Литературный сайт
для ценителей творчества
Литпричал - cтихи и проза

Душеприказчик


"Душеприказчик" [Мастрадей Шанаурин]



Второе упоминание о прозе Игоря

Первое упоминание о прозе Игоря просуществовало недолго, оно было выложено в интернет, но уже к утру, набрав целых семнадцать просмотров было удалено, поэтому оно существует где-то на серверах, где хранится всё, что ранее в Интернет выкладывалось. Но так как упоминание это было совершенно аполитично, не затрагивало никаких предержащих персоналий, не несло в себе никаких призывов, а сам Игорь, чья проза упоминалась в первом упоминании, был лицом политкорректным, то следует осторожно надеяться, что оно сгинуло полностью, ибо причиной его удаления были имена людей ныне существующих, кого это упоминание могло бы задеть и ранить, хотя сама его проза не может задеть и ранить никого. На этом упоминание номер два можно считать исчерпанным, чтобы избежать опасностей, которые таило в себе упоминание номер один. Ты в ответе за всё, что написал, при том не только морально, а ещё и юридически. Поэтому оставим пока в покое, как Игоря, так и его прозу.
Всё что пишется, подразделяется на два типа- то что автор пишет для себя и то, что автор пишет для других, внешних, вероятных, те кто взяли в руки листы с бумагой, те у кого на мониторах эти буквы, но бывает и написанное автором для себя, вещь в себе, попытка личности разобраться в потоке своего же собственного сознания. От первого же упоминания осталось впечатление чего-то липкого, тяжёлого и беспросветного, такого, от чего чья-то невинная (невинная?) душа невольно к этому прикоснувшаяся, конечно же невольно, кто же её то заставлял всё это читать, но всё же душа эта могла быть уязвлена, изранена, поэтому моральная ответственность автора здесь совершенно очевидна, поэтому один удар по клавиатуре и всё, нет текста, нет и ответственности.
Настоящее всегда проистекает из прошлого и это очень интересно отыскивать в прошлом ручейки, которые питают реку настоящего. Политикой заниматься не нужно никогда. Вообще. Чрезвычайно опасные и очень бесполезные, как правило, занятия. Я смотрю в «Одноклассниках» стали появляться фотографии поездов и надписи вроде «поезд едет в СССР, а ты бы поехал?» Всем вам ребята я могу ответить от первого лица «езжайте вы сами в свой СССР А я останусь тут, помашу вслед уходящему поезду, потому что я там ничего не забыл.» Это субъективно, кто хочет, пусть тот и едет, а я останусь тут.
Вот тут мы и возвращаемся к прозе Игоря. В ней не было никаких живых персонажей, никаких настоящих имён, в ней не было событий, как таковых, в рассказах Игоря нельзя понять, в какой стране и какой эпохе происходит действие, автомобили, у которых нет марки, люди, чьи имена выдуманы, в его прозе нет событий как таковых. Зато герои не придут к автору, никто ему, автору никаких претензий не предъявит. Герой ходил в привокзальное бистро пить кофе, при этом неясно, в каком городе и в какой стране, в какие годы и в каком городе было это бистро. Мы узнаём, что там была буфетчица, которая была желанна, поэтому можем предположить, что герой сравнительно не старый человек. Проза должна быть в стиле фэнтези, только это может упасти автора от прихода лиц в униформе. Дыхание моря должно быть в листике на обоях. Высадите меня из поезда в СССР, там какие –то работники силовых структур ворвались ко мне в жилище и всё там перерыли, а кто –то со стальными глазами вынес вердикт, раз он пишет прозу значит умный, раз умный –расстрелять. Умные-угроза. Угроза уже те, кто похожи на умных. Конкретика-тоже угроза. Первое упоминание о прозе Игоря было как раз из за такой конкретики уничтожено.
Никаких Севастополей-только Зурбаган. Никто никогда не спросит, чей Зурбаган. Чьи Покет, Лисс, Сан –Риоль и Гель Гью? Потому что абсолютно любой текст это когда много букв. Ну или иероглифов, как вариант.
Свобода это когда ты не в тюрьме и не под подпиской о невыезде и никакой другой свободы не существует, как осетрины второй свежести. Называние в интернете конкретных городов, званий, фамилий, должностей – это и есть первый шаг к несвободе. Свобода это не крик, свобода это молчание. Когда ты идешь по улице и видишь людей, идущих не строем и не под конвоем, ты должен знать, что они свободны.
Ну а если возникает вопрос, чей Зурбаган?-Зурбаган всякого, кто может туда приехать, не оформляя соответствующих документов.
И я всё же возвращаюсь к прозе Игоря, если стёрто первое упоминание о ней, то второе имеет таки право на существование. Потому что проза Игоря это вектор. Можно сказать, как говаривал Герман Гессе, рассуждая о фельетонистической эпохе, это тренд. Проспекты и улицы у Игоря всегда без названия, по именам и фамилиям нельзя судить, в какой стране они живут. Они почти всегда без возраста, не молодые и не старики. Единственное, что делает некоторых героев его прозы неполиткорректными, они курят. То есть рассказы содержат сцены курения. Ну да, уже восемнадцать плюс. Если отнять у его героев то, что можно курить, сигареты, трубки, папиросы, папироски, то проза станет идеальной, такой, что описываемое в ней вроде и может быть, но где это всё может быть совершенно непонятно.
Конкретика всегда пугает и приземляет. Если сказать, например, «моё детство прошло на улице Энгельса в городе Владикавказ, который тогда назывался Орджонкидзе в тридцать шестом доме, где напротив был магазин, в котором был гастроном и хозяйственные товары, не работавший по воскресеньем, но я хорошо помню телефонную будку, в которой жёсткий антивандальный провод всегда был отрезан, трубки не было, стёкла телефонной будки из крашенного железа всегда были разбиты так, что даже имея две копейки всё равно нельзя было позвонить. И всё. Пиши, пропало. Найдутся люди, которые возопят, «хватит поливать грязью эпоху.» Иногда стёкла в телефонной будке были целыми, трубку не всегда отрезали в первый день, а сметану, которую привозили в большом железном бидоне в продуктовый магазин на улице Энгельса разбавляли не сразу, а если и разбавляли, то разбавляли натуральной водой, может чуть излишне хлорированной, но всё равно натуральной. Поэтому никакого магазина не было. И улицы не было такой. И никто ничего не разбавлял. Не буду я писать объяснительных никаких. И вообще это не я. А меня друзья в «Одноклассниках» подтвердили. Да нет, полно, это всё однозначно не я. Мне всё нравится. Сыт, обут, одет. Хожу не под конвоем. Не могу жаловаться. Выпью как герой прозы Игоря чашечек восемь кофе и пойду на проспект в один из ослепительных магазинов, ибо имя моё Меланхолия. Моё имя не Васечкин Арсений Рудольфович. Стоит назвать имя, так тут и начнут гадать, а кто таков, какой национальности, с чего живёт, сколько жмёт с грудака, сколько поднимает в день неделю в месяц, что за чувак вообще. Нет имени –нет и предположений. Жил был в городе Энске некий человек, может он жив и сейчас никто не знает, потому что такой персонаж узнаваем и вполне мог быть. Итак начнём идеально политкорректный рассказ. «В провинциальном городе Энске жил среднего возраста человек, который не курил и не пил, ещё не женат, но собирался, был он всегда опрятен, окончил среднее специальное учебное заведение, и ходил на работу, где не был передовиком, но и числе отстающих не состоял, в его доме был телевизор, а кошки и собаки не было. Из подробностей можем сообщить, что на правой руке он носил часы, а на работу ездил в общественном транспорте. Вот общественный транспорт и работа уже говорят о социальном происхождении. Итак, в городе Энске жил человек средних лет, нормального телосложения среднего роста, который опрятно одевался и если надевал часы, то на правую руку. У него был телевизор, по которому он смотрел новости о событиях в стране и в мире. Вот и всё. Возможно, что этот человек всё ещё жив.

