу в Варшаву. Муж у нее прекрасный человек, просто прекрасный! Он инженер, работает на крупной фабрике и числится на хорошем счету. Но это уже не имеет значения, так как он уже получил предложение из Америки. Да-да, предложение работать на огромном новом заводе. Так что скоро они переезжают жить в город Detroit. Это так невообразимо далеко! Говорят, там еще скачут на мустангах самые настоящие раскрашенные индейцы. А раньше они жили в Питере. Тут Лиза погрустнела. У нее была мать и старший брат, гвардейский офицер. Он был очень хороший, но погиб. Об этом им официально сообщил какой-то важный чиновник.
- И у maman тут же случился удар, – продолжала рассказ Лиза. - Врачи ее спасли, но с постели она уже больше не вставала. Только лежала и плакала, лежала и плакала. И тут как раз появился кузен Пьер. По пачпорту он вообще-то Петр, но требует, чтобы называли его только Пьер. Он смотрел на меня, как на дурочку, но я сразу поняла, что, узнав о смерти брата и болезни maman, он приехал за наследством. Наследство немалое: имения, дом в Питере, деньги. Это так противно – приехать и ждать, когда maman, когда она …, - девушка судорожно сглотнула. – Он все сидел у maman и говорил, говорил, говорил. Это чтобы она написала завещание на него. А она хоть и плакала, но не соглашалась. А тут как раз Станислав сделал мне предложение. Мы познакомились с ним на костюмированном балу, – пояснила она. – Я, конечно, согласилась. Потом пришел доктор и сказал, что maman осталось не больше месяца. Пьер тогда чуть с ума не сошел – завещания у него так и не было. Я даже услышала, как он на нее кричит. Тогда я пошла к нему и сказала, чтобы он немедленно прекратил мучить maman. И предложила ему сделать так: я прямо сейчас забираю со счета полмиллиона рублей и выхожу за Станислава. А с остальным пусть делает, что хочет. Для этого никаких завещаний не нужно, а чтобы он не боялся, я напишу бумагу, что от всего остального отказываюсь. Нотариус заверит.
«Какая решительная барышня, - думала дама, глядя на Лизу, - а с виду никак не скажешь! Интересно. Не знаю, что представляет из себя ее муж, но догадываюсь, кто у них будет главой семьи».
- Пьер согласился, – продолжала рассказ девушка, - так мы все и сделали. Я забрала деньги и написала ему бумагу. А maman прожила еще только неделю, – она замолчала и отвернулась к окну.
- А свадьба у вас была в Петербурге?
- Нет, в Варшаве. Я не хотела больше оставаться в Петербурге ни одного дня. Слишком много воспоминаний о maman, о брате. Я так переживала, когда он погиб! Я всегда ношу с собой медальон с его фотографией. Вот, глядите.
Она сняла с шеи небольшой изящный медальон, раскрыла его и протянула даме. Та осторожно взяла его в руки, вгляделась и с трудом сдержала удивленное восклицание. Она знала этого человека. Более того, она совсем недавно видела его в Петербурге.

* * *
- Владимир Викентьевич, уже половина девятого! Пора!!
- Не суетись, Митя. Во-первых, еще двадцать двадцать девять, а во-вторых, идти до багажного вагона две минуты десять секунд. Так что у меня еще три минуты. Ты все помнишь?
- Да! Да!
- Хорошо. – Владимир бросил взгляд на окно, за которым чернела непроглядная стылая мгла. Не на шутку разыгралась метель, швырявшая на оконное стекло пригоршни тонкого невесомого снега, который тут же соскальзывал со стекла у носился прочь. Метель - это хорошо. Это им на руку. Он посмотрел на часы, лежавшие на столе. Все было готово.
Двадцать тридцать три. Пора. Владимир упруго поднялся и осторожно открыл дверь купе. В коридоре послышались легкие шаги. Елена! Молодец, - мысленно похвалил ее Владимир. Пришла точно, не раньше и не позже. Не говоря ей ни слова (что говорить, все и много раз оговорено), он пошел вперед. Коридор был пуст и сумрачен. Часть ламп уже была выключена, на что он и рассчитывал.
Двадцать тридцать пять. У дверей багажного вагона их уже ждали четверо. Игнат, Тихон, Шпон и четвертый, длинный, тощий, сумрачный, имени которого Владимир не знал. Пришли слишком рано. Плохо! Да что с них, с пролетариев, взять!
Повернувшись, Владимир посмотрел Леночке в глаза. Коротко кивнул. Все. Начали!
- Кондуктор! Кондуктор!
Хорошо, хорошо. Голос не просящий, не заискивающий, а уверенный с хорошо различимым оттенком капризности. Богатая барыня. От такой и чаевых можно дождаться и неприятностей.
- Что вам угодно-с?
Осторожный. Не открывает сразу.
- Кондуктор, мне нужна моя корзиночка. У mamanприступ, а там лекарства. Открывайте поскорей!
- Сейчас, сейчас, барыня. – Голос из-за двери звучал глухо. Потом в замке заскрежетал ключ. Сработало! Владимир жестом указал Леночке, чтобы та уходила, а сам перемесился поближе к двери и достал наган.
Дверь начала открываться, в темном тамбуре появилась полоска света. Не говоря ни слова, Владимир рывком распахнул дверь и метнулся вперед. Растерянный человек в форменной одежде с открытым от изумления ртом. Рукояткой нагана, в лоб, со всей силы! Отшвырнуть в сторону! Дальше, дальше! Освещенный вагон, ряды полок с багажом справа и слева. В центре стол. Охранник … Нет, два охранника! Вот оно! То самое обстоятельство, которое невозможно было предугадать.
Вскочили из-за стола, опрокинув его. Один пытается расстегнуть кобуру, которую конечно заколодило. Другой бежит в противоположный конец вагона. Хитер, бестия! Не обращая внимания на первого охранника, все еще возившегося с кобурой, Владимир метнулся за вторым. Успеть! Сзади глухие удары, стон, там все в порядке. До второго охранника оставалось несколько шагов, когда каким-то чутьем понял, что время у него кончилось. Не рассуждая, он рухнул на пол. Вспышка, грохот выстрела, оглушительного в тесном пространстве вагона. Выстрел, выстрел, выстрел. Палит навскидку. Вот не повезло: охранник попался сообразительный и с быстрой реакцией. Стреляет в ту сторону вагона, значит, решил, что он, Владимир, лежащий на полу в нескольких шагах от него, уже мертв. Нельзя даже шевелиться, если сообразит, в чем дело, сразу всадит пулю. Выстрел. Это уже кто-то из своих. Вот только перестрелки им сейчас не хватало! Выстрел, выстрел. Это снова охранник. У него должен быть стандартный браунинг первый номер (Владимир специально справлялся о вооружении почтовой охраны), следовательно, остался один патрон. А если, не дай бог, маузер или манлихер? У тех магазины патронов на двенадцать-пятнадцать. Выстрел! Это опять охранник, и, если у него браунинг, то патроны у него кончились, а если нет … Ну, была не была!!
Владимир вскочил на ноги. Охранник прямо перед ним в пяти шагах. Судорожно пытается перезарядить свое оружие. Ну, теперь от лишнего выстрела уже ничего не изменится. Владимир, не торопясь, вытянул руку с наганом, прицелился. Он даже успел рассмотреть, как исказилось лицо охранника, как вдруг замедлились его движения. Своего выстрела Владимир почему-то не услышал, просто на лбу охранника появилось ярко-красное пятно.
Тишина, наступившая в вагоне, показалась неестественной. Владимир зачем-то обтер левой рукой лицо. Потом достал часы. Двадцать сорок две. Время у них еще есть. Он быстро пошел в начало вагона. Там царила полная растерянность. Игнат с Тихоном поднимались с пола, испуганно глядя на него. Шпон выглядывал из-за каких-то чемоданов. А тот, четвертый, лежал на полу ничком. Одна пуля попала ему в спину, вторая в затылок.
- Уходить надо, уходить, - дрожащим голосом проговорил Игнат. Зубы у него явственно стучали. Слизняк.
Владимир осторожно открыл дверь и прислушался. Тишина. Ни криков, ни топота ног, ничего. Хорошо. Двери в вагонах плотные, за окном воет метель, стучат колеса. Выстрелов могли и не услышать. А значит, шанс еще есть.
Он вернулся в багажный вагон, плотно притворив дверь.
- Продолжаем, - голос у него был нарочито твердый и спокойный, - Шпон! Берешь кассу. Игнат! Этих двух, - он показал на охранника и кондуктора, слабо шевелившихся на полу, - связать! Да не забудь повязки на глаза. Тихон! Потрошишь чемоданы, корзинки! Быстро!!
Они принялись за дело, иногда бросая на него опасливые взгляды. Массивный сейф был привинчен к полу в середине вагона, и показался Владимиру могучим и несокрушимым. Он с сомнением посмотрел на Шпона, который подошел к дверце и стал ее разглядывать.
- Крупповский, - с уважением пробормотал он. – Серьезная вещь.
Он что, с ума сошел?! Что он там разглядывает?! Уже двадцать сорок пять!
- Шпон, ты что не можешь? – голос у Владимира непроизвольно сорвался. Если этот, этот…- у него не хватало слов - не сможет открыть сейф, то зачем тогда все?!
- Не мешай, барин, - не глядя на него, махнул рукой Шпон, - займись чем, а то отойди в сторонку, охолонись чуток.
Каков мерзавец?! Понимая, что сделать сейчас ничего не может сделать, Владимир отошел на два шага и замер. Он досадовал на себя за то, что не сдержался.
- Владимир Викентьевич, глядите, чего нашел!
Владимир повернулся и увидел Тихона, протягивающего ему массивный серебряный портсигар с монограммой.
- Можа, возьмем? Жалко бросать-то.
- Возьми, - процедил Владимир. Не бросать же теперь. Что это за грабители, что серебряные портсигары бросают. Сразу видно будет, что инсценировка.
Двадцать пятьдесят. Через восемь минут Митя должен отключить в вагонах свет.
- Готово, барин. Пожалте бриться!
Владимир быстро оглянулся и увидел ухмыляющегося Шпона. А рядом стоял открытый сейф. На полках лежали пачки денег.
- Игнат! Саквояж!
Игнат, прибежал с кожаным саквояжем, заворожено глядя на открытый сейф.
- Укладываем!
- Э, нет барин! – это был Шпон.
- Ты, что с ума сошел?
- С ума я не сшел, барин, нет. А только башли посчитать надобно. А то ты потом скажешь, что там целковых сто было. А моих здесь - законная четверть. Потому считать прямо тут будем. Так вот.
Проклиная про себя недоверчивого бандита, Владимир стал доставать упакованные пачки ассигнаций. Он кидал их в саквояж, автоматически считая и поневоле изумляясь количеству. Неважно. Главное – это удача!
- Петры, пятьсот рублей. Две пачки. Катеринки, сотенные. В пачках по сто. Двадцать три. Десятки. Пятнадцать пачек. Пятерки… Все! Четыреста семьдесят две тысячи двести двадцать рублей. Твоих тут – сто восемнадцать тысяч. Получишь потом, как условились. Запомнил?
- Не бойся, барин, не позабуду, - слегка усмехнулся Шпон, - только и ты не забудь.
Он повернулся и легко двигаясь, исчез за дверью вагона.
С трудом защелкнув замки битком набитого пачками денег саквояжа, Владимир выпрямился. Двадцать пятьдесят семь.
- Игнат! Через одиннадцать минут рвешь стоп-кран. До встречи!
Он повернулся и быстро пошел по вагону, перешагивая через разбросанные по вагону вещи. Плотно набитый саквояж заметно оттягивал руку. Откуда же там такая большая сумма? А может быть, здесь выручка не за одну неделю, а больше? За целый месяц, к примеру. Тогда понятно и почему два охранника.
Он осторожно открыл дверь как раз в тот момент, когда свет в вагоне погас. Молодец Митя! Он быстро шел по вагону, моля бога, чтобы никто не надумал именно сейчас выйти в коридор. Обошлось. Дверь четвертого вагона. Ну, все осталось пройти несколько шагов.
Он уже открывал дверь, когда в лицо ему внезапно ударил мощный луч света. Владимир мгновенно ослеп. А уже потом страшный удар, обрушившийся на его голову, погасил сознание.

Глава 3.
Поезд Санкт-Петербург - Вильно.
7 февраля 1905 года.
- Пять минут десятого, - обеспокоено проговорил доктор, глядя на циферблат своего брегета. – Где же Владимир? Пыталово через несколько минут!
Аполлон Иванович заметно нервничал. Он нетерпеливо ерзал на диване, поминутно посматривал на часы, несколько раз выходил в коридор, но вскоре возвращался обратно.
А Леночка почему-то была спокойна. Она была уверена в том, что в расчетах Владимира ошибки быть не может.
- Четырнадцать минут… - начал доктор, но не договорил. Поезд рвануло так, что Леночка не удержалась на диване и упала на пол. И уже там она услышала ужасающий скрежет тормозов.
– Ты не ушиблась? - бормотал доктор, помогая Леночке подняться.
- Нет-нет, - она покачала головой, - все в порядке. Что могло случиться, Аполлон Иванович?
В коридоре послышался шорох. Что-то шуршало или скреблось, Леночка попыталась открыть дверь, но не смогла. С той стороны что-то мешало. Она с трудом толкнула дверь и высунула голову. На полу у двери лежал человек. Это был Владимир.
- Аполлон Иванович!! - яростно зашептала она. - Сюда, скорее!! Тут Владимир!
Вдвоем они втащили полубесчувственного Владимира в купе. И вовремя. В вагоне начали хлопать двери, в коридоре раздавались встревоженные голоса.
- Господа, что произошло?
- Свет, почему нет света?! И где проводник?
- Какой еще проводник?! Я требую начальника поезда! Я – статский советник! Это неслыханно!
- Анархисты рельсы взорвали. Сейчас ворвутся и будут расстреливать.
- Как! Всех?
- Нет, не ниже статского советника.
- Вы издеваетесь?!
Вдвоем они кое-как уложили Владимира на диван. Он только стонал и пытался стереть кровь со лба. А крови было немало. Она текла из рассеченного лба, заливая лицо и пачкая одежду.
Аполлон Иванович провел рукой по лбу Владимира, и когда его рука окрасилась красным, вымазал кровью край столика.
- Зачем? – Леночка ничего не понимала.
- Как зачем?! Пыталово рядом. Через четверть часа здесь будет полно полиции. И эту рану придется объяснять. Скажем, что упал во время толчка и расшибся лбом о край стола. Не самая удачная версия, но другую сейчас придумывать некогда.
Он достал свой маленький саквояж, вынул оттуда йод, бинты, нашатырь. Потом ловко стал обрабатывать рану. Закончив бинтовать, он сунул флакон с нашатырем под нос Владимиру. Тот помотал головой, встряхнулся и открыл глаза.
- Володя, Володенька, что произошло? - доктор с Леночкой наклонились к раненому. – Что случилось? Кто тебя ударил?
- Не знаю, - прошептал Владимир. - Не видел. Не успел…
- А где остальные? Что произошло?
- Сейчас, Аполлон Иванович, сейчас, - бормотал Владимир, пытаясь сесть. – Мы все сделали. Все прошло по плану. Почти по плану. Саквояж с деньгами … Четыреста семьдесят две тысячи ….
- Бредит, - уверенно сказала Леночка.
- Он еще не совсем пришел в себя, - доктор извлек откуда-то плоскую флягу и поднес ее к губам Владимира. Тот сделал большой глоток и закашлялся. Дождавшись, пока он откашляется, доктор снова сунул ему фляжку. Тот уже увереннее сделал несколько глотков и замотал головой. Взгляд его прояснился.
В нескольких словах он рассказал об операции, вплоть до того момента, когда его подстерегли у двери вагона.
- Бандиты. Больше некому. Этот Шпон наверняка сообщил своим друзьям. И они устроили мне засаду. Ведь как точно все рассчитали, мерзавцы! – Владимир ощерился. – Ну, ничего! Вот только вернемся в Петербург, я их найду! Они мне за это ответят!

* * * * *
Обратный путь в Петербург проходил в мрачном молчании. В Пыталово к ним в купе пришла полиция. Пожилой усатый фельдфебель с усталым обветренным лицом уже собрался было устроить им допрос. Но тут Леночка, сверкая глазами, устроила такой скандал из-за безобразий на железной дороге, в результате которых ее друг (при этих словах фельдфебель хотел было усмехнуться, но взглянув на разъяренную Леночку, прикрыл усы рукой, сделав вид, что кашляет), да-да, именно друг, получил ранение. Что творится на этой железной дороге?! И куда только смотрит полиция!
В общем, все обошлось. В Даугавпилсе они сошли с поезда. Билеты на Петербург у них были на руках, поезда ждать почти не пришлось. Была уже глухая ночь, но спать они долго не ложились. Только Митя сразу забрался на верхнюю полку и захрапел. Он был единственный, кто воспринял случившееся без особого волнения.
- Ничего, - жизнерадостно он, услышав рассказ Владимира. - Не получилось. Не зря говорят, первый блин – комом. Владимир еще что-нибудь придумает.
Леночка забилась в угол и сидела там мрачная и обиженная. Владимир, напряженный, как струна, прищурившись, смотрел в одну точку, и иногда что-то шептал. Повязка на его голове мало-помалу пропитывалась кровью, а для повторной перевязки у доктора бинтов больше не было. Аполлон Иванович пил третий стакан чая, кряхтя и покачивая головой.
Восьмого утром приехали в Петербург. Опять был Варшавский вокзал, толпы пассажиров, цепи городовых, жандармские посты. На запачканную кровью повязку, красовавшуюся на голове Владимира, косились подозрительно, но останавливать не стали. Неужели прошли только сутки? Леночке казалось, что уезжали они отсюда когда-то давным-давно, в другой жизни.
- Так, - Владимир был вновь целеустремлен и уверен в себе. – Если кто-нибудь узнает что-то об Игнате, Тихоне или этом Шпоне, немедленно телефонируйте мне домой. Вечером встречаемся у Аполлона Ивановича.
Шапку Владимир держал в руках, несмотря на мороз. И Леночка решила, внимательно посмотрев на него, что белая повязка на голове с расплывшимся красным пятном, очень идет ему. Особенно в сочетании с бледным лицом. Красное и белое. Изящно. Она вдруг вспомнила о кровавых пятнах на белом снегу в тот день и ее опять затрясло. Чтобы прийти в себя, она несколько раз глубоко вздохнула, украдкой взглянув, не заметили ли что-нибудь ее спутники. Но те слишком были заняты другими проблемами. И хорошо.
- Ты в Лихачевку или со мной? – спросил Аполлон Иванович.
- С вами, конечно, с вами. Что мне делать в этой Лихачевке сейчас?
- Хорошо, тогда сейчас возьмем лихача.
Извозчики, лихачи стояли тут же у вокзала.
- Куды везти, ваше степенство?
- А что, Леночка, может, махнем в ресторан? – спросил Аполлон Иванович, поудобнее устраиваясь в возке. - Устал я от всех этих волнений, да и есть хочу. Поедем в «Мало-Ярославец». А? Там всегда омары свежие,
Леночка молча посмотрела на него и отвернулась.
- А впрочем что я, старый дурак, говорю? Какие там омары-лангусты, тебе ж поскорее ЕГО увидеть хочется. Ладно, ладно, не сердись. Эй, - крикнул он ямщику, - гони на Васильевский! Да побыстрее!
Возок сорвался с места и полетел по набережной. Когда они повернули на Забалканский, доктору показалось, что едут они слишком медленно.
- Эй, давай-ка поживее, а то еле плетемся. Да обгони ты эту телегу! Что ты на нее смотришь!
- Нет, барин, никак не могу. На прошпектах обгонять не можно. Так вот я в запрошлом месяце еду по прошпекту по Невскому, а седок тоже говорит: Обгоняй! Я только извозчика одного обогнал – тут как тут городовой. Свистит, что твой соловей, останавливает. Ты это что, говорит, лапоть рязанский, движение нарушашь?! Ты по ранжиру ехай, как положено. Ну и записал номер. А потом меня вызывают в участок. Ну и штраф содрали, аспиды – пять целковых! Это в ум не взять – чуть не так проехал, а пять целковых отдай! Так что уж извиняйте, барин, а по ранжиру поедем, без обгонов.
- Ладно, ладно, - махнул на него рукой доктор, - бог с тобой, езжай, как знаешь.
По мере приближения к Васильевскому острову, сердце у Леночки билось все сильней.
- Да не беспокойся ты, - проворчал доктор, верно почувствовав настроение Леночки - Ничего с твоим знакомым за сутки не случилось.
- И совсем он не мой! С чего это вы взяли? – смутилась Леночка.
- Да ты не стесняйся, парень он стоящий, уж ты мне поверь.
И вовсе она не стесняется. Леночка бросила на Аполлона Ивановича суровый взгляд. Что он выдумывает? А все же, как он там один. Он же с кровати встать еще не может! Аполлон Иванович договорился со своей кухаркой, что приходит к нему три раза в неделю. Но что такое кухарка? Разве ей можно доверять больного?!
Погода была мрачная, под стать настроению. Низкие тучи лежали, казалось, на самых крышах домов. Ветра не было, но мелкий плотный снежок сыпался, не переставая: медленно, настойчиво. И Леночке стало казаться, что это снег будет идти безостановочно, всегда, вечно. И никогда уже не будет весны, тепла, лета. Это было странно. Да ну ее, эту погоду. Через полчаса она снова увидит его. Хотя нет. Что это она? Прямо с поезда, платье мятое, прическа …Что же у нее с прической?
- Аполлон Иванович, я сначала все-таки к себе в Лихачевку, вы остановите на Среднем, я выйду.
- Хорошо, деточка! А к нам когда?
- Часа через два, я думаю. Аполлон Иванович, - Леночка немного помолчала, - а он вам что-нибудь еще о себе рассказывал?
- Говорили мы с ним несколько раз, - доктор снова искоса посмотрел на Леночку – Интересный он человек, только немного странный. Даже не странный, - доктор задумался. - Странный – это не то слово. Скорее, ситуация в жизни у него странная. Он недавно приехал из-за границы. И еще он как-то проговорился, что в январе только что вышел из тюрьмы.
- Из тюрьмы? – Леночка была поражена. – За что же его посадили? Ведь с революционными партиями он не был связан. Он говорил, я помню.
- Не знаю, Леночка, не знаю. На уголовного преступника он никак не похож.
- Где остановить-то, барин? Васильевский уж.
- На Среднем проспекте, на углу Шестой. Понял?
- Угол Шестой, чего не понять?
Оказывается, за разговорами, они уже приехали. Леночка выскочила из возка и помахала рукой Аполлону Ивановичу.
- Через два часа! – крикнула она.
На пятый этаж Лихачевки она взбежала легко, почти не запыхавшись. К ее удивлению, в своей комнате она обнаружила Фаю Геллер, которую не видела уже больше недели. Да и вообще Геллер, которая привела Леночку в эту эсеровскую группу, сама в последнее время редко появлялась на их собраниях. То ли ей просто наскучило, то ли появился очередной кавалер.
- Звонцова! Наконец-то! Куда ты пропала? А я сижу тут жду, жду тебя. С твоей стороны это просто гадко!
- Геллер, ты что? С чего ты вообще взяла, что я утром приду сюда?
- Горничная сказала, - отрезала Геллер. - Ладно, это все ерундистика. Что я тебе расскажу! – оживилась она.
- Подожди, - попыталась становить ее Леночка. - Дай мне хотя бы раздеться.
- Я не могу ждать, - Геллер была так переполнена новостями, что они уже просто не удерживались в ней. - Ты переодевайся, а я пока буду тебе рассказывать.
Спорить было бесполезно, и Леночка, махнув рукой на подругу, стала снимать одежду.
- Вчера в «Медведе» был костюмированный бал. Я туда пошла.
- Одна? – не удержалась Леночка, расстегивая крючки на платье.
- Не одна, конечно. Его зовут Людвиг. А билеты туда стоили не меньше пяти рублей, а в кабинеты – так все пятнадцать! – она сделала большие глаза.
- Сначала там было не очень интересно. Декламировали какие-то стихи. Символисты, кажется, или декаденты, я в этом плохо разбираюсь. А потом, - она сделала паузу, - потом вышла танцовщица. А на ней одно розовое трико! И больше ничего!! Представляешь?!
- В одном трико? - Леночка недоверчиво посмотрела на подругу.
- Да-да, вот именно! Кстати, танцевала она хорошо. И на нее так смотрели! Особенно мужчины…Ты помнишь, недели две назад закончился скандальный процесс об убиении купца Коновалова?
Леночка кивнула. Процесс действительно был скандальный. Этот довольно богатый купец воспылал страстью к певице, исполнявшей по трактирам модные цыганские романсы. Да так, что женился на ней. А через три месяца дваее любовника (два, о боже!) этого купца убили. Самым пикантным было то, что и сама певица присутствовала при сцене удушения собственного мужа. И не просто присутствовала, а расшнуровала свой корсет и передала шнуровку любовникам, которые и использовали ее в процессе удушения. Кончилось же все тем, что после шумного процесса, о котором не писал только ленивый журналист, присяжные обоих любовников осудили на Сахалин в бессрочную каторгу, а певицу вчистую оправдали!
- Когда ушла эта в розовом трико, тут на сцену выходит госпожа Коновалова, та самая! И начинает петь свой романс. Скандал, скандал! И ведь ей хлопали! Ты представляешь?!
Слушая трескотню подруги, Леночка удивлялась себе. Еще месяц назад она жадно слушала бы эти новости, ахала, всплескивала бы руками, делала большие глаза. А сейчас, после девятого января, после напряженного вчерашнего дня, все это не то чтобы совсем не интересовало ее, нет. Просто все эти столичные сплетни стали чем-то далеким, нереальным.
Выпалив все новости, Геллер упорхнула, удивленная вялой реакцией Леночки.
Приведя себя в порядок (веки – помассировать, губы – подкрасить, щеки – слегка напудрить), Леночка надела свежее платье, чуть подушилась. Теперь осталась прическа, которой требовался парикмахер, но это она решила оставить на следующий день.
Забежав в находившуюся напротив Лихачевки булочную Максимова и по привычке купив там свежих саек (неудобно идти с пустыми руками!), она пошла по Среднему проспекту. Брать извозчика – слишком большая роскошь.
Оттянув старинное медное полушарие, которое заменяло звонок в квартире Аполлона Ильича, Леночка резко отпустила его. Раздался звонкий щелчок. Это было очень забавно и мило, гораздо элегантнее тупого электрического звонка, раздражающе громкого и назойливого. Через некоторое время дверь открылась, и Леночка даже рот открыла от неожиданности. Он стоял на пороге бледный, но улыбающийся. И Леночка поняла, что совершенно непроизвольно улыбается в ответ.
- Здравствуйте, Леночка! Проходите, проходите, - он шагнул вглубь коридора, но видимо, неловко, так что лицо его на мгновение скривилось от боли.
- Здравствуйте! А доктор разрешил вам вставать?
- Да я у него не спрашивал, - улыбнулся он, помогая ей снять пальто. И так уж получилось, что его руки легли на ее плечи и остановились Прерывисто вздохнув, Леночка замерла. А потом осторожно, чтобы не задеть рану, прижалась к его груди, успев подумать, какие у него большие и сильные руки.
А он, обнимая Леночку, думал о ней, вдруг за эти несколько недель ставшей для него самым близким человеком. И одновременно думал совсем о другом. И это странным образом сочеталось в одно целое. Он был здесь в этой полутемной прихожей и одновременно стоял на берегу Невы, а сильный пронизывающий ветер рывками гнал по воде короткие серо-стальные волны.

Часть 2. Офицер.

Глава 4.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. Утро.

Сильный пронизывающий ветер рывками гнал короткие серо-стальные волны. Ветер дул с залива, и Нева тяжело ворочалась в окаймленном гранитом ложе, в одночасье ставшем мелким и тесным. Вода подступила к самому краю парапетов и даже могучий Александровский мост, теперь едва выступавший над волнами, казался хрупким и ненадежным.
В этом году осень в Санкт-Петербурге затягивалась. Уж месяц, как Покров прошел, а снега нет как нет. Но чувствовалось, что еще несколько дней - и белоснежный ковер покроет булыжные мостовые столицы.
Алексей стоял у невысокого гранитного парапета и, улыбаясь помимо своей воли, смотрел на Неву, так не похожую на Дунай с его спокойной голубоватой водой. Он был дома. Дома. Впервые за два года он, наконец, мог произнести это слово. Позади гибель его друзей, позади скитания по Европе, о которых теперь не хочется и вспоминать. Осталось взять пролетку, и через четверть часа он будет около своего дома. Мать, сестра. Как там они? Что сообщили им о его судьбе? Он не видел их почти два года. А ведь сестре уже семнадцать - невеста. А может, уже вышла замуж? А Ксения... Да, Ксения. Он и сейчас помнил, как она плакала в их последний день. Просила не уезжать, как клялась дожидаться его, что бы ни случилось.
Он не был коренным петербуржцем. Отец Алексея, потомственный кадровый военный, всю свою жизнь прослужил на Урале, в Екатеринбургском гарнизоне, который покидал только во время военных компаний - Туркестанской и Турецкой. Дослужившись до подполковника, вышел в отставку. Был он домоседом и всему на свете предпочитал собственное имение, компанию друзей и охоту. Даже столицу не жаловал, что уж говорить о Париже или Ницце. Жена его, дочь отставного офицера, наоборот мечтала о столичных балах и европейских курортах, но с суровым нравом мужа поделать ничего не могла.
В имении под Нижне-Исетском прошло все детство Алексея. Скакать на лошади и стрелять из монтекристо он научился ненамного позже, чем ходить. Выучив французский, он стал запоем читать книги знаменитого Жюля Верна и мечтал, как и тот, стать путешественником. Но отец был непреклонен – только военная карьера. Алеша не спорил, военные ему тоже нравились. Потом в его жизни были гимназия в Екатеринбурге (до серебряной медали так и не дотянул) и Александровское пехотное училище в Москве. Знатное было училище, каждый москвич знал его огромное здание с белыми греческими колоннами на углу Арбатской и Знаменки. А восхищенные взгляды барышень, когда роты юнкеров в парадных мундирах с бело-золотыми погонами маршировали по улицам? А выигранные на пари бутылки шампанского при стрельбах на Ходынском поле? После англо-бурской войны в русской армии началось движение снайперов. Стрелять навскидку с двух рук из револьверов, карабинов, винтовок - у офицеров, особенно гвардейских, - считалось особым шиком. Коснулось это увлечение и их училища. Многие будущие офицеры часами не выходили со стрельбища. Командование всячески поощряло их, отдав приказ выдавать патроны без ограничения. Алексей был одним из лучших. Что и говорить, хорошее было время! Но все имеет свой конец, который неизбежно переходит в начало чего-то другого. Учеба заканчивалась, нужно было думать, что делать дальше. Служба в гарнизоне не прельщала. Это для стариков. Жаль, но ни одной военной компании не предвиделось. Европа и Азия погрузились в мирный сон, который длился уже более двух десятилетий. Газеты писали о разгоравшемся конфликте между Англией и Трансваалем, но эта война была чужая.
Он уже не ожидал новых военных компаний, когда появилось сообщение о восстании ихэтуаней в Китае, переросшее в настоящую войну. Зверства восставших привели к тому, что восемь ведущих мировых держав направили в Китай шестидесятитысячный экспедиционный корпус. Алексей сразу подал рапорт о переводе его в 12-й Сибирский полк, но опоздал, полк находился уже в Китае. Помог один из сослуживцев отца, и в начале июля 1900 года подпоручик Алексей Литвинов оказался в Сретенске, в отряде полковника Реннекампфа. Восстанием был охвачен уже весь Китай. Ихэтуани, которых чаще называли «боксерами» за приверженность к рукопашному бою, были неплохо вооружены, имели превосходство в людях, к тому же верили в свою неуязвимость от пуль и снарядов. Приходилось нелегко, о классическом ведении боя пришлось забыть. Пришлось осваивать тактику быстрых бросков, появляясь там, где их не ждали. Мергень, Малый Хинган, Цицикар – эти названия он запомнит на всю жизнь. Под Сян Синем они атаковали крепость, идя по грудь в ледяной воде. И, наконец, знаменитый марш-бросок к Гирину, когда их отряд, уже получивший название «Цицикарский», прошел за сутки 120 верст и разметал остатки мятежников.
Алексей был доволен. Это было как раз то, о чем он мечтал. Мечтал, слушая рассказы отца, мечтал, изучая в гимназии историю империи, мечтал, зубря воинские уставы в училище. Служить России, защищать родину - он был уверен, что это и есть его призвание. Он научился стрелять, почти не промахиваясь. Как-то ему в голову пришла возвышенная мысль, что за неверный выстрел на войне ставкой является сама жизнь. Он тут же мысленно посмеялся над собой. У китайцев метких стрелков не было, да и оружие было несравненно хуже. Командиры ценили снайперов, максимально стараясь использовать их искусство. Уходила в прошлое война, когда сомкнутые каре двигались друг на друга, неприцельно стреляя густыми залпами. Приходили времена скорострельной артиллерии, снайперов и кинжального пулеметного огня.
К огорчению Алексея, компания продолжалась недолго. Рейд «Цицикарского» отряда положил конец мятежу. Отдельные очаги сопротивления уничтожали прибывшие германские войска, действовавшие при этом с неслыханной жестокостью. Покрывший себя славой Реннекампф был переведен в Санкт-Петербург, в столичный гарнизон. Уезжая, он предложил нескольким офицерам ехать в столицу вместе с ним. В их числе был и Алексей. Так началась его служба в Санкт-Петербурге.
К тому времени отец его уже умер от апоплексического удара. Мать не захотела жить в том месте, где все напоминало ей о муже, и вместе с младшей дочерью Елизаветой переехала жить в Санкт-Петербург, купив небольшой дом на Васильевском острове.
Лейб-гвардии 3-й Стрелковый Его Величества полк, в котором теперь служил Алексей, был расквартирован в Гатчине. Как и в отряде Реннекампфа, Алексей получил в командование взвод. Жил в казарме, а по выходным и праздникам приезжал на Васильевский к матери. Через год был уже поручиком. Тут, конечно, были учтены его заслуги в китайской компании.
А потом он встретил Ксению. Бестужевки устраивали благотворительный бал в Дворянском собрании. Все проходило по обычному ритуалу: концерт с участием знаменитостей (которых он не знал), танцы, буфет, благотворительные лотереи, цветочные киоски… Она была с подругами, и ее светлое платье удивительно подходило к ее белокурым волосам. Они танцевали, танцевали, танцевали. Потом он провожал ее. Они стали встречаться. Ее отец был статским советником и служил по департаменту иностранных дел. Несколько раз он обедал у них дома, и мать Ксении, такая же высокая и статная, как и дочь, с понимающей улыбкой смотрела на них.
Когда Ксения узнала, что он уезжает куда-то на юг (он, конечно, не мог ей сказать о настоящей цели их миссии, об этом его специально предупредили) и надолго, может быть даже на полгода, у нее случилась истерика. Потом она пришла в себя, но только смотрела на него молящими глазами и плакала. Алексей этого совершенно не ожидал, и в какой-то момент даже заколебался. Но рапорт был уже подан, и обратного пути у него не было.
С остальными членами их группы он встретился в здании Главного штаба, где чиновники из управления внешней разведки и министерства иностранных дел проводили инструктаж. Они сдали все свои документы, и взамен их получили сербские бумаги. Теперь он был уже не Алексей Литвинов, а Милош Павлович, тоже поручик.
В Сербию они добирались через Польское генерал-губернаторство и Румынию, и прибыли в Белград в июле 1902 года. Формально они просто входили в состав гарнизона королевского конака, фактически же они стали телохранителями королевской четы Обреговичей. Этого пожелал сам король Александр, вероятно, больше доверявший русским офицерам, чем своим соотечественникам. И как позже оказалось – не зря.
Алексею было не совсем понятно, зачем такая секретность. Он заговорил об этом, когда еще они ехали в пульмане из Санкт-Петербурга. В ответ князь Рюмин лишь холодно усмехнулся, а подполковник Костомаров, старший их группы, ответил:
- Так ясен перец, сложно сейчас на Балканах. Там под каждым кустом по англичанину. Это, видишь ли, сфера их интересов. Вот и приходится нам работать там осторожно. Не дай бог, англичане узнают, что у Обреговичей служат русские советники – большой скандал будет. И в стороне стоять нам никак нельзя. По всему получается: там все к войне идет. Так-то вот.
* * * * *
Алексей подставил лицо холодному балтийскому ветру. Костомаров, Рюмин. Боже, как же давно все это было …
Он очнулся утром после той страшной майской ночи во рву, куда мятежники кидали мертвые тела. Рядом, придавливая его рукой лежал мертвый Костомаров, вторая рука его была отрублена, а тело буквально изрешечено пулями. Алексея же сильно контуженного взрывом сочли умершим. Он с трудом выбрался из страшного рва и пошел, тяжело переставляя ноги, отчаянно пытаясь остановить качающееся перед глазами небо.
Ему повезло. Он смог незамеченным добраться до улицы, где они жили. Мятежникам было не до убитых той ночью. Королевская чета была мертва, династия погибла. И сразу встал вопрос: кто встанет у власти?
Последние месяцы вся их группа не выходила из дворца. Там они жили в небольших, специально отведенных для них, комнатах. В городе у них была квартира, которую они сняли сразу после приезда в Белград и о которой никому не сообщали. Как добрался до этой квартиры, он помнил плохо. Едва отперев своим ключом дверь, он шагнул за порог и сразу потерял сознание.
Самым трудным был следующий день. При каждой попытке подняться перед глазами плыли красные и зеленые круги, пол поднимался вверх, не давая двигаться. Все же до кухни он добрался. Есть не хотелось, но он знал, что надо. Иначе совсем ослабнет. Последние недели все они жили в конаке и никаких припасов в своем жилье не держали. Повезло - в шкафчике нашлась забытая коробка флотских галет. Алексей съел пару штук и его тут же вырвало. Навалилась тошнота, в голове стучал тяжелый молот. Вот бы потерять сознание - так ведь нет; он лежал и ждал, пока мучительный приступ пройдет. Так продолжалось до следующего утра. Еще два дня он постепенно приходил в себя, питаясь галетами и крепким чаем.
На четвертый день он почувствовал себя лучше настолько, что мог двигаться, не привлекая особого внимания. Это было хорошо, потому, что из города нужно было уходить немедленно.
Алексей переоделся в гражданскую одежду, взял свои сербские бумаги на имя Милоша Павловича. С этим все было нормально. А вот денег было мало, почти все они остались в его комнате в конаке. Он повертел в руках один из своих наганов и со вздохом сожаления отложил. Прорываться с боем ему не придется, а для полиции это лишняя улика.
Есть еще одно обстоятельство. Несколько дней назад подполковник Костомаров принес откуда-то небольшую, но массивную деревянную шкатулку. По его словам, там были важные документы. Чьи они, кто ему ее дал, подполковник не сказал. Вдвоем с Алексеем они закопали ее в подвале одного из домов, предварительно тщательно завернув в плотную кожу. Теперь об этих документах знал только Алексей, но забрать их с собой было, конечно, невозможно.
Выйдя из дома, он услышал близкий орудийный гром. Все улицы были заполнены радостно-возбужденными людьми. «Живио! Живио! Живио король Петр! Живио Карагеоргиевич!». Здравицы и заглушавший их гром орудийного салюта. Белград приветствовал нового короля.
Он покачал головой. Значит, верх одержал князь Петр Карагеоргиевич. Алексею несколько раз приходилось встречать во дворце этого невысокого человека, выделявшегося среди других придворных длинными ухоженными усами, кончики которых загибались почти к ушам. Говорили, что князь умен, хитер и злопамятен. Алексей тут же подумал, что, возможно, именно князь и был вдохновителем заговора. Тем более нужно поскорее покинуть Белград. Не дай бог советнику Обреговичей попасться в руки новых властей.
Патруль он увидел вовремя. Десяток солдат во главе с унтером проверяли документы у всех подряд. Алексей повернулся и пошел в противоположную сторону, медленно, не привлекая внимания. Значит, из города просто так выйти не удастся. Он перебрал в голове с десяток вариантов действий и все отверг. Ни прокрасться, ни прорваться у него не получиться. И он вспомнил про «Bodrum». Если нельзя выбраться легально, ничего не остается, как воспользоваться путями потайными. Единственным же человеком, который мог ему в этом помочь, был хозяин траттории Сезер Ахмет. Старый турок если и удивился, то вида не показал, когда Алексей, приняв привычную чашечку кофе, попросил помочь незаметно выбраться из города. Он просто кивнул и знаком попросил Литвинова подождать. Траттория была почти пуста: в обычно полном зале сейчас сидело всего-то трое посетителей. Откуда появился человек, вдруг оказавшийся около его столика, Алексей не заметил. Он не удивился, узнав в пришедшем одного из троих в черных плащах. А уже через час он был на борту небольшой фелуки, готовящейся к отплытию. План его был простым – выбраться из Белграда по Дунаю, сойти на берег и добраться до Варшавы. А там до Петербурга рукой подать. Хочешь рассмешить бога – расскажи ему свои планы. Справедливость этого изречения Алексей оценил очень скоро.
Фелука прыгала на коротких тяжелых волнах. В крошечной каюте, которую ему выделили в обмен на пачку динаров, удушающе пахло рыбой и мочой. От качки, спертого воздуха и непрошедшей еще контузии Алексей потерял сознание. Очнулся он, от того, что в каюту врывался холодный соленый ветер. Оказавшись на палубе, он не увидел ничего, кроме бесконечной череды мрачных волн с белыми барашками. Далеко, на самом горизонте виднелись смутные очертания какого-то города. На его вопрос, что это? он получил короткий ответ – «Марсель».
А дальше начались его скитания по Европе. Он стремился в Россию, в Санкт-Петербург, но, не имея ни российского паспорта, ни денег, осуществить это оказалось очень непросто. Ему приходилось работать и грузчиком в румынском порту, и матросом на греческом судне в Марселе, и много еще кем. Как-то ему подумалось, что обладай он литературным даром господ Буссенара или Конан Дойла, мог бы написать о своих странствиях настоящий авантюрный роман. Как бы то ни было, через полтора года он все же очутился в России, в Одессе. Но это уже не имело значения, ему казалось, что оттуда до Петербурга было уже рукой подать. Так оно и получилось. Он взял билет и через несколько дней выходил из поезда на Николаевском вокзале.
И вот теперь Алексей стоял на набережной Невы, улыбаясь холодному порывистому ветру, бросавшему в лицо водяные брызги, а он даже не смахивал их. После стольких месяцев снова оказаться в России, в столице! Завтра можно будет пойти на Дворцовую площадь, чтобы доложить о своем приезде, написать рапорт, получить свои настоящие документы (сколько можно жить с этим сербскими бумагами!). А сегодня – домой, домой. К матери, к сестре.
Пролетка остановилась возле знакомого двухэтажного дома, стоявшего чуть в глубине небольшого скверика. Алексей протянул извозчику пятак и спрыгнул на мостовую. У подъезда на высоком мраморном крыльце стоял швейцар. Высокий, здоровенный, с очень низким лбом и туповатым выражением лица. Одет он был не в ливрею, а в английский сюртук, сидевший на нем, как седло на той самой корове.
«Интересно! – весело подумал Алексей. – Откуда матушка взяла этакого образину?». Он хотел было пройти в дом, но швейцар неожиданно проворно заступил дорогу.
- Не велено, - прогудел он.
- Что тебе не велено-то? – засмеялся Алексей.
- Пущать не велено. Не вставали еще.
«Странно, - удивился Алексей. - Матушка привыкла вставать рано».
- Ну, братец, ко мне это не относится. Так что отойди в сторонку.
- Не велено, - швейцар не двинулся с места.
- Доложи барыне, что сын ее приехал, - решительно сказал он.
Но на швейцара это не произвело ни малейшего впечатления. Он продолжал тупо смотреть на Алексея.
- Барин не велел. Ругаться будет. Шли бы вы господин хороший.
«Барин? Может, Лиза вышла замуж? Или они вообще переехали куда-нибудь из этого дома?» – вихрем пронеслось в голове Алексея.
– Тогда барина зови.
Швейцар нерешительно посмотрел на него, потом потянулся рукой к кнопке звонка. Некоторое время ничего не происходило.
- Спят еще. Я же говорил вам, – объяснил швейцар. – Даже звонка не слышат. Так что лучше бы …
Тяжелая парадная дверь распахнулась, и на пороге появился молодой человек в дорогом халате.
- Степан! – крикнул он высоким голосом, тут же сорвавшимся в хрип. Помотав головой и откашлявшись, он гневно посмотрел на испуганного швейцара. – Сколько раз я говорил тебе, что будить меня раньше двенадцати нельзя? Говорил? Говорил?! Что ж ты молчишь, образина?
Швейцар молча втянул голову в плечи, не зная, что сказать.
«Да это же Пьер! – удивился Алексей. - Откуда он здесь?».
Пьер был его троюродным братом и жил в Москве, редко навещая свою тетку. В последний раз они виделись года четыре тому назад. Или пять?
- Барин, барин, не виноват я, - прогудел швейцар. Губы у него тряслись. – Это все они, – он махнул рукой в сторону Литвинова.
Молодой человек в халате перевел мутноватый взгляд на Алексея и несколько секунд всматривался. Потом лицо его внезапно побелело.
Видимо, он был в состоянии утреннего похмелья, и не мог контролировать эмоции, которые явственно отражались на его лице. Недоумение, растерянность, страх,растерянность, злоба, упрямство, и наконец, решимость.
- Извините. Что вам угодно? – проговорил он уже совсем другим тоном. Так говорят с совершенно незнакомым человеком.
- Петр, да ты что?! – изумился Алексей. - Это же я! А где мама, Лиза?
- Не имею чести быть знакомым, – теперь у Пьера было непроницаемое лицо. - Извините, но сейчас принять вас не могу. Если у вас какое-то дело, приходите завтра.
Не веря своим глазам, Алексей смотрел, как его троюродный брат захлопывает дверь. Некоторое время он видел через мутное дверное стекло поднимающуюся по лестнице фигуру, потом пропала и она. Он снова остался наедине со швейцаром.
- Ну, вот говорил я вам, - швейцар облегченно вздохнул, чувствуя, что на сей раз наказание минует его. - Идите, идите. А то ведь я городового свистну. Худо будет.
Не слушая его больше, Алексей медленно пошел прочь. Где мать, где сестра? И эта невообразимая реакция Пьера. Ведь он узнал его. Узнал! И эта его растерянность, и явный испуг. Нелепо, непонятно, необъяснимо. Он брел по улице, не зная, что делать дальше.