продолжение следует...
От слова к событию

Точка пересечения миров была достигнута, но Денис не мог и не должен был остаться там навсегда. Точка пересечения миров поэтому и является таковой, что содержит ответы на почти все вопросы, каждый вздох здесь не случаен, добро и зло всегда в равных пропорциях, зная, что тебя любят сумерки, в сумерках всегда таятся те, кто хочет тебя уничтожить, при этом ты чувствуешь, как кто-то невидимый касается тебя, потому что в сумерках живут или слишком слабые или слишком сильные, не могучие, просто сильные.
Если ты увидел завтра, которого ещё нет и нарисовал в нём пути для себя, но когда оно наступило векторы упёрлись в тупики, потому что прошлое одно, а будущих ещё много. Будущее это то, что ты в состоянии изменить, только каждый шаг должен быть твёрд, и контур внешней и внутренней картины должен быть чётко прорисован, ты должен быть уверен, что это то будущее, которое ты хочешь, ты должен быть уверен в каждом слове, котрым ты грезишь о грядущем, и даже если слово не несёт в себе правды оно может стать истиной единственной и неоспоримой, ибо слово содержит силу, слово может быть атомом мысли, а может быть колебанием голосовых связок кретина, и если верить в то, что смысл который ты в него вкладываешь именно тот, что ты хочешь, то оно перетворяется в истину.
Тридцать третий апрель.

И это потому, что пришла весна. И кто виноват в том, что раньше новые весны приносили новые надежды. Белые листы бумаги пережили десятилетия и ворвались из тридцать третьего апреля в пятьдесят четвёртый август. И может быть не быть мне уже дежурным по апрелю, глупость думалось тебе в тридцать три, каким мир придумаешь, таким он и будет и если счастья не придумать, то оно и не явится, потому что Екклезиаст говорил, что умножая познания ты умножаешь и скорбь, а Сократ думал, что он ничего не знает, а ты думаешь, что знание-сила, и приходит новый день и в твоём саду поют птицы, а слово всё ещё неживое, тебе тридцать три, молодой джинсовый дурашка, держись за то что есть ибо оно ускользает. «Завтра судьба даёт как милость, то что раньше было мукой», говорил хороший писатель Герман Гессе.
Время оглянуться назад и заметить наивность очарований минувшего, закономерность катаклизмов твоего жизненного пути, кумиры всегда колоссы на глиняных ногах, до тех пор пока ты их не укрепишь цементом и эпоксидной смолой веры.
Алексей проснулся рано, но сон никак не хотел уходить и он ощущал разбитость. Была середина июля. Елена всё ещё сладко спала. Надо было что –то взять почитать на работу. В старом платяном шкафу в коридоре, который вёл от дома к его времянке, он увидел томик Сергея Буданцева. Он его купил ещё в СССР. Странно, он никуда не уезжал из Владикавказа, но оказался внезапно в другой стране. В перестроечные времена вдруг стали издавать писателей, которых посадили при Сталине. Прочитать эту книжку у него времени не было с 1988 или с 1989 года, когда эта книжка была куплена. Теперь боровшаяся с книгами и всем, что было в комнатах, и мешала их просторам, Елена вынесла из комнат дома. Место нашлось только в коридоре. Там где нашлось место музыкальным дискам Алексея.
Возраст давал о себе знать. Буданцев покупался в другую эпоху. Когда было модно читать книги. Когда он жил в пятиэтажке на улице Торчокова. Ему казалось, что в книгах тридцатых годов двадцатого века репрессированных советских писателей есть ответы на вопросы. Есть подходы к истине. Просто времени прочесть не оставалось. Ребёнок, потом ещё ребёнок. Работа на заводе «Телемеханика». Учёба в университете на заочном. Трудно сказать сейчас что это было за время.
Этот самый Сергей Буданцев написал книгу о победе пролетарской революции. Был весь такой революционный. Его товарищ Сталин посадил в кутузку и сгноил. В тоталитарной стране нельзя быть умным. А вот Сергея Снегова то за что? Гениальная фантастика у него была. Счастливые люди умудряются сохранить заряд позитива несмотря не на что.
Утром он проснулся тяжело, после душной ночи. Услышал ворчащую жену. В кране не было воды. Вода была, но зажечь газовую колонку не предоставлялось возможным. Голова работала нечётко. Что мне нужно будет на работе?
А десятого июля жара спала. В ночь с девятого на десятое июля шёл дождь. Алекс подумал, что то, что эпоха плоха, это только кажется. Такая же, как обычно.
И спешить никуда не хотелось. Выходной, совпавший с выходным жены выпал. И было прохладно. Когда вдруг жара спадает, вдруг начинаются мысли, что делать, с чего начать. Жара, не совпадающие выходные.
Он поставил в проигрыватель мп 3 «Пинк флойд». У него был целый диск с полным собранием их сочинений давным - давно купленный.
Жара спала и ночью прошёл дождь. И прошёл дождь и появилась облачность, милостиво защищающая от немилосердно палящих лучей.
Они работали в одной и той же газовой котельной. И закончили один и тот же факультет университета. Разница в возрасте составляла несколько дней.
Ему не хотелось оставаться дома в этот единственный совпадающий у них выходной.
Они пошли в кафе в парке у озера. Туда можно и нужно было приносить свои напитки и ему заходилось коньяка.. Заехали в супермаркет «Магнит» возле главпочтамта. Но какой-то сбой был в системе и спиртное не пробивалось. Поэтому маленький бальзам «Стрижамент» пришлось оставить на кассе.
Придя домой и уютно угнездившись на диване, Алекс думал, что в жизни бывают счастливые дни. Которые быстро проходят. «Такие дни, увы когда-то были столь счастливы, что тут же их забыли.»


Когда нет конкретных задач мы мыслим так, как будто смотрим фильмы. Мозг склеивает обрывки воспоминаний. Интересно что мозг стирает в первую очередь, запахи, звуки? Иногда я медитирую и пытаюсь уйти в память, в детство, в далеко, но это только внутри меня. Настоящее остаётся и доминирует. Люди рождаются, если они нормальные люди, то они неизбежно начинают ходить по поверхности.А ещё они научиваются говорить и совершать различные действия. Но я хочу понять, как работает психика. Кто и как склеивает эти фрагменты? Почему одни тревожны, другие спокойны и радужны? Может это зависит от погоды?

Пронзительная, почти ослепительная ясность утра не предвещала дождя. Третье июня, уже третий день лета. В какую минуту человек начинает сам у себя красть радость? Человек впускает в себя страхи, нет не фобии, а именно страхи. Человек начинает думать, что что-то плохое случится. В человека закрадывается тревога. Мы, как говаривал Герман Гессе должны внутренне очистится детством, совсем ранним детством. Не буду цитировать дословно, ибо суть мысли сохранена. Я открыл шторы и включил свет. Идёт дождь, здесь в районе этой котельной не очень проходимое место, так что заглядывать в окна некому. Моё пятьдесят шестое лето. Я отчётливо осознаю, что каждый миг уникален и как -то отчетливо и пронзительно люблю жизнь. Дождь кончился и пора закрывать окно.


Суетные и глупые люди боятся зеркал и чёрных кошек, в мире где каждый не может не заразиться паранойей удивительно одинаковых типовых, как старые пятиэтажки людей, он понимал, что у него масса психических расстройств связанных с внешней средой порождает химеры, отчетливый страх перед чёрными кошками, которые переходят дорогу, видят знак свыше, маниакальные, эгоцентричные, вы слишком много и хорошо думаете о себе, чтобы небеса вам каждый раз посылали знаки-нет, это просто животное спешит по кошачьим делам, а у него три дела, поесть, подраться, спариться или в зависимости от гендерности поесть и отдаться, мы почти разучились видеть мир таким, какой он есть, распёртые изнутри раздутым эго. Если мне надо написать роман, то какое мне имя сегодня себе придумать, буду Лиам, потому что Рани Зигрид Вольгемут грустит о своём муже, кстати покойный Вася Школьный,(ты помнишь, Таня?) о да ты помнишь, у него была ножка от рояля и он называл её «ликвидатор», носил с собой в пластиковом пакетике, он её в качестве дубинки использовал, вот соберу из постов в контакте роман, скомпаную, и издам,а там повалятся на меня премия нобелевская, пулицеровская, государственная, что что я не умею писать, вон Игорь, Игорь то умел, да как ещё умел. И я попробую.
«Я ждала этот день всю неделю, сегодня дискотека и сегодня туда придут Бека и Замир .Мама заподозрила , что я куда-то собираюсь, она сказала Лиза у тебя бардак, а ты идёшь гулять, а мне двадцать мама, мама я не целка. Ну да было. Брала. Ой как стыдно, что теперь застрелицо? Мама у нас не из чего стрелятся. У папы –алкаша даже рогатки нет, я помыла пол и начала краситься»
В прозе должна быть мощь, а бедный Игорь имена не мог героям придумать, а вот Костя мог. Игорь передал мне его книгу, Константин Елевтеров «Выныривающий». Когда индивид счастлив, но его начинает обуревать страсть, он писал этот роман в доме моды и туда Лада приходила, да-да та самая, а мою жену тогда тоже Таня звали, ну прям как тебя Танюша.
Я была уже готова и шла к выходу, а Бека говорил, чтобы я была у «Дружбы» в девятнадцать тридцать, я пошла и по дороге купила «Отвёртку» и стала пить её огромными глотками.Переходя через доргу я увидела Джанхота, а он со своей братвой был, на корточки присел, казалось уделяет мне меньше внимания чем другим, а вспомнила прошлый вторник и как он меня провожал…»

Абсолютная потаённость.

Есть такие главы в моём романе, которые не никогда не должны быть, однако при более широком, лишенным ханжеского, вульгарного и поверхностного взгляда на суть обсуждаемого явления, все же, при некотором более эмансипированном подходе, могут быть опубликованы, если при этом учесть что, не совершая никаких преступлений против кого и чего - либо, им была запущена, напоминающая чернобыльскую катастрофу или (что ещё деструктивнее!) неуправлямую, подобно взрыву атомного боезаряда непроизвольная реакция ментального разбалансирования цельности и стройности мышления ранее вполне адекватного индивидуума, по причине того, что некая потайная неявная сумбурность, приводящая к аффектации, непроизвольно возникает даже при поверхностном прочтении, когда не совсем очевидно, но тем не менее вполне явственно ощущается скрытый личностный надлом,свойственный автору, который и несёт в себе надрыв стройной логической цепочки размышлений и даже может усиливаться, разрастаться до внешне кажущейся паранойей, (тем не менее абсолютно таковой не являющейся!), будучи в совершенно трезвом, не находящимся под влиянием запрещённых веществ, алкоголя или иных задурманивающих сознание средств, при помощи которых самопроизвольно спонтанно, совершенно без каких-либо влияний извне,пришедшим на ум и, в дальнейшем, в виде графических обозначений написанными и изложенными, однако он , реализует и осознаёт, что личность (даже при дилетантском и вульгаризированном подходе) может и начинать распадаться, деструктироваться , дефрагментизироваться, тем не менее это происходит лишь при мнимом, несистемном и лишённым строгого научного подхода взгляде, при котором ему (автору) в виде очень нежелательного допущения может и мнится, что его всё больше и больше одолевает некая (при написании он допустил случайную описку «не какая»), (приношу извинения за вульгарность» абсолютно иная мания - одержимость преследованием, однако подобный постулат является заведомо ложным, так как он, возжелавший(вы скажете , что только тщащийся, но тем не менее) стать писателем, понимает, что он не хотел бы явить себя, подобно Заратустре либо пчелы собравшей слишком много мёда (простим автору эту невольную ницшеанскую аллюзию!) впрочем считаю в данном контексте весьма допустимую( пальцы (ох уж эта природа оговорок, он набрал на клавиатуре «жопутсимую») эдаким новоявленным творцом, всуе порождающим неимоверное количество не только абсолютно адекватно, точно и скурпулёзно проанализированных, со вполне научным, опирающимся на строго материалистический подход и эмпирические устремления его, как отражающей реальность бытия (при этом имеющей место быть!) личности, методы подходов к самоознанию, которые весьма и весьма спорны, но сделаем важнейшую оговорку, что всё-таки допустимы в этом потоке ментально и графически определённым образом соотносящихся с жизнью звукобуквенных комбинаций, отнюдь не спонтанных, но целью, содержащей в себе весьма благородной, ибо плодом художественной работы остаётся создание чего-то весьма и весьма вирусного, такого, что попав в головной мозг вероятного читателя уже навсегда там остаётся и ничем, кроме специальных бесед с психотерапевтом, магом или гипнотизёром не может быть вытравлено из мозга предполагаемого, заманенного в искусно (или неискусно) расставленные тенёты акцептора, став в определённой степени новоизобретённым компонентом, породившим фатальный, гипнотический, непроизвольный, неосознанный, но вероятно(или что не исключено) сбой в чёткой, непогрешимой, спокойной, отчётливой и равномерной работе «внутреннего ва» неосторожно прочитавшего, соприкоснувшегося с подобного рода информацией, вложенной в художественное произведение человека, проще говоря, как говорит его супруга, напрочь «мозг выносящих» хотя человек читающий, эрудированный и здравомыслящий, рефлектирующий, но не несущий в себе начала, ведущего личность к неистребимому зуду литературного творчества, а отдельно взятый случайно выхваченный из социального континуума индивид, проникся бы сходным стремящимся к психоделике состоянием…