* * * * *
Вбежав в гостиную на втором этаже, Пьер кинулся к телефону. На пути попался новомодный венский стул, и он с яростью отшвырнул его. Схватив трубку, он стал лихорадочно накручивать ручку.
- Барышня! Барышня! Три-четырнадцать, пожалуйста! Да, пожалуйста, – у него тряслись руки, что он изо всех сил вцепился в телефонную трубку.
- Михаил Семенович?! Михаил Семенович! Это Пьер. Пьер! Да! Что случилось?! Он вернулся! Вернулся! Литвинов! Алексей! Да что я путаю, я видел его пять минут назад у своего подъезда! Вы говорили мне что … Нет, он был один. Я не знаю, куда он пошел… Хорошо… Обязательно. Сообщу тут же, всенепременно, обязательно.
Повесив трубку, он подошел к высокому трехстворчатому шкафчику. Достав оттуда бутылку и граненый стакан, быстро наполнил его и поднес ко рту. Зубы противно стучали о тонкое стекло.

Глава 5.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. День.

- Барин! Алэксей Михайлович! Вай-вай-вай!
Алексей Литвинов остановился. Перед ним, неловко прижимая к груди длинную метлу, стоял Мустафа, татарин-дворник, служивший в их доме много лет. Поверх стеганого ватника на нем был надет белый передник, всегда поражавший Алексея своей чистотой. На голове неизменная шапка-ушанка с одним оторванным ухом. Как это ни странно, но лицо его за эти годы не изменилось ничуть. Все такое же морщинистое, с короткой реденькой бородкой и такими же редкими усами. Левый глаз прикрыт большим бельмом, зато правый широко раскрыт от изумления.
- Бисмиллах Рахман Рахим, - Мустафа судорожно сглотнул, - Бисмиллах… Алексей Михайлович, как же …
- Здравствуй, Мустафа, - Алексей сам поразился той радости, которую испытал, узнав старого дворника. Наконец-то на него повеяло чем-то старым и привычным из его Петербургского прошлого. – Я вернулся.
- Да-да, - быстро закивал головой татарин. Быстро оглянувшись, он взял Алексея за рукав и потянул за собой, - пойдемте, барин, пойдемте. Мустафа всэ расскажет.
Через десять минут они уже сидели в небольшой полуподвальной комнатушке в соседнем флигеле. Мустафа ловко растопил небольшую чугунную печку, от которой тут же поползло приятное тепло, и Алексей понял, что совсем замерз. Его легкое пальто было явно не предназначено для холодной петербургской осени.
- Счас, счас, я вот чаю, - приговаривал дворник, ставя на плиту большой слегка помятый железный чайник.
- Да, погоди ты со своим чаем, - нетерпеливо оборвал его Литвинов, - рассказывай! Что здесь произошло? Где барыня? Где Елизавета?
- Счас, счас, все обскажу, барин, все, а чай, он завсегда, чай. Пока говорим, он уж и закипит, – продолжал бормотать Мустафа, усаживаясь на низкий колченогий табурет напротив Алексея.
Рассказ старого дворника длился долго, перемежаемый бесконечными причитаниями и обращениями к Аллаху. А было так. Около года назад к ним в дом приехал какой-то важный чиновник. (Карета у него богатая, да внутри кожей обитая, да с гербом, а лошади цугом запряженные). Вскоре весь дом облетела весть, что Алексей погиб где-то на чужбине. Об этом и сообщил его матери тот самый приехавший чиновник. С тех пор все и пошло наперекосяк. Услыхав о смерти сына, Софья Мироновна слегла. Все плакала да плакала. Лежит вроде спокойно, а слезы сами из глаз текут. А недели через две появился из Москвы ее племянник – Петр.И от нее он уже не отходил. И вообще, держался в доме, как хозяин. А через месяц Софья Мироновна отдала богу душу. Мустафа поднял взгляд к потолку и что-то чуть слышно зашептал.
- А Лиза? – не выдержал Алексей.
- Барышня Елизавета Михайловна? Она погоревала, погоревала, да потом замуж вышла. Дело молодое. Да, сказывали, что она хотела поскорее из дома этого бежать. Уж больно ее Владимир Сергеевич, барин, тиранил. Слуги сказывали.
- За кого она вышла замуж?
- За анженэра какого-то из Варшавы. Пил-судский, по фамилии, вроде бы, а может и не так. Не помню. Она ведь сразу в Варшаву уехала. Там и свадьбу сыграли. И больше сюда уже не возвращалась. Письмо один раз прислала, это мне почтальон сказывал, а сама не приезжала, нет, – Мустафа замолчал, потом и пошел к плите, на которой уже закипал чайник.
Алексей осторожно пил обжигающий кирпично-красный чай, осмысливая все услышанное. Не этого он ждал, когда стремился сюда, в Петербург, домой. Он приехал, а дома-то и нет. При одной мысли о смерти матери сжималось сердце. Так он ее больше и не увидел. Не увидел. А Лиза где-то в Варшаве.
- Послушай, - Алексей задумчиво посмотрел на дворника, - а ты мог бы узнать адрес Елизаветы Михайловны? У почтальона или слуг, – он почему-то был уверен, что от Владимира он не узнает ничего.
- Слуг-то новый барин набрал почитай, что всех новых. Из старых тольки камердинэр Степан остался. А узнать и у почтальона можно. Почему не узнать? Можно. Вы, Алексей Михайлович, зайдите ко мне, дней через нэсколько. Глядишь, я уже и узнаю.
- Ну, спасибо тебе, Мустафа, - Литвинов поднялся со стула, отставив пустой стакан на стол. – Спасибо. – Он подумал, что неплохо бы дать старому дворнику сколько-нибудь денег, но в кармане у него оставалось всего полтора рубля. Еще раз поблагодарив Мустафу, Алексей вышел на улицу.
Он шел по Малому проспекту, глубоко задумавшись. Вон как оно повернулось. Мать навсегда покинула этот мир, сестра где-то в Варшаве с мужем. А может, и не в Варшаве… Ксения?.. А ведь и она, получив известие о его смерти, могла выйти замуж. Раньше он надеялся, что она ждет его, несмотря ни на что, а вот теперь эта уверенность сильно поколебалась. Она такая молодая, такая красивая. Алексей глубоко вздохнул. Потом мысли его вернулись к их дому и странному поведению Петра. А впрочем, такому ли странному? Немного подумав, Алексей начал догадываться о причинах поведения брата. Наследство. Конечно. Этот особняк на Васильевском острове, имения, да и немалый счет в банке. Лизу Владимир смог спровадить в Варшаву, она ведь всегда была такая тихая, робкая. И был уверен, что все наследство у него в руках. А тут вдруг появляется он, Алексей. И судя по испугу брата, в права наследства он еще окончательно не вступил. Завещание? Алексей никогда не говорил с матерью на эту тему. Смерть казалась такой далекой, такой нереальной.
Хорошо. С Петром он разберется позже. И Лизу разыщет. А сейчас его путь на Дворцовую, в тот отдел штаба, который отправлял его в Белград. Нужно доложить о прибытии. Алексей махнул рукой неторопливо проезжавшему мимо извозчику. Сговорившись за пятиалтынный, он через полчаса уже проходил под знакомой аркой.
Молодой штабс-капитан в идеально подогнанном мундире с новенькими блестящими аксельбантами встретил его в приемной, удивленно посмотрев на штатскую одежду Алексея, столь редко встречающуюся в этих стенах.
- Что вам угодно?
- Поручик Литвинов, - четко отрапортовал Алексей, щелкнув каблуками и вытягиваясь в струнку. - К полковнику Осмоловскому.
- Почему вы не в форме, поручик? Вы забыли устав? – голос штабс-капитана был похож на декабрьский лед.
- Извините, господин штабс-капитан, но я не уполномочен обсуждать этот вопрос с вами, - так же холодно ответил Алексей. - Все, что нужно я объясню полковнику.
- Полковник Осмоловский уже больше года, как переведен на службу в Генерал-Губернаторство. Откуда вы появились, что не знаете этого?
А вот это уже была плохая новость. Осмоловский был в курсе их белградской поездки. Передал ли он кому-нибудь их материалы, их документы?
- Виноват, а кто сейчас заменяет полковника Осмоловского?
- Полковник Гиржев-Бельчик.
- Тогда я должен видеть его. Поверьте, господин штабс-капитан, это действительно очень важно.
Вероятно, тон его был достаточно убедителен, потому что взгляд дежурного несколько смягчился.
- Он будет через час. Вы можете подождать его здесь на этом диване.
Делать было нечего, и Алексей опустился на небольшой кожаный диван, стоявший в коридоре, около приемной. Прошел час, другой. Мимо него часто проходили офицеры, и он ловил на себе недоуменные взгляды. Алексей привык ждать и сидел, впав в какое-то полузабытье, когда окружающее слегка расплывалось в дымке. Впервые ему подумалось, что все, происходившее с ним раньше - китайский поход, резня в Белграде, его европейский анабазис, - это так, мелочи, а настоящие проблемы начинаются только сейчас. Мысль эту нелепую он, конечно, откинул.
- Господин Литвинов!
Алексей вскочил. Перед ним стоял все тот же дежурный штабс-капитан.
- Полковник Гиржев-Бельчик задерживается. Может быть, его сегодня вообще не будет. Вас готов принять его заместитель, подполковник Гемпель. Прошу пройти в сто семнадцатую комнату.
Вздохнув, Литвинов пошел по коридору, глядя на бронзовые таблички с номерами комнат.
Подполковник Гемпель был высок, худ и совершенно лыс, несмотря на свою относительную молодость. У него были тонкие губы и близко посаженные глаза. На штатскую одежду Литвинова он глядел с плохо скрытым отвращением.
Войдя в кабинет, Алексей четко отрапортовал, стоя по стойке смирно. Подполковник, сидя за огромным столом, пристально смотрел на него, скривив губы.
- Почему вы не в форме, если вы действительно поручик гвардии? – голос у Гемпеля негромкий и скрипучий.
- Я только сегодня прибыл в Петербург.
- Откуда?
Алексей замешкался. Откуда. Хороший вопрос. Только как на него ответить? Как объяснить этому чиновнику все его мытарства в течение последнего года.
- Я был в Белграде в составе группы офицеров. Мы состояли при короле Александре Обреговиче. Во время мятежа все остальные члены группы погибли, – он стал рассказывать об их миссии, стараясь выделять наиболее существенные моменты, но чувствуя, что рассказ поневоле получается сбивчивым.
Подполковник слушал его, не перебивая. На лице его не отражалось ничего, кроме легкой скуки. Как будто к нему по несколько раз в день приходили офицеры, исполнявшие специальные поручения за границей, и выслушивать их стало его докучливой обязанностью.
- Ваши документы, - внезапно прервал он Алексея.
- Понимаете, все мои документы я сдал здесь в канцелярии перед отъездом, - смешавшись, стал объяснять Литвинов. – Сейчас у меня только сербские бумаги на имя Милоша Павловича.
Взяв бумаги из рук Алексея, подполковник долго изучал их, брезгливо держа за самый краешек. Действительно, за этот год скитаний бумаги сильно истрепались и смотрелись в руках лощеного чиновника немного несуразно. Наконец, подполковник кончил рассматривать документы и поднял взгляд на Алексея.
- Кто может подтвердить ваши слова?
- Полковник Осмоловский. Именно он отвечал за нашу отправку.
- Полковник в настоящее время находится в Варшаве.
- Вы можете уточнить в министерстве иностранных дел, в Балканском отделе. Они были в курсе нашей миссии и помогали в подготовке.
- Это все?
- Так точно.
- Хорошо. Вы свободны. Явитесь сюда через час. Бумаги ваши пока останутся у меня.
Алексей по-уставному повернулся через левое плечо и, четко печатая шаг, вышел из кабинета. Идти ему было некуда, и он решил вернуться на тот же диван, около приемной. Желудок внезапно свело, и он сообразил, что ел последний раз вчера вечером в поезде.
* * * * *
Короткий декабрьский день постепенно склонялся к вечеру.
«Да, в Гатчину, в полк сегодня при любом повороте дела уже не успеть, – подумал Алексей с некоторым беспокойством. - Не ночевать же на улице?» Гостиница? Нет, явно слишком дорого. Остаются меблированные комнаты, но кто знает, какие там сейчас цены. Нужно еще поужинать, да еще, чтобы осталось на билет до Гатчины. А денег осталось чуть больше рубля. Слишком мало. Это ничего. Вернется в полк, там ему выплатят жалованье за все это время. Это в армии было поставлено четко. От нечего делать он стал прикидывать. Основное жалование, как поручика гвардии - семьсот восемьдесят рублей в год, плюс добавочное – еще триста. Столовые – еще триста шестьдесят казначей может и не выплатить, как не выплачивали их офицерам, возвращавшимся из плена. Ну, да бог с ними. Все равно, ему причитается не меньше трех тысяч. Деньги немалые. Нужно только добраться до Гатчины и подать рапорт по команде. Но это будет завтра, а что делать сегодня? Это где-нибудь в Марселе такую проблему он решил бы легко, пошел в доки, поработал несколько часов грузчиком, местные clochards[10] устроили бы на ночлег. Пришлось признать, что собственную столицу в этом отношении он знает намного хуже.
Подумав, он сунул руку во внутренний карман френча, одетого под пальто, и нащупал небольшой предмет.
Это было кольцо. Платиновое, с тремя красиво ограненными изумрудами. И сразу на Алексея нахлынули воспоминания. Исчез длинный коридор с деловито спешащими офицерами, исчез серый петербургский день. Перед ним плескалось ярко-голубое море, на волнах которого покачивались небольшие рыбацкие суденышки, а там дальше по берегу был Марсель. Алексей только что вернулся из рейса на таком же небольшом суденышке. Они ходили на Корсику и, без сомнения, везли какую-то контрабанду, хотя шкипер, грек с хитрыми бегающими глазками, уверял всех, что занимается совершенно законной коммерцией. Плевать. Это его дело. Главное, что деньги он отдал полностью. Хорошие деньги. Алексей шел по морскому берегу в хорошем настроении. Денег он заработал немало. Еще немного - и можно будет собираться домой. Тут к нему и подбежал худенький черноволосый левантинец. Он быстро говорил на странной смеси французского языка и корсиканского диалекта, да еще вкраплял итальянские, испанские и, к удивлению Алексея, русские слова. Правда, из тех, что в книгах не печатают. И все же Алексей его понял. Левантинец предлагал ему купить кольцо. Вот это. Достав из лохмотьев ярко сверкнувший на солнце ободок, он протянул его Литвинову. Хорошее кольцо. И недорого, совсем недорого, всего четыреста франков. Ну, пускай будет триста пятьдесят. Алексей рассматривал кольцо, рассеянно слушая корсиканца, что-то говорившего о большой семье, голодных детях, долгах, больной матери. Очевидно, что кольцо было краденое. А может быть, за ним тянулся и кровавый след. Может быть. И рассказ был, конечно, вымыслом чистой воды. Но что-то в этот день случилось с Алексеем, который старался в такие темные истории не вмешиваться, и он, достав из кармана пачку кредиток, отсчитал деньги.
Теперь это кольцо лежало у него в кармане. Может, заложить его? А потом, когда появятся деньги, выкупить. Не хотелось этого делать. Кольцо он мечтал подарить Ксении, для этого и вез его через всю Европу. Он не знал, где она сейчас, что с ней, с кем она. Но все же надеялся, что ждет, и кольцо было символом этой надежды.
Час прошел. Алексей поднялся с дивана и пошел к кабинету Гемпеля. Подполковник все так же сидел за своим столом. Подняв голову от бумаг, он неприязненно посмотрел на вошедшего Литвинова.
- А, явились. Так вот, господин, не знаю, как вас там, Литвинов-Павлович. Я навел справки в нашей канцелярии и в Балканском департаменте министерства иностранных дел. Только людей зря отрывал от работы, - поморщился подполковник. - Никаких миссий в Белград никто не посылал. Ни о Литвинове, ни о Павловиче никто никогда не слышал. Это мне подтвердили положительно.
Алексей стоял, не веря своим ушам. Как же это? Как это никто не посылал, никто не слышал?
- Поэтому, - тем временем продолжал Гемпель своим скрипучим голосом, - вам, милостивый государь, лучше всего удалиться. Следовало бы вас задержать, как подозрительного афериста. На прошлой неделе вот со складов первого конно-гренадерского полка пропало триста комплектов парадной формы. Не иначе, как такие павловичи, вроде вас, руку приложили. Я вас больше не задерживаю, – повысил он голос.
Алексей не помнил ни как он выходил из здания штаба, ни как шел куда-то по площади, потом по какому-то скверику. Когда он пришел в себя, оказалось, что он стоит на углу Невского и Малой Морской. В душе разливалась ледяная звенящая пустота. Он не понимал. Ничего не понимал. Не знал, что делать, куда идти. Да и зачем.
Потом в нем стала подниматься злоба. Тяжелая, черная. Она шла откуда-то снизу, заполняя его целиком, вытесняя ледяную пустоту. И когда она дошла до головы, его пробило жаром так, что он мгновенно вспотел. Это было, как после контузии, тогда в Белградском конаке.
«Тряпка! - выругал он себя. - Ты чего испугался? Чиновника какого-то? Ты прошел пол-Европы, ты добрался до России, до Петербурга, так неужели ты не сможешь разобраться здесь?! Нужно найти знавших его людей. Генерала Кашерининова, полковника Осмоловского. Реннекампфа, наконец. Он теперь, должно быть, уже генерал. Они-то его помнят, подскажут, что делать, помогут. Должны помочь.
Но это все потом. А сегодня нужно где-то найти ночлег. И, наконец, чего-нибудь поесть.
* * * * *
- Так он приходил сегодня?!
- Так точно, господин полковник! Приходил. Я его выставил.
- Как выставили?! Да вы понимаете, что наделали?! Где теперь его искать?
- Виноват. Но… Михаил Семенович, вы же мне этого не приказывали!
- Но головой-то думать надо! Ведь он же может пойти в министерство иностранных дел, и неизвестно на кого там попадет. А если он доберется до Реннекампфа? Об этом вы подумали? Они старые сослуживцы еще по китайской компании…
- Реннекампф сейчас в Манчжурии…
- Реннекампф позавчера приехал в Петербург!
- Но я не знал!
- Да ничего не надо знать, думать надо! Думать! И чтобы завтра утром у меня на столе лежал список всех мест, где Литвинов может появиться. В восемь ноль-ноль. Понятно?!
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Глава 6.
Санкт-Петербург.
14 ноября 1904 года. Вечер. – 15 ноября 1904 года день.
Алексей, не торопясь, дошел до Гостиного Двора и остановился у здания городской Думы. Темнело. Фонарщики зажигали фонари, ползая по приставным лесенкам. По Невскому время от времени проносились конки, позвякивая чем-то железным. Обдавая многочисленных прохожих клубами голубоватого дыма, пробежал самодвижущийся экипаж, «авто», как называли его французы. С темнотой пришел холод, усиливающийся с каждой минутой. Нужно было что-то решать. В конце концов, кольцо из ломбарда он может выкупить в тот же день, когда получит деньги в полковой кассе.
Мимо один за другим медленно проезжали извозчики - ждали пассажиров. Алексею даже не пришлось подзывать их, стоило ему подойти к краю тротуара и выжидающе оглядеться, как около него тут же остановилась пролетка. На козлах сидел ямщик с густой черной бородой. Повернувшись к Литвинову, он спросил густым голосом:
- Ну, барин, куда ехать?
- Поезжай, - махнул рукой Алексей, усаживаясь в пролетку. Ему нужно было сдать в заклад кольцо, но идти в ломбард в центе столицы он не решался: с его бумагами это было неосторожно. А ни одного знакомого процентщика у него в Петербурге, естественно, не было.
- А скажи-ка, братец, - обратился он к ямщику, - не знаешь ли ты где можно одну вещицу в заклад сдать?
Ямщик через плечо бросил испытующий взгляд на Алексея.
- Да как не знать, ваше благородие. Вестимо, знаю. Туда что ль ехать?
- А далеко ехать-то?
- Да, нет, недалече. Тут, почитай, рядом.
- Поезжай.
Пролетка свернула с Невского и неспешно покатила по Садовой.
- А почему ты назвал меня «ваше благородие»? – спросил Алексей, глядя на широченные плечи возницы, туго обтянутые тулупом. Здоров был ямщик и, по судя всему, очень силен. Под стать ему была и лошадь - настоящий владимирский тяжеловоз, разительно непохожий на щегольских рысаков во множестве ездивших по столице.
- Дык глаз наметанный офицера издалека видит. Работа у нас такая. Сразу надобно видеть, что за пассажир попался, - охотно стал объяснять ямщик, усмехаясь в усы. – Простого звания человек - одно дело, купец - совсем другое. Ну а ежели благородный – это, наоборот, третье. А уж вы, ваше благородие, офицер. Пусть на вас хоша и пальто статское. В карты, что ль проигрались, извиняйте за любопытство, что заклад понадобился?
- Ты езжай, езжай! твое дело лошадью править, - Алексею не понравился чересчур любопытный и разговорчивый ямщик, еще и обладавший весьма острым взглядом.
- Оно так, оно конечно, - охотно согласился возница.
Неспешно выбрасывая вперед могучие копыта, кобыла влекла пролетку вдоль по Садовой. Прошло несколько минут и слева показалась стройная башня Спаса на Сенной. Около нее толпился народ, ожидая, вечерней службы. Несколько попрошаек кинулись к пролетке, едва она показалась на площади.
- Барин, дай копеечку!
- Подай, милостивец! Век за тебя буду бога молить!
Но ямщик грозно щелкнул кнутом, и они отстали, бросая на возницу злобные взгляды. Проехав Сенную площадь, пролетка свернула на Забалканский проспект и вскоре остановилась.
- Пойдемте, ваше благородие, проведу. – Ямщик неожиданно легко соскочил на землю. - Двугривенный с вас. А то ежели куда потом надо ехать - дык я могу и подождать.
- Нет, ждать не нужно, езжай, - после некоторого раздумья сказал Литвинов, отсчитывая вознице четыре пятака. – Ну, куда тут надо идти?
Ямщик уверенно пошел вперед, походка у него была мягкая, упругая. Идя следом, Алексей стал прикидывать, сможет ли он справиться с этим здоровяком в случае чего. Не то чтобы он возницу в чем-то подозревал, а так, на всякий случай. За последние месяцы жизнь многому научила. Получалось, что справится, не зря же им серб Чосич вбивал премудрости французской борьбы. Да и общение с марсельскими контрабандистами тоже не прошло даром, добавив навыков в рукопашном бое без правил. Так что, если этот верзила замышляет какую-нибудь пакость, его ждет весьма неприятный сюрприз.
Тем временем они прошли узким переулком и оказались в большом дворе. Справа Литвинов увидел слабо освещенную вывеску «Колониальныяъ Товары».
- Вот туда и заходите, ваше благородие. А на вывеску не смотрите. Спросите Брока Джеймса Эдуардовича. Он все вам и сделает. Ну, прощайте!
Алексей сунул ему еще один пятак и, дождавшись, пока высокая крупная фигура ямщика исчезнет за углом дома, толкнул тугую массивную дверь. За ней оказался маленький темный тамбур. Открыв вторую дверь, такую же массивную, он оказался внутри большого, жарко натопленного помещения. В высокой унтермарковской печи гудело пламя, все окна были плотно закрыты, поэтому воздух в помещении был тяжелый и спертый.
- Закройте скорее, закройте! Сквозняк же, вы что не видите! – маленький человечек, стоявший за длинным прилавком, раздраженно смотрел на Алексея. – Плотнее, пожалуйста! Я прошу вас!
Усмехнувшись, Литвинов плотно прижал рукой дверь и вышел на середину комнаты. Бросив взгляд на полки, занимавшие все пространство стен, он только покачал головой. Странная это была лавка. Чего только тут не было! Трости с резными, костяными набалдашниками, пачки прессованного табака, миниатюры в восточном стиле, чугунные утюги, никелированные самовары, приборы для письма. Особенно привлекли внимание Алексея стоявшее на подоконнике чучело гигантской черепахи и висевший над прилавком английский штуцер восьмого калибра.
- Итак, милостивый государь, чем могу служить? – человечку за прилавком, видимо, надоело ждать, пока посетитель закончит рассматривать все эти диковины.
- Мне нужен господин Брок. Джеймс Эдуардович Брок. – сказал Алексей, повернувшись к человечку.
- Это и есть я. Слушаю вас.
- Видите ли, господин Брок, - начал Алексей, слегка смущаясь. Ему еще никогда не приходилось отдавать вещи в заклад, да еще в таком странном месте. – У меня есть одна вещь…
- Желаете продать? Заложить? Что за вещь? - перебил его хозяин лавки. – Показывайте!
Алексей достал из кармана кольцо и выложил его на прилавок. Увидев ярко блеснувшее кольцо, Брок необычайно оживился. Он тут же нырнул куда-то под прилавок, а появился оттуда уже с одетым на правый глаз окуляром ювелира.
- Так-так-так, - забормотал он внимательно разглядывая кольцо через окуляр. – Интересно-интересно. А вот так?.. – он продолжал что-то неразборчиво бормотать, но уже по-немецки.
Литвинов терпеливо ждал несколько минут. Наконец, Брок с глубоким вздохом сдвинул на лоб окуляр и посмотрел на Алексея.
- Мои поздравления, молодой человек. К вам в руки попала очень интересная, в каком-то смысле уникальная вещь. Я, конечно, не спрашиваю, как именно попала. Броку приносят - Брок берет. Брок не задает вопросов. Это мой принцип – не задавать вопросов, - человечек поднял вверх указательный палец. – Я бы купил у вас эту вещицу. Моя цена, - он задумался, глядя в пололок и беззвучно шевеля губами, - да, моя цена – четыре тысячи девятьсот сорок пять.
- Я бы хотел оставить кольцо в заклад, - негромко проговорил Алексей.
- Жаль. Очень жаль. Беру, конечно, беру. Но надеюсь, - он снова поднял вверх палец, - что вы передумаете. Брок умеет ждать. Это моя профессия – ждать. Итак, заклад, – он снова зашевелил губами, - так, так, минус процент, да, да. Итого – триста двадцать. Срок – два месяца. Бумаг, конечно, никаких. Не волнуйтесь, Броку можно верить на слово. Это вам любой скажет. Он убрал кольцо куда-то под прилавок и тщательно отсчитал деньги. Три новеньких хрустящих «катеньки» и целый ворох стареньких ветхих рублевок. Алексей, не считая, сунул деньги в карман френча.
- Люди, которые не пересчитывают деньги, - с неодобрением заметил хозяин лавки, - либо глупы, либо излишне самоуверенны. И то и другое до добра не доводит. Подумайте о словах Брока прежде, чем неприятности найдут вас.
- Спасибо за совет, господин Брок, - усмехнулся Алексей. Неприятности и так окружали его, куда же еще? - Не подскажете, есть ли поблизости приличный трактир?
- Вы спрашиваете у Брока приличный трактир? Почему нет? Выходите из лавки, поворачиваете направо, еще раз направо, и вы на Забалканском. Перейдете на другую сторону и тут прямо он. Спросите там коньяк - останетесь довольны.
Покинув странную лавку, Литвинов пошел искать трактир. Брок объяснил все верно, и уже через пять минут он стоял у большой вывески «ТРАКТИРЪ».
Прошло, наверное, часа полтора, и на улице совсем стемнело, когда Алексей снова вышел на улицу. Голова слегка кружилась, а во всем теле была приятная тяжесть. Да, трактир был хорош. Именно о таком он иногда с ностальгией думал, мотаясь по Европе. И белорыбица была, и селяночка с осетриной, и поросеночек с кашей. И насчет коньяка Брок не обманул. Коньяк оказался настоящий, шустовский. Будучи в Москве, Алексей не раз слышал, что нектару шустовскому ни один французский в подметки не годится. Побывав в Европе, он знал, что это не так, но от этого удовольствие от ужина меньше не становилось. И потраченных семи рублей было не жалко.
Теперь оставалось найти гостиницу. Рядом с трактиром стояло несколько пролеток.
- Эй! Извозчик! – крикнул Алексей. Тут же рядом остановилась пролетка. – В гостиницу! Хорошую. Только не слишком дорогую. Пошел!
Пролетка сорвалась с места. Алексей сидел, привалившись к деревянной стенке, и чувствовал, что глаза его закрываются. Усталость, плотный ужин на совершенно пустой желудок да графинчик коньяка сделали свое дело. В какой-то момент он открыл глаза и понял, что спал. Пролетка продолжала неторопливо катиться по слабо освещенным редкими фонарями улицам. Неторопливо, неторопливо…
Сквозь дрему Алексей почувствовал смутную тревогу. Что-то было не так. Что? Уставший мозг отказывался думать, анализировать. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить липкую дремоту. Из-за чего это беспокойство? Он едет в гостиницу. Едет на извозчике. Извозчик! Алексей быстро трезвел. Это был тот самый извозчик. Тот, что вез его в лавку к Броку. Почему он? Откуда? Он уже хотел крикнуть вознице, чтобы тот остановился, но не успел. Пролетка вдруг резко затормозила, и в нее с двух сторон вскочили две темные фигуры. Алексей не успел ничего сделать, как на голову ему набросили мешок, а потом навалились с обеих сторон, не давая двинуться…
Литвинов даже заскрипел зубами от злости. Это надо же! Выбраться из белградской резни, из трущоб Марселя - и попасться в такую простую ловушку здесь, в Петербурге! Глупо, ах, как глупо! Прав оказался Брок – будешь чересчур самоуверен – получишь неприятности. Он попытался резко рвануться в сторону, но руки его были зажаты, как в тисках, и его отчаянная попытка привела только к тому, что его ударили по голове. Кулаком, но с такой силой, что у него лязгнули зубы, а перед глазами поплыли красно-зеленые круги.
Больше он не пытался освободиться, понимая бессмысленность этих попыток здесь, в пролетке.
Как будто отвечая его мыслям, пролетка остановилась. Судя по тишине, царившей вокруг, они были где-то на окраине, скорее всего на южной, где-нибудь за Обводным каналом. Алексея бесцеремонно вытолкнули из пролетки так, что он упал на колени. Он услышал грубый смех. Две пары сильных рук рывком подняли его на ноги. Обострившимся слухом он определил, что противников у него четверо: ямщик, стоявший около лошади, двое, что держали его за руки, и еще один, только что подошедший сбоку.
- Ну, привезли?
- Привезли!
- Как же!
Теперь он точно знал, где находится каждый из четырех. Пожалуй, пришло время действовать. А то еще свяжут руки, тогда все будет гораздо сложнее.
Удар локтем в лицо тому, что справа! В ответ крик боли, значит, попал. Захват, подножка, толчок - и тот, что слева, падает на землю. Прыжок в сторону, руки сами срывают мешок с головы. Можно оглядеться.
Неширокая улица. Деревянные дома. Точно, окраина. Он стоял во дворике у большого двухэтажного деревянного дома. Была уже ночь, но почти полная луна заливала двор ровным светом. Это плохо. Сейчас лучше полная темнота: проще уйти.
Те двое уже встают. Парни здоровые. Даже в лунном свете видно, что лица перекошены от ярости. В их руках ничего не видно. Слева от пролетки надвигается ямщик. В левой руке - дубинка. Четвертый – низенький, щуплый, - чуть дальше. В руке что-то блестит. Ясно. Ну что же, господа …
Он быстро понял, что все четверо не имеют ни малейшего представления о правильной рукопашной схватке. Так, деревенские драки на кулачках, не больше. Опасность и свежий воздух давно выветрили остатки усталости и алкогольных паров. Алексей довольно легко уклонялся от могучих, но медленных ударов. Они тяжело топтались, размахивая кулаками и мешая друг другу. Нырок под руку, захват, бросок. Тело тяжело ударяется о землю. Ямщик размахивает дубинкой, но попадает по голове низенькому, который со звоном роняет нож, и хватается за голову. Нырок, захват. Верзила, нелепо дергаясь, пытается освободиться из железного двойного нельсона. Дурачок! Бросок! Ямщик отступает и кидается бежать по улице. Ну и пес с ним! Остальные лежат и стонут под ногами. Все.
Алексей быстро пошел к пролетке. Мешкать не следовало. Неизвестно, сколько их там еще в доме. Он не увидел, а скорее почувствовал какое-то движение сзади, но уклониться уже не успел. Полутемная ночь взорвалась яркими искрами от страшного удара в затылок.
«Пятеро их было», - мелькнула последняя мысль, и яркие искры сменились темнотой.
* * * * *
Голоса. Они гудят, как назойливые мухи, но ни одного слова не разобрать. Веки тяжелые, налитые свинцом, не поднять. Алексей уже настолько пришел в себя, что чувствовал под собой что-то твердое, ровное. Пол? Лавка? Тепло - значит он в помещении. Он попытался двинуть руками и понял, что руки связаны грубой веревкой. Ноги тоже связаны. Теперь он уже окончательно пришел в себя. Голоса приблизились.
- … этот шпан бановый снял котлы у одного оленя, да потаранил их в майдан, а амаска ему восьмерки закружил.
- Зеленый он еще. Сявка.
Смех.
- Ничо. Вот академию пройдет - поумнеет. А то он, мойщик, только китовать горазд[11].
- Во, позырь, этот формазон[12], кажись, очухивается.
Алексей с трудом открыл глаза. В голове гулко билась звенящая боль. Комната качалась так, что ему пришлось закрыть глаза. Когда он открыл глаза вновь, темные деревянные стены и потолок больше не двигались. Приподнявшись на широкой деревянной лавке, на которой, как оказалось, он лежал, Алексей осмотрелся. Комната большая, светлая, с четырьмя окнами, через которые в комнату лился яркий солнечный свет. В высокой круглой печи потрескивали поленья. На длинном, покрытом белой скатертью столе, пофыркивал пузатый медный самовар. В красном углу над столом массивная темная икона с лампадкой.
За столом сидели четверо. Двоих Алексей помнил. Молодого верзилу и низенького вертлявого, с замотанной полотенцем головой. Понятно. Это когда вчера ему дубинкой попало. Сегодня он смог их рассмотреть лучше. Молодые парни, обоим явно еще нет и двадцати. Двое других Литвинову знакомы не были. Вполоборота к нему на массивной скамье сидел настоящий великан. У него было неприятное лицо с тяжелым квадратным подбородком, очень низким лбом и маленькими глазками. Комплекцией и шириной плеч он живо напомнил Алексею Стояна Чосича, его инструктора по французской борьбе и схваткам, где никаких правил нет, хотя Чосич был, пожалуй, на голову ниже. Лет тридцати или около этого. Четвертым за столом сидел старик. Морщинистое лицо, усы, длинная окладистая русая борода с обильной проседью. Он, слегка улыбаясь, ласково смотрел на Алексея, прихлебывая чай из глубокого блюдца. Одеты все обычно – черные штаны, заправленные в сапожки, длинные белые рубахи, тонкие кожаные пояски.
«А ведь он, похоже, здесь главный, - подумал Литвинов, глядя в светлые внимательные глаза старика. – Да не так уж он и стар, не больше пятидесяти, это просто седая борода сбивает. Крепкий еще мужик, вон какие плечи широкие».
- Ну что, мил человек, оклемался? – у старика был приятный тенор, какой бывает у артистов театра, учителей словесности да проповедников. - А то мы уж все жданки прождали. Здоров ты, однако, спать-то. Ну, да ладно. Поговорим, что ли?
- Можно и поговорить, - хрипло проговорил Алексей, с трудом ворочая пересохшим от жажды языком. Он не понимал, чего от него хотят эти бандиты. Ограбить и убить его могли еще вчера, но почему-то этого не сделали. В любом случае нужно было тянуть время, тогда могли появиться шансы выбраться живым из этой скверной истории.
– Только странный у нас разговор будет.
- Чем же странный, мил человек? Уж извини, не знаю, как правильно величать. Ксиву мы у тебя нашли, да только вот есть у меня сомнения, что ты и есть тот Павлович. Может, скажешь, как величать тебя?
- Да, что ты с ним церемонии разводишь, Трифоныч?! – не выдержал верзила. - Пришить его, да и дело с концом!
- Умри, баклан![13] – Трифоныч метнул на верзилу из-под густых бровей такой взгляд, что тот моментально умолк и стал вроде даже меньше ростом. – Не твоего ума толковище.
Алексей приподнялся и сел на лавке, удовлетворенно отметив, что голова больше почти не кружится. Теперь он видел стол, на котором стояли чашки, блюдца, тарелки с какой-то едой, высокая желтоватая голова сахара с отколотым краем. Рядом с блюдцем Трифоныча лежал массивный кистень. Больше никакого оружия в комнате видно не было. Что, впрочем, не означало, что его не было.
- Можешь называть меня Милош, - коротко сказал он старику.
- Ну, Милош, так Милош. – кивнул Трифоныч, - сейчас это без разницы. Ежели договоримся, так сам все расскажешь, а не договоримся … – он нехорошо улыбнулся. – Так вот. – Он налил в блюдечко чай из расписной чашки, бросил в рот несколько кусочков мелко колотого сахара и с видимым удовольствием прихлебнул с блюдца.
Алексей молча смотрел на всех четверых, прикидывая свои шансы. Тех двоих вчерашних, что сидели у края стола, в расчет можно было не брать. Великан, похожий на Полифема, как того изображали в иллюстрациях к греческим мифам Шваба, только с двумя глазами. Это серьезнее. Силы у него, как у пары медведей. Но, как правило, у таких гигантов плоховато с реакцией. В природе всегда так: чего-то больше, а чего-то меньше. Посмотреть бы, как он двигается. Остается Трифоныч. А вот он-то, пожалуй, самый опасный из всех четверых, несмотря на годы. Битый волчара, по всему видно. Алексей вспомнил о вчерашнем молниеносном ударе сзади по затылку, который он даже не успел заметить. Уж не этим ли кистенем, что у правой руки этого Трифоныча? А что, вполне возможно. Так что начинать нужно непременно с него. Но пока связаны и руки и ноги, сделать он ничего не сможет. Вот если бы его развязали… Ладно, пока потянем время. Ведь что-то им от него нужно. Это и есть его шанс.
- Ну, так что, ваше благородие? Что скажешь?
- Что-то я не пойму, чего ты от меня хочешь, Трифоныч, - Алексей по очереди напрягал мышцы, пытаясь разогнать по жилам застывшую кровь.
- Да есть к тебе одно дело, есть Офицер. Я тебя, пожалуй, Офицером звать буду. А то Милош - это уж прямо как пса какого, прости господи. Так вот, Офицер. Когда надысь[14] ты ребяток моих раскидал, они прямо рвались тут же тебя на ленточки порезать, уж очень обиделись.
Судя по взглядам ребяток, они бы и сейчас с удовольствием это проделали.
- А вот я не позволил. И не только из христианского добросердечия, хоша каждая загубленная душа – грех великий, - он истово перекрестился на икону. - А тут такое дело, Офицер. Людей у меня не хватает. Понимаешь? Да не этих, - он пренебрежительно махнул рукой в сторону молодых, - таких шестерок – пруд пруди. Людей мало. Грамотных да толковых. Вот я на тебя смотрю. Ксива сработана хорошо, не один мент[15] не подкопается. Билет на железку аж из самой Одессы. Опять же фикс со звездочками зелеными[16] майданщику отнес. Непростой ты фрукт, ох непростой. А по замашкам – барин.
- Заяц[17] он, - снова заговорил великан. Голос у него был хриплый с присвистом.
- А может ты и прав, Сохатый, - прищурился Трифоныч. – Не всем же охота за царя-батюшку помирать. Не первый случай, – он немного помолчал. – Так вот хочу я тебе Офицер предложить к моей ватаге присоединиться. Поначалу я хотел тебя просто пощипать, как формазона залетного. Потом гляжу – человек серьезный, может пригодиться. Нужны мне людишки, что не просто сейф шпилькой дамской откроют. У меня уже и такие есть, верно, Шпон? – молодой вертлявый парень только утвердительно осклабился. – А нужны образованные, обхождение знающие, такие, что в любой банк войти могут, а швейцар да городовой у входа только шапки от почтения ломать будут. Понял? Ну и в месиловке[18] глянулся ты мне. Так что скажешь?
Этот варнак предлагает ему, гвардии поручику Литвинову, вступить в их банду?! На какой-то момент от ярости у Алексея перехватило дыхание. Чтобы успокоиться он сделал несколько глубоких вдохов.
- Ты не думай, - по-своему истолковав его молчание, заговорил Трифоныч, - мы люди серьезные. И бумажек и рыжевья[19] в достатке. Долю получишь честную, даже не сумневайся.
- А если я откажусь? – Алексей пристально смотрел на старика. - Не привык я, чтобы меня таким манером в гости зазывали.
- Отказаться можешь, - усмехнулся Трифоныч. - Только тогда из этой горницы ты уже не выйдешь. Не смогу я тебя на волю отпустить, уж прости, – ловким движением он подбросил и снова поймал тяжелый кистень с массивным железным шаром на конце блестящей цепочки. – Только ты не думай, что так вот согласишься, а потом через пару дней сбежишь. Нет. – Старик широко улыбнулся. – Ты у нас сначала крещение пройдешь. Запорешь пером городового, а лучше – пристава. Вот тогда ты наш, тогда тебе обратного хода нет. Ну, что скажешь?
- Мне подумать надо, - покачал головой Алексей.
- Сразу видно, из антеллигенции. – покачал головой старик. - Все бы вам думать да думать. А что тут думать-то? Тут решать сразу надо. Я ведь дело предлагаю. Да и то сказать, какой у тебя выбор?
- Я сказал – подумать надо, - твердо сказал Алексей. - А выбор, что ж, он всегда есть. Ты бы лучше развязал меня. Серьезное дело предлагаешь, а сам меня спеленутым держишь. И хочешь, чтоб я еще и верил тебе?
- Будь по-твоему, - после небольшого раздумья кивнул Трифоныч. - Сохатый, развяжи ему руки. А ноги пусть пока так останутся, а то уж больно он прыток.
Великан поднялся со скамьи. Стоя, он казался еще огромнее. Двигался он, как с неудовольствием отметил Алексей, быстро и ловко.
Подойдя к Алексею, Сохатый без всякого усилия поднял его за плечи и легко кинул на скамью слева от Трифоныча. Потом в его руке появилась небольшая финка со слегка изогнутым лезвием. Видно, ему было лень возиться с узлами, и он просто полоснул по веревкам на руках.
Сбросив остатки вязок, Литвинов некоторое время массировал запястья.
- Вот что, Офицер, - аккуратно поставив пустое блюдечко на стол, сказал Трифоныч. - Дам я тебе на раздумья аж целый час. Видишь, какой я добрый? Ежели ничего не надумаешь, считай, что не договорились. А пока ешь, пей, что бог послал, – он показал на стол, на котором стояли тарелки с отварной картошкой, солеными огурцами, здоровенным шматом сала и куском копченого окорока.
При одной мысли о еде Алексея начало подташнивать, но он взял в руки сало и поискал глазами, чем бы его отрезать. Это была проверка – дадут ли ему в руки нож? Не дали. Сохатый, перегнувшись через стол, забрал у него сало и моментально нарезал на тонкие кусочки. С острой, как бритва, финкой он управлялся виртуозно, это тоже следовало учитывать. Закончив резать сало, финку он просто воткнул в стол.
Алексей обвел глазами комнату, промеряя расстояния, потом прикинул шансы. Получалось неплохо. Он выбрал самую большую чашку из стоявших на столе и стал наливать в нее воду из самовара. Самовар не чайник – вода в нем кипит все время. И это очень удачно. Кипяток – тоже оружие.
- Давно к нам с Манчжурии[20]? – прищурился на него Трифоныч.
- А ты давно с Сахалина[21]? – в тон ему спросил Алексей, и видимо, угадал, потому, что Сохатый загыгыкал, затрясся, что означало, наверное, веселый смех. Сейчас они активных действий от него не ждут, уверены в себе, а поэтому …
- А с чего это ты, Офицер…, - Трифоныч начал поворачиваться к нему с нехорошо потемневшим лицом, но закончить движение не успел. Чашка с кипятком еще летела в лицо Сохатому, а Алексей уже сжался в пружину и резко распрямившись, ударил старика связанными ногами в лицо. Из горла великана вырвался нечленораздельный рев, живо напомнивший паровозный гудок. Воспользовавшись тем, что два самых опасных соперника на время оказались выведенными из строя, а двое молодых парней от неожиданности застыли на месте, Алексей перегнулся через стол и схватил финку. Еще несколько секунд у него ушло, чтобы перерезать веревки на ногах. Тысячи иголочек впились в икры с такой силой, что он чуть не закричал. Он понял, что несколько секунд не сможет двигаться, пока кровообращение в ногах хоть чуть-чуть не восстановится, и бросил взгляд на противников. Старик лежал без движения. Это хорошо. Здоровенный молодой парень выскочил из-за стола, опрокинув табуретку, и прижался спиной к стене. Зато второй успел ужом выскользнуть за дверь. Сохатый уже немного оклемался и тянул к Литвинову огромные руки. Он часто моргал и не успел заметить летящий ему прямо в лоб кистень. Когда рухнет башня в Пизе грохота вряд ли будет больше, чем от падения великана, по пути разметавшего лавки и врезавшегося головой в стоявший неподалеку комод.
В комнате наступила тишина. Не обращая внимания на прижавшегося к стене парня, который полными ужаса глазами смотрел на него, видимо, ожидая смерти, Алексей быстро обыскал карманы старика. Уходить отсюда без денег он не мог. Найдя пачку ассигнаций, он сунул их к себе в карман. Не считать деньги, кажется, стало входить в привычку. Брок бы не одобрил. Быстро выбравшись из-за стола, Алексей подошел к парню.
- Господи, иже еси на небеси…, - бормотал тот полузакрыв глаза, видимо, готовясь к смерти.
За дверью послышались шаги, и в комнату влетел вертлявый Шпон с двустволкой в руках. Неизвестно зачем Трифоныч держал его в своей банде, но уж точно не как меткого стрелка. Пуля прошла в полуметре от головы Алексея и звонко ударила в самовар, из которого тут же ударили две струи смешанного с паром кипятка. Второго шанса давать ему не следовало. Литвинов сделал длинный стелящийся шаг и ударил. Надо было бы финкой, что была под рукой да в горло. Пожалел. Ударил ребром ладони. И ведь знал, что жалость эта потом боком выйдет, а сломать себя не смог. Поднял ружье – отличную тулку ручной работы – переломил стволы подцепил финкой и вытащил патроны. Один был стреляный, из него тянуло гарью. Зато второй целый. Алексей только покачал головой, увидев пулю-жакан[22]. Замок ружья был хорошо смазан. В сенях было грязно, и он без труда нашел кучку песка. Это было то, что нужно. Нехорошо улыбнувшись, он сыпанул немного песка в казенную часть обоих стволов, сложил ружье и прислонил к стене. Пусть теперь стреляют. Все это заняло у него не более нескольких секунд. А ему пора уходить.
Во дворе было пусто, никто не торопился на звук недавнего выстрела. Алексей быстрым шагом пошел в сторону улицы, потом обернулся. Расчет был верным. На крыльцо выскочил парень (да не Шпон, а тот другой, что молился) с двустволкой в руках. Алексей, как ни в чем не бывало, пошел по улице. Сзади громыхнул выстрел, и сразу за ним раздался дикий крик. Все было правильно: встретив в стволе песок, пуля разорвала ружье на части. Проверить стволы парень естественно не успел, уж больно ему хотелось пристрелить обидчика. Теперь он катался по земле, корчась и утробно воя.
- А вот впредь не будешь в спину стрелять, - пробормотал Алексей. Он пошел по улице и вскоре дом с бандитами, который едва не стал его могилой, скрылся за поворотом.
Достав из кармана пачку ассигнаций, взятую у Трифоныча, Алексей, наконец, пересчитал деньги. Пятнадцать катенек, полторы тысячи рублей, немало, однако. Хорошо живут господа бандиты. Он шел вперед, плохо представляя, где он находится. Как назло, навстречу не попадалось ни одного человека. Кривая улочка неожиданно окончилась, упершись в высокую железнодорожную насыпь. Это была удача. Железная дорога в этом районе могла быть только одна Петербург – Царское село. Алексей взобрался наверх и пошел в сторону города по чуть заметной тропинке, бегущей вдоль рельсов.
Через полтора часа он без особых приключений добрался до Загородного проспекта. Наскоро перекусив в небольшой чайной (хозяин недоверчиво взял сотенную кредитку, долго рассматривал ее, а потом еще дольше собирал девяносто девять рублей да пятьдесят копеек сдачи), Алексей взял извозчика до Варшавского вокзала.
Ему повезло: последний поезд на Гатчину отходил через двадцать минут. Вагон был новый, с удобными кожаными диванами, и под перестук рельсов Литвинов незаметно для себя заснул. Проснувшись, он не сразу понял, где находится. Поезд стоял, а за окном виднелись башенки гатчинского вокзала. Выйдя вместе со всеми пассажирами на перрон, он испытал острое ощущение нереальности происходящего. Ему вдруг показалось, что не было этих двух с половиной лет, что он просто ездил в Петербург на выходные и теперь возвращается в полк. Ощущение было настолько сильным, что он даже стал вспоминать, кто из офицеров сегодня дежурит по гарнизону. Потребовалось немалое усилие, чтобы вернуться в действительность.
До казарм, где был расквартирован его полк, он дошел пешком за двадцать минут.
«А вдруг Кашерининов уже не командует полком? – мелькнула мысль, когда он уже подходил к караульной. - Времени прошло немало, его могли куда-нибудь перевести, как Осмоловского. Как тогда? А ничего, сейчас все узнаю. Остальные-то офицеры, верно, никуда не делись!»
Ободренный этой мыслью, он вошел в караульную, стоявшую слева от опущенного полосатого шлагбаума.
- Литвинов?! Алексей?! – перед ним стоял подпоручик Станислав Семенов с широко раскрытыми от изумления глазами. В былое время они не то, чтобы дружили, но относились друг к другу с симпатией. И Алексей не раз выручал Семенова деньгами, потому, что тот вечно был на мели. – Ты живой?! Вот это чудо! А нам говорили, что ты погиб!
Он не договорил, потому что из глубины комнаты к ним подошли трое людей, которых Алексей, войдя с яркого света улицы, сразу и не заметил. Это были жандармы.
«С каких это пор голубые мундиры шастают в расположении полка?» – удивился он, еще никак не связывая их появление с собой.
- Поручик Алексей Литвинов? – услышал он от высокого подтянутого штаб-ротмистра.
- Да, - немного растерянно ответил Алексей, оглядываясь на Семенова, который ответил ему таким же недоуменным взглядом, - это я.
- Вы арестованы.
* * * * *
- Ну?
- Все исполнено, господин полковник. Арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Камера одиночная.
- Как его задержали?
- В расположении полка, в Гатчине.
- Он успел с кем-нибудь переговорить?
- Никак нет, Михаил Семенович. Но его видел дежурный офицер, подпоручик Семенов. Он его узнал.
- Этому Семенову все объяснили?
- Так точно!
Глава 7.
Санкт-Петербург.
25 декабря 1904 года. Утро.