Оператор посмотрел на часы, время было половина четвёртого ночи. Он вышел в машинный зал и посмотрел на польский прибор <Metalchem>,удовлетворённо отметив, что уровень воды в верхнем барабане соответствует норме и подумал, почему пиктограмма, обозначающая предприятие - производитель в Польской Народной Республике, отдалённо, но явственно напоминает фаллический символ, и задался мыслью, не несло ли это в контексте той эпохи некой политического подоплёки, при этом взгляд его устремился ввысь, к водоуказательным стёклам, так называемым стёклам Штребеля, показывающим уровень воды в верхнем барабане парового котла(они работают, (там где ещё сохранились подобные котлоагрегаты) по принципу сообщающихся сосудов, удовлетворённо отметив, что уровень абсолютно нормален и нет, если пользоваться, так сказать(слово паразит бытовавшее в устной речи эссеиста, писателя, драматурга и его покойного собутыльника, но проще сказать друга и отличного парня((пухом ему земля!) Игоря Мазуренко) словцо «так сказать», арготизмом, бытовавшим в его среде, стёкла эти, которые он, стыдясь за внутреннюю непорядочность, при приёме смены продул только паром, но водой не продул, показывали, что уровень воды в верхнем барабане соответствует норме. Возле него спал огромный чёрный кот Кузя, а чуть поотдаль, на старом пошарпаном кресле спала Матильда, очаровательная трёхцветная кошечка. Проходя мимо нового питательного насоса через монотонно ревущий машинный зал он искоса посмотрел на манометр и удовлетворённо отметил, что он стабильно функционирует и направился к большой, грязно-зелёного цвета, подающей трубе, где среди паутины, говорящей о приближающейся осени находился погружённый в машинное масло манометр и облегчённо подумал, что температура подаваемой на ЦТП воды точно соответствует заданным параметрам.

Он насыпал в большую с легкомысленным рисунком и такими же легкомысленными надписями кружку растворимого кофе, потому, что надо было прогонять наползающую сквозь монотонный, назойливый, давящий не только на уши, но и на всё естество, с нотками громкого, высоких тонов шипением и перебиваемый тихим рокотом подпиточного насоса гул, навязчивую, тяжёлую, как будто с песком на глазах, но ни в коем случае недопустимую дрёму.

Родившаяся в Швейцарии от интеллигентного индуса и заурядной внешности германоговорящей швейцарки с довольно заурядной внешностью Рани Зигрид (почему не Зигфрид он не знает) и вышедшая замуж за плечистого рыжего ирландца, фигурой и улыбкой очень напоминащего незаурядного, недавно к счастью изданного поэта, его друга, который к большому сожалению не смог увидеть при жизни томика своих стихов, несомненно заслуживает отдельного повествования, но к сожалению ночная смена этого царственного, нахлынувшего внезапной волной, волной увядания, хотя ещё только начавшегося августа подходит к концу, волнообразно и в унисон вибрируя с вечным огнём дежурного освещения и развешенных там, в горних высях манометров и водоуказательных стёкол и даже днём не выключаемых светочей, обрамленных в толстые стеклянные кожухи и стальные протекторы фонарей.

Интернет отрубился из-за отсутствия денег, вследствие чего браузер «Dolphin»(он предпочитал именно этот браузер из-за того, что не лез навязчивый «Яндекс Дзен», полный абсолютно не нужных, не несущих сколько- нибудь полезной информации сообщений, в век когда небольшое изделие, называемое смартфон, может заменить собой библиотеку, фонарик, печатную машинку, радиоприёмник, вокмен(имеется в виду плеер), калькулятор, печатную машинку) и наконец телефон. Было его время-час быка, нет, не «Час Быка» Ивана Ефремова, в котором прекрасные, добрые и справедливые жители Земли, у которых не было никаких внутренних конфликтов, конфликтов между собой,(не то,что у них в котельной) несли на Торманс- планету, почему, то один к одному напоминавшую Корейскую Народно-Демократическую Республику(маленькое тоталитарное государство, где личность официально обязана оглупить себя настолько, чтобы по указанию партии увидеть в мухе геликоптер) несли наконец свободу, подержанные автомобили, возможность свободно, не то, что в северной Корее лазить по порносайтам, свободу будучи отменным семьянином, давать в «Одноклассниках» объявления, что ты дескать одинокий волк и мечтаешь познакомиться, свободу скачивать в интернете музыку и фильмы. Поэтому, ничего не оставалось, кроме как достать нет бук “Samsung” и открыть третий “Word”-(он всегда думал, что порой другие версии создавать просто не нужно, потому, а для эстетствующих престарелых и маргинальных хипстеров, вроде него, склонных к бесконечному копанию в самом себе, третий ворд это выход, как для Зеленского шаурма, (не смейтесь он на его «фейсбуке» это прочитал, в первые дни когда Зе стал президентом Незалежной-мол если график очень плотный, работы много, то шаурма это выход).
Залипать до утра в телефоне под вибрации от шестидесяти до семьдесяти децибел, которые всегда бывают в очень редких, почти винтажных паровых котельных большой мощности котельных, уже не представлялось возможным, а под утро нужно быть бодрым, несмотря на то, что уровень воды в верхнем барабане был стабилен, ещё в прошлом году он нарисовал белым корректором для исправления грамматических ошибок ярко белые полосы, повазывавшие, что уровень воды в верхнем барабане упал или поднялся, что на языке операторов означало недопитку или перепитку, смартфон отрубился на том месте, где была середина нетленки, читаемой на «Поэмбуке» поэмы какого-то Агриппы Перетурбации, он даже собирался погуглить, кто же такой этот циничный плагиатор Артюра Рембо, настрогавший целую конвеерную ленту вычурных катренов тем же стихотворным размером (он не силён в стихотворных размерах,да и нет ничего дурного в том, что оператор газовой котельной в них не разбирается, ведь не разбирается же вот такая вот Агриппа Перетурбация в том, что нужно делать при перепитке, а самое страшное, при недопитке, потому, что при неправильном обращении его котёл может взорваться и отнять жизнь не только у него, а ещё у напрницы и лаборантки химводоочистки, а ещё у двух кошек и большого чёрного и зеленого кота Кузи-любимца его напарницы, спавшего большим чёрным клубком возле него, кота бабы Яги из сказок. Он вышел в огромный, действительно огромный машинный зал, и вернулся в слесарку, где стоял длинный, как в армии стол, применрно таких, какие были в армии, когда он служил срочную службу. В слесарке был вполне исправный катодно –лучевой телевизор «Gold Star”, но Оператор никогда не включал его по ночам, потому, что проникающие через двери звуки работающей котельной рассказывали о её работе почти всё. И ещё нельзя выключать свет, потому, что по миганию лампы ты поймёшь, что случился «моржок», короткое отключение электроэнергии(стоп надо ответить читателю который добрался до этого места, а зачем мне это читать? Вопрос на который автор ответит, что мы имеем эстетический выход авторского эго, уязвлённого одиночеством, духовным вакуумом, который несёт в себе современность, и что он согласен с тем, что Апполон Бельведерский не хуже (или хуже печного горшка, при этом спросив себя, зачем в школе их пичкали этим Некрасовым. Котельная, им видите ли не нравится! А вот случись в квартире холод так и всё, никакой, Агриппа Перетурбация, (до чего же странный Никнейм у какой-то чувихи , претенциозный такой, а поэму он скоммуниздил у Артюра Рембо, «Пьяный корабль», ни разу нигде не сослалась на Рэмбо, (сорока –воровка!) он(тут возникает проблема, как автору себя назвать, по настоящему то меня зовут Денис Иванов, но моё имя какое-то сермяжное, посконное такое - не романтичное, а главное банальное, вот ты будешь читать роман автора Денис Иванов да фиг ты будешь! Он силился представить себе(в котельной до утра один (какое слово тут употребить, чтобы в стилистику угодить(куда тебе со свиным рылом в калашный ряд, а я истфак закончил на тройки заочно в глубинке и давно, с пунктуацией всё швах), но я про эту самую Перетурбацию. У Рембо был образ бумажного кораблика(если верить переводчику) корабль у Рембо был именно бумажный. А у этой Агриппы была какая-то окрошка из образов, скрытых цитат, каких- то аллюзий, жаль что интернет вырубился, потому, что гиппервольный перевод (недопустимо вольный) без ссылок на первоисточник превращается в плагиат, да кстати, мадам Перетурбация, что за странный у тебя ник,(автор представил себе средних лет, боальзаковского возраста эдакую, только внешне напоминающую Анну Ахматову- томную женщину, судя по тому что он успел прочитать очень начитанную, такую не обремененную заботами при успешном материально муже и приходящей раз в неделю убираться в квартире женщину с длинными, (обязательно длинными) волосами в винтажной провинциальной, но достаточно большом и с культурной средой городе, вдруг возомнившую себя поэтессой, а может и являющуюся поэтессой, потому что рагу из Артюра Рембо ему скорее понравилось.
С мыслью об Агриппе- Киприде из пены входящей в тунике, с томным и приторным запахом духов он шёл записывать данные о работе приборов, которые в Странах Ближнего Зарубежья делают в четыре часа ночи. Давление газа 372, температура 23,9 Агриппа Перетурбация(это почему то отложилось в голове, (он поймал себя на мысли, что разговаривает с томной лидиянкой-рабыней стихий, укрощающих злобу, вспомнил о юношеском(да кто же в юности через это не проходил). Но у этой женщины поэма была с очень большой претензией, там была такая упоротость собственным пафосом, что ему, пролетарию, движущей силе революции, почти что в начисто лишённом заводов, за ненадобностью в супермаркеты превращённых или снесённых, ему –последнему из могикан можно,он –не тварь дрожащая, он право имеет, он –пролетарий, нищеброд, маргинал и этот как его – он аутсайдер. Вот вот как веешь назови –так всё и обернётся, это вам таки не скрытое противоречие денотата и коннотата в единстве и борьбе противоположностей.