Камера была маленькой. Пять шагов в ширину, восемь в длину. Серые каменные стены, серый потолок. Привинченная к полу железная кровать, покрытая тощим тюфяком и тоненьким серым одеялом. Наверху под потолком крошечное железное окошко, забранное тройной решеткой. Если приподняться на цыпочки, и заглянуть в него, то можно было увидеть кусок серой стены. Все кругом было серое, серое, серое. Еще запах. Запах сырости, затхлости, запах серой тюремной пыли.
Сорок дней, девятьсот шестьдесят восемь часов. Ровно столько времени прошло с того момента, как за ним захлопнулась тяжелая железная дверь камеры. Тогда в Гатчине его быстро препроводили в тяжелую закрытую карету, с заднего сидения которой Алексею не было видно, куда его везут. Он пытался заговорить с арестовавшими его жандармами, но безуспешно. На все его вопросы они только отворачивались в сторону и молчали. Ехали долго, не менее двух часов. У Алексея было хорошо развито внутреннее чувство времени. Когда карета остановилась, он машинально отметил: «Около семи вечера». Его повели вдоль каких-то казарм. Обернувшись, он увидел рядом огромный взлетающий в небо шпиль и похолодел – это была Петропавловская крепость. Алексей бывал здесь раньше, и сразу узнал треугольник страшного Алексеевского равелина. Но они прошли мимо к Трубецкому бастиону. Длинный скупо освещенный коридор с рядами железных дверей. Низенький пожилой надзиратель с серым, как сырой бетон, лицом, открыл железным ключом одну из камер, откуда сразу пахнуло сыростью. Алексей оглядывал камеру, когда услышал сзади лязг. Дверь захлопнулась, он остался один.
За все это время никто к нему не пришел, и даже надзиратель, приносивший еду трижды в день, ни разу не произнес ни единого слова. Его не допрашивали, ему не предъявляли никаких обвинений, его просто швырнули в камеру - серую, безмолвную, медленно высасывающую из человека силы.
Первые дни он едва не сходил с ума от осознания страшной несправедливости, от каприза судьбы, которая забросила его в самую страшную тюрьму империи. Почему? За что? По чьему приказу? Ответов не было. Он и в Петербурге-то пробыл два неполных дня. Стычка с бандой Трифоныча на серьезное преступление никак не тянула. Тем более что для заключения человека в Петропавловскую крепости требовалось решение очень высоких инстанций. Странно и необъяснимо. Впрочем, нет, не так. Все объяснимо и логично, просто у него нет нужной информации для того, чтобы понять. И пока он находится в этой камере, ее не будет. Теперь цель его существования стала до удивления простой – выжить. Не пасть духом, не опуститься. И верить, что где-то ТАМ, наконец, разберутся, поймут, что все это чудовищная ошибка. Можно вырваться из залитых кровью залов Белградского конака, из трущоб Марселя и Корсики, из бандитского гнезда, наконец. Но невозможно самому выбраться из этой каменной могилы. Оставалось одно – держаться. И он держался.
Каждое утро - подъем в семь часов. Уборка камеры. Из обрывков тюфяка Алексей смастерил некоторое подобие веника и тщательно подметал пол. Завтрак Алексей съедал медленно, не торопясь, тщательно вычищая корочкой хлеба дно жестяной миски. Дальше начинались упражнения. Дыхательная гимнастика по системе датчанина Мюллера. Атлетическая гимнастика по Анохину. Последовательное напряжение каждой группы мышц. Максимальная концентрация, мышцы каменеют, расслабление. И так несколько часов подряд. Обед, небольшой отдых. Ходьба по камере, не менее десяти тысяч шагов, ведь на прогулку его ни разу не выводили. Снова гимнастика. Ужин. Отдых. Хуже было ночью. Днем волглая сырость камеры была незаметна, особенно во время упражнений. А вот когда он ложился спать, сырость заползала под жиденькое одеяло, постепенно добираясь до самых костей. На улице стоял декабрь, и каждая следующая ночь была холоднее предыдущей. Бывало так, что только под самое утро он забывался тяжелым сном. Это беспокоило его, призрак чахотки все настойчивее вставал перед ним. Так проходил день за днем.
Поначалу в голову лезли мысли о несчастной матери, бедной Елизавете, оставшейся одинокой. О том, что он жив, сестра не знает. Мысли о кузене Пьере. Проходило время, и размышления эти постепенно теряли остроту. Лизу он обязательно разыщет, да и с проходимцем Пьером разберется. Нужно только выйти на свободу. Неотступными были только думы о Ксении то полные надежд, то горькие и отчаянные. Они были намного острее, чем в Белграде, Кадисе или Тиране, острее, наверное, во столько же раз, во сколько Петропавловка была ближе к ее дому на Литейном, чем Белград.
Шло утро тридцать седьмого дня его заключения. В замке заскрежетал ключ. Но в руках у надзирателя не было обычного железного подноса с завтраком. Алексей удивился, но ничем своего удивления не выдал. Он просто ждал.
Надзиратель протянул ему сверток, в котором оказалась новенькая партикулярная одежда. Когда Алексей переоделся, он молча сделал ему знак, означавший одно – на выход. Медленно, стараясь сдерживать нетерпение, Алексей вышел в коридор. Что произошло? И куда его теперь? На допрос? В суд? На свободу? Вопросы теснились в голове. Он с трудом заставил себя выбросить все мысли из головы и спокойно идти за надзирателем. У выхода его ждали два солдата и хмурый фельдфебель. На улице было холодно, пасмурно, мрачно. Его посадили в знакомую тюремную карету, солдаты сели по бокам.
На этот раз они ехали недолго, минут двадцать. Карета остановилась у неприметного здания на Конюшенной площади. Его провели по узкой лестнице на второй этаж. В длинном узком коридоре было множество дверей, и Алексей успел увидеть, как в одну из них пара конвоиров заводит молодого высокого казака в форме войска Донского. Это было странно – обычно казаков не арестовывали.
Фельдфебель осторожно постучал в дверь, на которой не было ни номера, ни обычной таблички, заглянул в нее, потом сделал приглашающий жест Алексею. Тот вошел в большую светлую комнату. Конвоиры остались снаружи.
- Здравствуйте, Алексей Михайлович! – навстречу Литвинову поднялся из-за массивного казенного стола высокий, довольно молодой чиновник.
- Здравствуйте, - наклонил голову Алексей. - Не имею чести…
- Яроцкий Стефан Афанасьевич, надворный советник, чиновник Особых поручений министерства внутренних дел.
Алексей внимательно посмотрел на хозяина кабинета. У надворного советника было породистое аристократическое лицо с тонкими чертами, небольшие ухоженные усики, аккуратные бакенбарды. На холеных пальцах рук два крупных перстня. Держался он очень прямо, хотя его осанка чем-то неуловимо отличалась от офицерской выправки.
«Аристокра-а-ат! – подумал про себя Литвинов. - Графский титул прямо-таки на лице написан».
- Садитесь, Алексей Михайлович, - Яроцкий указал Литвинову на глубокое кожаное кресло с другой стороны от своего стола. – Вы завтракали?
- Да нет, еще не успел, - покачал головой Алексей, усмехаясь про себя. Хороший вопрос для заключенного только что привезенного из камеры!
Надворный советник нажал на небольшую кнопку на столе. Через полминуты в кабинет вбежал совсем молоденький чиновник и вытянулся, преданно глядя на начальника.
- Миша, принеси-ка нам чайку. Пирожков каких-нибудь, булочек.
- Сию минуту, ваше высокородие, - истово кивнул головой Миша, попытался сделать уставной поворот через левое плечо и чуть не упал при этом.
- Смешной он, - улыбнулся Яроцкий, когда дверь за Мишей закрылась.
- Ну что, Алексей Михайлович, - повернулся он к Литвинову. - Поговорим?
- Поговорим, - в тон ему ответил Алексей, закидывая ногу на ногу, прекрасно сознавая, как нелепо он выглядит в новой слегка великоватой одежде в этом кабинете. – Я вас слушаю со всем возможным вниманием, господин Яроцкий.
- Случилось так, - надворный советник удобно устроился в глубоком кожаном кресле, - что недавно мне попала в руки одна бумажка. Я думаю, что вы, как кадровый военный, не очень хорошо представляете себе, что такое бюрократическая машина Российской империи. Уверяю вас, что это огромная, могучая и крайне неповоротливая система. Иногда, чтобы добиться результата, нужно пройти столько инстанций, подписать столько бумаг! – он вскинул руки в притворном ужасе. – Но у нее же есть и положительные стороны. Это те же самые бумажки. Невозможно сделать что-либо, не оставив следа в виде соответствующей бумаги. Простите за столь длинное предисловие, господин Литвинов. А вот, кстати, и чай.
В кабинет вошел Миша с большим подносом, на котором стояли четыре стакана чая, а на тарелочках горкой лежали булочки, нарезанная колбаса и осетрина. В вазочке лежал уже наколотый сахар.
- Спасибо, Миша. Имею такую слабость, люблю чай, - не переставая говорить, Яроцкий поставил перед собой два стакана в узорных серебряных подстаканниках, а остальное подвинул поближе к Алексею.
- Вы как больше привыкли, вприкуску или внакладку? Я так больше внакладку, – он бросил в стакан несколько кусочков сахара и зазвенел ложечкой, помешивая кирпично-красный чай.
- Я, знаете ли, привык и вприкуску, и внакладку, и вприглядку, - усмехнулся Алексей, смакуя горячий душистый напиток.
- Понятно, - засмеялся Яроцкий. - Пейте, пейте, чай у меня хороший китайский, из Англии получаю. Это у нас можно сказать национальный напиток - куда не придешь, везде пьют чай. И что была за жизнь в России когда чай еще не завезли? Даже представить трудно. Так вот, попалась мне недавно на глаза бумажка о заключении некоего лица, а имени там указано не было, в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Я человек любопытный. Что же это, думаю, за персона такая, да еще проходящая по нашему ведомству? Для воров, разбойников да господ социалистов Кресты есть. А тут прямо в бастион, да еще без указания имени. Прямо Маска Железная, только на российский манер. И стал я дела разные просматривать, запрос господам военным в разведку сделал. И, в конце концов, ваше дело нашел.
Алексей внимательно слушал словоохотливого чиновника, не забывая впрочем, истреблять булочкии холодную осетрину. После тюремной баланды и черствого хлеба все это казались ему пищей богов.
- Нехорошее дело, получается, прямо скажем, - на лицо Яроцкого набежала тень, - о вашей миссии в Белграде решено забыть, как будто ее и не было. Решено там, - он указал пальцем в потолок, - на самом верху. Отношения с Королем Петром непростые, поэтому даже одно упоминание о русских офицерах при дворе Обреговичей может вызвать крупный скандал. А Сербия нужна России, очень нужна. Особенно сейчас, когда мы увязли в Манчжурии всеми четырьмя.
- Тяжело там? – не удержался Алексей от вопроса.
- Тяжело – не то слово, - еще более помрачнел Яроцкий. - Катастрофа. После сдачи Куропаткиным Ляояна, неудача на реке Шахэ. Там, кстати, очень неплохо показал себя генерал Ренненкампф. Вы же с ним вместе служили?
- Да, в Китайскую компанию, - кивнул Литвинов.
- А последние новости совсем страшные: пал Порт-Артур. Первая Тихоокеанская эскадра уничтожена.
- Но это невозможно! Порт-Артур неприступен! - не веря своим ушам, воскликнул Алексей. – А что же генерал Стессель?
- Сдался. Вместе со своим штабом. Только сегодня утром пришла телеграмма. Даже газеты еще ничего не знают. Теперь единственная надежда на Вторую Тихоокеанскую, хотя Рожественский … - Яроцкий покачал головой. – Но мы отвлеклись. Так вот… когда о Белградской миссии было решено забыть, вы вдруг неожиданно появились в Петербурге, как черт из коробочки, тут началась тихая паника. Все были уверены, что никто из вас не выжил. Именно такая информация пришла из Белграда. В конце концов, было решено законопатить вас в Петропавловку.
- И надолго?
- А вот самое интересное, что срок ни в одном документе не указан. Вероятно, подразумевалось, что пожизненно. Честно скажу, мне все это не понравилось. Ну, и я составил записку для министра, пошел на прием. Сначала он и слышать ни о чем не хотел, но я имею на него некоторое влияние и сумел убедить его сделать следующее. – Надворный советник пристально посмотрел в глаза Литвинову. – Пожалуйста, слушайте меня внимательно. Вас отпускают из тюрьмы. Но гвардии поручика Алексея Литвинова больше нет. Погиб. Пропал без вести. Умер. Вы получаете новые документы и становитесь совершенно другим человеком. Естественно, любое публичное упоминание о своей старой фамилии и Белградской миссии будет иметь для вас фатальные последствия. И поверьте, - Яроцкий вздохнул, - что добиться этого мне стоило немалых трудов. Так что с вас бутылка коньяка.
Шутка получилась неудачной, и Литвинов даже не улыбнулся, пытаясь осмыслить все услышанное. Яроцкий не мешал ему, молча сидя в своем кресле. Прошло несколько минут.
- Я так понимаю, что выбора у меня нет? – Алексей поднял голову и посмотрел на надворного советника.
- Выбор есть всегда, – спокойно ответил Яроцкий. - Вы можете, например, послать меня к черту и вернуться обратно в камеру. Можете попытаться бежать. Я даже препятствовать вам не буду. Тогда у вас будут две возможности. Первая – попытаться снова пойти по инстанциям искать правду. Тогда, боюсь, что вас просто ликвидируют, как представляющего особую опасность. Вторая возможность – уйти в бега, только уже без денег и документов. Как видите, вариантов у вас много. Я вас не тороплю. Можете часок посидеть, подумать.
Господи! Второй раз за короткое время его ставят перед невозможным выбором. Это как усмешка судьбы – надворный советник Яроцкий дал ему тот же час на размышление, что и бандит Кузьмич.
- Я согласен, - твердо сказал Алексей, вставая с кресла. – Согласен, давайте ваши документы. Кстати, раз уж с меня бутылка коньяка, то какой именно вы предпочитаете? Шустовский?
- В этом вопросе я не патриот. Люблю Хеннесси, такой, знаете ли, extraold. Я рад, что у вас сохранилось чувство юмора. Поверьте, что сейчас, - Яроцкий подчеркнул это слово – мое предложение для вас наилучший выход. Пройдет время, могут измениться обстоятельства. Все может измениться. Итак, вы выйдете на волю. Только не сегодня. В нашей бюрократии делается все неторопливо, я уже вам говорил. Так что придется вам еще недельки две в камере поскучать. Встречать Новый год в тюрьме примета не самая лучшая, но ничего не поделаешь. Сейчас вас отвезут обратно, а через некоторое время получите все ваши вещи, деньги, новые документы с новой биографией – и вы свободны, как ветер. От себя рекомендую уехать куда-нибудь из столицы. К примеру, Киев – очень красивый город, или Варшава. Но это уже решать вам.
- Стефан Афанасьевич, - Алексей пристально посмотрел в глаза надворному советнику, - ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос.
- Слушаю вас внимательно.
- Почему?
- Почему я все это делаю для вас? Вы это хотели спросить, не так ли?
- Именно так.
- Вопрос абсолютно справедливый. Зачем мне, чиновнику на хорошем счету, ходить по начальству, хлопотать за совершенно незнакомого мне человека. Да еще неизвестно, как на все это начальство посмотрит. Зачем? Постараюсь вам объяснить. Дело в том, что в свое время я был некоторым образом причастен к подготовке вашей миссии в Белград. Это была не моя идея, конечно, но я активно ее поддержал. Не смотрите на меня так пристально, Алексей Михайлович, не пытайтесь меня вспомнить. Мы никогда не встречались раньше. Тем не менее, дело обстоит именно так. Теперь вы понимаете?
- Да, пожалуй, - пробормотал Алексей.
- А у меня к вам именно в связи с тем, что я вам только что сообщил, тоже будет несколько вопросов. Соблаговолите выслушать их и по возможности ответить. Только не подумайте, что ответы или молчание могут как-то повлиять на вашу участь, - торопливо проговорил Яроцкий. – Вы выйдете из крепости на тех условиях, о которых мы договорились ранее.
- Спрашивайте, - коротко сказал Литвинов.
- Не могли бы вы рассказать мне о самых последних днях вашего пребывания во дворце. Ну и о действиях во время мятежа.
- А что именно вас интересует?
- Да, по правде сказать, я и сам не знаю. Хотелось бы услышать рассказ очевидца. Может быть, там окажется что-то интересное для моего департамента. Так как?
Кивнув головой, Алексей принялся рассказывать о тех последних днях мая. О тревожном ожидании, о том, что они предупреждали генерала Лазаря Петровича о возможности мятежа. О страшной резне в конаке ночью двадцать седьмого мая. О том, как он выбирался из горы трупов.
- Да-а-а, - досталось вам, - покачал головой Яроцкий, выслушав рассказ Алексея. - Так вы говорите, что тел ваших товарищей вы не видели?
- Только тело подполковника Костомарова. Он лежал почти рядом со мной. Но я уверен, что все остальные погибли.
- Ну, что же, - сказал надворный советник, - благодарю за ваш рассказ.
Он поднялся с кресла и подошел к Литвинову и протянул ему руку. Алексей крепко сжал неожиданно сильную кисть Яроцкого.
- Хотел спросить вас еще об одном. В коридоре я увидел, как охрана вела арестованного казака. Это что же, какие-то беспорядки в войске Донском?
- Вы что-то путаете, Алексей Михайлович. Не то, чтобы мы не занимались казаками, но приходится контролировать все аспекты. Здесь другое. Во-первых, в донском полку все в полном порядке. Во-вторых, я бы знал.
- До сей поры у меня галлюцинаций не было.
- Алексей Михайлович…, а впрочем, Миша!
- Да, выше высокородие!
- А что, есть у нас казак арестованный?
- Так точно! Задержан по приказу губернского секретаря Хвостова.
- Сюда его!
- Хвостова или казака?
- Сначала Хвостова. Чушь какая-то, - недовольно сказал Яроцкий, когда Миша выбежал из комнаты. – Арестовывать казаков в такой момент! Это же додуматься нужно!
- Вызывали, ваше высокородие? – невысокий чиновник в очках с толстыми стеклами появился из-за двери. Был он полноватый, средних лет, совершенно невыразительной внешности. Встретишь на улице – не узнаешь.
- Вот что, Сергей Петрович, не по вашему ли указанию арестован некий казак войска Донского?
- Не арестован, ваше высокородие, - голос чиновника был так же невыразителен, как и его внешность, - а задержан до выяснения обстоятельств.
- Подробнее, пожалуйста. И постарайтесь, чтобы ваши объяснения были убедительными.
- Тимофей Афанасьев Балахнин, казак с хутора Логового, станицы Верхне-Цимлянской, девятнадцати лет. Задержан для выяснения обстоятельств убийства Максима Кольцова, сына атамана вышеупомянутого хутора. Убийство произошло пятого ноября прошлого года.
- Год назад? А задержан только теперь?
- В этом месяце в Санкт-Петербург были этапированы совершившие побег каторжники. Информация от них.
- Доказательства?
- Ну-у-у…
Они говорят, что им кажется, что именно этот казак…
- Вы сошли с ума, Хвостов? Какие-то беглые каторжники говорят, что им что-то кажется. Вы что, не знаете, что такое арестантские истории? И на этом основании вы задерживаете казака войска Донского в такой сложный для империи момент?! На этого Балахнина больше ничего нет?
- Никак нет-с!
- Немедленно отпустить, принеся извинения! Нет, лучше позовите его сюда.
Казак оказался совсем молодым.
- Тимофей Балахнин, первая сотня, третьего полка Войска Донского!
- За что задержали?
- Гутарят, за смерть Максимки Кольцова.
- Ты убил его?
- Никак нет! Напраслина это…
Казак с надеждой посмотрел на каждый угол комнаты, отыскивая образ. Не нашел. Истово перекрестился.
- Христом богом, матерью заступницей… Не я это. И чиновник-следователь таксама гутарил…
- У вас побывал следователь? – заинтересовался Яроцкий.
- Так точно ж. Тилько его…
Зазвонил телефонный аппарат. Надворный советник снял трубку и долго слушал, разом потеряв интерес к стоявшему перед ним казаку. Потом опустил трубку на рычаг, испытующе посмотрел на казака, что-то прикидывая в голове.
- Хорошо. Ты свободен, Тимофей Балахнин. Сколько ты здесь провел?
- Два дни.
- Бумагу для твоего командира тебе выдадут. И денег на извозчика. Извини, братец, что так вышло. Случается. Миша, проводи.
Когда за казаком закрылась дверь, Яроцкий покачал головой.
- Что-то тут не так. Чувствую, что оба определенно чего-то не договаривают. Впрочем, разбираться в убийстве годичной давности, да еще в области Войска Донского, где есть свой следственный аппарат, нет времени. Хотя история, что случилась там судя по всему весьма интересная. А у вас Алексей, глаз острый. Спасибо, что подметили. Не хватало нам еще сейчас ссориться с Войсковым Кругом.
Алексей уже поднимался со стула, когда Яроцкий жестом остановил его.
- Последнее. Я хотел вам сообщить…, - он замялся, полез в ящик стола и достал оттуда сложенную газету.
Алексей взял ее в руки и сразу увидел заметку обведенную красным карандашом. Там была фотография, не очень удачная, но достаточно четкая, чтобы он сразу узнал Ксению. В свадебном платье, с букетом, она стояла под руку с незнакомым мужчиной средних лет, лощеным м надменным. Строчки газетного текста вдруг запрыгали в глазах Алексея, рассыпаясь на отдельные слова. Ксения… бракосочетание… действительный статский советник… господин Кескевич…, медовый месяц… Париж… Он вдруг престал слышать, мозг как будто взбалтывали огромной ложкой. Сколько это продолжалось, он не знал, но звуки мира постепенно стали возвращаться.
- С вами все в порядке?
Голос Яроцкого доносился откуда-то издалека.
- Да-да, не беспокойтесь, - произнес он, и собственный голос показался чужим.
- Вот и хорошо. Желаю удачи. Мне почему-то кажется, что она вам скоро понадобится.

* * * * *
Остаток этого дня и весь следующий Алексей провел, как в тумане. Он вернулся в свою камеру с объемистым свертком, куда заботливый Миша завернул ему целую кучу пирогов.
Алексей лежал на кровати, впервые за все пребывание в тюрьме махнув рукой на обязательные физические упражнения. Не до них. Раньше он был уверен, что готов к тому, что Ксения его не дождется. Оказалось, что не так. То, что с ним случилось в кабинете Яроцкого, больше всего напоминало обыкновенную контузию. Не столь глубокую, как после взрыва в Белградском конаке, но все же. Это говорило о том, как же сильна и глубоко укрыта была его надежда, что он и сам об этом не подозревал. Теперь этой надежды нет, и с этим нужно жить.
К вечеру он настолько пришел в себя, что скушал пару пирожков с мясом, запивая холодным безвкусным чаем. Как бы то ни было произошло главное – его отпустят на волю. Все остальное можно будет решить потом. Так закончился этот долгий и непростой день.
Наутро он встал полный решимости. К черту рефлексию и нервы.
Офицер он или нет?! А раз офицер, так забудь про нервы и спокойно жди того, что будет. Он занялся гимнастическими упражнениями, выбирая самые сложные, и делал их, до тех пор, пока от усталости не рухнул на койку. Физическое напряжение отогнало мысли и немного успокоило душу. Воспоминания потускнели, а вместо них встал вопрос – а что ему делать дальше? Его угораздило попасть в жернова Большой политики, где судьбы отдельных людей все равно как песчинки – окажешься не там, где надо, расплющат, даже не заметив. Он прокручивал ситуацию и так и сяк, никакой своей вины найти не мог. Как странно получается, окажись мятеж Карагеоргиевича неудачным, сейчас, он возможно был бы героем. А сейчас он то ли предатель, то ли вообще неизвестно кто. Он никогда не интересовался политикой, а просто честно исполнял свой долг солдата. И получил то, что получил. Россия отказалась от него. А впрочем, не совсем так. От него отказались чиновники, испугавшись скандала, Связанного с провалом их Белградской миссии. Россия - это не чиновники, хотя они и выступают от ее имени. Он никогда раньше не задумывался о подобных вопросах, и может быть зря.
Шло время, и Алексей все чаще задумывался о предложении Яроцкого уехать куда-нибудь подальше, например, в генерал-губернаторство. Ему сделают новые документы, дадут, наверное, деньги. Но что он будет делать в Варшаве? Чем жить, где жить? Прийти в какой-нибудь полк и сказать: я - Иванов Иван Иванович, о себе ничего рассказать не могу, возьмите меня на службу. Бред. Как-нибудь прожить он сможет, полтора года скитаний по Европе многому научили. Но это означает отказаться от себя, от своей жизни, от того, к чему он всегда стремился. Они - Яроцкий и те, кто стоит за ним, - всерьез думали, что он согласится на участь вечного скитальца? Алексей понял, что не будет никакой Варшавы, никто его туда не отпустит. Им просто нужно выпустить его из тюрьмы, чтобы он думал, что действительно свободен.
От тяжелых дум его отвлек надзиратель, который принес обед. К удивлению Алексея, вместо привычной баланды он увидел бутылку «Родерер Силлери» и несколько ресторанных судков, откуда тянуло восхитительными запахами.
- Новый год, - прогудел басом надзиратель (первые слова, которые от него услышал Алексей). - Это вам передали.
Оказывается, уже Новый год. Он настолько ушел в свои думы, что перестал считать дни. А новогодняя посылка, конечно, от Яроцкого. Это был самый странный Новогодний праздник в его жизни. С надзирателем в роли Деда Мороза и французским коньяком. Бывает.