Оператор встал, взял свой верный чайник «Занусси», кочевавший с ним по разным работам, и поселившийся с ним тут в газовой котельной, вода почти остыла и он бросил три ложки растворимого кофе в кружку, бодрись, бодрись, бодрись и не вздумай перечитывать ранее написанное ибо заснёшь, не пытайся читать эти самые «Слуньские водопады» грязные, с отованной передней страницей, которые лежат в письменном столе на котором зпаолняют сменный журнал, ибо отэтого Хаймито фон дер Додера ещё быстрее заснёшь. А вот с плагиаторшей Агриппой было бы веселее.Почему не Агрипина, а Агрипа?
Почему Перетурбация? И почему кофе не пробуждает, из желудей оно, что ли? Интересно, Агриппа посчитала катрены, сколько их было в «пьяном корабле» а ещё он успел прочитать у Агриппы «Ассу видели?». Ну Денис такой старый, что премьеру видел, но его не вштырило. Канатная дорога была в Ассе и герой с этой тогда молодой Друбич едет куда-то в горы, а там «город золотой» голосом Гребеньщекова, а он тогда не догадывался, что там про тот свет, Библию тогда-то он-комсомолец не прочёл ещё, не знал, он что это из Екклезиаста образы «зане писано у Екклезиаста «веселись юноша в юности своей зело и я возвеселился душой это «письма тёмных людей».

«Близится утро», Сергей Лукьяненко мой одногодка, а такое написал, нет тебе никогда как он не суметь. Взюодрись, ещё кофе! Утро действительно близится, и ты пойдёшь такую рецензию этой Агриппе накатаешь ибо за плагиат посодют, а ты не воруй и это не новелла, не роман, это пост в «Контакте», не всё коту масленица, правительзанимает высокий пост, цепочки ассоцаций, адреналин, а вдруг у меня шизофрения, раздвоение личности, спутанность сознания, шизофазия, я не знаю что такое амбивалентность, шум двигателя, шум воды, Фолкнер, Кэдди пахнет деревьями, университет, исторический факультет заочно, горы, двадцать два года, гид –переводчик, девочка по имени Ангелика из Лейпцига, маленькая, голенькая, кучерявый чёрный глазастый барашек, попка с кулачок, и скочит и скочит и скочит, маленькая Вера а они в такой же позе и всё примерно так, да Ангелика приятно, глаза, у неё были бездонные чёрные глаза, как у инопланетян, а Васька Школьный в дом моды приходил, вздыбленная Русь и ты не поменял его имени, ты гордишься этим, поэт Василий Школьный –великий и неизвестный, будущий классик, потянись, посмотри на потолок и пойми за ним небо, небо и мысль спружинится и ты вобьёшь в эту клваиатуру энергию огромного накала в миллионы дин спружинится компрессия взрыва твоей сверхновой супернова и это будет твой стратосферный взрыв, август снова август месяц, когда умер твой любимый русский дед, отчим твоей мамы, муж твоей бабушки, бравший Берлин и отстегавший тебя ремнём за то что ты по телевизору не за тех болел, когда фильм про войну показывали. Небо становиться ближе с каждым днём, небо Агриппа близится с каждым днём, вот такая вот перетурбация, вот такая вот вечная молодость! Время пять сорок пять как у калибра «калаша», время обходить котельную, время жить, а времени умирать нет, нет времени, никто не умер, ни Игорь, ни Васька Школьный, я завтра пойду на Санаторный проезд, я поднимусь в башню, знаешь Агриппа, в нашем городе есть темная башня,ты читала тёмную башню, Агриппа!? А читала? Там и жил этот самый стрелок, только жил да весь вышел, вышел в окно, где багряные толстые шторы и плавно, как у Кормильцева пошёл по воздуху.

Я не могу этого не написать. Ушли друзья моей юности, талантливые, гениальные, великие, непризнанные, Маша Белякова, Игорь Мазуренко, Васька Школьный, он был моим другом, Ника когда тебя и в помине не было, не кипятись. Три гениальных, талантливых и почти неизвестных поэта. И я взял на себя миссию их душеприказчика и напишу о них роман и он будет так и называться «Душеприказчик». Они этого заслужили. Не покой, они заслужили славу “Gloria mundi” и я постараюсь вам это доказать…


Прогулы как шанс спастись

В 1993 году, приблизительно в конце октября, на работе дали получку, (Ленерт традиционно для себя работал в газовой котельной), но это не важно, главное, что получку дали, а то в том году везде задерживали.
А что обычно делает двадцатидевятилетний семейный человек (жена, двое детей) мужчина «в полном рассвете сил(смайлик кривой ехидной усмешечкой) с получки? Выпивает. Выпивать с получки это традиционная постсоветская забава, можно сказать традиция (автор может быть и неправ, или отчасти прав, но ему кажется, что он прав). Да и нет ничего дурного, чтобы пропустить в интеллигентной кампании рюмочку-другую, если соблюсти приличия и знать норму и меру.
Ленерт алкоголиком и разгильдяем не был, отнюдь, скорее наоборот, примерным семьянином, помогал супруге в походах по магазинам и даже иногда лично кипятил постельное бельё, (была в эпоху отсутствия стиральных машин-автоматов такая мода, засунуть в выварку (то бишь здоровенную такую кастрюлю, (бывают двух типов- оцинкованная –которая поменьше и эмалированная которая побольше)) и кипятить.
Но был у Ярослава недостаток, (прямо скажем- постыдный грешок)-он баловался стихоплётством.
И вот ещё такая малюсенькая «фишечка»-(это сейчас звучит не «пафосно»)- в «октябре выдали зарплату»,а в октябре 1993 года зарплату могли выдать, а могли и не выдать.
Двадцатидевятилетний мужик, стихоплёт, что он с получки делает?- ага правильно угадали,- бухает, бухает курилка!
Выпивать дома на кухне «брежневской» планировки двухкомнатной квартиры, сам на сам, (жена может выпьет чуть –чуть дрянной разлитой в гараже каком -нибудь водки, по бывшим магазинам «горкоопторга» развезённым, от которой белое кольцо в районе бутылочного горлышка), а там продолжай без неё (это не для поэтов!), поэтому Ярослав поехал с пересадками на Санаторный проезд к Василию, в ту самую единственную в те годы жилую пятиэтажку, которая находилась в районе курортной зоны недалеко от в те годы работавшего, а ныне( к большому сожалению автора) превращённому руины ресторана «Долинск».
Вот такая вот публицистика, вот такая вот вечная молодость.
Василий был личностью весьма колоритной. Занимался восточными единоборствами, играл на гитаре, писал стихи, причём к своему творчеству в искусстве поэзии относился очень серьёзно.
Реально, лучше, чем у Василия, вариантов, где «забухать»(да будет мне прощена тяга к подобным словечкам, это исключительно для передачи атмосферы) не было. Во-первых, у Васи в магнитофоне «музон» всегда отличный, отличный – это означало, что «музон» был и в его и в Васином вкусе, «Даер стрейтс», «Дженис Джоплин» ,-в таком ключе… И, главное, Вася- собеседник хороший и когда они выпивали, они предметно так могли поговорить о поэзии Иннокентия Анненского, о прозе Фёдора Сологуба или о проблемах переводной поэзии, ну, например, тот хорошо (по их мнению) перевёл Артюра Рембо, а тот плохо(опять таки по их мнению, (а об их компетентности мы здесь условимся не судить)).

Естественно, насколько хорошо звучит, например Артюр Рембо или тот же Шарль Бодлер в интерпретации того или иного переводчика, без бутылки «портвешка» или водочки не обсудишь, но точнее обсудишь конечно, но помилуйте, сравнительно молодые ребята, как выпьют не барагозят, морды никому не бьют, сидят себе в Васиной комнате, где книжные полки из полированных кусков древесно-стружечной плиты сделаны, Анненского обсуждают.
Ась, что ты сказал, ботаники? Это Вася то ботаник? Вася занимался всю жизнь боевым у-шу, крутил шест, что твой Джеки Чан и мог ножкой от пианино из морёного дуба с надписью « ликвидатор» укатать в асфальт до пяти неподготовленных гопников, спокойно так, разве, что запыхавшись, от того что много курил. «Ликвидатор» был с ним всегда и если городовые останавливали и спрашивали «что у вас в сумке?» обычно ответствовал, дескать музыкальные инструменты реставрирую и вот буквально несу ножку от пианино, чтобы завтра очередной заказ выполнить. «Почему ночью? Почему в три часа ночи?- ну вы же сами видите, иду на своих ногах. Карманы- да можете вывернуть, там ничего запрещённого.» Засиделся у друзей, домой иду.
Ленерт знал, что у Васи закуски не бывает (или почти не бывает), потому, что ходить на работу, которая отвлекает от творческой деятельности это не его «стайл». В том году, осенью 1993 года Василий Школьный в работал в газете «Наше дело». Газета выходила на скверной бумаге, покупалась не очень хорошо, поэтому к Васе предполагалось приходить со своей закуской.
Предварительно позвонив, положив в целлофановый пакет кусок варёной колбасы, горячительную
(сорок градусов) настойку «Джулат», и две бутылки какого-то «шмурдяка», облачившись во всё джинсовое, за исключением старого длиннополого плаща, худощавый и долговязый Ленерт двинул штиблеты, направил стопы свои в Васином направлении то есть в направлении пятиэтажки в Долинске, где жил Василий с мамой и многочисленными женами, да нет вы не подумайте, что их было много одновременно, (с какой-то очередной),но многочисленными, потому, что уйдёшь из гостей к Василию, у него одна жена, заскочишь через месяцок- другая.
Вася был однолюб. Каждая очередная его супруга была единственная и окончательная. И как там у «Крематория», (в смысле есть рок группа такая), « и если бы можно собрать всех женщин, которых любил он, тогда пришлось бы в срочном порядке арендовать стадион.»
Обитую толстенным дермантином синего цвета дверь единственной в курортной зоне пятиэтажки открыла Наташа. Имя у Наташи не изменено, а фамилия упомянута не будет, так что морального вреда от этой публикации Наташе никакой, но если это будет кто –то читать кто в теме, то та, которая в театре работала художником-декоратором. Пригласила в Василия кабинет. И вот когда Ленерт вошёл в комнату, где обычно обитал Василий, он, думавший, что мало чему сможет удивляться, всё же удивился. Удивился он необычностью внешнего вида типажа, которого он в Василия комнате увидел. В кресле «а-ля шестидесятые» сидел молодой человек в униформе. Но что же было в этой униформе необычного? Она была бутафорская, как в театре - офицерское «пэша», то есть полушерстяной френч без погон. На ногах начищенные до блеска хромовые сапоги, как на картинах с Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Важной деталью была портупея с ремешком через плечо, не знаю даже как её описать, такие бывают у военнослужащих вооружённых сил Корейской Народно –Демократической республики, вот тут я начинаю попадать в точку, субъект был одет как северокорейский военнослужащий. Картину дополняла пилотка с синими кантами, летная, но без кокарды. Погон, каких-либо знаков различия не было. Роста товарищ субъект был выше среднего и в магазине готового платья сорок восьмой размер четвёртый рост был бы как раз его формат.
Весь этот стиль «носерн Корея милитари» был отутюжен, словно это солдат из роты почётного караула.
Идеально была выглажена рубашка цвета «хаки» . Военторговская заколка блестела, тоже начищенная пастой «гойя».
Если прорезюмировать, «фрик» был тот ещё, какая-то довольно редкостная, необычная порода фриков, короткая причёска, идеально выбрит, похож на офицера неизвестно какой армии мира из постановки провинциального театра.


Как же звали этого фрика? Как -то по прибалтийски. Может Янис? Ну ладно, пусть будет Янис. Как выяснилось, в настоящей армии Янис не служил, но военная форма ему была очень по вкусу.