* * * * *
Прошло больше недели, прежде чем рано утром в дверном замке камеры заскрежетал ключ.
- Вставайте, на выход,
В небольшой комнатке пожилой усатый фельдфебель выдал Алексею аккуратно перевязанный узел с его одеждой.
- Приказано вернуть вам все вещи. По описи. Получайте, – он стал выкладывать на стол, сверяясь со списком. – Часы – одни; книжка записная – одна; нож финский – один, – он с сомнением посмотрел на финку, которую Алексей забрал у Сохатого. Возвращать холодное оружие выходящим на свободу, конечно, не полагалось, но приказ был вернуть все. Он вздохнул и продолжил, - деньги - одна тысяча четыреста девяносто два рубля. Документы. Все.
На улице было еще темно. И мороз был такой, что его моментально прохватило до самых костей. Подойдя к фонарю, он развернул документы и прочел: Соколов Николай Иванович. Это было его новое имя.

* * *
- Итак, Стефан Афанасьевич, вы его отпустили?
- Как мы и договаривались. Естественно, за Литвиновым, или как теперь правильнее его называть, Соколовым, - Яроцкий тонко усмехнулся, - будет установлено наблюдение. В управлении сыскной полиции мне выделили одного из лучших агентов. Так, по крайней мере, меня заверили. Так что, надеюсь, что всю информацию о его передвижениях мы будем иметь.
- Как вы думаете, он поверил вашим объяснениям?
Надворный советник задумался.
- Он умный человек.
- Вы имеете в виду, что мог и не поверить?
- Да.
- Ваше мнение – он знает о нахождении архива?
- Знает.
- Откуда такая уверенность?
- Считайте, что это моя интуиция, - ответил Яроцкий.
- Интуиция - вещь хорошая, - задумчиво протянул его собеседник. - В вашу я верю. У вас есть что-то еще?
- Наши сербские друзья. Узнав о появлении Литвинова в Петербурге, они обязательно попытаются разыскать его.
- Вы думаете, что они об этом узнают?
- Я уверен, что они об этом уже знают. И соответственно будут предпринимать свои действия.
- И вы уже продумали противодействия?
- Конечно. Очень интересная может получиться комбинация. Многие хотели бы заполучить документы Обреговичей, а на данный момент Литвинов единственный, кто может знать об их местонахождении. Наша задача – не спускать с него глаз и ждать, когда на него попытаются выйти.
- Прекрасно. Еще одно. Этот казак. Ведь вы войском Донским не занимаетесь. Он случайно оказывается у вас и именно в тот момент, когда вы ведете переговоры с Литвиновым. И тот почему-то вступается за этого казака. Вам не кажется, что случайностей для одного дня слишком много?
- Я подумаю.

Глава 8.
Санкт-Петербург.
9 января 1905 года. Утро.

Кутаясь в свое не по сезону легкое пальто (такое выдали, выбирать не приходилось), Алексей шел к Биржевому мосту. Утро было чистым, морозным. Полная луна уже была еле-еле видна на яснеющем небе. Еще немного и станет совсем светло, а потом уже из-за домов появится ленивое зимнее солнце. Алексей решил взять у биржи извозчика. Первым делом ему нужно было найти какой-нибудь магазин и купить теплую одежду, пока он совсем не застыл на этом морозе. Январь в Питере в этом году был суров.
Подойдя к мосту, он с удивлением увидел полусотню улан. Все они, спешившись, стояли группами у моста, притоптывая ногами от мороза. Лошади, подрагивая боками и пофыркивая, стояли плотной группой чуть ниже моста, у покрытой льдом воды. Лица улан под высокими блестящими касками выглядели озабоченными.
- Корнет! Мост перекрыть! - услышал Алексей отрывистую команду
- Есть, ваше благородие!
Что тут происходит? Зачем они перекрывают мост? Алексей заторопился, чтобы успеть, пока молоденький корнет выводил своих улан к мосту. Хмурый штаб-ротмистр только проводил его недовольным взглядом, но ничего не сказал.
Оказавшись на Васильевском острове, Алексей заторопился к зданию биржи. Там как всегда стояло с десяток извозчиков. Теперь сесть в сани - и на Невский. Ямщики стояли у небольшого костра, грелись.
- Не, барин, ничо не выйдет, - услышал Алексей в ответ. - На Невский уже никак. Почитай, все мосты закрыты. Солдаты там. Никого не пущают. Мы уж пробовали. Прибытка, аспиды, лишают.
- А не знаете, братцы, где тут поблизости магазин хороший. Одежду теплую надо купить.
- На Среднем, тут недалеко совсем, - оживился маленького роста молодой ямщик в длинной мохнатой дохе. - Поехали, враз домчу! И всего-то за гривенник.
- Ну, поехали, - согласился Алексей и пошел вслед за ямщиком к саням.
Низенькая худая лошадка с места взяла, тем не менее, шустро. Когда они проезжали мимо Александровского моста, то увидели там роту гренадер. Сам же мост был наглухо перегорожен рогатками. Ямщик только покачал головой и свернул с набережной направо. Теперь сани мчались мимо Двенадцати коллегий, а потом углубились в узкие переулки. Несколько раз они поворачивали, и минут через десять оказались на перекрестке Первой линии и Среднего проспекта.
- А ведь, барин, пожалуй, дальше нам и не проехать, - озабоченно сказал парень, осаживая лошадь.
И действительно, весь проспект был заполнен неплотной толпой. Алексей увидел множество празднично одетых людей, мужчин, женщин, детей. Над головами реяли хоругви, многие несли иконы, прижимая их к груди или поднимая высоко над собой. Слышалось громкое нестройное пение.
- К царю идуть, - сообщил ямщик Алексею. - Да тока не пустят ведь их! Солдаты ить там! Так что барин, приехали.
- Как к царю? - спросил Алексей, передавая ямщику гривенник.
- Да не знаю. Прошла весть, что весь народ сегодня аж к самому царю пойдет.
- А может, солдаты для порядку стоят? Чтобы безобразий всяких никто не учинял.
- Может быть, - согласился Алексей, вылезая из саней.
- Ты, барин, прямо иди, по левой руке на углу третьей линии и будет агромадный магазин. «Путилов» прозывается. Там все и купишь.
Ямщик тут же развернул сани, хлестнул лошадь и исчез в Тучковом переулке. Алексей пошел по левой стороне Среднего проспекта. Идти было непросто: по центру проспекта неспешно шла колонна людей, а на тротуарах толпились зеваки. Их было так много, что местами Алексею приходилось протискиваться. Шагов через двести толпа заметно поредела.
- Эй, господин, не в ту сторону идешь, - крикнул ему из толпы радостно возбужденный молодой парень. - Айда, айда с нами! К царю идем!
- Да чаво ты ему говоришь, не видишь, он малохольный! - крикнул другой, и все вокруг весело засмеялись. Глядя на их праздничную одежду и оживленные лица, Алексей только покачал головой.
Магазин торгового дома «Путилов», занимавший весь первый этаж четырехэтажного каменного дома на углу Среднего и Третьей линии, сверкал огромными зеркальными витринами. Вероятно, из-за шествия магазин был пуст, поэтому у входа Алексея встретили сразу два приказчика. Приторно приветливые, с неизменными набриолиненными проборами и тонкими варшавскими усиками. Проведя внутрь магазина, его усадили на удобный стул, а сами стали таскать ему самую разную одежду. Сначала он хотел купить только теплое пальто и шапку, но потом, подумав, решил сменить весь свой гардероб. Почувствовав денежного клиента, приказчики старались вовсю.
Прошло с полчаса, когда Алексей в новом костюме, теплом полушубке и мохнатой шапке выходил на улицу. Симпатичная девушка с очень милым, раскрасневшимся от мороза лицом, неловко толкнула его, извинилась на ходу и поспешила дальше.
«Неужели она тоже в этой демонстрации участвует?» – немного удивленно подумал Алексей, - уж больно не походила эта девушка на участвующих в демонстрации рабочих.
Процессия тем временем уже прошла дальше к набережной, зеваки расходились. Литвинов постоял некоторое время, размышляя, что же ему делать дальше, когда услышал, как недалеко как будто разорвалось огромное полотнище. Объяснять боевому офицеру, что это за звук было бы излишним – это прозвучал винтовочный залп.

* * * * *
Грохот выстрелов. Крики. У Алексея все это не укладывалось в голове. Он был уверен, что все ограничится перекрытыми мостами. Кто мог отдать такой приказ? Понятно теперь, почему у того штаб-ротмистра на Биржевом мосту было озабоченное лицо. Кому понравится такое выполнять?!
Мимо него бежали люди. Потом откуда-то со стороны Шестой линии тоже ударили залпы. Толпа заметалась. А вот это уже ошибка! Нельзя доводить людей до крайности, нельзя! Достаточно было просто отогнать от мостов. Что же они делают?!
Настроение толпы менялось на глазах. Страх быстро уступал место ярости. Поперек Среднего повалили карету. Кто-то ломом разбивал мостовую. В толпе появились люди с охотничьими ружьями. И когда из переулка вылетели казаки, их встретили градом камней и выстрелами дробовиков. По форме и околышам он узнал казаков Войска Донского. Тут сейчас такое начнется! Нужно было что-то делать или куда-то уходить. Все еще колеблясь, Алексей отошел шагов на пятьдесят от проспекта и остановился.
Мимо него пробежал студент в длинной шинели, тащивший за руку молодую девушку. Алексей узнал ту, что толкнула его у магазина. Только теперь ее дорогое пальто было вымазано в крови, шапочки на голове не было, а на бледном лице застыла гримаса ужаса. Вместе с ними бежал парень, почти мальчик, раздетый, с огромным английским ружьем.
Стук копыт раздался неожиданно. Три донца вылетели из подворотни. Один, молодой, размахивал над головой шашкой. Глупец, от этого только рука устает и немеет. Другой, постарше, держался сзади, держа шашку внизу, в расслабленной руке. Этот матерый. Третий держался поодаль.
Алексей увидел, как парень выстрелом из своего дедовского ружья выбил из седла первого казака и рухнул под ударом второго. Из разрубленного тела потоком хлынула кровь, алая на белом снегу. Не останавливаясь, казак бросил лошадь к студентам. Парень в шинели отпустил руку девушки и выстрелил из револьвера в подлетавшего всадника. Но опытный донец ловко уклонился и из второй позиции наискось с потягом рубанул студента прямо по ключице. Разрубленный страшным ударом почти пополам парень, захрипев, рухнул на землю. Кровь из перерубленных артерий хлестала, заливая форменную шинель и снег вокруг. Револьвер отлетел в сторону почти к ногам Алексея.
Со стороны проспекта раздалась стрельба, и лошадь казака внезапно испугавшись чего-то, прянула в сторону, что и спасло девушку от немедленной смерти. Но озверевший от крови казак тут же развернул коня, поигрывая шашкой, с которой капала кровь.
Не раздумывая, Алексей быстро наклонился и поднял револьвер. Боже, - машинально отметил он, - длинноствольный «Миротворец» полковника Кольта времен индейских войн в Америке. Но выбирать не приходилось. Моля бога, чтобы в барабане еще оставались патроны, он вскинул руку и дважды выстрелил. В последний момент донец заметил его и попытался уклониться, но не успел. Пуля сорок пятого калибра попала ему прямо между глаз.
На мгновение Алексей замер, надеясь, что остальные казаки в переулок не свернут. Нажимал на курок он дважды, а выстрел получился один – второй раз боек щелкнул вхолостую. Та пуля, что свалила донца, была последней. Надеялся он напрасно. Третий казак на храпящем вороном коне подлетел почти вплотную. Перекошенное яростью лицо, матово поблескивающая в правой руке шашка… Алексей еще гадал, откуда последует удар, как вдруг узнал его. Это был тот самый казак, которого он недавно встречал в кабинете Яроцкого! Лицо всадника вдруг изменилось, ярость сменилась удивлением – он тоже узнал Алексея. Молча вбросив шашку в ножны, он развернул коня и погнал его в сторону Среднего проспекта.
«Судьба, - билось в голове Алексея, - судьба…»
Теперь он вспомнил о девушке. Оглянувшись, Алексей увидел, что она стоит в нескольких шагах и что-то беззвучно шепчет, явно находясь в состоянии ступора. Он схватил ее за руку, и потащил в сторону от проспекта. Но успел сделать только несколько шагов. Спину обожгло, как кипятком. Одновременно, какая-то сила бросила его на землю. И стало темно.
Глава 9.
Санкт-Петербург.
12-20 января 1905 года.
Он очнулся. И вместе с сознанием сразу пришла боль. Незнакомая, пронзающая все тело, но все же терпимая. При любой попытке двинуть рукой или ногой боль сразу усиливалась. Тогда он перестал делать попытки двигаться и стал осматриваться.
Он лежал в небольшой комнате, квадратной с высоким потолком. Удобная кровать, белоснежные простыни. Ни на тюрьму, ни на больницу решительно непохоже. За единственным окном таились сумерки. Утро? Вечер? Последнее, что он помнил, был удар в спину и летящая прямо в лицо ярко белая заснеженная мостовая. Вероятно, он был ранен, и пока он был без сознания, кто-то принес его сюда. Алексей попытался приподняться, но боль в груди резанула так, что он упал обратно, обливаясь потом. От острого чувства беспомощности он застонал.
Вероятно, его услышали. За дверью послышались шаги, легкие, чуть слышные. Он быстро откинулся на подушку и притворился спящим. Звук открывающейся двери, легкие шаги у кровати, запах дорогих духов. Чуть приподняв ресницы, он увидел только расплывчатый стройный силуэт.
Алексей открыл глаза. У кровати стояла девушка. Молодая, красивая. Смутно знакомая.
Увидев, что он пришел в себя, девушка наклонилась к нему.
- Как вы себя чувствуете? - у нее был низкий мелодичный голос.
- Неплохо, - с трудом выговорил Алексей, Признаваться девушке, что он едва может двигаться, было как-то неудобно. - А где я?
- У друзей.
- Ну, как там наш больной? – в комнату вошел пожилой грузный человек с обширной лысиной. – Очнулся, наконец?! – Он подошел с постели и ласково посмотрел на Алексея. – Напугали вы нас, батенька, напугали. Трое суток без памяти - не шутка.
Было в этом человеке что-то от доктора, немолодого и много повидавшего.
- Так как мы себя чувствуем? – в голосе пожилого слышались профессиональные интонации. Точно, врач. – Вы не знаете, как вам повезло! Пуля прошла насквозь. Одним вершком[23] левее и все. Правда, крови потеряли много, ну да это дело наживное. Организм молодой, сильный.
- Спасибо, я чувствую себя неплохо.
- Ну, вот и отлично-с. Только, батенька, придется вам полежать, полежать. Месяц-полтора, не меньше. Наверное, нужно сообщить о случившимся с вами, э-э-э, вашим родным. Они, поди, с ног сбились, вас разыскивая. Сегодня уже двенадцатое января. Трое суток.
В это было трудно поверить. Трое суток без сознания! Он вышел из Петропавловской крепости девятого. Расстрел шествия. Студенты, казаки, девушка. Да. Он помнил. Они бежали по улице, кажется, это была Третья линия, и его ударила пуля. К кому же он попал? Нужно быть очень осторожным.
- Простите меня, - проговорил Алексей, - у меня что-то с памятью. Это, наверное, от раны. Ударился обо что-то, наверное, когда падал. Голова болит. Я плохо помню. Какие-то провалы. Только никому ничего сообщать не надо. У меня нет никого.
- Вы уверены в этом?
- Да. Абсолютно.
- Ну, что ж, вам виднее.
- Ему нужно поесть, - вмешалась девушка. - Сейчас я на кухню! – И она выпорхнула из комнаты.
- У меня к вам несколько, э-э-э, вопросов, - негромко проговорил пожилой, пододвигая венский стул и тяжело опускаясь на него. – Прежде всего, позвольте представиться – Барский Аполлон Иванович, доктор. А как, позвольте спросить, вас величать?
Как величать. Хороший вопрос. Пожалуй, об Алексее Литвинове на время придется забыть. Эти люди, кто бы они ни были, наверняка смотрели его новые документы.
- Соколов Николай. И тоже Иванович. Честь имею.
- Тезки, стало быть, - улыбнулся Аполлон Иванович. – Николай Иванович, во время этого кровавого безобразия девятого января вы спасли эту милую девушку. Убили казака, рисковали жизнью. Можно ли из этого сделать вывод, что вы связаны с какой-нибудь из противоправительственных организаций? Или нет? – он внимательно смотрел на Алексея.
- Я ничего не могу вам сказать, - тщательно взвешивая каждое слово, медленно сказал Литвинов. – Не могу, поймите.
- Тогда следующий вопрос – можете ли вы, милостивый государь, дать слово, что никоим образом не связаны с охранным отделением?
- Да. Конечно. - не раздумывая, ответил Алексей, твердо глядя в глаза доктору.
- Ну, для начала этого достаточно, - удовлетворенно кивнул головой Аполлон Иванович. –У нас с вами еще будет время, э-э-э, поговорить.
- Аполлон Иванович! – в дверях появилась девушка с большим подносом в руках.
- А вот и Леночка! – пожилой врач легко для его комплекции поднялся со стула. – Вы еще не знакомы. Леночка, это твой спаситель, Николай Иванович. Николай Иванович, это Леночка Особа приятная во всех отношениях.
- Аполлон Иванович! – Леночка бросила на доктора укоризненный взгляд.
- Ну-ну, - снисходительно улыбнулся тот. - Ладно, корми нашего больного, а я пойду.
- Вы можете сесть? – она почему-то избегала смотреть ему в глаза.
- Попробую, - не очень уверено сказал Алексей.
Превозмогая пронзившую все его тело острую боль, он приподнялся. Скрипнул зубами, чтобы сдержать стон. Леночка ловко подложила ему под спину подушку. Исчерпав все силы, он откинулся на подушку. По лицу обильно потек пот.
- Сейчас, сейчас, - пробормотал он.
Леночка обтерла платочком ему лицо и поднесла поднос.
- Здесь бульон, булочки, мясо отварное. Все это вы должны съесть, - строго сказала она. - Вы очень ослабли, а вам нужно поправляться. А потом я принесу вам чай.
Она держалась скованно, пряча свою растерянность за нарочитой деловитостью.
Пару минут у него ушло на то, чтобы справиться с дурнотой. Леночка терпеливо ждала, держа поднос у его груди.
Первая ложка прошла трудно, но потом голод взял свое, и Алексей довольно быстро покончил и с бульоном и с отварным мясом.
- Спасибо, - пробормотал он.
Она быстро посмотрела ему в глаза, смутилась и покраснела.
- Вы пока отдохните, а я сейчас чаю принесу.
Она снова выскользнула из комнаты, а Алексей, обессилено откинулся на подушку. Кто эти люди? С одной стороны, похоже на какую-то революционную организацию: он слышал о таких еще в своем полку. Поговаривали, что это жестокие люди безжалостно карающие отступников и провокаторов. С другой стороны - хорошенькая девушка, пожилой врач, какая там боевая организация? Или он чересчур отстал от жизни за эти два с половиной года? Они его, похоже, тоже приняли за какого-нибудь социалиста. Вот как повернулась жизнь. Теперь он связан с этими людьми, во всяком случае, до тех пор, пока не поправится. А может все к лучшему, будет время обдумать, как жить дальше.

* * * * *
- Как вы думаете, Аполлон Иванович, он тоже социалист-революционер? – они стояли на кухне, и Леночка ждала, пока раскочегарится большой самовар.
- Не знаю, Леночка, - задумчиво ответил старый народоволец. - Трудно сказать. На прямой вопрос он не ответил. А как бы ты ответила, попав к совершенно незнакомым людям? – спросил он у девушки.
- Я? – растерялась Леночка.
- Да, именно ты.
- Н-не знаю. Подумала бы, наверное. Присмотрелась.
- Вот и он присматривается. Скорее всего, он из какой-нибудь другой организации. Может быть, социал-демократ. Может быть - анархист. И там и там есть решительные люди. И с оружием обращаться умеет. Уж больно уверенно он пристрелил этого негодяя в казацком обличье. Ты помнишь, что у него с собой было? Пачка денег, документы и финский нож. Довольно странный набор, ты не находишь? И документы интересные. Новенькие совсем, даже не потертые. Как будто ему их только накануне выдали. Или сделали. И одежда вся новенькая. А на провокатора из охранки он не похож. Уж ты мне поверь. Я знаю. Вот и думай.
- Может быть, он на нелегальном? – робко предположила Леночка.
- Очень на то похоже. Однако самовар у тебя уже закипел.

* * * * *
Прошла неделя, другая. Алексей так и остался в квартире Аполлона Ивановича. На поправку он шел с трудом, а точнее пока вообще не шел. Несмотря на все усилия пожилого доктора, рана воспалилась, начался жар. Несколько дней он метался в бреду, выкрикивая слова на непонятном для Леночки языке. Она практически не отходила от него, добровольно приняв на себя обязанности сестры милосердия. К концу второй недели жар начал спадать, и Аполлон Иванович объявил, что опасность для жизни миновала. Это было хорошо, хотя после всего перенесенного Алексей настолько ослабел, что с трудом мог поднести ложку с едой ко рту.
Он уже привык, что утром около десяти часов Леночка появлялась в его комнате. Она садилась около его кровати на причудливо изогнутый венский стул, и они разговаривали. Точнее сказать, говорила почти одна Леночка. Ему она говорить не разрешала, потому что еще слишком слаб.
Она рассказывала ему, что у нее замечательные родители, но после окончания гимназии она из дома ушла. Она их очень-очень любит, но в наше время женщина должна добиваться в жизни всего сама. Поэтому она и поступила на Бестужевские курсы. Сейчас занятия прекращены, потому что после девятого января, которое в народе уже прозвали «кровавым воскресеньем», все высшие учебные заведения в столице закрыли до особого распоряжения. Но потом занятия возобновятся, хотя этот семестр, скорее всего, уже потерян. После окончания Бестужевских курсов она собирается держать экзамены в университет. Это такое безобразие, что им на курсах запрещено выдавать дипломы. Найти работу, даже имея диплом, женщине очень трудно. Это такая несправедливость! Это дискриминация! В двадцатом веке это просто варварство, какой-то пережиток средневековья.
Алексей смотрел на нее и улыбался. Она казалась ему такой юной, непосредственной, увлекающейся. Потом он вспоминал о Ксении, и улыбка его исчезала. Леночка ничего этого не замечала.
Она рассказала ему, что в тот страшный день, когда его ранило, их выручил Владимир. Он вовремя появился в переулке и смог откуда-то достать извозчика, на котором их привезли сюда, на квартиру Барского. При этих воспоминаниях, лицо ее помертвело, руки задрожали. Нужно было отвлечь ее, и Алексей через силу стал спрашивать, чем же окончился тот день.
Тот день? Она на улицу больше не выходила, но знает, что к уже обеду Средний проспект был перекрыт баррикадами. Бой шел до самой ночи и еще на следующий день. В людей стреляли и на Дворцовой площади и на Выборгской стороне. Очень много людей погибло. Это страшно. У нее был ученик. Он с другими мальчишками побежал к Зимнему Дворцу. Им хотелось на все это посмотреть. Там, у Адмиралтейства скверик, знаете? Мальчишки залезли на деревья, чтобы лучше все видеть. Когда колонны подошли на площадь, то по приказу первый залп солдаты дали поверх голов. Поверх, понимаете? И всех этих мальчишек… Леночка этого тогда не знала и через два дня как всегда пришла на урок, а там…
У нее задрожали губы, и она отвернулась.
В разных газетах называют от двух до пяти тысяч убитых. Вся общественность возмущена. Даже труппа Императорского Мариинского театра отказалась выступать в знак протеста. Самодержавие показало свое истинное лицо. И всех этих сановников, которые отдают подобные приказы нужно убивать. Без пощады.
При этих словах у Леночки начинали судорожно сжиматься кулачки, а глаза зажигались нехорошим мрачным огнем.
* * * * *
Его Высокородию, Надворному советнику
Яроцкому Стефану Афанасьевичу
Чиновнику по особым поручениям при
министерстве иностранных дел
от агента «Василек»
Рапорт.
Докладываю Вашему Высокородию, что, получив указание производить негласное следствие за объектом «Серб», я следовал за указанным объектом от момента его выхода из Петропавловской крепости. «Серб» проследовал через Биржевой мост на Васильевский остров. У здания Биржи взял извозчика и направился в сторону Среднего проспекта. На углу Среднего проспекта и Первой линии извозчика отпустил и далее шел пешком. Следуя вашим указаниям, я двигался за объектом, соблюдая максимально возможную дистанцию.
«Серб» вошел в магазин торгового дома «Путилов», где пробыл сорок семь минут. Вышел оттуда одетый в новую одежду (полушубок светлый, шапка меховая, сапоги). Двадцать две минуты стоял у магазина, наблюдая за проходящим мимо шествием. (Позволю себе напомнить Вашему Высокородию, что в это время происходило шествие рабочих к Зимнему дворцу).
После первых выстрелов, проявил заметное нетерпение, но с места не сошел. Через двенадцать минут началась атака казаков войска Донского, во время которой я получил удар нагайкой по голове и потерял сознание.
Вследствие вышеуказанного обстоятельства, я находился без памяти около сорока минут. Очнувшись, «Серба» в пределах моей видимости не было.
В настоящее время местонахождение объекта «Серб» неизвестно. В места его вероятного появления направлены агенты. Наиболее вероятный контакт – дворник при доме, где ранее проживала мать и сестра «Серба».
18 января 1905 года.
«Василек»





Глава 10.
Санкт-Петербург.
28 января 1905 года.

Однажды Леночка пришла на час позже.
- Заходила на рынок, - как бы оправдываясь, объяснила она. – Купила три фунта клюквы. Ягода такая хорошая, крупная, и замечательно дешево – всего три копейки за фунт. Сейчас я сделаю морс. Аполлон Иванович сказал, что вам нужно, как можно больше пить. А клюквенный морс – самое лучшее при болезни.
Леночка кинула в рот несколько ягод и сощурилась от удовольствия.
- Совсем сладкая, осенняя. Я люблю бруснику, клюкву. Особенно весной сразу из-под снега, она такая вкусная! А вы любите подснежную клюкву?
Говоря это, она ловко растолкла большим пестиком темно-красные ягоды в большой деревянной плошке, переложила их в банку и залила кипятком. Двигалась она легко и грациозно, и Алексей откровенно любовался ею.
- Вы знаете, Леночка, я никогда не ел весенней клюквы. Честно говоря, даже не знал, что такая бывает.
- Вы даже представить не можете, как это хорошо – собирать клюкву весной! Ну, ничего, вы поправитесь, и в апреле мы все поедем к нам на дачу. У нас дача в Териоках. – пояснила она. - И пойдем собирать клюкву. Хорошо?
- Договорились, - улыбнулся Алексей. Ему почему-то стало хорошо и спокойно. Он даже не мог припомнить, когда он последний раз чувствовал такое умиротворение. Неужели ему так понравилась эта девушка? Да, наверное. Леночка очень милая. Но дело, конечно, не только в этом. Ему вдруг показалось, что он дома. У него очень давно не было такого места, которое он мог бы назвать домом. В огромной девятикомнатной квартире доктора он обитал уже более двух недель. Да и Леночка так часто оставалась здесь ночевать, что у нее была своя комната.
Напоив его морсом, действительно очень вкусным, Леночка стала собираться.
- У меня сейчас урок, так что вам, Николай, придется поскучать одному. Ведите себя хорошо, не вставайте. Морс в кувшине на тумбочке.
Она помахала ему рукой и выпорхнула из комнаты.
Алексей задремал, а когда он проснулся, короткий январский день уже подходил к концу. Окно темнело, в комнате по углам густели тени. За дверью раздались шаги. У Алексея радостно трепыхнулось сердце, но тут же он понял, что шаги тяжелые, мужские. И действительно, дверь открылась, и на пороге появился Аполлон Иванович.
- Добрый вечер, Николай Иванович, добрый вечер, – на лице пожилого доктора была привычная добродушно-снисходительная улыбка. – Ну-с, как мы себя чувствуем?
- Добрый вечер, - ответил Алексей. - Спасибо, чувствую себя уже лучше.
- Позвольте ручку, - Аполлон Иванович присел на край кровати, достал из жилетного кармана массивные часы на серебряной цепочке и, взяв Литвинова за руку, стал считать пульс.
- Ну что ж, - заключил доктор, убирая часы обратно, - действительно уже лучше. Пульс ровный хорошего наполнения. Да-с, скоро на поправку, уже скоро. А пока давайте-ка сообразим чайку.
Он задернул плотные коричневые гардины, зажег свет. Через несколько минут на столе у окна уже пофыркивал самовар, а Аполлон Иванович резал свежий ситник на большие аппетитные ломти. Лампочка под потолком внезапно мигнула и погасла.
- Начинается, - проворчал доктор. – Ну, ничего, сейчас я свечи, – он вышел из комнаты и вскоре вернулся с большим старинным шандалом, в котором стояли четыре высокие стеариновые свечи.
Чуть колеблющееся желтоватое пламя разогнало тьму по углам. Комната сразу стала маленькой и уютной. Они, не торопясь, пили крепкий обжигающий чай и беседовали. О чем? Да ни о чем. И обо всем. О философии Канта. О русско-японской войне. О бездаре Куропаткине. О рыбной ловле. Об Эйфелевой башне: все же украшает она Париж или уродует? О последнем романе Льва Толстого.
А потом в голове у Алексея прозвучал негромкий звоночек. Он насторожился. Продолжая говорить, он быстро проанализировал ход их разговора. И тут же понял, что разговор только с первого взгляда мог показаться бессистемным и случайным. Ушлый доктор искусно подбрасывал ему все новые темы в точно рассчитанном порядке. Это же экзамен, проверка. Он тестирует уровень образования, словарный запас, степень компетенции в военных вопросах. И все это тонко, непринужденно, с ласковой улыбкой. Непрост доктор, ох, непрост. С этого момента Литвинов стал очень внимательно следить за своими ответами.
Тем временем Аполлон Иванович полез в карман брюк, достал оттуда небольшую, богато украшенную черепаховую табакерку и открыл ее.
- Табачку понюхать не желаете-с? Нет? А я люблю, грешным делом. Табачок сам смешиваю, по своему собственному рецепту. Такого в лавке не купишь, – он взял щепотку, тщательно заложил ее в ноздрю, подождал некоторое время, и потом оглушительно чихнул.
- Итак, молодой человек, я думаю, что нам пора поговорить. – проговорил Аполлон Иванович так, как будто он только что вошел в комнату и не было вовсе их длинной беседы.
- Вы уже, наверное, поняли, что волею судьбы - а эта дама весьма капризная - вы попали в организацию социалистов-революционеров. - Он взялся руками за проймы жилета.
Да у него револьвер в кармане, - наметанным взглядом определил Алексей.

* * * * *
Леночка спешила. Почти два часа она занималась со своим учеником и очень устала. Она сговорилась с родителями Мишеньки, великовозрастного балбеса, давать уроки по математике и словесности. Заниматься тот не хотел. Зачем учиться, голову напрягать, когда у отца три скобяных лавки да питейное заведение? Научить чему-нибудь его было крайне трудно, и Леночка давно бы бросила эти занятия, но не могла. Платил его отец, купец первой гильдии более чем хорошо (два рубля за урок!), а деньги Леночке сейчас очень были нужны.
Сегодня она устала до чрезвычайности и чувствовала себя совершенно опустошенной. Родная Лихачевка была недалеко (дом купца был на набережной), но она торопилась туда на Четвертую линию. Можно было бы взять извозчика, но жалко было гривенника.
Дверь она открыла ключом, который ей дал доктор. Быстро пройдя по коридору, она толкнула тяжелую дверь. С первого же момента, она поняла, что обстановка в комнате напряженная. Достаточно было взглянуть на лица обоих собеседников, чтобы осознать – разговор идет нешуточный.
- Аполлон Иванович! – удивленно спросила Леночка. – Что у вас тут происходит?
Гоголь Николай Васильевич называл это немой сценой. Оба уставились на нее, а у Аполлона Ивановича даже нижняя челюсть слегка отвисла.
- Э-э-э, да это никак Леночка! А я думал, что ты в Лихачевке сейчас. Ну, проходи, проходи, садись вот сюда, - доктор уже оправился от удивления, поднялся со стула и, кряхтя, потащил из угла комнаты кресло.
Алексей с восторгом смотрел на Леночку. Ее появление было для него как нельзя кстати.
Леночка прошла мимо него и уселась на кресло. Глядя на нее, Алексею живо припомнилась виденная им в одном из журналов гравюра под названием «Царица Египта Клеопатра объявляет смертный приговор казнокраду».
- Ну, что же я тоже хочу участвовать в вашем разговоре, Надеюсь, ничего непристойного вы не обсуждали?
- Ну, как ты могла такое подумать?! – всплеснул руками доктор.
- Конечно, Леночка! Сейчас мы побеседуем вместе, – сказал Алексей. Ситуацию нужно было срочно использовать, а девушка была для него крайне ценным свидетелем. – Дело-то пустяковое. Просто у Аполлона Ивановича возникли ко мне совершенно естественные вопросы: кто я, откуда, в какого бога верую. Вот и все.
- Это верно? – Леночка повернулась к доктору.
- В общем, верно. Ты пойми, Леночка, у меня гораздо больше опыта, чем у вас всех вместе взятых, и я хорошо знаю коварство третьего отделения. - Аполлон Иванович, не торопясь, достал табакерку, извлек оттуда понюшку табаку, засунул ее в нос, несколько раз чихнул. – И у меня действительно накопились вопросы к господину, э-э-э, Николаю. Ведь это не настоящее ваше имя? Это мой первый вопрос.
- Да. Это мое ненастоящее имя, - Алексей уверенно смотрел доктору в глаза.
- Очень хорошо, - наклонил голову Аполлон Иванович. - Я подозревал это с самого начала. Вы медленно реагировали, когда вас называли Николаем, значит, еще к этому имени не привыкли. Так как ваше имя, сударь?
- Алексей.
- Вы дворянин?
- Да. Потомственный.
- Вы из Петербурга?
- Нет. Но некоторое время жил здесь.
- А в последние годы?
- Последние годы я провел за границей довольно далеко от России.
Леночка сидела прямая и напряженная, как струна, переводя взгляд то с Алексея на доктора и обратно. Допрос, а разговор теперь больше всего напоминал именно допрос, продолжался.
- Вы были в эмиграции?
- Нет. Если вы имеете в виду, не был ли я связан с какими-нибудь революционными организациями за границей, то – нет. Я не связан с какой-либо организацией социалистов. Ни заграницей, ни здесь, в России.
- Так чем же тогда вы занимались за границей?
- На этот вопрос вы ответа не получите. Уж извините.
- Хорошо-c. Связаны ли вы, милостивый государь, каким-либо образом с сыскной полицией?
- Я уже имел честь говорить вам это. Повторяю еще раз. Я никоим образом не связан ни с отдельным корпусом жандармов, ни с сыскной полицией, ни с другими подобного рода организациями.
- Слово дворянина?
- Если я говорю, - твердо глядя в глаза доктору, медленно проговорил Алексей, - то это и есть слово дворянина. А если вы в нем сомневаетесь, зачем тогда весь этот разговор?
- Вы правы, вы правы, - чуть подумав, сказал Аполлон Иванович. – Тут либо верить, либо нет.
- И вы не верите Алексею? – Леночка, прищурившись, смотрела на доктора. Руки ее, сжимавшие подлокотники кресла даже побелели от напряжения.
- Верю, - отчего-то тяжело вздохнув, сказал доктор. - Верю. Да я и раньше не очень сомневался, но непременно нужно было выяснить все до конца. Уж таким делом занимаемся. Приношу вам свои извинения за сегодняшний далеко не самый приятный разговор.
- Принимаю, - наклонил голову Алексей, – и надеюсь, что никакого недопонимания между нами нет.
- Вот, Леночка, и все, – он повернулся к девушке. – Я же говорил – небольшой разговор.
- Ничего себе – разговор! Это же допрос, как в жандармском, право! – она все еще сердито смотрела на доктора, но уже успокаивалась. – Хорошо, хоть извиниться догадались!
- Сейчас, извините, я вынужден ненадолго вас покинуть, - засуетился Аполлон Иванович.
Когда дверь комнаты закрылась за доктором, Леночка встала с кресла и подошла к постели.
- Значит, вас зовут Алексей, - она смотрела ему в глаза.
- Да, Леночка, так уж получилось, я вам раньше я не мог этого сказать, - он попытался приподняться.
- Что вы, что вы, - забеспокоилась Леночка, увидев на его лице гримасу боли, - вам нельзя вставать! Нельзя! – Она наклонилась, чтобы поправить сбившееся одеяло, и Алексей вдохнул тонкий запах ее духов. И вспомнил Ксению. Когда он забыл запах ее духов?
Леночка, поправляя одеяло, коснулась запястьем его подбородка, еле-еле, мимолетно. Смутившись и покраснев, она отдернула руку и резко отстранилась.
- Ну, молодежь, - Аполлон Иванович, бочком вошел в дверь держа в руках огромный поднос, на котором стоял высокий хрустальный графин, рюмки и тарелки с какой-то снедью. – Сейчас мы ужинать будем. Жаль, кухарка уже ушла, а то можно было ее в лавку послать, чтобы вина сладкого принесла или мадеры.