Янис пил чай. Как и полагается фрикам в стиле «носерн Корея стайл» от распития алкоголных напитков Янис отказался. Наташа принесла рюмки под этот самый «Джулат». И повод выпить как раз таки был- Вася наконец устроился на работу. Устроился инкассатором и Янис (назовём его Янис) Василию посодействовал в этом его трудоустройстве.

О такой работе в Энске можно только мечтать, стабильная зарплата, полный социальный пакет.

Вася дал ему перед уходом кассету ДДТ «Чёрный пёс Петербург». Сказал: «Свежачок.»
Ленерт ушёл от них не поздно, часов в девять вечера, Янис ещё оставался там.

Ярослав думал, что в ближайшие недели зайдёт к Васе и кассету с «ДДТ» вернёт. Но не получилось.



Прошла осень, наступила зима –тревожная зима конца 1993-начала 1994 года
Одним зимним февральским днём, Ленерт сидел в своей большой, (как две стандартные комнаты в «хрущёвке»), именно в своей, потому, что после ухода дедушки в мир иной, (бабушка Аннет Йозефовна туда не заходила), комнате в частном доме.

Чёрно – белый катодно - лучевой телевизор( в зале был приличный, цветной, а тот, то был в дедушкиной комнате, чтобы бабушке не мешать фигурное катание смотреть попроще, считай самый дешёвый, который можно было приобрести в тогдашнем главном в городе магазине радиотехники «Орбита» назывался «Рассвет 307-1».

Телевизор показывал новости самого тревожного свойства: совсем недалеко от Энска, в Чечне шла война.

Из комнаты была хорошо видна калитка во двор, район был тихим, и если в калитку стучали, то из комнаты Ярослава было хорошо видно, что кто - то пришёл.

Скоро должен был быть праздник -23 февраля, день Советской Армии и военно –морского флота.
Только вот отмечать его как –то не хотлось, вот уже не думалось ефрейтору запаса Ленерту, что будет он у себя дома слушать сводки с фронта. А фронт был рядом, до фронта было может километров двести, может меньше.

Через обрамлённый стальным, сварным, окрашенным в зелёный цвет уголком забор из сетки-рабицы виднелся строиный силуэт женщины в приталенном пальто.

Ярослав надел глубокие «азиатские» галоши и пошёл к калитке встречать гостью.
Гостьей оказалась Наталья- жена Василия Школьного. Она всё время бормотала «Вася пропал», заходить не хотела, но Ленерт сказал, что ничего не предпримет и ничем помочь не сможет, пока она не зайдёт, они не выпьют чай с малиновым вареньем, именно малиновым, потому, что этого варенья в изрядном количестве Ярославом было с Украины привезено.

Суть рассказа, синопсис так сказать, заключался в том, что Василий Школьный исправно работал в службе инкассации, работал, работал, а потом исчез, с работы звонят, ищут, грозятся, что уволят за прогулы, времена трудные (а жить на что?).
Перед Натальей стояла кружка с крепким чаем на блюдце, стеклянная розетка с вареньем и сливочное масло на блюдце, но к угощению она не притронулась.
Ленерт жевал бутерброт, пил чай и обдумывал план поисков Василия Школьного. Всех его знакомых он, конечно же не знал, но предполагал, что Василий может находится у Георгия Яропольского-широко известного в узких кругах местного поэта.
В комнате Ярослава разрешалось курить в форточку, что Наталья и делала.
«Подожди на улице, я переоденусь» сказал Ярослав, в тот день он как раз не работал, почему бы в поисках не помочь».
Они сели в «Икарус», ходивший по второму маршруту, потом пересели на «Лиаз», ходивший по одиннадцатому.
Их путь лежал в район городской противочумной станции, где жил Георгий Яропольский.

Когда они подошли к двери поэта Яропольского, от двери шёл сильный табачный запах, говоривший о том, что хозяин дома, о том же говорила и грохочущая в квартире музыка в стиле «тяжелый рок».

Василий находился там, в этой квартире, видать говорили они о поэте и поэзии. Лица у обоих были ну очень усталые и отёкшие от таких разговоров. При этом сразу оговоримся, что оба героя этого повествования были сугубо правильной ориентации, ну выпивали, ну было дело, ну не вышел человек на работу в поэтической и водочной круговерти.

Но не в этом суть. Суть в том, что 24 февраля 1994 года в районе Энска потерпел крушение инкассаторский самолёт превозивший «мелочь», то есть мешки с металлическими монетами.

А самое главное, что именно Василий должен был лететь этим рейсом, забирать отчеканенные на Ленинградском монетном дворе деньги, несколько тонн монет. Все члены экипажа и пассажиры погибли.

Василия Школьного конечно –же из инкассации уволили. Но какие мелочи какое-то увольнение, если человек остаётся в живых.
Фрика Яниса тоже в ту поездку в Питер не взяли, он сначала думал, что ему очень не повезло и, говорят поначалу очень даже сетовал. А потом понял, как сильно ему повезло, его след потерялся, потому что больше с ним автор не пересекался, но надеется, что он жив и ныне здравствует.

С Натальей Василий Школьный вскоре после этих событий расстался, но это совсем другая история…



На троллейбус

Вероятно потому, что за окном идёт снег, а время истекло и пора уходить. Куда? Да всё туда же. Зачем? Тот же ответ. А остальное не важно, ну как, грустно?..
Ещё не поздно, но я не хочу…Чего не поздно? Чего не хочу?Сам не знаю, но не исключено, что это станет конкретным, всё будет наоборот. Дураки живут завтра, слабые живут вчера или завтра, прагматики сегодня и завтра на стыке. В этом перечислении что-то упущено, где-то есть логическая ошибка, но кое-что не лишено смысла, хотя возможно кому-то покажется претенциозным.
Прислушиваться к собственным мудрствованиям перед тем, как собираешься закрыть комнату, дёрнуть за ручку, чтобы убедиться, что дверь заперта, если я сейчас выйду из квартиры, где ещё остаётся твоё биополя Юлька, причудливые, вычурные и гибкие сращения наших биополей, после того как мы смотрели слайды Ильи Глазунова, именно слайды ибо у меня в 1986 году не было никакого компьютера, только печатная машинка «Любава», а это такая клавиатура без монитора, а ещё магнитола была «Романтика», здоровенная, чёрная и мы на ней пластинку «Юнона и Авось слушали», сливая наши биополя в бесконечность виртуальной реальности, а в той виртуальной реальности ты сказала, «а знаешь, мне с тобой хорошо, хочешь я останусь?», а наше биополе единое пульсировало над нами, а может это цветомузыка пульсировала, был такой прибор, в инструкции по применению которого композитор Скрябин упоминался. Я не знал, что наша судьба решается, в этой комнате, в хрущёвке, где шампанское и корейская морковка да пачка моих сигарет «Лира». А у тебя на мотор нет и у меня нет, а троллейбусы хоть и допоздна ходят, но не до полночи, а откуда я знал, что это судьба решается твоя и моя, решается судьба и не надо с ней играть в кошки-мышки или жмурки.
И мы будем ехать в троллейбусе в другой конец города, сквозь зиму, а когда пройдём через двор ты возле своего подъезда завяжешь мой шарф своим «фирменным» узлом, ты делала это так много раз, всегда, когда я уходил. Твой поезд завтра в двадцать пятьдесят. Пойду ли провожать?- «я постараюсь!»
А причиной этой поездки было появление Лоранс в велюровом пальто. У вас женщин седьмое чувство развито, как у кошек. Я, по твоему Юльке мог сказать: « Уходи!». А Лоранс стоит такая, снежинки на австрийском пальто фирмы «Еlka», а я в одеяло махровое завёрнутый, осёл Буриданов или просто. У Лоранс всегда макияж такой, будто не в гости идёт, а в театр…
На троллейбусе поедем, да заходи на кухню, подожди, одеться надо.