* * * * *
Свеча в шандале затрещала и погасла. Остальные четыре свечи пока еще горели, но видно было, что надолго их не хватит. Графинчик с коньяком почти опустел. Только самовар бодро попыхивал горячим незаметным для глаза дымком. Они сидели уже больше часа. Леночка сделала всего один большой глоток пахучей темно-янтарной жидкости. Рот сразу обожгло, как огнем. Она поперхнулась, закашлялась:
- Лучше уж чай.
- А ты, Леночка, тогда добавляй коньячок понемножку в чай, - посоветовал Аполлон Иванович.
Леночка попробовала. Оказалось, очень пикантно. Она пила маленькими глоточками из маленькой чашечки костяного фарфора. Пила и слушала разговор мужчин. Именно слушала, не особенно вдумываясь в смысл. Тем более что говорили они о совсем неинтересных вещах. Маньчжурия, война, броненосцы, бризантные снаряды, Порт-Артур, Стессель, Руднев, Куропаткин. Все это было ужасно скучно. Леночка сидела, уютно устроившись в кресле, и смотрела на Алексея. Какое у него волевое лицо! Уверенное и мужественное. Потом она услышала, что разговор идет уже не о броненосцах, и прислушалась.
- … она была необыкновенной. Я никогда ни до того, ни после не встречал подобной женщины. За ней можно было пойти в огонь, на край света, в каземат. Наверное, так шли французские латники за Жанной Дарк. – Аполлон Иванович глубоко вздохнул. - Да-с. А любил я другую женщину. Как это сочеталось - не знаю, но сочеталось. Любил одну, а боготворил другую.
«А ведь доктор захмелел, - удивленно констатировала Леночка. - Вот интересно, никогда не видела его пьяным!».
- … тогда она мне отказала. Не взяла. Правда, накануне у меня была высокая температура, горячка, но дело было не в этом. В чем? Не знаю. До сих пор ломаю голову. Хотя желающих было, хоть отбавляй. Соня[24] сама все проверила. Бомбы, расстановку метальщиков. Все прошло отлично, – он помолчал. - Когда ее казнили, во мне потух какой-то огонь. Навсегда потух.
- А та женщина, которую вы любили, что стало с ней? – не удержалась от вопроса Леночка.
- Что с ней? – Аполлон Иванович посмотрел на Леночку. Глаза у него были жалобные. – Мы с Оленькой поженились. Мы очень любили друг друга.
- Так вы были счастливы?
- Да. Целых три месяца. А потом все и случилось. Мы готовили покушение на Петербургского обер-полицмейстера генерал-майора Козлова. Вы такого, небось, и не помните. Тогда высочайшим указом градоначальника упразднили, а вместо него стал полицмейстер. Да-с. Готовили мы покушение. Хотели показать властям, что со смертью Перовской наше дело не остановилось, не умерло. Бомбы мы готовили сами. Гремучая ртуть, химический взрыватель. Это очень опасно – готовить такие бомбы. Поэтому и занимались этим на даче в Комарово. Оленька это делала лучше всех в нашей группе, пальцы у нее были самые чуткие.
Леночка видела, как доктор судорожно вздохнул и вытер рукой лоб.
- Как-то раз я в лавку пошел за хлебом. Уж не знаю, что у нее там случилось. Наверное, рука дрогнула. Взрыв такой был, что в округе у всех стекла повылетали. Когда я на место прибежал, от дома даже головешек не осталось. Даже пожара не получилось. Просто – ничего. А Оленька… от нее тоже – он замолчал.
Пораженная его рассказом, Леночка молча смотрела на замирающее пламя свечей. «Какая страшная судьба, - думала она, - как же он это все перенес? Судьба. Судьба».
Пламя последней свечи взвилось вверх и замерло. Комната погрузилась во мрак.
- Однако засиделись мы, - прервал молчание доктор. - Спать пора. Леночка, я постелю тебе во второй спальне. Не пойдешь же ты сейчас ночью в свою Лихачевку. Да я и не отпущу. Линейцы совсем распоясались.
- Что за линейцы? - не понял Алексей. - Никогда такого слова не слышал.
- Хулиганье, - коротко сказала Леночка.
- Хулиганье, - подтвердил доктор, - но организованное и опасное. Их еще котами называют или лобузами. По городу сейчас таких банд несколько: «Гайда», «Роща», «Пескари», ну а у нас на Васильевском – «Линейцы». Молодые люди, понимаете ли, ходят по улицам, как стемнеет. У них палки, ножи. Кто не понравится – избивают и тут же разбегаются. Полиция, может, и хотела бы что-нибудь сделать, да не знает с какого конца взяться. Даже на Невском шалят. Да-с.
* * * * *
Алексей проснулся от шороха. В комнате было совсем светло. У кровати на стульчике сидела Леночка, свеженькая и подтянутая, и читала какую-то книгу.
- Ой, я вас разбудила!
- Утро доброе, Леночка, - улыбнулся Алексей. – Как вы почивали?
- Хорошо. Спасибо. Сейчас я вам завтрак приготовлю. Аполлон Иванович на службу ушел. У него кабинет для приема больных на Большом проспекте, - пояснила она. – Он очень хороший врач. Только дела у него последнее время плохо идут. Он мне сам рассказывал. Недавно на Невском несколько частных врачебных практик открылось, и часть больных к ним и перешли. Вот ваш морс. Пейте. Пейте, пожалуйста, - настойчиво сказала Леночка, видя, что Алексей медлит. – Вам нужно больше пить, тогда вы скорее поправитесь.
Алексей улыбнулся и медленно выпил кисло-сладкую жидкость. От нее пахло лесом, хвоей, весенним воздухом. И ему вдруг захотелось оказаться сейчас в лесу, и чтобы на круглых коричневых кочках меж зеленоватой травы. И чтобы рядом была … Кто?
- Наша группа начинает активную революционную деятельность, - тем временем рассказывала Леночка. – Владимир разработал операцию. Вы понимаете, для партии, для революции нужно много денег, очень много. Поэтому мы в понедельник проводим «экс» на железной дороге Петербург-Вильно. Будем брать, - она с удовольствием повторила это слово, - брать кассу железной дороги. И меня тоже берут с собой. Да вы не беспокойтесь, - стала успокаивать она Алексея, у которого на лице явственно читалась тревога. – Все рассчитано по минутам. Ошибок быть не может.
Алексей действительно был обеспокоен. Что думает этот Владимир? Идти на операцию, имея в составе группы желторотых студентов, неопытных рабочих и барышень с Бестужевских курсов? Поговорить бы с ним.
- А Владимир сегодня будет здесь?
- Нет, - покачала головой Леночка, - он уехал в Вильно. Для подготовки операции. А сейф будет вскрывать профессиональный взломщик.
Профессиональный взломщик. Медвежатник. У Алексея возникло неприятное чувство. Он знал это чувство: опасность, опасность, опасность.

Часть 3. На улице Бассейной.

Глава 11.
Санкт-Петербург.
8 февраля 1905 года. Вечер.

- Я увидела, что у самой двери лежит Владимир. И голова у него разбита.
В комнате царил полумрак. Электричество опять отключилось, а свечей у Аполлона Ивановича осталось всего две. Они и горели сейчас в шандале, немного разгоняя тьму.
К вечеру Алексею стало хуже, и Леночка настояла, чтобы он лег обратно в постель. Он не спорил. И вот она, как и раньше, сидела у его кровати на легком венском стуле и рассказывала подробности их неудачного «экса».
Алексей хмурился. Ему эта история не нравилась. Кто-то умный и расчетливый сумел перехитрить Владимира. Этот кто-то знал все детали операции.
- Владимир решил, что деньги взяли сами бандиты. Те, что связаны со взломщиком. У него была какая-то смешная кличка. То ли Шпак, то ли Пшун, не помню. И деньги он с них обязательно потребует, потому что…
- Леночка, – прервал ее Алексей. Невозможная мысль пришла ему в голову, и сейчас он обдумывал ее. А впрочем, почему невозможная?
- Этого взломщика звали не Шпон?
- Да-да-да! Именно Шпон! – обрадовалась Леночка. –
- Он небольшого роста, вертлявый такой, ухмыляющийся?
- Да-а-а, - удивленно протянула Леночка, - это он, вы его очень точно описали. Вы его знаете?
- Долго рассказывать, - пробормотал Алексей. - Я вам обязательно расскажу, только потом, хорошо?
- Хорошо, - Леночка была удивлена и немного обижена. Алексей уставился в одну точку и, казалось, вообще позабыл о ее присутствии.
Он лежал и напряженно думал. Похоже на то, что Владимир каким-то образом связался с бандой Трифоныча. Сейчас неважно, как именно. Интересно, сам он понимает, что это за люди? Возможно, что – нет. Иначе бы он не собирался требовать деньги у Шпона. Если деньги забрали бандиты, то они уже не появятся. И искать их бессмысленно. Владимир, кажется, не понимает, что это и есть самый лучший для него и всей их группы вариант. Потому что если деньги взял кто-то другой, то бандиты придут. Придут, и будут требовать свою долю. И вряд ли поверят рассказу Владимира о странном нападении на него в тамбуре. Они решат, что их пытаются обмануть и тогда… А что смогут сделать студенты и бестужевки против матерых бандитов?! Вопрос риторический. И таких денег им взять тоже, конечно, неоткуда. Разве что их партия сможет помочь. А сможет ли, да и захочет ли? В хитросплетениях партийных взаимоотношений Алексей не разбирался совершенно. Но это для ребят будет единственный шанс. Но все-таки лучше бы эти деньги прибрал Трифоныч.
- Извините, Леночка, я задумался, - Алексей дотронулся до руки девушки.
- Ничего, ничего, - сразу заулыбалась она. – Это бывает. Я вот тоже иногда сижу на лекции по истории педагогики, а думаю совершенно о своем.
- Вам нравится учиться?
- Очень нравится! Это так хорошо, так интересно. Знаете, у нас на Бестужевских преподает сам Менделеев! И еще Сеченов, Бутлеров, Голицын! У нас совершенно замечательные курсы.
- Правда, Леночка, истинная, правда. А скажите, пожалуйста, Владимир сегодня будет здесь?
- Да. Обязательно. И Митя тоже. А Игнат с Тихоном - не знаю. Если вернулись, то, наверное, тоже придут.

* * * * *
Владимир появился через час. Но прежде него, к удивлению Алексея, и явному недовольству Леночки, пришла Ольга Сергеевна. Раньше Алексей, не встававший с постели, слышал только ее голос, низкий, хрипловатый, напоминающий голос Вари Паниной. И вот увидал ее впервые, и был ею очарован. Такой красивой женщины ему еще встречать не приходилось. Может быть и приходилось, но в присутствии Елены Сергеевны у любого мужчины от четырнадцати до семидесяти возникало чувство, что это именно она – единственная красавица на свете. Алексею пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы вырваться из-под мягко-обволакивающего гипноза этой сирены. Удалось.
- Здравствуйте! – она царственным жестом протянула ему руку. - Вас, кажется, зовут Николай?
Они давно решили, что его настоящее имя будут знать только доктор и Леночка. Для всех остальных он был Николай Соколов, инженер из Екатеринбурга.
- Именно так, сударыня, - Алексей, наклонившись, поцеловал ее руку, обтянутую тончайшей перчаткой. – Николай Соколов, честь имею.
- Здравствуйте, Леночка, - перевела Ольга Сергеевна взгляд на девушку. - Какое на вас сегодня милое платьице! Вы его сами шили?
- Ну, что вы, - пропела Леночка. - Это мне в четвертом Доме Трудолюбия графа Ламздорфа выдали. Вам не приходилось там бывать?
Закончив обмен уколами, который Алексей оценил, как ничейный, дамы прошли в гостиную. Это была самая большая комната в квартире, скорее напоминавшая небольшой зал. В центре ее стоял старинный дубовый стол ручной работы, за которым легко мог бы разместиться драгунский взвод. Вдоль стен располагались три кожаных дивана, два кресла, бюро, несколько высоких шкафов с книгами и монументальный камин, отделанный темно-голубыми изразцами. Тяжелые шелковые гардины почти скрывали два больших окна, из-за чего в комнате было совсем темно. На каминной полке, резко контрастируя с остальным обликом комнаты, стоял новенький телефонный аппарат.
- Надо же, свет! – удивленно воскликнула Леночка, щелкнув выключателем, в результате чего под потолком вспыхнула большая вычурная люстра. На стенах и лепном потолке тут же заиграли световые блики, преломляющиеся в многочисленных хрустальных подвесках. – А в газетах писали, что на электрической станции забастовка.
- Свет – это хорошо, - мелодично проговорила Ольга Сергеевна, - но я больше люблю свечи. Колеблющееся пламя, метель, вой ветра за окном. Такой, как в последние два дня. Как это романтично! А все эти достижения прогресса романтику убивают.
В прихожей послышался шум, топанье сапог, и в гостиную, отодвинув портьеру, закрывавшую дверь, ввалились пахнущие морозом и свежим снегом Митя и Аполлон Иванович. Увидев Ольгу Сергеевну, Митя и так раскрасневшийся на морозе, стал совершенно пунцовым.
- Здравствуйте! Тихон с Игнатом не появились? – из-за портьеры появился Владимир, напряженный и подтянутый. Повязка на голове у него была свежая, без красных пятен, но лицо его все еще - белым, без кровинки. Даже мороз, казалось, лишь усилил его бледность.
- Нет, - ответил доктор, усаживаясь в глубокое кресло. – Пока нет. Митя, голубчик, займись самоваром, будь так любезен, а я тут пока камин растоплю.
Минут через двадцать все устроилось. В камине пылали дрова, от которых по всей комнате медленно распространялось приятное тепло. Пыхтел самовар, а Леночка с Ольгой Сергеевной расставляли по столу тонкие фарфоровые чашки.
- Почему их еще нет? По всем расчетам они уже должны были появиться! – Владимир говорил резко, не глядя ни на кого из присутствующих.
- От Пыталово путь неблизкий, - успокаивающе сказал доктор. - Мало ли что могло случиться. Задержались в пути, бывает. Появятся. Если, конечно, - он сделал паузу, - их не задержала полиция.
- Нет! – голос Владимира был все так же сух и резок. - Полиция здесь ни причем. Просто этим людям нельзя доверить никакого серьезного дела. Эти про-ле-та-рии, - злобно по слогам проговорил он, – которые всех стран соединяйтесь. Ненавижу!
- Владимир, Владимир, ну что вы! – укоризненно произнесла Ольга Сергеевна. - Как вы можете говорить так! Вы! Борец за освобождение угнетенных и за демократию!
- Бороться против тирании, не значит бороться за демократию, - отчеканил Владимир. - Что дала человеку ваша демократия? Никогда и ничего! Падение власти аристократического Сената великого Рима, сказалось превращением завоевателей мира в гнусную толпу черни, готовую идти за промотавшимся Катилиной и, в конце концов, попавшую в руки цезарей.
Владимир перевел дух, а потом заговорил быстро и страстно.
- Рим умер, сделавшись демократичным! Гениев не нужно, они узурпируют толпу! Пусть все будут посредственностями – и царство демократии окажется незыблемым. Нельзя сделаться умным и талантливым, таковым надо родиться! А демократия ненавидит таланты. Аристократия заслуг отрицается потому, что, во-первых, заслуги – путь трудный, а во-вторых, заслуги на пользу человечества обуславливаются идеей благородной любви к человеческой личности, а для демократии это просто непонятно. Все равны, все сыты. Демократия - это стадо! Ей нужен только корм и пастырь с бичом!
Митя, раскрыв рот, смотрел на Владимира, забыв даже об Ольге Сергеевне.
- Вы не уважаете рабочий класс? – удивленно спросила Леночка.
- Уважать рабочий класс?! За что?! Уважать стадо особей, для которых в жизни существует три вещи – жратва, водка и совокупление. Можно ненавидеть людей, издевающихся над животными и бороться против них, но это еще не значит, что нужно уважать животных!
«Аристокра-а-ат, - подумал, усмехаясь про себя, Алексей. - Римлянин. Этакий Муций Сцевола, готовый положить руки в огонь ради торжества дела, которое считает справедливым. Жаль только, что он, не задумываясь, поведет на смерть и людей, доверившихся ему».
- А вы что скажете? – Алексей поднял взгляд и увидел, что на него смотрит Ольга Сергеевна с загадочной полуулыбкой на тонком холеном лице.
- Извините, в теории не силен, - покачал он головой. - Не моя это стезя. Я – практик.
На какое-то время в гостиной воцарилась тишина, в которой было только слышно, как доктор шумно прихлебывает чай из своего блюдца. Поэтому мелодичный щелчок полушария, заменяющего звонок, прозвучал, как гром.
Владимир вскочил так резко, что венский стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел в сторону. Мгновение - и он исчез за портьерой. Прошло несколько минут, в течение которых все сидели, не трогаясь с места, потом в гостиную вошли улыбающийся Игнат и мрачный Владимир.
- Он ничего не знает, - сказал Владимир, - ничего!
- А где Тихон? – спросил доктор.
- Да в амбулатории он. Руку поморозил, значить, - объяснил Игнат. - Из-за этого и запропастились. А вопче все здорово. На санях ушли так, что тока ветер в ушах свистел, – он довольно улыбнулся, вспоминая.
- Где Шпон? – спросил Алексей. На его взгляд, это было главное.
- Шпон-то? – переспросил Игнат, - Дык дома уже, небось. Прям на вокзале ваньку[25] взял, да и поехал. Старшему, говорит, передай, чтоб завтрева приходил на то место, где ранее встречались. Часа в два пополудни.
Алексей смотрел прямо перед собой, не слушая, дальнейшего разговора. Произошло то, чего он и опасался: скорее всего, деньги взял кто-то третий, а с бандитами предстоят, как сказал бы подполковник Костомаров, коллизии.
- Извините, - Алексей поднялся из-за стола, - я еще плохо себя чувствую и вынужден покинуть ваше общество.
- Вам плохо? – всполошилась Леночка.
- Да, нет, просто слабость. Мне нужно лечь. Еще раз извините.
Он нарочито медленно вышел из гостиной и направился по длинному коридору в свою комнату. Леночка поддерживала его за локоть. Это было так трогательно, что ему вдруг захотелось обнять ее и больше не отпускать.
Он лег в свою кровать, а она привычно устроилась на стульчике рядом.
- Леночка, послушайте, пожалуйста, - негромко проговорил Алексей. – Мне нужно поговорить с Владимиром. Позовите его сюда. Это важно. Пожалуйста.
Если Леночка и удивилась, то по ней это было незаметно. Она тут же поднялась и выскользнула из комнаты. Она двигалась так легко и грациозно, что у Алексея снова что-то тревожно и сладко защемило внутри. Через минуту она вернулась, отошла к окну и молча замерла там… За ней в комнату вошел Владимир.
- Вы хотели со мной поговорить? О чем?
- Владимир, я прошу вас ответить мне на несколько вопросов. Поверьте, это не праздное любопытство.
- Спрашивайте!
- Скажите, пожалуйста, как вы вышли на этого взломщика сейфов?
- Не понимаю, почему я должен вам отвечать.
- Владимир, - тихо произнесла Леночка, - я прошу вас…
- Ну, хорошо, - нервно передернул плечами Владимир. - Этого медвежатника, - он сморщился, как от зубной боли, - рекомендовала Ольга Сергеевна.
Вот это да! Это нужно было обдумать. Но после, после.
- Какова его доля?
- Двадцать пять процентов. Сто восемнадцать тысяч.
- И вы думаете, что нападение на вас подстроили эти бандиты?
- А кто же еще?! – Владимир повысил голос. - Конечно, это они.
- Представьте, только на минуту представьте, что нападение на вас организовал кто-то третий. И подумайте: каковы в этом случае должны быть действия этого Шпона и тех, кто за ним стоит.
Владимир задумался, и несколько минут молчал.
- Ну, - медленно проговорил он, не глядя на Алексея, - тогда они придут за деньгами.
- А теперь, Владимир, послушайте меня. Так уж получилось, что мне пришлось увидеть тех людей, которые стоят за Шпоном. Точнее, я почти уверен, что это они, - поправился Алексей. – Поверьте, это опасные люди, очень опасные. Что вы будете делать, когда они придут к вам? Вы думали об этом?
Владимир молчал. Леночка стояла у окна молча, переводя большие тревожные глаза с Алексея на Владимира.
- Пусть приходят. Уж не думаете ли вы, что я их испугаюсь? Послезавтра я пойду на встречу с этим взломщиком, и он у меня все скажет. Все, милостивый государь! – Владимир резко повернулся и вышел из комнаты.
- Алексей, вы думаете, что это опасно?
- Это действительно очень опасные люди, Леночка, если это именно они. Но боюсь, что все обстоит именно так. – Алексей устало откинулся на подушку.
- Что же делать? – Леночка с тревогой смотрела на него.
- Не знаю. Подождем.

Глава 12.
Санкт-Петербург.
12 февраля 1905 года.
Солнечный луч проникал через окно, тянулся через всю комнату, явственно видимый из-за роя мелких пылинок, и упирался в стену, высвечивая на желтых обоях яркий прямоугольник. И сегодняшняя утренняя комната была разительно не похожа на вчерашнюю - вечернюю, мрачную.
Алексей отбросил одеяло, и светящиеся пылинки вихрем взвились, затанцевали, закружились. Встав на ноги, Алексей с удовольствием почувствовал, что чувствует себя совсем неплохо. С момента ранения прошел уже месяц, и сегодня он впервые почувствовал себя намного лучше.
В квартире стояла тишина. Леночка вчера вечером убежала ночевать в свою Лихачевку, а сегодня собиралась пойти навестить родителей, у которых не была уже две недели. Аполлон Иванович отбыл в свою практику на Большой проспект, у него был утренний прием. Кухарка еще не приходила.
Позавтракав вчерашними булочками и чаем, Алексей подошел к телефонному аппарату. Решение позвонить Ксении возникло внезапно. Он и сам не знал, что хочет ей сказать, может быть, ему нужно было еще раз услышать ее голос. Взяв трубку, Алексей подумал, что не помнит ее лица. За эти годы ее образ как бы размылся, стал зыбким и расплывчатым.
- Барышня, двадцать восемь, тринадцать, пожалуйста. Алло! Здравствуйте, не могли бы вы позвать к телефону Ксению Львовну? В Вене? Простите…
Он повесил трубку и опустился на стул. Ничего не вышло. Судьба.
В замке проскрежетал ключ, и через минуту в гостиной появилась кухарка, пожилая, молчаливая финка. Она приходила к доктору трижды в неделю, приносила продукты, убиралась по дому, готовила. Звали ее Кайсой, по-русски она говорила, но с таким акцентом, что иногда понять ее было трудно.
Новый полушубок Алексея, в котором он проходил всего полчаса, висел на вешалке в прихожей. Взяв его в руки, Алексей нашел отверстия от пули. Вот оно входное, а вот выходное, кем-то тщательно зашитые. Усмехнувшись, Алексей накинул полушубок, поморщившись от боли в груди, крикнул кухарке, что придет часа через два, и вышел на лестницу.
Погода была прекрасная. На небе не было видно ни единого облачка, что не часто бывает в Северной Венеции. А чистый, только вчера выпавший снег искрился на солнце так, что Алексей поневоле зажмурился. Когда глаза привыкли к яркому свету, он огляделся. Парадная лестница вывела его во двор, с небольшим уютным сквериком посередине. На улицу из двора вели две высокие арки. Все это Алексей отмечал автоматически: еще неизвестно, как придется отсюда уходить.
Пройдя по Четвертой линии, он повернул на Малый проспект и пошел в сторону Гавани. Он шел, с радостью ощущая легкость во всем теле, и лишь небольшие отголоски боли напоминали ему о ранении.
С их разговора с Владимиром прошло четыре дня. А позавчера тот встречался со Шпоном и обвинил бандитов в краже денег.
- Я им сразу сказал, что если они не вернут деньги, то им придется плохо, - рассказывал Владимир вечером. – А он, только представьте себе, так спокойно заявляет, что, мол, это тебе барин плохо придется. Каков наглец! Просто не знаю, как я сдержался.
Слушая это, Алексей лишь покачал головой и спросил, чем кончилась встреча.
- Ничем, - раздраженно ответил Владимир, - назначили новую встречу, куда от них придут серьезные люди. Вот с ними я и буду говорить.
* * * * *

Через полчаса, а шел он не торопясь, Алексей подходил к дому Пьера. Странно называть дом его матери, их дом домом Пьера. Но это было фактом. Парадное и стоящего рядом того же зверообразного швейцара, он заметил издалека, но подходить не стал, помня о разговоре с надворным советником Яроцким. Сейчас ему нужен был только Мустафа. На ловца и зверь бежит: Мустафа тут же появился из-за угла дома с большой деревянной лопатой в руках.
- Барин! Аллаахумма, Бисмиллах Рахман Рахим, - запричитал старый дворник. - Мустафа уж думал, что вы снова пропали. А вы, вот он есть, Алексэй …. .
- Подожди, Мустафа, - оборвал его Алексей, оглядываясь по сторонам. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как он разговаривает с их старым дворником. Людей на улице было мало, лишь по другой стороне проспекта шли несколько, по виду пролетариев. Все они были заняты разговором, и Алексей перестал обращать на них внимание.
- Ты нашел адрес Елизаветы Михайловны?
- Нет, совсем нет, - виновато покачал головой в лохматой шапке татарин. – Я говорил, спрашивал, полтинник давал – нет. Никто не знает. Ни слуги, ни почтальон. Извиняйте, барин.
Этого Алексей не ожидал. Он очень рассчитывал получить сегодня у Мустафы адрес Лизы. И вот опять неудача. Просто рок какой-то. Сунув дворнику рублевую кредитку, совершенно расстроенный, Алексей повернулся и пошел прочь.
Как теперь узнать ее адрес, если он даже не знает ее теперешней фамилии? Разве что полистать газеты, вдруг где-нибудь в разделе «хроника» окажется сообщение о ее свадьбе? Тут Алексей заметил, что на его пути стоят двое молодых людей и с вызовом на него смотрят.
Быстро оглянувшись, Алексей увидел, что еще один догоняет сзади. Трое. Он цепко осмотрел их. Молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать. Один – высокий, крепкий, остальные похлипче. Одеты - кто во что горазд, и многие вещи явно с чужого плеча. Как их называл доктор? Линейные, нет линейцы, кажется. Руки в карманах. Кастет или свинчатка?
Эх, ребятки, знали бы вы, сколько таких же Алексей повидал в трущобах Марселя и Неаполя, не стали бы связываться. Он нащупал в кармане финку, которую предусмотрительно взял с собой и сразу решил, что бить придется всерьез, иначе с незажившим плечом нельзя.
Обошлось. Те видно нутром почуяли, что добыча не по их зубам и расступились. Решив больше не искушать судьбу, Алексей махнул рукой проезжавшему мимо извозчику. Спасибо Яроцкому, денег у него сейчас столько, что можно не экономить.
Леночку он заметил издалека. В легком пальто и кокетливой шапочке она шла в сторону Среднего так легко и изящно, что в сознании Алексея поневоле всплыло слово «нимфа». Он так засмотрелся на нее, что остановил извозчика, только когда они обогнали Леночку на добрых пятьдесят шагов.
- Леночка!
Сначала она не поняла, откуда ее зовут, завертела головой. Потом, когда, наконец, увидела Алексея, заулыбалась, подбежала к пролетке.
- Почему вы встали с постели? – строго спросила она. - Доктор не разрешал. Это может быть опасно. Вы что хотите осложнений?
- Ну, что вы, Леночка, совсем не хочу. Просто сегодня прекрасная погода, а я себя чувствую намного лучше. К тому же свежий воздух очень полезен. Садитесь лучше, поедем куда-нибудь.
Грациозно приподняв полу длинного пальто, она поднялась в пролетку, оказавшись рядом с Алексеем. От запаха ее духов у него голова пошла кругом и собственные слова он слышал, как бы со стороны.
- Вы знаете, я ведь сегодня впервые почувствовал себя почти совсем здоровым. Думаю, что это надо отметить. Тем более, что выходили меня именно вы. Да-да, это именно так и не спорьте. Лучше скажите, где есть хорошая кофейная. Хочется настоящего кофе по-турецки.
- Я люблю «Доминик». Это в начале Невского.
- «Доминик» знаешь? – обратился Алексей к немолодому щуплому извозчику. Тот только пренебрежительно усмехнулся, мол, глупые вопросы, задаешь, барин, и легонько хлестнул лошадь.
* * * * *
Через полчаса они сидели за небольшим столиком в уютном уголке кофейни. Перед ними стояли крошечные чашечки с кофе, тарелочки с птифурами, которые заказала Леночка, и рюмка коньяка для Алексея.
Собственно, это была не кофейня, а самый настоящий Петербургский ресторан, где гвардейские офицеры никогда не нюхавшие пороха, пили шампанское во славу российского оружия. Где интенданты, наживавшие миллионы на торговле краденым военным имуществом, играли на бильярде, одновременно заключая сделки, делавшие их еще богаче. Что будет с армией, да и с самой Россией им было наплевать.
Алексей неторопливо потягивал свой коньяк, поневоле сравнивая место, где сейчас находился с кабачком «Bodrum»в далеком Белграде. Там не было лицемерия, а контрабандисты, делая свою не самую законную работу, не произносили выспренних речейо славе государства. Да и кофе в Белграде был несравненно лучше.
- Скажите, Леночка, а что представляют из себя Игнат и Тихон?
В последнее время Алексей много думал о том, кто все-таки мог украсть саквояж с деньгами. И получалось у него, что больше всего на эту роль подходили двое рабочих. Они знали все детали операции и могли незаметно подобраться к Владимиру, оглушить его, а потом вместе с деньгами исчезнуть в снежной буре.
- Я плохо их знаю, - замялась Леночка, - рабочие с Лаферма. Говорят, что оба… ну как это сказать, - она замялась и покраснела, - живут с этой самой Машей. Но неужели вы думаете, что кто-нибудь из них может быть причастен к исчезновению денег?
- Я пока ничего о них не думаю, просто размышляю, собираю факты.
Он пил уже остывший потерявший большую часть своей привлекательности кофе и думал, что если Игнат с Тихоном сразу не бежали с деньгами, а вернулись в Петербург, то в самое ближайшее время они должны начать их тратить. Справить новый костюм, башмаки со скрипом, полушубок цигейковый. Они же люди простые, незамысловатые, на несколько ходов вперед рассчитывать не должны. Если все так, то ждать недолго.
И еще он размышлял, о том, случайно ли за ними всю дорогу от Среднего до Невского проспекта ехал как привязанный небольшой экипаж.
* * * * *
Его Высокородию, Надворному советнику
Яроцкому Стефану Афанасьевичу
Чиновнику по особым поручениям при
министерстве иностранных дел
от агента «Василек»
Рапорт.
Докладываю Вашему Высокородию, что объект «Серб» обнаружен сегодня в одном из мест вероятного появления в тринадцать часов двадцать одну минуту. «Серб» вступил в контакт с дворником по имени Мустафа и говорил с ним двенадцать минут. После чего, передав последнему ассигнацию достоинством в один рубль, ушел.
В тринадцать часов пятьдесят шесть минут на Малом проспекте в районе шестнадцатой линии на «Серба» хотела совершить нападение банда линейцев в количестве трех человек, но в последний момент не решилась. Сразу после этого «Серб» взял извозчика (номер бляхи 14-5) и ехал до Среднего проспекта. Там к нему подсела молодая женщина, зашифрованная как «Фиалка». Вдвоем они доехали до дома № 24 на Невском проспекте, где вышли и направились в кофейню «Доминик», где провели около часа. В пятнадцать сорок вышли из кофейни взяли извозчика (номер 36-15) и доехали до дома №47 по Четвертой линии. Войдя во двор, прошли в среднее парадное и вошли квартиру №6, где в настоящий момент и пребывают.
Из полученного мной запроса выяснено, что владелец данной квартиры – Барский Аполлон Иванович, врач, имеет практику по адресу: Большой проспект Васильевского острова №98. Проходил по досье Охранного отделения. Участвовал в организациях «Народная Воля» и «Черный Передел». Входил в группу Перовской. По косвенным данным, принимал участие в убийстве императора Александра II. Но улик против него не нашли и осужден он не был. В последние годы от политической деятельности отошел.
Наблюдение за квартирой продолжаем.
11 февраля 1905 года.
«Василек»

Глава 13.
Санкт-Петербург.
15 февраля 1905 года.

Садик был очень уютный. Широкая прямая аллея шла от одних ворот на Седьмой линии до других, соответственно, на Восьмой. Направо и налево отходили узенькие дорожки с небольшими удобными скамейками. Он весь зарос сиренью и китайскими яблонями; вдоль дорожек тянулись аккуратно подстриженные густые кусты. С трех сторон сад окружала высокая кованая решетка, а с четвертой - поднималась в небо церковь с огромной колокольней. Особенно хорош был сад в конце мая, когда зацветала белая и голубая сирень, но и сейчас, в феврале он был полон скромного очарования, свойственного лишь небольшим городским садам.
Именно это место Алексей выбрал для встречи с бандитами. Вечером Владимир телефонировал и сообщил, что встречался со Шпоном. Шпон стал требовать деньги, а Владимир, устроил ему страшный скандал, обвиняя в похищении денег. Тот спокойно выслушал, усмехнулся и сказал, что доложит старшим.
В общем, события пошли по варианту, которого Алексей больше всего опасался. Со Шпоном Владимир встречался еще дважды. Первый раз Шпон передал категорическое требование старших – деньги Владимир должен им отдать. По совету Алексея Владимир потребовал встречи с их старшими для переговоров.
Вечерами Алексей обсуждал события с Владимиром. И порой Алексею казалось, что намного проще иметь дело с бандитами. Когда он пытался растолковать Владимиру всю серьезность ситуации, то получалось следующее. Сначала у того вступало в дело упрямство – ни в какие опасности он не верил. Потом замыкался и только цедил сквозь зубы, что никакие бандиты его не запугают.
Несколько раз Алексей доходил до такого состояния, что готов был махнуть на него рукой – пусть разбирается сам. В конце концов, он сам заварил эту кашу. Но ведь погибнет сам и погубит других! И все начиналось сначала.
Он очень жалел, что рядом не было Леночки. Почему-то Алексей был уверен, что вместе они гораздо быстрее смогли бы убедить Владимира. Леночки не было уже несколько дней. Она уехала к родителям и там заболела. Каждый день девушка телефонировала на квартиру Аполлона Ивановича. Алексей брал трубку, но долго говорить было трудно – слишком плохая слышимость.
Наконец усилия Литвинова увенчались успехом. Скрепя сердце и морщась, Владимир был вынужден принять план Алексея. План был совсем простой – вызвать главарей банды на встречу. Говорить с ними будет Владимир, помощником пойдет Митя. А Алексей будет в засаде, оценит ситуацию и будет действовать по обстановке.
Несмотря на простоту, требовалась некоторая подготовка. Тут Алексей, как кадровый офицер, был в своей стихии. Все тщательно взвесив, он выбрал местом встречи небольшой садик на углу Седьмой линии и Малого проспекта. Для его цели он подходил как нельзя кстати. Трое ворот, прекрасный выбор густых кустов, одинокая будка дворника в глубине. Владимир, проинструктированный им, категорически настаивал именно на этом садике как месте встречи. Как и рассчитывал Алексей, бандиты, немного поворчав для порядка, согласились, явно считая группу Владимира легкой добычей. А раз так, то не все ли равно, где встречаться?
Накануне встречи Алексей лично проверил все оружие, которым они располагали. Увидев музейный Кольт-Миротворец, он чуть не застонал от разочарования. А вот два стареньких нагана – это уже кое-что. Он уважал это оружие за надежность и неплохие стрелковые качества. У него и в Белграде были наганы, но гораздо более новой модели. Несколько часов он разбирал револьверы, чистил, смазывал, прекрасно зная, что от состояния оружия иногда может зависеть жизнь.
- А где патроны? – спросил он у Владимира.
- У нас есть патроны, – почему-то замялся тот, - но немного.
- Сколько? – спросил Алексей, испытывая нехорошее предчувствие.
- Семнадцать.
Литвинов сначала не поверил своим ушам, потом только махнул рукой. По одной полной обойме на каждый ствол и три запасных. И все! И с этим они шли на серьезную операцию! Нонсенс, абсурд!
В семь тридцать утра Алексей был на месте. Все трое ворот сторожа на ночь запирали, но Алексей раздобыл запасные ключи, а заодно и ключи от дворницкой будки (недорого, полтина и двугривенный). Пройдя по кругу вдоль ограды, он убедился, что сад пуст. Не было и свежих следов на выпавшем ночью снегу. Сам он следы, конечно, оставлял, но, на его счастье, из низких туч снова посыпались крупные тяжелые хлопья.
Чуть подсветив себе фонарем, он открыл будку и проскользнул внутрь. Теперь ему оставалось только ждать. Чувствовал он себя неплохо. Еще и еще раз Алексей думал, не слишком ли усложняет ситуацию, нужны ли такие предосторожности для встречи с простыми разбойниками. Нет, говорил он себе. Не слишком. Не прост Трифоныч, не прост. Ему тогда удалось так легко уйти во многом по случайности. Могло и не повезти. А если же он все же ошибается, и это не та банда, то тем более следует хорошенько присмотреться к ней, до времени себя не обнаруживая. Все правильно. На всякий случай он еще раз вспомнил, не забыл ли чего. Вроде, нет. Наган – проверен и смазан, заряжен. Финка – та самая, что он тогда забрал у Сохатого, острая, надежная. Доктор предупредил, что штраф за ношение ножа в Санкт-Петербурге аж сто рублей. Интересно, знают ли об этом бандиты? Часы с фосфорными цифрами, фонарь, небольшой моток пеньковой веревки (пригодится). Все.
Ночью потеплело, низкие тучи накрыли столицу, предвещая обильный снегопад. Алексею такая погода была на руку. Простоять два часа в дощатой будке на сильном морозе было бы куда как нелегко.
Восемь пятнадцать. Прошло уже полчаса, как он стоял почти без движения, и хоть на улице было не более двух-трех градусов мороза, холод постепенно заползал под одежду, леденил пальцы рук и ног. Он быстро проделал несколько гимнастических упражнений. Нет. Так нельзя. Хлипкая будка сразу начинает скрипеть. Остается только двигать пальцами и кистями.
Ветра не было совсем, снежок падал медленно и беззвучно, и легкий шорох Алексей услышал сразу. Шорох, поскрипывание сапог, осторожные шаги. Алексей осторожно выглянул в крошечное окошко будки. Нет, ничего не видно. Значит, он подходит с другой стороны. Алексей беззвучно достал из кармана наган, прижался к стене и замер.
Приближающиеся осторожные шаги. Скрип открываемой двери. Воздух из черного, ночного уже превратился с серый, рассветный, и Алексей различил темный силуэт, появившийся в будке в шаге от него. Устраивать борьбу на ограниченном пространстве с еще не зажившей раной Алексей не рискнул. Уловив, что вошедший повернулся к нему спиной, он левой рукой сбил с его головы ушанку и коротко ударил рукояткой нагана чуть выше правого уха. И тут же шагнул вперед, чтобы не допустить шумного падения бесчувственного тела.
Прикрыв фонарик рукой, быстро осветил вошедшего. Совершенно незнакомое лицо. Неужели он все-таки ошибся, это не люди Трифоныча? Ничего, скоро все разъяснится. Достав из кармана моток веревки (вот что значит предусмотрительность!), он быстро связал незваного гостя, не забыв заткнуть тряпкой рот.
Ай, да Литвинов, ай да сукин сын! Ведь просчитал все вперед. Не ожидал, конечно, что те тоже решат устроить засаду в той же самой будке. Хотя, собственно, другого места в этом саду просто не было. Главное – это опытные и предусмотрительные люди, и предпринятые им меры предосторожности оказались как нельзя кстати… Оружие. У него должно быть оружие! Мысленно обругав себя за забывчивость, Алексей быстро обыскал все еще не пришедшего в сознание человека. Так. Револьвер Lefaucheux[26] (старый, но чертовски надежный и скорострельный - вещь, кто понимает!), мешочек с патронами, медный кастет и нож с костяной рукояткой. Целый арсенал! Особенно Алексей был рад патронам. Рассовав добытое оружие по карманам, он посмотрел на светящиеся стрелки часов. Восемь сорок две. До встречи еще три четверти часа. Теперь оставалось только ждать.
В девять пятнадцать появились Владимир с Митей. Молодцы. Не пришли рано, не опоздали, не стали крутить головами, высматривая его. Подошли, стряхнули снег со скамейки, что рядом с будочкой, спокойно уселись, о чем-то негромко переговариваясь. Скамейка находилась шагах в пятнадцати от будки, прямо напротив окошка так, что ему хорошо будет видно и слышно всех четверых.
Девять тридцать. Никого. А пора бы. Лежащий на полу будки пленник заворочался, что-то невнятно замычал. Алексею пришлось наклониться и ударить его еще раз, чтобы тот не помешал в самый неподходящий момент. Когда он выпрямился и осторожно выглянул в окошко, то сразу увидел приближающихся к скамейке двоих людей. Нет, не ошибся он. Это были Трифоныч и Сохатый. Трифоныч – в валенках, новеньком пальто и меховом картузе, был похож на лавочника средней руки. Сохатый, в длинной бекеше и мохнатой шапке, огромный, как башня, напоминал скорее не человека, а вставшего на дыбки медведя.
- Ну, что студенты-антилегенты, поговорим, что ли? – Трифоныч насмешливо улыбался. Сохатый молча стоял за его спиной, осторожно поглядывая по сторонам.
Владимир поднялся со скамейки навстречу им, напряженный, подтянутый. Рук из карманов форменной шинели он не вынимал.
- О чем нам говорить? – холодно спросил он.
- Как о чем? – было похоже, что Трифоныч удивился по-настоящему. – А слам[27] где? Сто сорок три куска с тебя, антилинент, а за то, что сразу не отдал – сто пятьдесят. Это чтоб для ровного счета. Вот и все дела.
- Деньги забрали ваши. Больше просто некому. С них и спрашивай.
- Эту сказочку я уже слыхал. Ты, фрукт, мне баки не вколачивай. Мои люди работу сделали, да притом одного нашего легавые завалили. Ну да бог с ним, сявка он был, не о нем речь. А вот насчет слама, я так маракую, ты меня кинуть решил. А ты знаешь, антилегент, что за это бывает? – Трифоныч перестал улыбаться.
Алексей даже на расстоянии почувствовал, как вокруг этих двоих сгустилось напряжение. Он допускал, что Владимир может не сдержаться, и категорически настоял, чтобы тот шел на встречу без оружия. А сейчас ему вдруг пришло в голову, что ведь тот мог и не послушаться. Дольше ждать, пожалуй, опасно, да и услышал он все, что хотел.
Он переложил наган в карман так, чтобы его можно было быстро выхватить, и выскользнул из будки. Сделав небольшой крюк по дорожкам, он прошел за густыми, присыпанными снегом кустами барбариса, и оказался рядом с местом встречи. Ни Митя, стоявший за плечом Владимира, ни сам Владимир с Трифонычем, ломавшие друг друга взглядами, его даже не заметили. А вот Сохатый, внимательно смотревший по сторонам, увидел его сразу. Увидел и узнал. На его туповатом лошадином лице мгновенно сменяя друг друга пронеслись выражения растерянности, ненависти, страха и злобы. Он молча толкнул Трифоныча в бок и кивком головы указал на Алексея.
- Чего тебе? - Трифоныч поднял голову и увидел стоявшего в десятке шагов Алексея. – А-а-а, Офицер, доброго утречка. Давно не видались, – он как всегда ласково улыбался, но явно был растерян и не знал, что делать.
- Отойдем в сторонку, Трифоныч, поговорим, - спокойно сказал Литвинов.
Промедлив несколько секунд, Трифоныч движением брови указал Сохатому, чтобы тот стоял на месте, потом бросил быстрый взгляд в сторону будки.
«Жди, жди своего подручного, - усмехнулся про себя Алексей, - да только долго ждать придется!».
Трифоныч, так и не дождавшись никакой реакции из будки, поджал губы и пошел к Алексею. Они отошли шагов на двадцать и остановились.
- Не ожидал, тебя тут увидеть, Офицер, прям скажу, не ожидал. Удивил.
Алексей полез в карман, достал оттуда кастет и нож и протянул Трифонычу.
- Забирай. А ствол, извини, я уж себе оставлю.
- Мало тебе финки, - проворчал старик. - Сохатый до сих пор из-за нее переживает. Уж больно привык, говорит, к ней. Где?
- В будке лежит, - поняв, о чем спрашивает Трифоныч, ответил Алексей. – Потом заберете. Живой и здоровый, просто отдыхает сейчас.
- Так, значит, поезд - это твоя работа. Так бы сразу и сказал. А то каких-то мальчишек присылаешь. Несолидно. Так как договариваться будем?
Он считает его, Алексея, главарем банды, в которую просто входят членами эта молодежь. Пусть считает. Так даже проще. Не объяснять же ему все, что случилось.
- Договариваться будем так. Деньги действительно пропали. Подстерег кто-то. Может ваш, может мой, может какой залетный. Сейчас мы этого человека ищем. Найдем, вернем деньги, получите свою долю. Слово. Ищите и вы, может, вам больше повезет. Ты поспрашивай своих, не трепанули ли кому. Это если по-хорошему. Ну, а если по-плохому, ты меня уже знаешь.
Алексей отчаянно блефовал, но другого выхода у него не было. Некоторое время Трифоныч молчал, рассеянно глядя по сторонам. Какие варианты прокручивались сейчас в голове бандитского вожака, Алексей и представить не мог.
- Заметано, – внезапно, посмотрев ему прямо в лицо твердо сказал старик. – Ищи слам. И я искать буду. Если раньше найду, пополам поделим, без обмана. Но только смотри, ежели узнаю, что обманываешь … - он нехорошо улыбнулся. – Ладно, расходимся.

* * * * *
- А тот, что остался в будке, он, конечно, лежит и двинуться не может! – Митя возбужденно размахивал руками. – А они подходят, один громадного роста, ну как, как, - он завертел головой, вот, как этот шкаф! Настоящий громила! Тут я выхватываю револьвер …
В гостиной, кроме Мити и Алексея, сидели Аполлон Иванович, Леночка и Ольга Сергеевна. Владимир после встречи с Трифонычем сразу взял извозчика и уехал домой. А Алексей с Митей направились обратно в квартиру доктора.
Они, не торопясь, шли по Малому проспекту, и Алексея не покидало какое-то тревожное чувство. Как будто что-то мешало. Как крошечная соринка в глазу. Несколько раз он, как бы невзначай оборачивался, окидывая проспект цепким взглядом, но ничего подозрительного заметить не смог. По тротуару в обе стороны шли обычные прохожие. Да и прохожих-то было совсем мало, это ведь не Невский и даже не Средний с их чередой магазинов, ресторанов и лавок. Здесь на Малом недалеко от Тучкова моста было тихо, спокойно, благостно. Откуда же это неприятное чувство?
А потом оно вдруг пропало. Совсем. Алексей прислушался к себе. Нет, все спокойно.
Мимо них неторопливо проехал наряд Конно-полицейской стражи. Городовые в длинных перетянутых ремнями черных шинелях и шапках с большими кокардами и плюмажами настороженно косились по сторонам.
- Опричники! – прошипел Митя им вслед. Алексей только покосился на него и ничего не сказал. Какие там опричники, обычные служилые люди. Их дело - за порядком следить. А то, что за последнее время им все чаще приходится сталкиваться с разными демонстрантами да забастовщиками, так не их в этом вина.
В этот день у доктора не было приема, и, он, вероятно, услышав скрежет ключа в замке, выбежал в прихожую.
- Ну, что?! Как все прошло? Где Владимир? С ним что-нибудь случилось? – засыпал он их вопросами прямо у порога.
- Да, все нормально, Аполлон Иванович, нормально. Удалось договориться. А Владимир просто поехал к себе домой отдыхать.
- Рассказывайте, рассказывайте!
- Дайте хотя бы раздеться, - улыбнулся Алексей.
- Ах, конечно, что это я? – виновато улыбнулся доктор. – Тогда раздевайтесь, да проходите в гостиную.
- Так вот, Аполлон Иванович, дело оказалось серьезное. И готовились они обстоятельно, засаду хотели устроить в той же самой будочке.
- В той же самой?! – удивился доктор.
- А это самое удобное место в садике, не лежать же под кустами. Зима. Холодно.
- И как же?
- Пришлось легонько оглушить и связать. В общем, на один шаг мы их опередили. И соответственно получили преимущество. С их главным я договорился. Пообещал найти деньги и тогда, только тогда, вернуть их долю. Поисками денег в любом случае придется заняться.
- Вы считаете, что деньги еще можно найти? – доктор был поражен.
- А почему бы и нет? Для меня сегодня окончательно стало ясно, что я подозревал и раньше – бандиты денег не брали. Иначе им совершенно не нужно было устраивать сегодняшнюю встречу, да еще с подстраховкой. А какой из этого вывод?
- Какой же вывод? – нетерпеливо спросил Митя, жадно слушавший Алексея. Вообще, после утренней акции в саду авторитет Алексея в Митиных глазах поднялся на небывалую высоту.
- А вывод простой – деньги смог захватить человек, который имел всю информацию о готовящемся «эксе». А информацию эту он мог получить любо от бандитов, либо от кого-то из членов группы.
- Ну, конечно, от бандитов! – воскликнул Митя, - разве можно только представить, что кто-то из наших мог пойти на такое. Да что вы?! Что вы?!
- Вы знаете, а я бы вот не стал так уж безоговорочно отбрасывать, э-э-э, наших, - покачал головой доктор.
- Аполлон Иванович! – Митя не верил своим ушам, - Вы подозреваете наших?! Может быть, даже меня?!
- Успокойся, Митя, успокойся, - примирительно махнул рукой доктор. - Ты меня не совсем правильно понял. Я имел в виду, что кто-то мог случайно, э-э-э… проговориться. Ну, рассказать кому-нибудь, понимаешь? Ты вот сам попробуй вспомнить, не говорил ли ты кому-нибудь о предстоящей операции? Родителям, к примеру, друзьям, знакомым?
- Нет, – решительно отрезал Митя и нахмурился. - Ни одного слова я никому не говорил. А родителям сказал, что эту ночь переночую у товарища.
- Допустим, - не сдавался доктор. - Но кроме тебя есть еще несколько человек. Я, например, не очень уверен ни в Игнате, ни в Тихоне, ни в Маше. Кто-нибудь из них мог проговориться. Не по злому умыслу – по неопытности. Вот так-с.
- Возможно, вполне возможно, - пробормотал Алексей, внимательно слушавший Аполлона Ивановича. В целом он был согласен с доктором. Информация могла уйти через этих молодых ребят тем более, что проверить их окружение не представлялось возможным. И все-таки, что-то тут не складывалось.
- Да-с, - продолжал доктор задумчиво. - Жалко их, молодые совсем.
- Почему жалко? - не понял Алексей.
- Чахотка, - коротко сказал доктор. – Чахотка у Маши. Скоротечная. Несколько месяцев - а потом кровохаркание и letalis[28]. Чудеса, конечно, случаются, но редко. А уж Игнат с Тихоном от нее заразились. Они ведь… ну вы, наверное, знаете. К тому же они на «Лаферме» работают. Там кругом табачная пыль, и они ею дышат-с.
- Вот не думал, - покачал головой Литвинов. - А с виду – здоровые молодцы, кровь с молоком.
- Это пока. Оба они ведь из деревни недавно приехали. И румянец у них пока еще деревенский остался. Ненадолго, впрочем. Да-с.
* * * * *

Через два часа, не сговариваясь, появились Леночка и Ольга Сергеевна. Встретились, они случайно еще на улице. Когда они вошли в гостиную, Алексей поразился: как по-разному красивы и привлекательны эти две женщины. Леночка в белой блузке и простой черной юбке прямо-таки источала вокруг себя аромат молодости, свежести, нерастраченных еще чувств. Ольга Сергеевна - в длинном синем платье с черным кружевным жабо и черными кружевами на рукавах со своей загадочной полуулыбкой выглядела неотразимой зрелой женщиной, хорошо знающей цену своей красоте.
Алексей перехватил восторженный взгляд Мити, устремленный на Ольгу Сергеевну, и улыбнулся про себя. Рассказ об их утренних приключениях пришлось повторить. Но тут уже в дело вступил Митя. Начал он спокойно, сидя на своем месте. Но потом увлекся, вскочил и стал быстро ходить по комнате, размахивая для убедительности руками. Рассказ свой, предназначенный в основном для Ольги Сергеевны, он украшал такими фантастическими подробностями, что Алексей с огромным трудом сдерживал себя, чтобы не расхохотаться.
- Так все это так и было? Правда? – Леночка вопросительно смотрела на Алексея.
- Конечно. Все было именно так, – подтвердил он, улыбаясь.
Звонок раздался неожиданно. Доктор пошел открывать, и через пару минут появился с Машей. Она обвела всех каким-то отсутствующим взглядом, и уселась в глубокое кресло у окна. Тут же достала из кармана пачку папирос, спички, закурила и выдохнула в сторону стола толстую струю синеватого дыма. Неужели информация ушла через эту девочку? – подумал Алексей и внимательно посмотрел на нее.
Маша, глубоко затягиваясь папироской, посматривала по очереди на всех сидящих в комнате. Господа-а-а, все они тут, господа - богатые, самоуверенные. И в революцию играют со скуки. Конечно, почему бы с жандармами не повоевать, если денег куча, а делать нечего? Ненавижу, ненавижу, ненавижу. И этого доктора с этой квартирой, в которой без привычки и заблудиться можно. И обеих теток: и молодую, и старую. Ишь, как разоделись! И гимназистика этого желторотого. И этого, новенького, что донца пристрелил. Кто таков - непонятно, а все равно видно – барин.
То, что у нее чахотка, она знала. Да и немудрено: и отец с матерью и две сестренки младшие, все от нее, проклятой, померли. Как все это протекает, она знала. В станицу Верхне-Цимлянскую специально переехала, думала - поможет. И в самом деле там ей стало лучше. Жаль, оттуда пришлось уехать. А когда три месяца назад после очередного приступа кашля, увидела на платке кровь, то и срок, что ей отмерен, стал ясен – шесть-семь месяцев. Это если у нее все как у матери пойдет. Тогда и подвернулись Тихон с Игнатом. И стала она жить с двумя сразу. И пусть обе эти бестужевки смотрят на нее, как на гулящую. О, она прекрасно видит все эти украдкой бросаемые на нее взгляды! Пусть! Самим-то, небось, еще и завидно. А ей хотелось втиснуть в эти несколько месяцев, что ей остались, всю непрожитую жизнь. Двое - так двое. Так даже пикантнее. А то, что у них тоже чахотка будет, так не одной же ей по молодости помирать?! Пускай и они тоже. И хорошо бы еще и с Митей, чтобы и он тоже …
Изменилось все две недели назад. Доктор тогда сказал ей, как бы невзначай, что лекарств от чахотки нет. Наука мол еще не придумала. Зато вот если уехать из плохого климата (а уж хуже, чем в Питере, климата и на свете нет) в хороший, к морю, например, и пожить там с полгода, то болезнь может и пройти. Бывают такие случаи. Она тогда так разволновалась, что сразу ушла домой. А на следующий день этот разговор снова завела. Да, подтвердил доктор, чтобы вылечиться, курить надо бросить и в Крым хоть на полгода. В Ялту, к примеру. Сколько нужно для этого денег? Рублей восемьсот, а лучше тысячу. Тысяча рублей! Она тогда долго стояла на месте, не в силах двинуться. Она и сотни-то в руках никогда не держала! Но так захотелось жить!!
И вот теперь она курила в кресле, посмеиваясь про себя над этими господами. Маша незаметно погладила себя под ложечкой и почувствовала под платьем плотную бумагу. С этим конвертом теперь она не расставалась никогда. Там были деньги. Много больше, чем ей нужно. Ей удалось! Вот так, господа!
- И что же теперь? – спросила Ольга Сергеевна. Голос у нее был хрипловатый, волнующий.
- А теперь мы будем искать того, кто взял эти деньги, - спокойно и буднично ответил Алексей. В ответ она только недоверчиво покачала головой.
* * * * *
Они еще долго сидела за столом, но к разговору о бандитах и деньгах больше не возвращались. Леночка тихонько затянула: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, в любви беззаветной к наро-о-о-ду… Ольга Сергеевна подхватила. Голос у нее оказался мелодичный и звучный, как у оперной певицы. Дальше стали петь хором. Пела даже Маша.
Ольга Сергеевна собрала на поднос чашки и понесла на кухню. «Что это она вдруг?» - удивился Алексей. Митя побежал помогать. Задержались они на кухне, пожалуй, дольше, чем следовало. А когда вернулись, кружевное жабо Ольги Сергеевны выглядело слегка помятым, а Митины щеки были просто пунцовыми.
Ольга Сергеевна тут же объявила, что уже поздно, и ей пора домой. Провожать ее не нужно. До Казанской улицы, где она живет, она легко доберется на извозчике. Митя разочарованно засопел и развел руками, а Алексей перехватил направленный на Митю насмешливый взгляд Маши.
Наблюдая за ними, Литвинов неловко двинул рукой и задел вазочку с вишневым вареньем, стоявшую недалеко от него на столе. С трудом удержав ее на самом краю стола, он запачкал в варенье руки и пошел мыть их в ванную. Ванная комната у доктора была роскошная, большая, с подогревом воды. Чугунная ванна с ножками в виде львиных лап напоминала небольшой бассейн. Он уже вытирал руки чистым льняным полотенцем, когда совсем рядом услышал голоса. Говорили за дверью, в прихожей.
- Оленька, я же тебя просил тебя, мы договаривались …
Доктор, узнал Алексей. Голос у Аполлона Ивановича был одновременно раздраженным и просящим.
- Полли, ты смешон!
- Не называй меня Полли!
- А как мне называть тебя? Аполлон? - в голосе женщины звучала неприкрытая насмешка, - ты не похож на греческого бога, Полли.
- Оленька, пожалуйста, позволь мне тебя проводить.
- Нет. Я прекрасно доберусь сама. Это тебе наказание за нелепые сцены ревности, от которых я уже устала.
- Но я же …
- Оревуар, Полли!
Алексей услышал звук захлопнувшейся двери и то ли стон, то ли всхлип доктора.
* * * * *
- Господин полковник! Шифротелеграмма из России. Пометка очень срочно.
- Давай сюда, давай! – Петр Мишич нетерпеливо развернул листок и стал читать.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА.
Очень срочно.
Полковнику Петру Мишичу.

Спешу доложить вашему превосходительству, что, по агентурным данным, в Петербурге появился поручик Милош Павлович (он же Алексей Литвинов), один из тех людей, о которых Вы предупреждали. Точное его местонахождение устанавливается. Прошу вашей санкции на захват Павловича с последующим проведением форсированного допроса либо тайной депортацией в Белград.
Ангел.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА.
Очень срочно.
Ангелу

Срочно направляю группу в Санкт-Петербург для проведения захвата Павловича. Никаких действий без моей санкции не предпринимать.
Мишич
Глава 14.
Санкт-Петербург.
15 февраля 1905 года.

Выждав несколько минут, чтобы не ставить доктора в неудобное положение, Алексей вернулся в гостиную. Диспозиция там несколько изменилась. Леночка сидела у стола, поигрывая чайной ложечкой в чашке. Аполлон Иванович, отодвинув штору, смотрел в окно. Выражения лица его Литвинов не видел, но, судя по руке, судорожно комкавшей край шторы, доктор переживал. Смущенный Митя сидел на диване. Маша переместилась с кресла и сидела рядом с ним на очень близком расстоянии. Можно сказать, что расстояния и не было вовсе.
Увидев Алексея, Леночка поднялась со стула.
- Мне пора. Вы меня проводите?
- Конечно, Леночка, конечно, - кивнул головой Литвинов.
- А меня проводит Митя, - проворковала Маша. - У нас на Четырнадцатой линии так стра-ашно!
- Да-да, - Митя растерянно покивал головой. – Да, я сейчас.

* * * * *

На улице было хорошо. Весь город был покрыт белым чистым покрывалом. Черные дома, белый снег. Ни одного огонька. Петербург казался неживым, нереальным. Запоздалые прохожие старались побыстрее добраться до своих домов. Дворники еще днем успели расчистить тротуары и мостовые, сгребая снег в огромные сугробы.
Митя с Машей, которая настойчиво прижималась к его плечу, направились в сторону Малого проспекта.
- Эта Маша, - Леночка осуждающе покачала головой. - Как так можно! Не понимаю. Это даже не свободная любовь, а какая-то половая распущенность. Правда? Скажите, Алексей, а вы читали Бебеля «Женщина и социализм»?
- Нет, Леночка, не читал, - улыбнулся Алексей. – И, к стыду своему, даже о такой книге не слышал. Все как-то другие книги попадались.
Так за разговором они вышли на Средний проспект и повернули направо.
- А вот за этим зданием, - рассказывала Леночка, - недавно открылись бани. Билет туда стоит недешево, но там удивительно хорошо. Правда, правда! Душевые, финская парная, даже бассейн есть. Мы с подругами уже успели туда сходить.
Мимо них, позвякивая колокольчиком, промчалась запоздавшая конка, почти пустая по вечернему времени.
- Вы знаете, что господин Графтио, - продолжала щебетать Леночка, - собирается в будущем году пустить по Петербургу электрическую конку. Совсем без лошадей! Так хочется на нее посмотреть!
Они перешли проспект и повернули налево.
- Моя Лихачевка, – Леночка показала на высокий пятиэтажный дом, и в голосе ее Алексей различил явные нотки разочарования. Уже пришли, пора прощаться.
- Вот что, - сказал он решительно. - Что вам там делать в Лихачевке? Рано еще совсем. Пойдемте гулять дальше.
- Пойдемте, - обрадовалась Леночка.
Они снова вышли на Средний и медленно двинулись в сторону Тучкова моста.
- Какая звезда яркая! - Леночка протянула руку вперед. Там в разрывах ночных облаков совсем низко над домами светилась яркая звездочка. И Алексею показалось, что это и есть та самая звезда, которая ведет их куда-то и освещает им путь.
От ближайшего дома отделились две черные фигуры. Алесей почувствовал, как Леночка прижалась к нему, и подумал, что напрасно: в случае чего ему потребуется свобода маневра. С трофейным Ле фоше он теперь не расставался, решив, что при повторной встрече с линейцами или какой-нибудь другой шпаной лучше иметь серьезное оружие.
Однако темные фигуры беззвучно исчезли в ближайшей подворотне. Может, это были просто пьяницы? Леночка облегченно вздохнула.
А потом они оказались на Четвертой линии около дома Аполлона Ивановича. А потом он привлек ее к себе и поцеловал. У нее закружилась голова, и она плохо помнила, как они наощупь поднимались по абсолютно темной лестнице, как Алексей осторожно открывал дверь своим ключом.
- Тише, - услышала она его шепот у самого уха. - Давай не будем беспокоить доктора, – и молча закивала головой. Стараясь не шуметь, они на цыпочках прошли по коридору в комнату Алексея. Когда дверь закрылась, Алексей обнял ее так сильно, что она невольно застонала. Они исступленно целовались, целовались, целовались. А потом он так долго возился в темноте с крючками на ее платье, что ей стало смешно. Пришлось помогать. Все последующее слилось в ее сознании в один длинный сладкий стон.

* * * * *
- Я собрал всех сегодня, чтобы сообщить нечто важное! – Владимир говорил, как всегда сухо. Все были в сборе: Алексей, сидевший рядом с Леночкой, необычайно мрачный доктор, Тихон с Игнатом, как обычно стеснительные и настороженные, Маша, курившая папироску за папироской с неприятной улыбкой, и хмурый Митя. Не пришла только Геллер.
- Тоже мне, городничий! – шепотом фыркнула Леночка, наклоняясь к самому уху Алексея. - Господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие!
- Да, важное известие, - бросив на Леночку строгий взгляд, повторил Владимир. – Центральный комитет партии социалистов-революционеров поручил нашей группе проведение важной акции. Нам доверили проведение ликвидации одного из высших сановников. Это один из тех людей, которые отдавали приказы расстреливать мирное шествие девятого января. Примерный план операции имеется. Доктор, - он перевел строгий взгляд на Аполлона Ивановича, - вы говорили, что у вас есть некоторое количество гремучего студня. Это так?
- Да, - кивнул доктор, - кое-что осталось.
- Очень хорошо, потому что бомбу придется изготавливать нам самим. Вы единственный из нас, у кого есть подобный опыт. Справитесь?
- Да, пожалуй, - немного подумав, еще раз кивнул Аполлон Иванович. – Конечно, давно этим не занимался, но думаю, что справлюсь. Тряхну стариной.
- Этот вопрос решили. Теперь дальше. Общее место проведения акции – Бассейная улица. Уточнять придется нам самим. Этот сановник по субботам имеет обыкновение там прогуливаться. Срок – ближайшая суббота. На всю подготовку у нас чуть больше двух дней. Центральный комитет нашей партии повторно дает нам возможность проявить себя, так что на этот раз – никаких ошибок. Участвуют все. Два револьвера нам дали еще, так что оружия теперь у нас достаточно.
- Вы не сказали, Владимир, кто этот чиновник, - хмурясь, спросил Литвинов.
- Управляющий городской канцелярией Действительный статский советник. Вам достаточно этого?
- Вполне.

* * * * *
На место предполагаемого покушения Алексей поехал один. Перед этим он на всякий случай обследовал и парадную лестницу в доме Аполлона Ивановича. И обнаружил интересную вещь – если подняться на третий этаж (квартира доктора располагалась в бельэтаже), то можно было пройти на соседнюю лестницу, которая выводила в другой двор. Так как черного хода в квартире доктора не было, то это давало неплохую возможность незаметно исчезнуть из квартиры. Помня свое тревожное чувство в день нападения линейцев, Алексей решил, что в серьезных случаях лучше уходить из квартиры именно этим путем. И им же возвращаться. Так он и поступил.
По Бассейной улице от Литейного до Греческого проспекта он прошел несколько раз, тщательно осматривая боковые улочки, скверики, проходные дворы. Владимир выдал ему листок бумаги, на котором был точный хронометраж прогулок статского советника. Кто-то проделал огромную работу, записывая буквально каждый шаг генерала. Были указаны даже возможные отклонения по времени в разные субботы, но они были невелики – генерал был человек пунктуальный. Алексею все это не нравилось, очень не нравилось. Безусловно, человек, отдававший приказ стрелять в безоружных людей – грязная скотина. Других слов у Алексея не было. Вызвать бы такого на дуэль, да всадить пулю в лоб! Но сейчас не времена Пушкина, дуэли не в ходу, да и положение у него шаткое. И все же, бросать бомбу в человека … Нет, неправильно это. А если рядом будут другие люди, обыкновенные прохожие? Ведь центр города, суббота. Отговорить Владимира – дело абсолютно невозможное. Он принял решение и пойдет на эту акцию хоть бы и в одиночку.
Тут Алексей вспомнил, что Аполлон Иванович рассказывал ему позавчера, что десять дней назад в Москве какой-то Каляев взорвал генерала прямо в Кремле. Конечно, Владимиру тоже хочется сделать что-то подобное. Особенно после провала экса в поезде.
Хорошо, решил Литвинов, если уж нельзя его остановить, то остается одно – сделать так, чтобы жертв было по возможности меньше. Он остановился на углу Бассейной и Надеждинской. Нет, не годится. Угол Знаменской. Нет, тоже не то, отсюда не уйдешь. Так он в очередной раз дошел до Греческого. С левой стороны - большой пятиэтажный дом, справа - сквер. За сквером тянутся сараи. Пожалуй, лучшего места ему не найти. Статский советник проходил в сквер и усаживался на скамейку, передохнуть. Всегда на одну и ту же.
И тут Алексею в голову пришла одна мысль – переодеть Тихона с Игнатом дворниками и минут за двадцать до появления объекта нападения сквер перекрыть. Какими-нибудь веревками с красными флажками. Прохожие тогда сквер будут обходить. Кто будет спрашивать – отвечать – приказ сверху. А за пару минут, веревки снять. Тогда тот окажется в сквере один. А уходить из сквера можно в сторону сараев, дальше - Лиговка, и там уже не найдут. Это решение.
Возвращался он тем же сложным путем через параллельную лестницу. Тот, кто не знает этой небольшой хитрости, даже не заметит, что квартиру он вообще покидал.
Алексей знал, что в квартире никого быть не должно (у доктора в это время прием) и был удивлен, когда услышал чьи-то шаги. Леночка! Она бросилась ему на шею прямо в прихожей, не дав даже раздеться.
- Алеша, милый, я так ждала, так ждала!
Он прижимал ее к себе, гладил по волосам, спине, лицу.
- Доктор будет только через час, - прошептала она.

* * * * *
Через час они сидели в гостиной, усталые, расслабленные, счастливые. Вскоре появился и Аполлон Иванович, на сей раз бодрый и веселый.
- А, молодежь! Вы уже здесь! Что, Алексей, может, по рюмочке?
- А не откажусь, - в тон ему ответил Литвинов, - не откажусь.
Доктор, оживившись, достал из буфета пару рюмок и пузатый хрустальный графин с прозрачной жидкостью.
- А я? – капризно надула губы Леночка.
- Леночка, простите! – растерялся доктор, - а у нас только водка…
- Наливайте! – Леночка решительно стукнула кулачком по столу.
Аполлон Иванович достал третью рюмку и ловко наполнил все три.
- Ну, молодежь, за счастье!
Глядя на мужчин, Леночка лихо опрокинула рюмку в рот, поперхнулась и закашлялась.
- Ой, какая гадость! И как вы это можете пить!
Алексей с доктором засмеялись.
- Леночка, закусить, закусить! Вот грибки маринованные, Кайса приготовила, колбаска домашняя, - засуетился доктор.
С легкой гримасой Леночка взяла в рот кусок колбасы. Оказалось, ничего, вкусно. Тем временем горячая волна стала постепенно туманить голову.
- Ну как, Алексей, были вы на месте? – поинтересовался доктор.
- Был, - неопределенно ответил Алексей. - Не нравятся мне все эти покушения! - внезапно вырвалось у него. – Не нравятся! Вот вы, доктор, старый революционер, народоволец. Ну, убили вы царя. Пришел другой, только хуже. Убьете этого, придет третий, еще хуже! Сколько убито министров, генералов – и что?
- Как что? – удивился доктор. - Вы же видите, революция надвигается!
- И вы уверены, что это связано с вашими взрывами?
- Ну, тут все не так просто, - замялся доктор.
- Вот и я не уверен. Насилие рождает только насилие. Робеспьер залил Францию реками крови дворян. И чем это кончилось для Франции? Диктатурой и национальной катастрофой. А хотите еще историческую аналогию?
Доктор только молча кивнул.
- Спартак. Он поднял гладиаторов, освободил рабов, разгромил всех посланных против него преторов, опустошил половину Италии. А вы не думали, почему он не ушел со своими людьми в свою Фракию или другую страну? Я много думал об этом. Да не мог он уйти и стать каким-нибудь пастухом! Он, командовавший десятками тысяч воинов. И победить Рим не мог. Вот поэтому и метался он по Италии почти два года. Не было у него выхода, и он прекрасно понимал это. Он просто искал смерти. И может быть Красс, разгромивший его, на самом деле оказал ему последнюю и самую важную услугу. Но сколько жертв, сколько крови!
- Интересно-интересно, - протянул доктор. - Никогда не думал о Спартаке в таком ракурсе.
- Не в Спартаке дело, а в бессмысленности насилия. Спартак мог бы стать цезарем, захвати он Рим, но не смог бы улучшить ни на йоту положение рабов, вот в чем дело. Разве что, запретил бы гладиаторские бои.
- И все равно! - неожиданно вмешалась Леночка. - Этот генерал сатрап и опричник! Таких нужно убивать!
- Эх, Леночка, - тяжело вздохнул Алексей. - Ну что я могу еще сказать? Жизнь сама покажет. Он встал, подошел к ней и, не стесняясь доктора, поцеловал ее в волосы.
Телефонный звонок раздался совершенно неожиданно. Доктор подошел к камину и снял трубку.
- У аппарата! Да. Кто это? Громче, пожалуйста.
----
- А-а-а, теперь узнал.
----
- Ах, вот как! И что теперь? Понятно, понятно.
----
- Да, здесь. Передам. Даю отбой.
- Это телефонировал Владимир, - сообщил доктор, положив трубку на рычаг. – Операция отменяется.
- Почему? – удивленно воскликнула Леночка, а Алексей облегченно вздохнул. Вот и хорошо. Но радость оказалась недолгой.
- Я неточно выразился. Не отменяется, а переносится. Оказывается, этот управляющий канцелярией сегодня вечером уезжает в Москву и пробудет там около недели. Владимиру только что сообщили товарищи из ЦК. Так что все переносится, ориентировочно, на пятое марта. Все остальное остается в силе.
Алексей только разочарованно махнул рукой.

* * * * *
- Как мне называть вас?
- Называйте меня Ангел.
Два человека неторопливо шли по Невскому проспекту. Одеты они были похоже: добротные пальто, цилиндры по последней столичной моде. Словом, уважаемые господа, скорее всего столичные чиновники. Один - высокий с очень широкими плечами; даже длинное пальто не могло скрыть силы и грации его движений. На красивом дерзком лице с крупными чертами выделялись пронзительные черные глаза. Его собеседник, который просил называть себя Ангелом, был невысок. Лицо совершенно незаметное, как бы стертое, увидишь такое лицо в толпе - через минуту забудешь.
- Как вам будет угодно, господин Ангел.
- Вы быстро добрались до Петербурга. Как вам это удалось?
- Мы ехали сюда не из Белграда, а из другого, более близкого города. Но это не так уж важно. Наблюдение за Павловичем мы установили. Вы уверены, что люди из Департамента полиции продолжают следить за ним? Мои люди пока так ничего и не обнаружили.
- Абсолютно уверен. Их рапорты и помогли нам выйти на Павловича. К сожалению, некоторые из них могли пройти мимо меня. Проинструктируйте своих людей. Имейте в виду, за Павловичем наблюдают очень опытные агенты. Постарайтесь не попадаться им на глаза. У вас и ваших людей вполне надежные документы?
- Более чем, – усмехнулся высокий.
Они остановились напротив Большого гостиного двора в тот момент, когда из ресторана «Доминик», мимо которого проходили, вывалилась шумная пьяная компания.
- Подождем, пусть отъедут.
- Я еще плохо знаю Петербург. Кто это?
- Интенданты. Наживаются на военных поставках. Но это мелочь. Крупные, по-настоящему серьезные люди, сумевшие нажить за последний год миллионы, в «Доминик» не ходят, – одними глазами усмехнулся он. - «Донон», «Контан», «Мало-Ярославец». Я их обычно там встречаю.
Мимо танцующей походкой прошла молодая привлекательная женщина в широкополой шляпе, бросив на них выразительный взгляд.
- Проститутка?
- Конечно. Здесь на Невском их множество. Как в любой столице Европы, впрочем.
- Пожалуй, вы правы. Я заметил, что в Петербурге много красивых женщин.
- Надеюсь, вы будете интересоваться не только местными кокотками, - несколько раздраженно сказал невысокий. - Сколько дней вы уже наблюдаете за ним?
- Мой нравственный облик вас, господин Ангел, совершенно не касается. Но вы правы, дело - прежде всего. Мы наблюдаем за Павловичем уже три дня и сделали одно очень многообещающее открытие, – он сделал паузу.
- Да говорите, не тяните, что за дурацкая манера.
- У него есть женщина. И это не простая интрижка, – высокий усмехнулся.
- Ну и что это нам дает? При чем здесь женщина?
- Сразу видно, что вы кабинетный работник и с Павловичем никогда лично не встречались. А вот мне пришлось немало пообщаться с ним в Белграде. Я хорошо его знаю. Павлович – романтик. Чтобы оградить свою женщину от неприятностей он пойдет на многое, может быть, на все.

* * * * *

Его Высокородию, Надворному советнику
Яроцкому Стефану Афанасьевичу
Чиновнику по особым поручениям при
министерстве иностранных дел
от агента «Василек»
Рапорт.
Докладываю Вашему Высокородию данные наблюдения за объектом «Серб». Всю последнюю неделю проживал по адресу, который я уже имел честь сообщить в предыдущем рапорте, в квартире доктора Барского. Из квартиры за это время выходил четыре раза.
Следует отметить встречу «Серба» пятнадцатого февраля в саду на углу Малого проспекта и Шестой линии. Двое людей, с которыми он имел беседу, - явные налетчики. Следовать за ними не стал, не имея на то соответствующего приказа.
В остальном «Серб» образ жизни имеет спокойный, размеренный.
Вечерами в квартире Барского собираются молодые люди. Нами отмечены четыре женщины и четверо мужчин. Не исключено, что они связаны с какими-либо социалистскими организациями.
Последние три дня мною отмечено установленное за «Сербом» профессиональное наблюдение. Осмелюсь заметить, что если Вами направлена дублирующая группа, то было бы целесообразным проинформировать меня во избежание нежелательных недоразумений.
Наблюдение «Сербом» продолжаем.
21 февраля 1905 года.
«Василек»
Глава 15.
Санкт-Петербург
5 марта 1905 года

Все было готово, просчитано, учтено. Взяв трех извозчиков, они ехали по Невскому проспекту. Потеплело, и над проспектом вился острый запах дегтя, которым пропитывалась мостовая из торцевых сосновых плашек. Лошади шли ровно, глухо постукивая копытами. День обещал быть хорошим, ясным, по-настоящему весенним.
Накануне собрались, чтобы все уточнить. Владимир определил каждому роль в предстоящем действии. К удивлению и тревоге Алексея, главная партия отводилась Леночке, которая была этим очень горда. Именно она должна была подойти к генералу, бросить бомбу и тут же скрыться за толстым стволом дерева. Остальные располагались по периметру сквера. Владимир с Митей подстраховывали Леночку и должны были добить статского советника. Маша, Игнат и Тихон страховали со стороны сараев, выходящих к Лиговке, Алексей должен был стоять на углу Греческого. Доктора, у которого случился приступ грудной жабы, оставили дома.
Алексей ехал мрачный, обуреваемый нехорошими предчувствиями. Накануне вечером к нему неожиданно подошел доктор.
- Алексей, вы выяснили что-нибудь по поводу исчезновения денег?
- Нет, - покачал головой Литвинов, - пока ничего.
- Странная вещь, - задумчиво сказал доктор. - У Маши откуда-то появились довольно большие деньги. Она собирается ехать в Крым, и приходила ко мне посоветоваться. Сама она даже плохо представляет, где этот Крым находится. А деньги у нее есть.
Неужели это Маша? Она могла рассказать каким-нибудь налетчикам о плане ограбления поезда, те напали на Владимира, отобрали деньги, а ей дали часть. В общем-то, все сходится. Ладно, после акции выясним.
- Доктор, бомбу вы изготавливали лично?
- Да что вы, Алеша, - махнул рукой доктор, - руки у меня уже не те. Да и грудная жаба мучает. Куда мне. Оленьку попросил. Она-то специалист по бомбам хороший. Вот увидите.
А Митя был счастлив. Он даже не знал, что такое счастье бывает на свете. Все складывалось так замечательно! Сегодня они совершат настоящий героический поступок, никаких ошибок не будет. А потом он снова поедет Ольге Сергеевне. Он вспомнил последние две ночи, проведенные с ней, и почувствовал, как от полноты чувств, слезы выступают у него на глазах. Да! Эта невообразимая красавица, стала его первой женщиной. Ему хотелось кричать, петь, совершать подвиги!
Владимир же был озабочен. Бомба была готова, оружие у всех проверено. Несколько дней назад он пошел к своему университетскому товарищу, хорошему химику.
- А-а, Вольдемар, давно тебя не было видно!
- Здравствуй Мишель. Что слышно, когда занятия возобновят?
- Занятия?! Не смеши меня. Какие занятия в такое время?! Властям сейчас не до нас, у них свои проблемы. Забастовка за забастовкой. Ты же сам с социалистами связан, лучше меня все это знаешь.
- Знаю, Мишель, знаю. Из-за этого и пришел к тебе. Гремучую смесь сможешь сделать?
- А-а-а, все в казаки-разбойники играете, – Мишель задумался. –Пожалуй, смогу. Пикриновую кислоту, правда придется изготавливать, но ведь не впервой. Тебе срочно?
- Да.
- Тогда зайди дня через три. Устраивает?
- Отлично.
Так у Владимира появилась еще одна бомба, резервная. О ней он никому не говорил, да и не был уверен, что она вообще понадобится. Но пусть будет. На всякий случай.
Пролетки повернули на Надеждинскую улицу. До Бассейной оставалось совсем недалеко.
Маша ехала в первой пролетке. Она по привычке дотронулась до груди, где лежал конверт с деньгами, и улыбнулась. Скоро ее жизнь изменится к лучшему. В тот вечер с Митей ничего не получилось, заробел он что ли? А только довел ее до дома, где она проживала, да сразу обратно.
На Бассейной улице народу было по-утреннему немного. Бомбисты остановились в разных местах, не доезжая трех кварталов до сквера. Все было обговорено, оставалось действовать.
Тихон с Игнатом сразу пошли вперед. В мешке у них были дворницкие фартуки, лохматые шапки-ушанки и большой моток веревки с красными флажками.
- Ну, чисто на волков идем, - усмехался Игнат накануне, привязывая флажки.
Между высокими двухэтажными сараями был узкий проход. Его и определил Алексей для отхода. Игнат быстро зашел туда и кинул на снег мешок. Они быстро надели фартуки, шапки и с деловым видом вышли в сквер. Игнат взглянул на часы. Пора! Они стали натягивать веревку, перекрывая проход по скверу, внимательно поглядывая по сторонам. Но ни жандармов, ни полицейских, ни даже дворников поблизости не было. Это была удача.
Прошло пятнадцать минут. Сквер, огороженный веревкой, был пуст.
Алексей стоял на углу Греческого проспекта. Он был одет в старенькое, но чистое пальто, валенки, ушанку. Отряхивая снег с валенка, он внимательно огляделся. Все уже были на местах. Маша подошла к началу сквера, достала из сумочки платочек и приложила его к лицу. Это был сигнал – все в порядке, Объект через две минуты будет здесь. Но что-то ему не нравилось, что-то было неправильно. Они долго просчитывали, как быть, если вдруг появится полиция или дворники из близлежащих домов. И вот ни тех, ни других. Так не должно быть, не должно. Почему никого нет? Он еще раз огляделся – все тихо, ничего подозрительного. С десяток прохожих шли по Бассейной, еще четверо по Греческому.
Действительного статского советника он увидел, когда тот уже подходил к скверу. Увидел и замер: Генерал был не один. Под руку с ним шла молодая, нарядно одетая женщина. Вот этого они никак предусмотреть не могли, ведь этот человек всегда гулял в одиночку! Алексей сделал несколько шагов вперед и вдруг остановился. Он узнал женщину. Рядом с действительным статским советником, что-то негромко говоря ему и смеясь, шла Ксения, которую он так долго считал своей невестой. Вот за кого она вышла замуж!
Не заботясь о конспирации, он быстро подошел к Владимиру.
- Как фамилия статского советника? Ну?!
- Кескевич. Почему вы покинули свое место? – прошипел Владимир.
Кескевич! Именно про него он читал в газете у Яроцкого. Алексей вернулся обратно и затравленно огляделся. Кескевич с Ксенией уже вошли в сквер. Тихон и Игнат с Машей стояли у сараев, стояли плохо, пялились на генерала, чего делать никак не следовало, но это уже значения не имело. Вот Владимир с Митей, совсем недалеко от него, курили. Леночка! Она появилась из-за угла и быстро направилась к Кескевичу. В руках у нее был небольшой тортик. Это была ее идея. Купили в Норде небольшой торт. Сам торт съели, конечно, и в пустую коробку поместили бомбу, аккуратно обложив ее ватой. Сверху коробку обвязали кокетливой ленточкой.
Что делать?! Ксения… Леночка …Осталось несколько шагов. И все! Все!
Алексей, не рассуждая, метнулся вперед. В несколько прыжков он оказался рядом с Леночкой. Та остановилась и недоуменно смотрела на него. Выхватив у нее из руки тяжелую коробку, Алексей что было сил швырнул ее в сторону сараев. И тут же рухнул на снег, сбив с ног Леночку, стараясь избежать неизбежных осколков. Но осколков не было. Он ждал вспышки, оглушающего грохота, но их тоже не было. Секунда, две, три, пять. Тишина. Почему?!
Резкие свистки. Крики команд. Топот ног. Леночка растерянно вертела головой, но Алексей мгновенно все понял – засада! Вот почему не было ни полиции, ни дворников. Их специально убрали, чтобы не спугнуть раньше времени потенциальных террористов. И теперь нужно было как- то уходить.
Не поднимаясь с мерзлой земли, Алексей огляделся. Это был его фронтовой опыт – не торопиться выпрямляться во весь рост. Загрохотали выстрелы, и прямо над ними вжикнуло несколько пуль. По Бассейной со стороны Литейного бежало десятка два полицейских с карабинами в руках. На Греческом …. Ого, да это даже не полицейские – солдаты, не меньше взвода. Стреляют навскидку. Стреляют и с крыш сараев. Плохо. Значит, путь отступления через Лиговку уже перекрыт. Оставался единственный шанс – дом напротив, но нужно было как-то пересечь Бассейную. Уйти самому и спасти Леночку. Остальные - что ж, помоги им бог.
Владимир был поражен, когда бомба, брошенная Алексеем куда-то в сторону, не взорвалась. Но и не важно. Для этого у него и есть запасная. Тут со всех сторон рванулись люди в шинелях и загрохотали выстрелы.
Что за злой рок преследует его?! Алексей с Леночкой лежат. Может быть, убиты. Игнат с Тихоном стреляют из револьверов. Игнат срывается с места, бежит к сараям и падает под выстрелами. Тихон ранен, пытается ползти. Митя выхватывает револьвер и бежит прямо к генералу.
- Митя! Митя!! Сто-о-ой!!!
Владимир видит, как Кескевич, не торопясь, целится и почти в упор стреляет в Митю, тот вздрагивает от каждого попадания. Нужно достать бомбу из сумки. Достать… Пуля ударяет в плечо и опрокидывает его. Владимир рычит от ярости и бессилия. Вот она, бомба! Он изо всех сил размахивается здоровой рукой и бросает. Громовой взрыв гасит его сознание.
Маша выглядела растерянной. Она метнулась в одну сторону, потом в другую. Что-то страшно ударило ее в грудь. Конверт, деньги, жизнь …
В тот вечер она просто шла по Среднему и остановилась на углу Десятой, когда к ней подошел господин. Когда поняла, чего он от нее хочет, сразу согласилась. Деньги, ей так нужны были деньги. По дороге в меблированные комнаты он купил бутылку вина. Хорошо одетый господин, чистый. И котелок венский на голове. Она лежала на кровати, а он как будто задремал. А на столе стояли стаканы с вином. Тогда ей в голову и пришла эта мысль. В сумочке у нее была целая облатка снотворного – для себя в аптеке купила: спала последнее время плохо. Она тихонько поднялась, достала снотворное и высыпала все до единой таблетки ему в стакан. Размешала и поднесла ему. Спросонья он выпил все до дна. И заснул окончательно. В бумажнике у него находились огромные деньги – почти три тысячи рублей! Ни часы серебряные, ни булавку с изумрудом брать не стала. Оделась, схватила сумочку - и бежать. Думала потом – а вдруг господин и вовсе не проснулся? Решила – а это как богу угодно. Ему сверху виднее, кому жить, а кому – нет.
И вот сейчас она лежала, и ей совсем не было больно. Только двинуться не могла. Она еще не знала, что у нее перебит позвоночник, что в Крым она никогда не попадет, что билетик, который она вытянула в крутящемся барабане судьбы, оказался невыигрышным.
Когда совсем рядом прогрохотал взрыв, Алексей, не раздумывая, вскочил и рывком поднял на ноги Леночку. Нужно было воспользоваться этими несколькими секундами замешательства. Потом все придут в себя, и тогда будет поздно.
- За мной, бегом! – крикнул он. Они бежали через улицу. Он тащил ее за руку, моля бога, чтобы она не споткнулась и не упала. Бассейная улица узенькая – полтора десятка шагов, но Алексею они показались бесконечными. Наконец, они пересекли ее и вбежали в парадную.
Наверх уходила широкая светлая лестница, однако, Алексей бросился вперед. Несколько ступенек вниз, налево и перед ними низенькая неприметная дверца. Алексей распахнул ее, и они попали в небольшой внутренний дворик.
Это был его резервный вариант отхода. Два дня назад он тщательно изучил это большой дом с внутренним двориком, из которого на три разные улицы вело несколько выходов. Он купил кой-какие вещи и спрятал их в небольшой каморке под лестницей. Сейчас этот план мог их спасти. Во всяком случае Алексей очень рассчитывал на это.
Леночка тяжело дышала, но глаза у нее уже были осмысленными.
- Алеша! Откуда солдаты? Как же там наши?
- Быстро! За мной! Нашим мы помочь не сможем.
Они пересекли двор, и Алексей открыл небольшую дверцу. Это был черный ход на другую лестницу. Задевая в темноте какие-то железки, лопаты, Алексей вытащил большой мягкий тюк и коробку.
- Снимай шубу, шапку, быстро!
Он подал Леночке новенькое пальто и широкополую шляпу. Сам сбросил верхнюю одежду, валенки и, ругаясь от нетерпения, надел щегольские ботинки, дорогое пальто с белым шарфом и замшевый цилиндр.
- Ну, готова?
Она кивнула.
- Тогда пошли!
Не торопясь, они вышли на широкую лестницу. Алексей открыл тяжелую застекленную дверь, потом другую и они оказались на улице. Два десятка солдат во главе с фельдфебелем стояли в резерве, прислушиваясь к шуму, раздававшемуся неподалеку за углом. Там гремели выстрелы, слышались крики, здесь же было относительно тихо.
Алексей сделал два шага вперед, доставая из карманов перчатки.
- Фельдфебель! Ко мне! – команда прозвучала, как выстрел. Окажись на месте Алексея Владимир или Аполлон Иванович, не смогли бы они сыграть роль офицера. Не обмануть им старослужащего усатого фельдфебеля. Но Алексею не нужно было играть офицера, он был им! Он поручик гвардии Алексей Литвинов, и этого от него никто никогда не отнимет.
- Слушаю, ваше благородие! – фельдфебель вытянулся перед ним. Офицера он чувствовал чутьем.
- Что это тут, братец, за стрельба, взрывы?
- Бомбисты, ваше благородие! Сейчас брать будем! Вы проходите туда, вдоль улицы, там спокойно.
Алексей с Леночкой прошли мимо кордона солдат и по Девятой Рождественской вышли на Суворовский. Только когда они уже ехали в закрытой коляске в сторону Васильевского острова, Алексей поверил, что они вырвались. Всю дорогу Леночка, которую била крупная дрожь, прижималась к нему. Через полчаса они остановились на четвертой линии у знакомого дома. Сунув извозчику полтинник, Алексей помог Леночке выбраться из коляски. Она шла с трудом, видимо, сказывалось нервное напряжение.
Щелчка медного полушария доктор не услышал, видимо спал или ушел куда-нибудь. Поблагодарив провидение за то, что ключ от квартиры оказался у него в кармане брюк, а не в пальто, которое пришлось бросить в каморке, Алексей открыл дверь.
Не раздеваясь, они прошли в гостиную и увидели доктора. Аполлон Иванович неподвижно сидел в глубоком кресле у стола, уставившись в одну точку. Алексей медленно подошел и взял его за руку. Пульса не было. Аполлон Иванович был мертв.

Глава 16.
Санкт-Петербург.
5 марта 1905 года. Вечер.

Аполлон Иванович сидел в кресле, чуть наклонившись на правый подлокотник. Напротив сердца темнело отверстие, ярко видимое на светлом жилете. Пороховая гарь, обычная при выстреле в упор, капельки крови. Револьвер валялся на полу, вероятно выскользнув из руки.
Леночка стояла в середине комнаты, зажимая рот руками, с ужасом глядя на мертвое тело. Она только-только пришла в себя после страшной катастрофы на Бассейной улице, и вот – новое потрясение.
Алексей осознавал, что времени у них почти нет, что счет идет на минуты. Он не мог объяснить почему, но был уверен в этом. Стремительно оглядев комнату, он обратил свое внимание на стол. Неизменный самовар, две чашки, блюдечко с пышками. Исписанный листок бумаги. Он взял его в руки и прочел вслух:

Владимир, Алексей, Леночка! Простите меня. Так уж случилось, что мне пришлось сотрудничать с Охранным отделением. Почему? Вы не поймете, а я не смогу объяснить. Надеюсь, что вам повезет. Простите, простите за все.
Барский Аполлон Иванович.
- Вот оно как, - пробормотал Алексей.
- Не верю, не верю, не может быть, - повторяла Леночка, мотая головой из стороны в сторону. Она была близка к истерике, Алексей видел это. Он подошел к буфету, достал оттуда графинчик, набулькал водку прямо в чашку, и протянул ее Леночке.
- Пей! Быстро, залпом!
Во двор торопливо входили полицейские. Однако оставался еще выход – вторая лестница. Нужно успеть выйти из квартиры.
- Уходим. Быстро, быстро, быстро.
Они успели выскользнуть из квартиры и прикрыть дверь. Закрывать на ключ было некогда – внизу уже хлопнула входная дверь, и слышался топот сапог. Стараясь двигаться бесшумно, Алексей и Леночка быстро поднимались по лестнице. Второй этаж, третий. А вот и проход – причуда архитектора или строителей.
И лестница и соседний двор были пусты. Чуть позже навстречу попались двое прохожих. Главное - полиции там не было. Они прошли целой системой проходных дворов и вышли на Третью линию, по иронии судьбы оказавшись на том самом месте, где столкнулись с казаками девятого января.
- Куда мы теперь? – Леночка так доверчиво посмотрела на него, что у Алексея даже защемило сердце.
- Как договаривались. В дом Владимира на Болотной. Возможно, кто-нибудь еще смог вырваться, - откровенно говоря, Алексей в это не верил. Им самим просто несказанно повезло.
Извозчика они смогли найти только на Большом проспекте. За поездку на далекую Выборгскую сторону тот запросил аж целковый. Литвинов торговаться не стал. Не до этого. Ехали долго. Через Тучков мост перебрались на Петроградскую сторону, свернули на Большую Пушкарскую, потом через Монетную на Гренадерский мост. Переехав через него, они оказались в лабиринте небольших переулочков. Алексей быстро потерял ориентировку и сидел напряженный, готовый к любым неприятностям. Леночка наоборот успокоилась и, кажется, даже задремала у него на плече.
- Где это мы сейчас? – не выдержал Алексей.
- На Выборгской, - неохотно ответил неразговорчивый возница. - Большой Сампсоньевский вона в конце той улицы. Скоро уже.
Болотная оказалась небольшой улочкой, застроенной деревянными домами. Они легко нашли нужный им адрес и отпустили извозчика. Алексей внимательно смотрел на большой двухэтажный деревянный дом, стоявший отдельно в стороне от других. Сегодня было столько неприятных сюрпризов, что он поневоле прикидывал – нет ли и здесь засады? Хотя, с другой стороны, когда они договаривались встретиться в этом доме на Болотной, доктор не присутствовал. Однако следовало проявлять осторожность.
Все было тихо. Дом молчал. Мимо неторопливо проехала накрытая рогожей телега, рядом с которой шел философски спокойный крестьянин.
Алексей оглянулся на Леночку. Она стояла, дрожа то ли от холода, то ли нервного напряжения, но терпеливо ждала, когда он примет решение. Сама она была слишком измучена, да и непривычна к таким приключениям.
Ведь в доме, наверное, и есть-то нечего, - вдруг сообразил Алексей. Отвести ее в дом, чтобы отдыхала, а потом пойти одному искать лавку? Не годится. Расставаться им нельзя. Не сегодня.
- Леночка, нам сейчас придется пойти поискать какую-нибудь продуктовую лавку.
Она молча кивнула головой. Лицо у нее было грустное.
День заканчивался. Солнце, невидимое за облаками, уже почти зашло, воздух стал уже почти серым. Лавку они нашли через полчаса блужданий по окрестным переулкам и теперь возвращались обратно. К груди Алексей прижимал объемистый пакет с разной снедью.
Впереди низко над горизонтом в разрывах облаков горела звезда, яркая, чистая, светлая, как надежда.
Подойдя к дому, они остановились. С минуту Алексей прислушивался, принюхивался, не потянет ли табачным дымком. Но все было спокойно. Они прошли по дорожке, покрытой неглубоким чистым снегом, и поднялись на крыльцо. Ключ от двери лежал на том самом месте, где и объяснял Владимир.
Внутри дома было так холодно и сыро, что хотелось сразу выйти обратно. Алексей оглянулся на Леночку, которая грустно смотрела по сторонам.
- Ничего, сейчас натопим, будет хорошо, тепло, - бодро сказал Алексей. На первом этаже оказались три небольшие комнаты, на втором – две. Алексей проверил весь дом, убедившись, что людей в нем не было, по крайней мере, несколько недель. Около массивной печи с чугунной плитой Алексей нашел охапку дров и ведро с хорошим маслянисто-поблескивающим углем.
Через четверть часа в топке весело горели березовые поленья, и по комнате наполнило приятное тепло. Леночка стояла посредине комнаты, не решаясь присесть на промерзшие стулья.
Хорошо еще, что пока есть деньги! – подумал Алексей, нарезая финкой холодное мясо и черный хлеб. А вот воды в доме не было, искать колодец в темноте не хотелось, и Алексей, выйдя на улицу, набил снегом большой медный чайник.
Совсем стемнело, и Литвинов, задернув занавески на окнах, зажег пару свечей, предусмотрительно купленных в лавке.
- Алеша, как он мог?! Как он мог?! – Леночка сидела за столом и неотрывно смотрела на пламя свечи. – Старый революционер, народоволец! Не понимаю! Как?
- Не знаю, Леночка, - для самого Алексея все это было полнейшей неожиданностью. Он пытался припомнить какие-нибудь странности в поведении доктора и не мог. Все последние дни Аполлон Иванович вел себя совершенно естественно. Разве что нервничал, ну так и все они перед этой акцией были несколько взвинчены.
- И бомба не взорвалась, - тоскливо сказала Леночка. - Теперь понятно почему. А может, там и не было никакой бомбы.
- Не было бомбы, - кивнул Алексей, припомнив, что, по словам доктора, бомбой занималась Ольга Сергеевна. Но сейчас это уже значения не имело. Так Алексею казалось в этот момент.
- А больше, похоже, никто вырваться не смог, - констатировал Алексей. Уж больно плотное было кольцо.
- А почему ты вырвал у меня бомбу? Ты же тогда не знал, что она не взорвется? – неожиданно спросила Леночка.
- Понимаешь … - Алексей не был готов этому вопросу.
- Там рядом с Кескевичем была женщина. Поэтому, да?
- Да, – кивнул он.
- Ты знал ее раньше? - Леночка внимательно смотрела ему в лицо.
- Она была моей невестой, - хрипло проговорил, глядя в сторону.
- Невестой… Вот как, - прошептала Леночка, - невестой.
- Ей сообщили, что я погиб. Она до сих пор не подозревает, что я жив. – И в нескольких фразах описал свою Белградскую эпопею. Рядом с ним была его женщина, а, следовательно, от нее тайн быть не должно. Теперь он так понимал жизнь.
- Потом меня выпустили из Трубецкого бастиона с условием, чтобы я забыл свое имя. А я, как видишь, не смог. Было это утром девятого января, – на этом он оборвал свой рассказ.
- Девятого января, - эхом повторила Леночка. – Ты оказался там на Третьей линии рядом с нами.
- Да.
- И что же дальше?
- Не знаю пока.
- Я знаю. Завтра мы поедем ко мне. Не в Лихачевку, нет. Мы поедем на Литейный, к отцу. Он поможет тебе устроиться. А дальше будет видно.
- Хорошо, Леночка, пусть так и будет, – он с нежностью смотрел на ее раскрасневшееся лицо. Ведь это выход, во всяком случае, на какое-то время.
- А что с пропавшими деньгами? Их доктор взять не мог.
- А почему не мог, собственно? – Алексей посмотрел ей в глаза. - Постарайся вспомнить, не выходил ли доктор из вашего купе, скажем, за несколько минут до появления Владимира?
- Он выходил и даже не раз, но совсем ненадолго, буквально на минуту, не больше, – она не понимала, какую мысль Алексей пытается высказать.
- У Владимира все было рассчитано по минутам. Возможно, это его и подвело. Доктор мог, точно зная, когда Владимир появится в тамбуре, подстеречь его, ударить, отобрать деньги и вернутся в купе. На это нужно было бы не больше минуты, максимум - полторы.
- Но ведь у него в руках ничего не было! Он же не мог спрятать деньги в вагоне. У него просто не хватило бы времени!
- Верно. Не мог. Один не мог. А если у него был сообщник?
- Тогда возможно, - согласилась Леночка. – Но зачем кончать с собой, если у него были такие деньги, и с ними он мог уехать хоть в Америку? А может быть, его совесть замучила?
- Может быть, но в том случае, если бы он уже знал, что мы все погибли или схвачены. А он этого знать никак не мог! А если бы у нас изменились планы? Ну, например, не смогли вовремя добраться до Бассейной из-за манифестации какой-нибудь? Могло такое случиться? Могло. А он уже взял, да застрелился. Нет. Что-то тут другое произошло. Знаешь, одно время я подозревал Игната с Тихоном. Уж больно многое указывало на них. Но прошло много времени, а ни одной копейки потрачено не было, а это значит, что человек, забравший деньги очень опытный и осторожный. На простых рабочих это никак не похоже. К тому же имей Игнат с Тихоном такие деньги на экс на Бассейной они ни за что бы не пошли. Тут кто-то другой, гораздо более серьезный.
Алексей подкинул в печку пару совков угля и удовлетворенно крякнул.
- Теперь не замерзнем.
* * * * *
- Вы его упустили! А мне рекомендовали вас, как опытного и надежного человека!
- Не нужно так нервничать, господин Ангел. Никуда он не денется. – Высокий человек встал с жалобно скрипнувшего стула и прошелся по комнате. – Всего предусмотреть не могу даже я. Кто мог знать, что, когда он со своей дамой вернется в свою квартиру, через четверть часа туда начнет ломиться целая толпа местных полицейских? Думаю, Павлович связан с какими-то антиправительственными организациями, эсерами или анархистами, например.
- Каким образом Павлович смог оттуда уйти?
- Он умен и предусмотрителен. Совсем, как я, – высокий засмеялся. - Там на лестнице есть второй выход через третий этаж. Он выводит на другую улицу. Мы выяснили это давно, но держать там постоянный пост я не мог. Когда я увидел полицию, то сразу понял, что Павлович пойдет именно этим путем. И тут же послал двоих людей в обход. Одного на Средний проспект, другого - на Малый. И оказался прав – их заметили и вели до Большого проспекта, где они садились в коляску. К сожалению, другого извозчика рядом не оказалось, и мой человек успел только запомнить его номер. Сейчас мы его ищем.
В прихожей зазвонил телефонный аппарат. Высокий быстро вышел туда, и через несколько минут вернулся.
- Я вам говорил, что никуда он от нас не денется. Мой человек нашел извозчика. Павлович сейчас находится где-то на Выборгской стороне. Это называется – Бо-ло-т-ная улица. Странное название. Моего человека я направил туда прямо сейчас, пусть следит за домом. А мы подтянемся утром. К сожалению, я еще не получил из Белграда окончательной санкции на захват Павловича. Пока будем за ним наблюдать.

* * * * *
Они проснулись одновременно и долго лежали, прижавшись друг к другу. Снаружи сочился мартовский рассвет, бледный и серый, безрадостный. Сквозь окна было видны медленно падающие хлопья снега. Печка давно прогорела, в комнате было холодно и промозгло. Алексей взглянул на часы и обомлел: половина одиннадцатого. Видно, потрясение вчерашнего дня было так велико, что обоим потребовался долгий отдых. Следующая мысль – больше никто не пришел. Он посмотрел на Леночку и догадался, что она думает о том же.
- Может быть, вчера не успели, - проговорил он, - подойдут сегодня днем. Добираться сюда далеко.
- Может быть, - бесцветным незнакомым голосом отозвалась Леночка. Она тоже не верила.
Алексей поднялся и, ежась от холода, принялся растапливать печку.
Весь день они ждали. Алексей взял на себя все заботы по хозяйству. Подбрасывал поленья, когда огонь затихал, жарил на большой сковороде бекон, варил кофе из тех запасов, что, к счастью, смог разыскать на кухне. Подходил к окну и радовался плотному совсем не мартовскому снегопаду – все их следы у дома давно занесло.
Леночка больше молчала, с напряженным лицом ходила по комнате. Подходила к Алексею, прижималась к нему и замирала. Он обнимал ее, долго не отпускал, с острой жалостью видя, как за одну ночь постарело ее лицо. А потом они любили друг друга. Любили исступленно, самозабвенно, яростно, как в последний раз.
- Завтра уходим, - сказал он, когда они готовились ко сну, - больше здесь оставаться нельзя – слишком опасно.
Леночка молча кивнула.
* * * * *
Алексей спал очень чутко и проснулся мгновенно, услышав близкие звуки. Он убрал с плеча Леночкину руку, выскользнул из-под одеяла и подошел к окну. На улице было еще темно, поэтому свет нескольких фонариков, отражавшихся от свежего снега, был достаточно заметен. Недалеко заржала лошадь, и в отблеске редких вспышек света, Алексей увидел движущиеся к дому темные фигуры. Сколько их, он пока сосчитать не мог, да и сейчас это не имело значения.
- Вставай, быстрее! – прошептал он на ухо Леночке. - Уходим!
В темноте он почти не видел ее, но почувствовал, как она, не говоря ни слова, без всяких там «Ах!» или «Ох!», вскочила и стала одеваться. Зажигать свечу Алексей не рискнул и наошупь проверял оружие. Французский револьвер Lefaucheux, тот самый трофейный. Шесть патронов в барабане, а еще два десятка он пересыпал из полотняного мешочка в карман брюк. Итого, двадцать шесть выстрелов. Небогато, но жить можно.
Он ругал себя, что вчера не осмотрел сарай и кусты с другой стороны дома. И теперь не мог решить, что правильнее – прорываться прямо на улицу, или попытаться уйти задними дворами. Если сзади от дома тупик – это будет ловушка, из которой уже не вырвешься. Он посмотрел на часы - семь тридцать пять. Попробовать продержаться в доме до рассвета? Он почему-то был уверен, что люди, пришедшие по их души, не случайно появились именно ночью. Это не полиция, той нет надобности красться в темноте.
Стук в дверь. Уверенный, но осторожный. Входную дверь, высокую и массивную, он вчера запер на ключ, выломать ее не так-то просто. Другое дело – окна, ни на одном из них нет ставень. Алексей осторожно взял Леночку за плечи и отвел за печь: если начнут стрелять, там будет для нее безопасно. Он хотел в это верить.
Стук повторился. Алексей молча ждал. Может быть, они решат, что в доме никого нет, и уйдут?
- Офицер! Открывай, поговорить надобно!
Трифоныч! Боже ты мой, он-то откуда здесь? Да не один, а со всей своей бандой. Вот уж что называется – из огня да в полымя!
- Офицер, мы знаем, что ты здесь!
Похоже, отмолчаться не удастся.
- Чего тебе, Трифоныч? – негромко крикнул Алексей. – Мы с тобой вроде обо всем договорились!
- А я вот, надысь, узнал, что ты меня кинуть решил! Говорил тебе, обманешь – худо будет. Потому слам делить так будем: четыреста кусков мне, остальное - твоей мамзели на шпильки. Отдашь - и чеши вальсом, не тронем ни тебя, ни мамзель. Что скажешь?
- Скажу, что обманул тебя кто-то Трифоныч. Нет у меня денег.
- Ну, как знаешь.
Выстрелы загрохотали сразу с нескольких сторон. Одновременно чем-то тяжелым стали бить в дверь. Со звоном разлетелись оконные стекла, пули с чмокающим звуком ударялись о стены. Алексей же бросился на пол. Палили вслепую, но стреляло, судя по звуку, не меньше семи-восьми стволов, так что пули шли кучно. Не хватало еще, чтобы шальной пулей задело! Алексей взвел курок и подполз к окну. Пусть стреляют, не страшно, только патроны тратят впустую.
С шумом рухнула рама в соседней комнате. Прислушавшись, он сквозь пальбу услышал топот сапог. Похоже, там уже не один человек, и, если они вдруг бросятся сюда, будет совсем плохо. Ну, хорошо же, шпана, держитесь!
Алексей быстро переместился к двери в комнату, из-за которой слышался шум. Присев на корточки, он сжался в пружину и распахнул дверь. Навстречу из темноты полыхнули вспышки выстрелов. Пули вжикнули над головой. Конечно, они же стреляли на уровне груди, недоумки. Выстрелив дважды в направлении вспышек, Алексей перекатился в угол и выстрелил еще раз. Стоны, звук падения тел. Кто-то тяжелый навалился сверху. Их тут было трое! Алексей оказался прижат к полу: противник явно превосходил его весом и силой.
- Я его пымал! Сюды идите! Сюды!
Алексей пытался вывернуться, но никак не получалось, да еще рана давала о себе знать. В соседней комнате тем временем послышался шум, замелькали лучи фонарей.
- Девку возьмите!
Послышался звук борьбы, женский крик. Они схватили Леночку!
Алексей напряг все силы, приподнялся и вывернулся из медвежьих объятий и дважды выстрелил в упор. И еще раз в раскрытую дверь, на свет фонаря. Откатившись в угол комнаты, Алексей четко, как автомат, стал перезаряжать свой Ле Фоше. Прислушался. Рядом кто-то стонал. Со стороны двери ударили сразу два слепящих луча, заметались по комнате, выхватывая из тьмы лежащие на полу тела.
Алексей судорожным движением вогнал в барабан последний патрон, щелкнул курком. Тут же пришлось бросаться в сторону, чтобы уйти от лучей света. Услышав его движение, загремели выстрелы. Мимо, мимо. Он дважды выстрелил в ответ, и, кажется, не промахнулся. Это вам не обывателей с кистенем по темным переулкам грабить. Это называется скоротечный огневой контакт на ограниченном пространстве. Да еще в темноте. А уж стрельбе в темноте – на звук, на движение, Алексей мог бы поучить не только этих варнаков, а и людей поопытнее.
Топот ног. Потом тишина. Первым делом перезарядил оружие. Потом, пошарив на полу, он нащупал выпавший из чьей-то руки наган. Высыпал из барабана патроны. Перезарядил.
Держа наготове оба револьвера, Алексей выскользнул на крыльцо. Светало, поэтому он сразу увидел несколько человек, стоявших около открытой коляски шагах в двадцати от дома.
- Ты шагай сюда, офицер, теперича погутарим. – услышал он насмешливый голос Трифоныча. - Хватит шмалять!
Готовый в любой момент метнуться в сторону, Алексей осторожно пошел вперед. Не доходя до коляски двадцати шагов, остановился. Неподалеку стоял Трифоныч, рядом с ним еще трое. Только сейчас Литвинов заметил Леночку. Даже в рассветном сумраке, слегка разгоняемом светом луны, он видел, что она бледна, как полотно. Она сидела в коляске. А рядом с ней был Сохатый, огромный, как Циклоп. Одной рукой он прижимал ее к себе, а в другой был длинный нож. Нож, застывший у самого горла Леночки.
- А ты бы бросил шпалеры, офицер, - продолжал Трифоныч. - А то, не ровен час, у Сохатого рука дрогнет. А у твоей мамзели горлышко не-е-е-жное! Так что не доводи до греха – бросай! – голос его стал резким, угрожающим.
Алексей поймал взгляд Леночки. Она смотрела на него со страхом и безумной надеждой. Если он бросит оружие - это конец. Еще двое подходят справа. Навалятся скопом, свяжут. А потом будут пытать и его, и Леночку, добиваясь – где деньги. Нет, оружие выпускать из рук нельзя.
И Алексей захохотал. Он смеялся громко, заразительно, надеясь, что бандиты, особенно Сохатый не почувствуют фальши. Алексей смеялся. Он хлопал себя руками по бедрам, запрокидывал голову, бил себя кулаком по лбу. Не выпуская из рук револьверов. За такую сцену его выгнали бы не то, что из театра – из ярмарочного балагана.
- Чево это он? А, Трифоныч? Падучая у него, что ль?
- Эй, офицер, ты чо?
Они удивлены и расслабились. Всего на один момент.
Алексей сделал быстрое движение в стороны, вскинул револьверы. Обе пули попали Сохатому в лицо. Тот дико взвыл и стал заваливаться. Но рука его, сжимавшая нож, конвульсивно дернулась. И замерший на месте Алексей увидел, как блестящее лезвие чиркает Леночке по горлу, как льется кровь.
Он не помнил, сколько стоял без движения. И все же успел рухнуть в снег на миг раньше, чем загрохотали выстрелы. Он метался, уходил то вправо, то влево, и пули летели мимо, вспарывая снег.
Потом он пришел в себя и стал стрелять. Расчетливо, размеренно, без промаха. Оружие в его руках жило, казалось, своей собственной жизнью, находя все новые жертвы. Тишина обрушилась на него внезапно, сухо и впустую щелкали курки обоих его револьверов.
Алексей огляделся. Кругом лежали тела. Мертвые.

Часть 4.
Мне отмщение.

Глава 17
Санкт-Петербург
7 марта 1905 года

Боль постепенно отступала. Митя услышал голоса, которые доносились с гигантского расстояния, но явственно различалось каждое слово.
- Укол морфия скоро должен подействовать. Только, милостивый государь, не переусердствуйте.
- Вы так обеспокоены здоровьем этого молодого человека?
- Стефан Афанасьевич, я врач. К тому же, насколько я понимаю, вина сего студиоза пока не доказана?
- Не доказана. Но задержан он на месте теракта и с оружием в руках. Да и информатор наш в их группе все подтверждает.
- Почему этот юноша интересует ваш Департамент? Насколько я помню, это операция Охранного отделения.
- Ах, милейший Исидор Платонович, в наше смутное время интересы различных ведомств так перепутались, что иногда я и сам не понимаю, где начинаются одни и кончаются другие. Однако он, кажется, приходит в себя.
- Тогда я оставляю вас.
Хлопнула дверь.
- Дмитрий Львович! Вы слышите меня?
Конечно, он все слышит. Что за глупый вопрос? Человек, что-то говоривший ему, приблизился, и он отчетливо видел холеное породистое лицо, бакенбарды, тонкие усики.
- Дмитрий Львович!
- Да, - прошептал он. - Я слышу.
- Ну, вот и отлично. Я специально навестил вас, господин Придворский, в этом достаточно неприятном месте, чтобы поговорить. Как вы себя чувствуете?
- Нормально … слабость …
- Это пройдет. Со временем, конечно. Вы помните, что с вами произошло?
Помнит ли он? Да! Бассейная улица, засыпанный снегом сквер. Падающий вместе с Леночкой Алексей. Потом он бежал к генералу. Потом выстрелы. Страшный грохот. И все.
- Да, я помню.
- Ай-я-яй, Дмитрий Львович, ну как же так? Сын таких уважаемых родителей, блестящие способности. Я говорил с вашими университетскими преподавателями. Нехорошо! – человек погрозил ему пальцем, как маленькому ребенку, укоризненно покачивая головой. - Лев Петрович, ваш батюшка, уже телефонировал мне. Я уж его успокоил, как мог.
Отец. Значит, он уже все знает, и мать тоже.
- Что вы от меня хотите?
- Хороший вопрос, - удовлетворенно кивнул человек. - Сейчас я объясню вам ситуацию. А она для вас не очень проста. Вы участвовали в теракте, хотя и неудачном. Должен вам сказать, что это была ловушка Охранного отделения. Вас там ждали. Правда, того эффектного захвата боевой группы эсеров, на который так рассчитывали, не получилось, – он произнес это с явным удовольствием. - Погибли люди: люди вашей боевой группы и несколько солдат. Часть бомбистов каким-то образом смогла из кольца уйти. Но это проблемы руководства полиции. Меня они не интересует. Я же представляю Министерство иностранных дел. Не удивляйтесь.
Митя с трудом улавливал смысл из нескончаемой речи чиновника. Ему казалось, что слова, произносимые им, выстраиваются в длинную тонкую цепочку, которая закручивается в спираль, опутывающую его со всех сторон.
- В вашем теракте участвовал один человек, который интересует меня. Вы знали его, вероятно, под именем Николай. И к вам, Дмитрий Львович, у меня только один вопрос. Подумайте, где я сейчас мог бы найти этого человека? Может быть, вы договаривались о каком-либо месте встречи?
- А вы спросите своего информатора.
- Ну, сейчас я не могу этого сделать. И очень прошу ответить вас. Поймите, сейчас вы находитесь в тюремной больнице, на вас заведено дело. Я могу, хотя и будет это непросто, дело закрыть, а вас перевести в обычную больницу. Но вы должны мне помочь.
Молчание.
- Подумайте, Дмитрий Николаевич, огласка, суд, позор для ваших родителей. Да и до суда еще нужно дожить. Подумайте.
Он знал, что ничего не скажет этому лощеному чиновнику. Не скажет, чем бы ему это не грозило. Иначе он просто не сможет уважать себя. Конечно, жаль родителей, для них это будет такой удар. Жаль, что больше он не увидит Ольгу Сергеевну. Только позавчера он рассказывал Николаю о ней, какая она умная, чуткая и вообще самая прекрасная женщина на свете! Может быть, со стороны это выглядело несколько смешно, но ему очень хотелось с кем-то о ней говорить, говорить бесконечно. И этого больше не будет. Ничего не будет.
Он с трудом произнес:
- Уйдите.
* * * * *
Коляска была старенькая, сработанная, наверное, еще до нашествия французов. А может, просто вид у нее был такой. Неопределенного цвета, с погнутыми старинными рессорами и рваным верхом, без номера. Да и ямщик попался под стать своему средству передвижения: хмурый, неразговорчивый, в порванном, заляпанном подозрительными пятнами тулупе. Цену он заломил несообразную – полтину с двугривенным! Это до Обводного-то канала.
Но Алексей Литвинов, сидевший в коляске, спорить не стал. Когда он очнулся после перестрелки, коляски с телами Сохатого и Леночки не было. Оглядевшись, Алексей насчитал четырех убитых на улице да троих внутри дома. Двоих из убитых он видел в доме Трифоныча, остальных не знал. Но самого Трифоныча среди них не оказалось. Ушел хитрый старик. Может, на той самой коляске. Или какой-нибудь экипаж был наготове.
Ничего, никуда не денется. Питер – город маленький. Надежный Ле фоше пришлось бросить: все равно патронов к нему больше не было. Из всего оружия, оставшегося на поле боя, он выбрал один наган да рассовал по карманам патроны. Около проклятого дома задерживаться было опасно – о перестрелке наверняка уже сообщили властям, и скоро здесь будет полно полицейских. А встречаться с ними не входило в его планы.
Алексей надел пальто, цилиндр и быстрым шагом пошел по улице. Проплутав с полчаса по каким-то безымянным переулкам, он оказался на Большом Сампсониевском проспекте. Там по утреннему времени, найти извозчика оказалось непросто. Наконец, рядом с ним остановилась эта старая скрипящая коляска.
И вот теперь он ехал и думал. С Трифонычем нужно поговорить, пока он не исчез из города. Главный вопрос, волновавший Алексея: откуда он узнал об доме на Болотной. Несомненно, что кто-то ему сообщил, где они должны встретиться после операции! И этот кто-то был виновен в смерти Леночки и всех остальных.
- Эй, барин, просыпайсь! Приехали! Боровая, как и рядились.
Алексей открыл глаза. Оказывается, он спал. Сунув извозчику в грязную ладонь полтину, Алексей выбрался из коляски. Он помнил, где стоял дом Трифоныча и, не раздумывая, направился к ближайшему переулку.
Никаких признаков жизни в доме пока не наблюдалось. Только свежие следы, ведущие к крыльцу. Следы одного человека. В одном из окон шевельнулась занавеска, приподнялась и снова опустилась. Это удача. Тот, кто был в доме, выглянул, чтобы осмотреться, значит, хотя бы несколько минут к окну он не подойдет.
Быстрыми скользящими шагами Алексей пересек пустое пространство и, прижавшись к стене дома, прислушался. Шаги, скрип сдвигаемой мебели, звон упавшей посуды, ругательство. Кто-то торопился. Ну, что ж…
Он осторожно подошел к двери. Заперта, но открывается внутрь. Сделав несколько вдохов, Алексей ударил ногой чуть выше замка, вложив в этот удар всю скопившуюся в нем ярость. Дверь не выдержала и распахнулась. Оказавшись в комнате, Алексей увидел Трифоныча. Старик, впавший от неожиданности в состояние, похожее на столбняк, стоял у стола, прижимая к груди небольшую шкатулку.
- Ты …это… откуда?
- Да, вот, зашел. Что ж ты, Трифоныч, ушел, да не попрощался? Нехорошо. Ты шкатулочку-то поставь на стол, да садись. Говорить будем, – револьвер он держал наготове в левой руке.
- Говорить? – Трифоныч заворожено смотрел на Алексея, вероятно, ожидая выстрела.
- Садись, садись.
Не отводя глаз от рук Алексея, старик осторожно, боком, подошел к столу. Поставил шкатулку - дорогую, карельской березы - на стол, придвинул к себе стул и тяжело опустился на него.
- Ловок ты, офицер, – покачал он головой. - Я настоящего человека завсегда чую. Кончать будешь? – почти равнодушно осведомился он. Похоже, старик считал себя уже мертвым. Или это игра?
- Ты сначала на вопросы мои ответь. А потом поглядим.
- Знаешь что, офицер, давай так, - Трифоныч поднял на него взгляд. - Ты меня спрашиваешь, я отвечаю. Все, как на духу, на икону перекрещусь. А опосля ты меня отпускаешь. Тока сначала слово дай, что не обманешь. А то – ни слова не скажу, хоть ремни из спины режь!
А ведь, пожалуй, что и не скажет. В нем боролись два чувства: желание тут же пристрелить старого бандита и необходимость получить информацию. Старик испытующе смотрел на него и ждал.
- Ладно, - решительно сказал Алексей. - Даю слово.
При этих словах он увидел, как старик расслабился и сглотнул ком в горле.
- Жить-то охота?
- А кому ж неохота, офицер? Спрашивай, только времени у меня мало. Уходить буду.
- Что с моей девушкой?
- Как что? – удивился Трифоныч. - Ее ж Сохатый ножом по горлу полоснул. Кончилась она, кончилась, сам видел. Нехорошо получилось, да только тут уж Сохатого грех. За то ему на том свете уголечков-то подбавят.
- А тело? - хрипло сказал Алексей. Слова с трудом вырывались из внезапно пересохшего горла. - Тело ее где?
- А тут такое дело, - скривился старик, - в коляске она лежала. Я в коляску-то влез, да только отъехал, тут кто-то сбоку скок! Да мне по голове – хрясь! – он потрогал затылок, морщась от боли. – Шпана местная, мать ее! Так больше я ни коляску, ни мамзель не видал. Сюда сам кое-как добрался.
- Откуда узнал, что мы на Болотной будем?
- А маляву получил, - охотно ответил старик. - Там все и прописано было. Что слам, в поезде взятый, в тот дом привезете. День, правда, точно прописан не был, так я там шестерку посадил недалече. Чтоб сообщил, ежели кто появится.
- Маляву? Это письмо?
- Ну, письмо, ежели по-городскому. Бумага, а на ней буквочки ровно, как в газете.
Это он имеет в виду, что текст письма был напечатан на пишущей машинке. Интере-е-есно!
- Письмо по почте получил?
- Да нет. Пацаненок какой-то притаранил.
- А эту бумагу ты выкинул?
- Зачем выкинул? Тута она у меня, - он поднялся, подошел к большой иконе и вытащил из-за нее пачку каких-то бумаг. Порывшись в ней, он протянул Алексею сложенный вдвое листок бумаги.

* * * * *
Теперь все становилось на свои места. И пропавшие в поезде деньги, и засада на Бассейной, и смерть доктора. Даже оба письма и неразорвавшаяся бомба – все складывалось в одну цельную картину. Как он мог быть таким слепым?! Сообрази он вовремя, Леночка была бы жива.
Но скорбеть по ней он будет позже, завтра, потом. А пока он не имеет права расслабляться. Еще не все закончено. Осталось повидаться еще с одним человеком. Он не знал адреса, но эта проблема была легко разрешима. Алексей кликнул лихача и поспешил в центр.
Трифоныча он обманывать не стал, слово офицера - есть слово офицера, пусть даже данное бандиту. Чтобы обезопасить себя от сюрпризов со стороны дошлого бандитского главаря, ударил того рукояткой нагана по темени. Кратковременный рауш, через полчасика оклемается.
Адресный стол Санкт-Петербургского градоначальства работал четко. Потратив четверть часа и уплатив четыре копейки, Алексей получил от строгой барышни нужный ему адресный листок.
- Казанская улица, - сказал он извозчику, садясь в коляску. - Плачу полтинник, только поскорей.
Возница, обрадовавшись, хлестнул лошадь, и коляска помчалась по улице. Они обогнали несколько степенно ехавших экипажей, и один раз сзади даже раздался негодующий свисток городового, на что возница только издевательски засмеялся.
- Ничо, мент, не поймашь! Номер-то у меня нарочно грязью замазан, - весело сообщил он, обернувшись к Алексею.
Ехать было недалеко, и вскоре коляска остановилась недалеко от монументальной колоннады Казанского собора. Дальше Алексей пошел пешком. Нужный ему дом он нашел быстро. Пройдя через двор, в котором чернели большие поленицы дров, он по широкой светлой лестнице поднялся на второй этаж и нажал розовую кнопку электрического звонка. Раздавшаяся громкая трель была хорошо слышна даже на лестнице. Прошло, наверное, с полминуты. Он терпеливо ждал. Наконец, послышались еле слышные шаги, и дверь открылась.
- Здравствуйте, Ольга Сергеевна! – сказал Алексей.

Глава 18.
Санкт-Петербург.
7 марта 1905 года. Вечер.

- Здравствуйте, Алексей! – женщина приветливо улыбнулась. - Как хорошо, что вы зашли. Ну, проходите, проходите!
Литвинов вошел в небольшой полутемный коридор. Она назвала его Алексеем, а ведь все, кроме доктора и Леночки, знали его как Николая.
- Раздевайтесь, пальто можно на вешалку. А цилиндр у вас оч-чень элегантный, да и пальто тоже.
Вешая цилиндр на причудливо изогнутую вешалку, Алексей заметил, стоявший на небольшой тумбочке телефонный аппарат. Он не знал, что у нее есть телефон. Оглядев коридор, он увидел несколько дверей.
- Дальше куда?
- Сюда, - она указала на ближайшую дверь, - в гостиную.
Он открыл дверь, галантно пропустив Ольгу Сергеевну вперед. Гостиная была большая, светлая с тремя широкими трехстворчатыми окнами. Алексей прошел вперед и обернулся. Ольга Сергеевна стояла у порога и улыбалась. На ней было длинное черное платье с черной же отделкой. Оно было похоже одновременно и на траурное платье и на платье для торжественного приема.
- Вы уже знаете, Алексей?
Он кивнул.
- Это ужасно! Товарищи сообщили мне о трагедии. Говорят, что погибли все. А знаете, я думала, что и вы тоже были там. Я так обрадовалась, увидев вас! Так обрадовалась! Вы не представляете!
В этом элегантном платье с высокой, тщательно уложенной прической и загадочной улыбкой, она была поистине неотразима.
- Я был там.
Она чуть замешкалась.
- Мне повезло, - произнес Алексей. – Просто повезло.
- Я очень рада за вас, - она снова ласково улыбалась. – Это просто чудо.
Алексей молчал, невольно любуясь женщиной.
- Не хотите ли чаю? Вы садитесь, отдыхайте, а я пока все приготовлю.
Он сел в кресло, стоявшее у стола, и стал смотреть, как хозяйничает Ольга Сергеевна. Двигаясь ловко и грациозно, она зажгла спиртовку, поставила на нее небольшой чайник, достала из высокого застекленного буфета две большие чайные чашки. Несмотря на гибель всей их группы, несмотря на страшную смерть Леночки, Алексей, глядя на гибкие движения этой женщины, чувствовал, как в нем начинает пробуждаться желание. Он вдруг понял, что должен был бы чувствовать отец Сергий. Впору было идти в прихожую рубить себе палец. И эта забавная мысль странным образом разрушила наваждение. Теперь он уже спокойно смотрел на Ольгу Сергеевну, насыпавшую заварку в маленький пузатый чайник. Поймав его взгляд, она улыбнулась ему.
Интересно, сколько ей лет?
- Алексей, вы, наверное, голодны?
- Не беспокойтесь, Ольга Сергеевна, есть я не хочу, а вот чаю выпью с удовольствием. -. Может быть, он хотел оттянуть разговор, из-за которого пришел сюда?
На столе тут же появились сахарница, вазочки с вареньем, масло и большой белый калач с ручкой. Ольга Сергеевна наполнила кипятком заварочный чайник и села за стол напротив Литвинова.
- Ольга Сергеевна, почему вы называете меня Алексеем? Помнится, я был представлен вам, как Николай. Доктор?
- О, нет! Милейший Аполлон Иванович чист, как ангел. Я встречалась с вашей сестрой Елизаветой.
Если она ставила своей целью ошеломить Литвинова, то ей это удалось в полной мере. Пару минут он просто сидел, не зная, что сказать. А она с грустной понимающей улыбкой смотрела на него и ждала.
- Совершенно случайно, - пояснила она. - Обычное дорожное знакомство. Ехали в одном купе, разговорились. Она показала медальон с вашим фото.
- И когда это было?
- Недавно, - ответила она, не задумываясь.
- И ехала она в Варшаву, - это был не вопрос, а утверждение.
- Она говорила мне, что считает вас погибшим.
- Да, считает.
Она гибко поднялась и стала разливать чай по чашкам. Чашки были хороши – большие, удобные, костяного фарфора, расписанные красно-синими райскими птицами.
- С некоторых пор, - он смотрел на нее с легкой улыбкой, - я знаю, что вы тоже ехали в том поезде. В том самом Петербург-Вильно-Варшава. Значит, и Лиза ехала там же. Да, какие бывают гримасы судьбы.
- В том? Каком - том?
- Видите ли, Ольга Сергеевна, по вечерам мы с Аполлоном Ивановичем часто беседовали. Бывало, что и за полночь. И вы не хуже меня знаете, что у нашего милого доктора после десятой рюмки коньяка развязывался язык.
- Знаю, – теперь она сидела, выпрямившись и сцепив руки так, что костяшки пальцев побелели. – И что же он вам рассказал?
- Много интересного. В частности, одну любопытную историю про саквояж с четырьмястами семьюдесятью двумя тысячами рублей. Нет, нет! – быстро сказал он, видя, что ее губы начинают складываться в недоверчивую улыбку. – Не подумайте, что он прямо так и сказал, что, мол, Ольга Сергеевна предложила забрать деньги у этих глупых ребят, играющих в революцию. Села в тот же поезд, только во Пскове, и ждала меня в тамбуре. А я вышел из купе, точно зная, когда Владимир пойдет с деньгами, ослепил его фонариком и ударил по голове. А потом быстро взял саквояж, да и передал его Ольге Сергеевне. А пока все бегали и шумели, Ольга Сергеевна с деньгами спокойно ехала в соседнем вагоне. – Алексей сделал паузу, глядя на лицо женщины, ставшее вдруг похожим на маску. – Так вот, ничего подобного он мне не говорил. Просто из отдельных его фраз я сделал определенные выводы, которые сложились в общую картину.
- Вы очень занимательный рассказчик, - она усмехнулась.
«А ведь она почти потеряла контроль над собой», - подумал Алексей. - Голос стал сухим и холодным, даже улыбка исчезла. А это означает, что все или почти все мои догадки верны.
- Знаете, когда у меня впервые возникла мысль о вашей причастности? В тот самый день, когда впервые вас увидел. Вы пришли на квартиру доктора, якобы ничего не зная. Леночка с доктором стали вам все рассказывать. Но я обратил внимание на одну вашу фразу. Вы сказали, что вам нравится романтика и свечи под вой метели, как в последние два дня. В Петербурге в эти дни стояла спокойная, ясная погода. А вот в районе Пскова, действительно была метель. Тогда этой оговорке я значения не придал, но запомнил.
- А вы не думали открыть в Петербурге детективное агентство? На манер агентства Пинкертона в Нью-Йорке?
- Вы думаете, у меня бы получилось?
- Уверена.
- Так вы не отрицаете? – спросил Алексей.
- Что? – удивилась Ольга Сергеевна. – Вы рассказали забавную историю, которая могла бы заинтересовать господ Габорио или Конан Дойла, как сюжет для очередного рассказа. Вот и все.
Она пришла в себя и смотрела на Алексея с ласковой понимающей улыбкой
- Налить вам еще чаю? – спросила она, видя, что его чашка опустела.
- Да, был бы вам очень благодарен.
Пузатый заварочный чайничек был пуст, и Ольга Сергеевна стала заваривать чай снова.
- Давайте вашу чашку, - она подошла к нему, чуть задев бедром, и с улыбкой, глядя прямо в глаза, взяла у него из рук чашку с блюдцем.
Ольга Сергеевна отошла к буфету и стала там разливать чай. Тревожный звоночек зазвучал в мозгу, не давая расслабляться. Алексей бросил взгляд на Ольгу Сергеевну, но та стояла спиной к нему, и он не мог видеть, что она делает. Зеркало. Большое зеркало слева на стене. Чуть отклонившись назад, Алексей смог видеть руки женщины. Он видел, как она что-то бросила ему в чашку. Что там? Снотворное? Яд? На столе у доктора тоже стояли две пустых чайных чашки, - вспомнилось ему.
- Митя рассказывал мне, что вы занимаетесь переводами, - Алексей внимательно смотрел на Ольгу Сергеевну. – Это вы делаете для какой-нибудь редакции?
- Да, - она кивнула головой, не выказывая ни малейшего удивления от этого вопроса. - Я работаю на несколько редакций. Курьер приносят мне рукописи, а я их перевожу, печатаю и возвращаю.
- Вы умеете печатать? Это редкость для женщины. А машинка у вас – «Ремингтон»?
- Нет, «Ундервуд». Вы интересуетесь пишущими машинками?
- Не особенно. Меня интересует только та машинка, на которой было отпечатано письмо, которое получил Трифоныч. Вам ничего не говорит это имя?
- Абсолютно ничего не говорит.
В коридоре раздался телефонный звонок.
- Вы меня извините, Алексей, - Ольга Сергеевна улыбнулась и вышла в прихожую, плотно притворив за собой дверь.
Это было кстати! Алексей встал, взял свою чашку и вылил почти все ее страшное содержимое в большой горшок с фикусом, стоявший в углу комнаты. Затем он повернул чашку Ольги Сергеевны ручкой в другую сторону и сел обратно на свое место у стола.
Через несколько секунд она вернулась, по-прежнему приветливая и оживленная.
- Что-нибудь важное?
- Нет, пустяки. Из редакции звонили. Могу предложить еще чаю, – она хищно взглянула на пустую чашку Алексея.
- Нет, спасибо. Пока больше не нужно.
Он молча смотрел на женщину.
- Ольга Сергеевна, - тихо сказал он, - я долго не хотел верить, что все это делали именно вы. Доктор пытался мне внушить, что во всем виновата бедняжка Маша. Признаюсь, были у меня сомнения.
Ольга Сергеевна, пытаясь выглядеть спокойно, взяла в руки свою чашку и мелкими глотками стала пить чай.
- Все окончательновстало на свои места только сегодня, когда я смог сравнить два листка бумаги – предсмертную записку доктора и письмо, которое получили бандиты. Вы сделали несколько ошибок, Ольга Сергеевна. Многое указывало на вас: вы познакомили Владимира с бандитами, вы готовили бомбу, которая не взорвалась. А предсмертная записка – это уже лишнее. Вы играли в юности в любительском театре?
- Играла, - улыбнулась она.
- Вот-вот. Многовато театральности, Ольга Сергеевна. Зачем нужна была эта записка? Ну, покончил человек с собой и все. А тут рядом записка. Допускаю, что почерк его вы воспроизвели довольно аккуратно, я не эксперт. Но запах! От записки же пахло духами. Вашими духами. И записка бандитам – на той же бумаге, с тем же запахом духов. Если сравнить шрифт на этой записке и шрифт вашего «Ундервуда», уверен, что они совпадут.
- Ну, что же, - она внимательно смотрела на Литвинова, - ошибок я наделала немало. Но кто же знал, что у вас вдруг проявится такой дедуктивный талант?
- И что я не погибну в перестрелке на Бассейной.
- И что вы не погибнете в перестрелке на Бассейной.
- Вам не было жалко Аполлона Ивановича, Леночку, Машу, Митю, наконец? Я так понимаю, что недостающую информацию вы получали именно у него в постели? Не жалко?
Она ничего не ответила, даже не улыбнулась.
- Кстати, зачем вам был Митя? Вы же все могли узнать от Аполлона Ивановича.
- Нет. Когда я отказала ему в очередной раз, он очень разозлился и больше ничего не рассказывал. Пришлось воспользоваться Митей.
- Ах, вот как!
- Зачем вы пришли, Алексей? Потребовать долю денег из того саквояжа? Или забрать все? Может, есть другие желания? – она томно улыбнулась. – Скажите, я жду.
- Нет, Ольга Сергеевна, вы ошиблись. Я просто хотел кое-что выяснить для себя. Например, вы постоянно работаете на Охранное отделение или это разовая акция?
- Ах, Алексей! Ну, зачем вам все это знать?! Для вас революционная деятельность – просто небольшой эпизод в вашей жизни. Ну, допустим, я работаю на Охранное отделение полиции – и что? Должен же кто-то останавливать этих безумных людей вроде Владимира! Вы сами видите, во что они превращают Россию!
- Не буду с вами полемизировать. Охранное отделение, интересы России, ладно. Но во время акции солдаты стали стрелять сразу. А ведь бомба-то была фальшивая! Подозреваю, что был дан приказ стрелять на поражение и пленных не брать. Вам нужно было убрать всех людей, которые были так или иначе причастны к ограблению поезда, ведь так? И вы убедили кого-то из руководства Охранного отдать именно такой приказ. Он тоже ваш любовник?
Она ничего не ответила, но улыбнулась так, что Алексей понял, что он недалек от истины.
- А доктор тоже работал на Охранку?
- Ну, что вы, - усмехнулась Ольга Сергеевна. - Он был выше этого. Между прочим, идея насчет денег была именно его. Когда он узнал о плане Владимира, то сразу пришел ко мне. Предложил захватить эти деньги и уехать в Швейцарию. Вдвоем.
- Но тогда зачем писать письмо бандитам?
- Кто-то мог уйти с Бассейной живым, - серьезно ответила она. – Я хотела обезопасить себя. Только не думала, что вы сможете уйти от них. Ну, что же, ошиблась, бывает. Только для вас это уже значения не имеет.
- А все-таки – зачем вам столько денег?
- У меня сын. Он учится в Гейдельберге. Деньги… их нужно много.
- Играет?
Она не ответила, но по выражению лица Алексей понял, что не ошибся.
Ольга Сергеевна бросила взгляд на часы.
- Скажите, Ольга Сергеевна, яд, который вы используете, он не имеет запаха? Вкуса? Его можно добавить в чай?
- Не понимаю, о чем вы.
- Две чашки на столе у Аполлона Ивановича. Думаю, что вы сначала отравили его, а уже потом выстрелили ему в сердце из револьвера. Когда вы стреляли, он был еще жив? Но я хотел вам сказать следующее. Вы не заметили, что я поменял чашки, пока вы говорили по телефону? Вы выпили то, что предназначалось для меня. Я сожалею, - Алексей выглядел иронично.
Ольга Сергеевна провела рукой по боку чашки, вспоминая, где была ручка, когда она вернулась. Лицо ее исказилось.
- Вы …вы... - она хотела что-то сказать, но внезапно захрипела и с перекошенным лицом стала заваливаться набок.
Алексей вскочил, отшвырнув стул, и бросился к упавшей на пол женщине. Хрип ее перешел в слабый стон и оборвался.
Что произошло, ведь в действительности он не добавлял яд в чай?!
* * * * *
- Инфаркт, обширный инфаркт, - высокий моложавый доктор в пенсне, с небольшой бородкой, развел руками. – Ольга Сергеевна обращалась ко мне не однажды. Врожденный порок сердца, понимаете ли. Категорически запрещены любые перегрузки, волнения. Я ее не раз предупреждал.
Алексей смотрел на врача, а в голове его звучало одно единственное слово: - «Возмездие, возмездие, возмездие».
Ну, вот и все. Вот и все. Все вернулось на круги своя. Алексей снова стоял на Невском проспекте. И он был снова один. Ему снова некуда было идти. Но сейчас у него были деньги. Много денег.
Когда Ольга Сергеевна повалилась на пол, он бросился к телефону. Рядом с аппаратом прямо на обоях были записаны несколько номеров телефонов. Возле одного из них стояла пометка – «Теплов А. Н. – доктор». Доктор сразу все понял и сообщил, что подъедет через двадцать минут.
Тем временем Алексей начал искать какую-нибудь записную книжку Ольги Сергеевны. Если его сестра Лиза ехала с Ольгой Сергеевной в одном купе, то могла оставить и свой адрес. В кабинете он увидел на письменном столе массивный «Ундервуд» и стопку бумаги рядом.
Выдвигая ящики стола, Алексей нашел то, что искал. Есть! Есть! Потоцкая (Литвинова) Елизавета Михайловна. Соединенные Штаты Америки, Детройт. Вот это новости! Так Лиза в Америке! Записную книжку он решил забрать с собой, и уже поворачивался, чтобы уйти, когда нога зацепилась за какой-то предмет. Это был саквояж, новый и довольно большой. Алексей поднял его, поставил на стол и щелкнул замками. Деньги, пачки ассигнаций. Это и был тот самый саквояж, из-за которого погибло столько людей.
Брать деньги – противно, оставлять – глупо. И Алексей решил не делать глупостей; он потом будет думать, как с ними поступить. Все формальные вопросы (морг, похороны) доктор обещал решить сам. Алексей дал ему сотенный билет и с облегчением покинул квартиру. С саквояжем в правой руке.
Нужно было остановиться где-то на ночь, и Алексей направился в «Англетер», расположенный недалеко отсюда.
Знаменитая гостиница сияла огнями и зеркальными стеклами. У входа теснились дорогие экипажи. Швейцар в ливрее то и дело с поклоном открывал двери надменным господам в цилиндрах и их спутницам в мехах и шелках. Алексей снял небольшой нумер на втором этаже (двенадцать целковых в день!) и заказал, чтобы ему прямо туда принесли ужин и графин Смирновской.
Он долго не мог уснуть. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним появлялась Леночка, жизнерадостная, веселая, смеющаяся. И он пил, пытаясь приглушить непереносимую глухую тоску. Смирновскую он пил, как воду, не ощущая ни вкуса, ни крепости. В какой-то момент ему в голову пришла безумная мысль, что в объемистом графине действительно простая вода. Плеснул на стол прозрачной жидкости из графина, поднес спичку. Вспыхнуло веселое голубое пламя, какое дает водка крепостью не меньше сорока градусов. Странно…
Неожиданно в голову пришла мысль: а если бы с Ольгой Сергеевной не произошел этот нелепый несчастный случай, к которому он сам был косвенно причастен, то что бы он стал делать? Хладнокровно убить женщину он не смог бы. Даже ту, которая стала виновницей смерти стольких людей. Не смог бы. Или смог? Потом вспомнил, что тело Леночки с перерезанным горлом лежит сейчас где-нибудь на улице, и от ярости потемнело в глазах. Он впился зубами себе в руку, чтобы не закричать и понял – окажись сейчас рядом с ним Ольга Сергеевна – убил бы. Голыми руками.
Утром, приняв ванну и позавтракав, Алексей пошел на Невский. Голова гудела от вчерашней Смирновской, но боль утраты несколько притупилась. Правду говорят, что утро вечера мудренее. Пока он завтракал, мрачно глядя перед собой, ему в голову пришла идея, относительно саквояжа с деньгами. Бестужевские курсы! С самого своего основания они существовали только на частные пожертвования, и вечно нуждались в деньгах. Передать все эти деньги Попечительскому совету Бестужевки. Он был уверен, что Леночка одобрила бы его. Это пожертвование как бы в память о ней. Сейчас курсы, как и другие высшие учебные заведения, закрыты из-за чрезвычайного положения, но ведь через какое-то время откроются. На некоторое время Алексей решил положить деньги в банк. Не ходить же по улице с полумиллионом в руках.
Плохо разбираясь в тонкостях банковской системы, он выбрал самый крупный в столице – Русско-Азиатский банк. Формальности заняли немного времени. Алексей уже вышел из огромных зеркальных дверей банка на Невский, как кто-то схватил его за руку.

Глава 19.
Санкт-Петербург.
8 марта 1905 года. Утро.
- Поручик Литвинов!
Алексей оглянулся и замер. Перед ним стоял генерал Реннекампф. Длинная серая шинель с офицерским Георгием (больше генерал ничего не носил), аксельбанты, золотые эполеты. И конечно, длиннющие пышные усы на веселом загорелом лице.
- Поручик, смирно! Это что еще за маскарад?!
Алексей автоматически вытянулся и щелкнул каблуками, вскидывая руку к козырьку.
- Здравия желаю, ваше превосходительство!
Вспомнив, что отдает честь в цилиндре и щегольском пальто, смутился, покраснел и опустил руку. Как же он глупо, наверное, выглядит! Опасения его подтвердил раздавшийся рядом смех – это смеялись четверо офицеров, стоявших рядом с генералом (не иначе, как свита). Смеялся и сам Реннекампф.
- Господа, - повернулся генерал к офицерам, - позвольте вам представить – поручик Алексей Литвинов. Один из лучших офицеров, служивших под моим командованием. Китайская компания, Цицикар, Гиринский бросок. Итак, почему в штатском? – снова повернулся Реннекампф к Алексею.
- Господин генерал …
- Без чинов, Алексей, без чинов.
- Павел Карлович, понимаете, в двух словах не расскажешь. А мне обязательно нужно с вами поговорить.
- Вот что, поручик, у меня времени мало: сегодня вечером уезжаю обратно в Манчжурию. Поэтому сделаем так: мы сейчас как раз направлялись в ресторан, пойдем с нами. Там и поговорим.
Они сидели в «Кантоне» за столиком, свита расположилась за соседним. Реннекампф, моложавый, подтянутый, прекрасно выглядевший для своих пятидесяти лет, с видимым удовольствием опустошал тарелки, которые подносили официанты.
- Соскучился, понимаешь ли, по нормальной еде. Там, на фронте … - он только махнул рукой. – Я тут интендантам в управлении такой скандал устроил! Мер-р-рзавцы! Пр-р-рохвосты! Веришь ли, Алексей, один раз так довели – за револьвер схватился. Ей богу! Да только без толку все, ни виноватых, ни концов не найдешь. Но что я все о своем? У тебя-то как? Рассказывай, рассказывай!
И Алексей стал рассказывать. Про службу в полку генерал-майора Кашерининова, про их миссию в Сербии, про Белград, полковника Костомарова, про мятеж и гибель Обреговичей, свои скитания по Европе. Когда он дошел до своего возвращения в Санкт-Петербург, немного замешкался, но потом взял себя в руки и продолжил. Он рассказал все, умолчав, однако, о Леночке и Ольге Сергеевне. Это генералу знать не нужно, да и общей картины не меняло.
Когда он закончил, генерал некоторое время молчал.
- Да-а-а, - наконец протянул он. - Ну и история, куда там господину Сю. Так говоришь, всех бандитов на месте положил? – он покачал головой. – Молодец! Я не удивлен нисколько. Ты всегда отличным стрелком был.
Алексей молча смотрел на Реннекампфа. Один из самых блестящих генералов Российской армии, герой, покрытый славой нескольких компаний, сидел перед ним, поигрывая хрустальной рюмкой и о чем-то сосредоточенно думал. Алексей сейчас не испытывал ничего, кроме огромного облегчения. Даже давящая темная тоска отошла на второй план.
- Вот что, - наконец, прервал молчание генерал, строго глядя на Алексея, - так сделаем. Сегодня вечером я уезжаю на фронт. Ты, поручик, едешь со мной. Никаких возражений! – он повысил голос, видя, что Алексей хочет что-то сказать. – У меня свой вагон, никаких досмотров, никакой полиции. Тебе сейчас лучше быть подальше от столицы. Там, в дивизии, я - и царь, и бог, и воинский начальник! Хорошие офицеры мне позарез нужны! Людей, настоящих проверенных людей, не хватает просто катастрофически. Понимаешь? Ну а кончится война - вернемся, тогда и будем разбираться с этими шпаками из МИДа! Я этого дела так не оставлю!

* * * * *
- Господин Шкабельников? Григорий Захарович?
- Да, это я, - губернский секретарь Шкабельников, старший помощник делопроизводителя канцелярии Министерства иностранных дел, человек с невыразительным лицом поднялся из-за стола, настороженно глядя на вошедших. - Что вам угодно-c?
- Вы арестованы!

* * * * *

Его Высокородию, Надворному советнику
Яроцкому Стефану Афанасьевичу
Чиновнику по особым поручениям при
министерстве иностранных дел
от агента «Василек»
Рапорт.
Докладываю Вашему Высокородию последние данные наблюдения за объектом «Серб». Утром пятого марта сего года, «Серб» на извозчике проследовал на улицу Бассейная. Нет сомнения, что он каким-то образом связан с боевой группой социалистов-революционеров. В десять ноль семь группа начала проведение теракта, направленного на убиение Действительного статского Советника Кескевича Виктора Антоновича. Считаю своим долгом заметить вашему высокородию, что «Серб» сделал все, чтобы теракт предотвратить. После начала перестрелки вместе с одной из террористок ушел через соседний дом, проявив при этом незаурядные агентурные данные.
На квартире Барского появился в одиннадцать пятьдесят две. В двенадцать пятнадцать начался штурм квартиры агентами Охранного отделения и городовыми. Здесь считаю своим долгом доложить, что в момент штурма допустил непростительную ошибку, следствием чего явился уход «Серба» из-под нашего наблюдения. За проявленную мною небрежность прошу наложить на меня дисциплинарное взыскание.
Несмотря на все предпринятые мною меры, «Серб» был обнаружен только седьмого марта в восемнадцать десять у входа в гостиницу «Англетер». Вечер и ночь провел в у себя в нумере. Посетителей не принимал.
Утром восьмого марта «Серб» вышел из гостиницы, дошел до Невского проспекта пешком. В десять пятнадцать вошел в помещение Русско-Азиатского банка г-на Путилова. В десять сорок пять вышел оттуда и вступил в контакт с генералом от инфантерии Реннекампфом. Далее вместе с генералом и четырьмя офицерами проследовал в ресторан «Кантон», где провел один час семнадцать минут.
Весь остаток дня сопровождал генерала, вместе с его свитой.
В двадцать сорок прибыл на Николаевский вокзал, где вошел в личный вагон генерала Реннекампфа. В двадцать пятьдесят пять поезд отошел. Из генеральского вагона «Серб» не выходил, откуда можно сделать вывод, что он уехал вместе с генералом.
Не имея на то прямого указания, я был вынужден посадить в поезд одного из своих помощников, выдав ему из подотчетных сумм двенадцать рублей.
Двенадцатого марта он сообщил телеграммой на мое имя, что «Серб» находится в генеральском вагоне, который прибыл в Москву и перецеплен к поезду на Харбин. Прошу срочно дать указания, необходимо ли продолжение наблюдение за «Сербом» на пути следования в Манчжурию. В случае положительного решения, прошу выделить для осуществления данного мероприятия необходимую денежную сумму. (Смета прилагается).
14 марта 1905 года.
«Василек»

* * * * *
- Итак, господин Шкабельников, или мне следует называть вас – Ангел? - надворный Советник Яроцкий Стефан Афанасьевич, чиновник Особых поручений министерства иностранных дел, внимательно смотрел на своего собеседника. По искрящимся глазам, немного порывистым движениям, не сходящей с губ легкой улыбке человек, хорошо знавший его, мог бы сразу сказать, что надворный советник весьма и весьма доволен собой.
- Вы можете называть меня Григорием Захаровичем, - спокойно ответил тот, - но я не знаю причин моего ареста.
- Так-таки и не знаете? – ослепительно улыбнулся Яроцкий. – Тогда постараюсь вам объяснить. Вы в настоящее время являетесь резидентом Сербской и, к моему удивлению, Австро-Венгерской разведки. Плохо понимаю, как это может сочетаться, но факты – упрямая вещь. Подозреваю, что по-настоящему вы работаете только на одну из этих разведок, а вторую водите за нос. – Он с улыбкой посмотрел на тихого неприметного человека, сидящего перед ним на стуле. - Ничего не хотите сказать? Заявить решительный протест, к примеру?
- Я подумаю.
- Уже хорошо. Это сбережет нам время, хотя вообще-то я никуда не тороплюсь. Надеюсь, что у нас с вами впереди еще множество бесед на самые разные темы. Меня интересует структура агентурной сети в России, и в первую очередь Австро-Венгерской. Потом ваша личная биография, планы вашего начальства, резервная система связи и кое-что еще. Как видите, я не упомянул о шифрах и системе связи. Все это нам уже известно. Да-да, Григорий Захарович. Я многословен, да?
- Немного.
- Это нервное перевозбуждение от успеха. Вы не представляете, сколько было потрачено сил, чтобы выйти на вас. И когда в Петербурге появился Литвинов, я понял, что у нас появился неплохой шанс. Ретивые чиновники, правда, успели засадить его в Петропавловку. Пришлось выцарапывать его оттуда, выпускать на свободу и смотреть, наблюдать, фиксировать. Простая схема, вы не находите? Но ведь эффективная! Мы сразу определили круг лиц, кто так или иначе имел дело с донесениями моего агента, а уж когда вы вызвали группу боевиков, остальное было уже делом техники. Последние три недели вы были обложены так плотно, что мы теперь знаем о вас очень много. Причем даже то, о чем не подозревает ваше начальство. Я имею в виду некоторые шалости в публичных домах. Мелочь, но иногда на судебных процессах такие мелочи начинают неожиданно играть существенную роль. Хотите посмотреть фотографии?
- Нет, не стоит.
- Не хотите, как хотите. Тогда-то мы и выяснили, что вы являетесь двойным агентом. Наверное, очень пикантно – работать одновременно на две страны, которые являются потенциальными противниками. Вы не находите? Просветите меня, пожалуйста: эти бумаги из архива Обреговичей действительно так важны?
- Мне не все сообщают, но насколько я знаю – да.
- Если я вас правильно понял, то вы не собираетесь все отрицать и требовать консула?
- Я вас внимательно выслушаю.
- Прекрасно. Тогда начнем с того момента, когда вы появились в России.

* * * * *
- Ну-с, Стефан Афанасьевич, как прошел первый допрос?
- Результативно. Через пару дней, думаю, этого Ангела выпустим на свободу. После получения от него соответствующих подписок, конечно. Будет работать на три страны, только и всего. Где две страны – там и три будет, - он захохотал.
- Благодарим за службу. Я буду ходатайствовать о награждении вас, Стефан Афанасьевич, орденом Святой Анны второй степени за блестяще проведенную операцию.
- Благодарю и вас, ваше превосходительство.
- Что-нибудь еще?
- Поручик Литвинов.
- Литвинов? А-а-а, припоминаю, припоминаю… Молодой человек, вернувшийся из Белграда. Я думаю, что можно провести его, так сказать, реабилитацию. Ему, увы, пришлось немало вытерпеть. Ваше мнение - его включить в наградной лист, а? За верную службу. Станислава третьей степени? Как вы думаете, Стефан Афанасьевич?
- Это правильное и мудрое решение, ваше превосходительство.
«Сам-то, наверное, в самом начале наградного списка будет стоять. Владимира с мечами, получит, уж не меньше».
* * * * *
Поручик Алексей Литвинов стоял у открытой двери вагона, подставляя лицо тугой струе встречного ветра. Шел уже пятый день их пути. Далеко остался Санкт-Петербург, прекрасный и страшный, осталось в прошлом все, что произошло с ним за эти три месяца. Но воспоминания остались. Они останутся с ним на всю жизнь. Он никогда не забудет Леночку, подарившую ему несколько недель настоящего счастья. Леночка будет с ним всегда.
Что впереди – не имеет значения. Алексей попросит генерала отправить его на передовую, за линию проволочных заграждений. Поэтому воспоминания скоро прекратятся…
Поезд шел на Восток…

Эпилог.
Санкт-Петербург.
18 марта 1905 года.

Солнце было по-весеннему веселое, яркое и праздничное. Слышалась звонкая перекличка капели с истаивающих сосулек. Бодрый вороний грай –напоминал, что страшная зима позади. Страстно хотелось верить, что будущее - далекое и самое близкое - будет таким же голубым и безоблачным, как это весеннее небо.
Леночка повернула голову направо, потом налево, придирчиво разглядывая свою шейку. Увы! Швы были заметны. Как жаль! Неужели уродующий шрам так и останется? Врач, который накладывал швы, уверял, что все заживет без следа. Обманывал, наверное, хотел успокоить. Она дотронулась пальчиком до шеи и вздохнула. Ладонь все еще была забинтована. Там тоже останется шрам, но Леночку это не волновало. А вот шея …
Когда тот длиннорукий великан вытащил ее из дома и приставил нож к горлу, она даже не испугалась. Верила, что Алексей вызволит ее. Она видела, как он выскочил из дома, растрепанный, решительный, с двумя револьверами в руках, и подумала, что сейчас этот ужас закончится.
Но великан оказался хитрым. Он укрылся за нее, а нож прижал прямо к ее шее. Потом Алексей начал хохотать, прямо-таки корчиться от смеха. Она поняла его сразу – он хотел отвлечь бандитов. И действительно, хватка великана несколько ослабла, и даже нож чуть ушел в сторону. Когда Алексей вскинул руки с оружием, Леночка успела схватиться руками за лезвие ножа
Великан, вздрогнувший от удара пуль, конвульсивно сжал руку, кровь из перерезанных сосудов прямо брызнула. Зато по горлу нож чиркнул чуть-чуть, не опасно. Тело великана грузно навалилось на нее, прижало к сидению. Коляска куда-то понеслась. Кажется, ей послышался шум борьбы или у нее просто шумело в ушах?
Очнулась она в этой комнате. У окна стоял высокий широкоплечий человек. У него были длинные слегка вьющиеся волосы и неимоверно красивое, немного хищное лицо.
- Как вы себя чувствуете, мадемуазель? – спросил человек, видя, что она пришла в себя. Он говорил по-русски хорошо, но с каким-то приятным акцентом.
- Хорошо, - ответила Леночка, рассматривая свои забинтованные руки.
- Вы потеряли много крови, но это уже не страшно. Просто пару дней вам придется провести в постели.
- Кто вы? – на бандита этот человек никак не походил. Дорогой костюм, ловко сидевший на нем, свидетельствовал о его аристократическом происхождении.
- Сложный вопрос, мадемуазель, но я постараюсь объяснить вам.
В комнату вошел молодой человек и что-то сказал на незнакомом языке. Высокий ответил ему, тот кивнул и вышел. Леночку осенило: Сербы! Алексей в бреду говорил на таком же языке.
- Что вам от меня нужно?
Высокий подошел к постели, на которой она лежала, и опустился на стул: – У нас небольшое дело к вашему другу Алексею.
- Какое дело? – нахмурилась Леночка.
- Мы не желаем ему ничего плохого, поверьте. Я хорошо знаю его, и нам не раз доводилось вместе сидеть в кабачках за кружкой пива.
- В Белграде? – это был полувопрос, полуотверждение.
- О, мадемуазель знает и это! Очень хорошо. Тогда нам проще будет объясниться. Нам очень нужна эта информация, которой сам Алексей, возможно, и не предает значения.
- Почему бы вам просто не пойти и не спросить у него?
- Мы не можем рисковать. Алексей попал в сложное положение, его друзья погибли. Боюсь, что он мне не поверит. И тут мне нужны вы. Именно вы должны убедить Алексея помочь мне. Помочь добровольно, пока я не получил приказ из Белграда на применение крайних мер. Помогите нам, мадемуазель, и мы навсегда исчезнем из вашей столицы, и вашему счастью с поручиком Павловичем, то есть Литвиновым, ничто не помешает.
Леночка слушала его, широко раскрыв глаза. Она не знала, верить ли этому человеку или нет.
- Кроме того, мы вправе ожидать от вас благодарности – мы спасли вам жизнь. Если бы мой человек не привез вас сюда, вы истекли бы кровью.
- Я должна поговорить с Алексеем, - твердо сказала Леночка.
- Конечно-конечно, - кивнул головой высокий. - Мы обязательно привезем его сюда, и вы сможете с ним поговорить. А пока, прошу вас, вы побудьте у нас в гостях.
- Вы не имеете права держать меня здесь! – возмутилась Леночка.
- Мы могли бы не делать ничего. Тогда вы сейчас лежали бы где-нибудь в придорожном кювете, куда вас выбросил тот бандит, который правил коляской.
Леночка попыталась представить все это, и мороз пробежал у нее по коже.
- Когда Алексей будет здесь? – спросила она.
- Скоро.

***
Прошло четыре дня. Она быстро поправлялась и уже легко ходила по комнате. Из квартиры ее не выпускали. Не происходило в эти дни ничего, хотя она чувствовала, что высокий (имени своего он так и не назвал) и его люди нервничают все сильнее.
Услышав быстрые шаги, Леночка обернулась.
- Доброе утро, мадемуазель! – высокий вошел в комнату. – Ситуация изменилась. Поручика Литвинова сейчас в городе нет. По нашим данным, он отбыл в действующую армию в Манчжурию. Больше мы в Петербурге оставаться не можем. Поэтому, сейчас мы отпустим вас, при условии, что вы дадите слово забыть обо всем, что видели и слышали здесь.
«Интересно, а что будет, если я не дам такого слова? Но проверять не хочется», - подумала Леночка.
- Я даю слово не рассказывать ничего и никому, за исключением, - она высоко подняла голову, - за исключением Алексея.
- Хорошо, - махнул рукой высокий, - я верю вам. А когда появится Алексей, мы, надеюсь, вернемся к этому разговору.

* * * * *
Вот все и кончилось, – думала Леночка, неторопливо гуляя по Невскому. Сюда ее привез высокий человек в закрытой коляске. Она так и не узнала, где ее держали эти дни. Почему Алексей уехал? Знает ли он, что она осталась жива? Что будет дальше? Кто может ей ответить?
Она подняла голову. На горизонте ярко светила звезда. Это и был ответ.



1Bodrum – подвал (тур.). [2] Конак – дворец (серб.) [3] Искандер-кебаб – традиционное турецкое блюдо — тонко нарезанная ягнятина приготовляется в томатном соусе с мелко нарезанными кусочками лепёшки, топлёным маслом и йогуртом.
[4] Эй, вы! За мной! (серб). [5] Понимаете? (Франц.) [6] Жизнь без свободы – ничто! (Лат.) [7] Артур Бертон – герой романа Войнич «Овод». [8] Ям – постоялый двор. [9] Успех сопутствует смелым. (Лат.) [10] Le clochard – бедняк, босяк, бездомный (фр.) [11] … этот вокзальный вор украл часы у одного ротозея и понес их скупщику краденого, а тот обманул его.
- Молодой он еще. Неопытный.
- Ничего. Вот в тюрьме посидит, поумнеет. А то он только пьяных обирать хорошо умеет, да с друзьями гулять. (Жарг.) [12] Формазон – аферист, специализирующийся на золоте и драг. камнях. (Жарг.). [13] Умри – замолчи.
Баклан – пренебрежительное обращение к младшему, неопытному вору. (Жарг.) [14] Надысь – несколько часов назад, некоторое время назад. [15] Мент. Слово пришедшее в российский блатной жаргон из Австро-Венгрии, где этим прозвищем называли полицейских, носивших форменные короткие плащи – менты или ментики. [16] Золотое кольцо с изумрудами (Жарг.) [17] Дезертир (Жарг.) [18] В драке (Жарг.) [19] Золото (Жарг.) 50 [20] с Манчжурии – имеется в виду - с фронта, где в это время происходили бои с японцами. [21] с Сахалина – на Сахалине была самая известная в России каторга. [22] Жакан – специальная пуля с крестообразными надрезами, позволяющими ей «раскрываться» в полете. Наносит страшные раны. [23] 1 вершок = 4,445 см [24] Соня – Софья Перовская — одна из лидеров «Народной воли», непосредственно руководившая убийством Александра II. [25] Ванька – извозчик. [26] Lefaucheux – известный шпилечный револьвер французского оружейника Казимира Ле Фоше. По темпу стрельбы превосходил все тогдашние револьверы и пистолеты. [27] Слам – деньги, добыча. [28] Смертельный исход.  




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Детектив
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 10.04.2021 в 20:16
© Copyright: Виктор Александров
Просмотреть профиль автора

Светлана Севрикова     (10.04.2021 в 21:46)
Виктор, я приветствую Вас на этом сайте. Роман пока не прочла, но собираюсь. Предвкушаю бурю эмоций и переживаний) Конечно, потом о своих впечатлениях напишу.

Виктор Александров     (12.04.2021 в 23:41)
Добрый вечер, Светлана! Ваш отзыв мне очень интересен. Этот небольшой Роман был написан для литературного конкурса и ограничен рамками рубрики "исторический детектив". Но я постарался сделать его максимально интересным.







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1