Вот так вместе, втроём к троллейбусной остановке и пойдём.



Возвращение на дембель

Двухкомнатная квартира почти в центре города- что ещё нужно вернувшемуся из Советской армии человеку – уединение одиночество и спокойствие вот, что начинаешь искать после неспокойствия, суеты и вечного дежурного освещения спальных помещений для личного состава.
Он устроился на завод сразу, только встав на учёт в городском военкомате. Всё- как у Хемингуэя «Прощай, оружие!».
К родителям, жившим в большом частном доме он отзванивался, «жив, здоров», впрочем, всех родителей только мать, дед и бабушка. Ему хотелось побыть наедине с собой и ему дали такую возможность.
В квартире запах сигарет, чая из трав, книги, музцентр, полка с бобинами для магнитофона, черно – белый телевизор.
Первая смена рано – в семь утра надо быть на заводе, но работа интересная.
Производство очень вредное, -он работает в цехе печатных плат гальваником- запах кислоты, всегда разъеденная кислотами и щелочами спецовка, руки тоже сожжены химией, но его руки держат честно заработанный хлеб и это его радует.
Ещё радуют вызовы на сессию на родной истфак университета- сессии он сдаёт легко, потому, что читает всё, что находит по истории, только радуют они его по другой причине, во время сессий можно не дышать парами кислот, аммиака, активированного угля, который промывается в цехе, где всё мокрое и химическое.
Странное сочетание- Ленерт Ярослав Иванович. Ярославом его назвал отец, когда забирал из роддома, так мама говорит. Папенька по её словам был тот ещё русофил. А по немецкой линии у него сплошная немчура, давным- давно понаехали в Поволжье, потом бабушку выселили в Казахстан и никакой русский муж не помог. Русский муж бабушки погиб под Сталинградом. Впочем расписаны то они не были, но это совсем другая история…
Бабушка осталась на своей фамилии, и когда в Казахстане на выселении выходила за дедушку на своей фамилии и осталась.
Второй муж бабушки брал Берлин и был механиком водителем на танке ИС-2.
Бабушка Аннет Иосифовна Ленерт видела всё- раскулачивание, войну, страх говорить на родном языке.
Мама родилась в войну, она выросла в другом измерении, она не знает по - немецки ни слова.
А потом мама вышла замуж, поехав на Урал по распределению, разошлась через год после рождения Ярика.

Ярослава Ивановича подкинули бабушке Анетт.

Прошла «хрущёвская оттепель», пришли счастливые, стабильные и сытые годы «брежневского застоя».

Ярослава буквально подкинули бабушке Анетт и вдруг вспомнила, кто она по рождению ну конечно же немка!

Дедушка, бравший Берлин, по словам бабушки, поначалу возмущался, что бабушка разговаривала с внуком на родном, мягком немецком, не на том, на котором говорят «осси», на мягком, почти нежном, на каком говорят где-нибудь в Кирне, откуда и до Франции рукой подать.

Вы когда нибудь видели колхозный тюнинг, когда Москвич пытаются скрестить с БМВ?

Внутренне Ярослав Иванович получился такой же Франкенштейн- дедушку утешали их экзерцизы с бабушкой тем, что вдруг война, а внук вот он -готовый разведчик.





Шел 1986 год. В поезде «Баку-Киев» ехал на дембель некто Ярослав Ленерт 1965 года рождения.
В поезде подавали вкусный чай с гвоздикой. Единственное чего тревожила Ярослава-то, что скажут родители, увидев набитую выше локтя наколку- вполне узнаваемый портрет его девушки Юлии( месяц трудился над эскизом, очень долго искал в батальоне кольщика с подходящей квалификацией, потом очередь ждал.
Юлия Штода была моментально узнаваема, только почему-то одета гусарской, в кивере и гусарском, с галунами мундире.

Под гусаркой надпись «КзакВо», что означает Краснознамённый Закавкаский Военный Округ.

У родителей Ярослава были друзья в Баку и они жили(да не сочтёт это читатель роялем в кустах), доктор биологических наук Гусейн Гасайович жил в районе телебашни, а войсковая часть, где служил Ярослав была неподалёку.
Родители выслали «гражданку», то есть гражданскую одежду и Ярослав доехал в униформе только до вокзала, а едва сев в свою плацкарту переоделся в полосатую футболку и джинсы фабрики «Большевичка». Обувь ему выслать забыли, а бюджет, как сейчас модно говорить был маленький, скудный, из обуви у него кроме армейских ботинок были простецкие кеды, ( солдатская получка не велика, особо на неё не оденешься!) и черные казарменные тапочки, кто служил, тот поймёт какие, кто не служил, тому и не надо.

У него было странное чувство, когда он переодевался в гражданскую одежду, чувство как будто он превращается в обычного нормального человека. Всё, что творилось там, за стенами нескольких войсковых частей, которые он поменял, отдавая долг Советскому Союзу, казалось ему противоречащим самой человеческой природе. У него не появилась «военная жилка», он не впустил в себя эти миры людей в униформе.


Ленерт стал гражданским человеком как то одномоментно, как будто не было этих двух лет в сапогах, построений, разводов, нарядов, учений, гауптвахт, драк, подворотничков, синих солдатских коек, яиц по воскресеньям, вафельных белых полотенец, синих сатиновых трусов, белья типа «белуха», вонючих потянок, калечащих ноги кирзовых сапог, такой же кирзовой еды в толстых алюминевых бачках, жидкого чая, сигарет «Прима» и рыбы на ужин.

Поезд прибыл в Прохладный в такое время, когда автобусы до Энска уже не ходили. Вечерело. Возле здания вокзала стояло несколько «Волг». Водитель запросил до Энска десять рублей, к счастью для Ярослава эта сумма у него как раз была, мятый красный «червонец» с Лениным.

Ярослав уселся на заднем сиденьи. «Двадцать четвёртая» рванула сквозь закат в наступающий ветреный багрово оранжевый вечер.

Дома Ярослав узнал, что его любимая дворняга, верный и приветливый пёсик Пират не дождался его, а ему не написали, чтобы не расстраивать.

Дома всё было так, как он ожидал и одновременно не так.

Его обнимали, тискали, поругали, за то, что не отбил телеграмму, а мог бы, пытались накормить всем, чем было.

Ярослав любил дом-мать, деда бабушку- вот и все его домашние. Но ему больше всего хотелось побыть одному.

В квартире, где перед армией он жил с матерью было свободно, он пошёл туда уже через полночь.

Он принял ванну, разобрал постель, стал искать пепельницу. Пепельница нашлась только хрустальная в серванте, никаких других пепельниц в квартире, где раньше никто не курил не было.
У его оставалось три мятых коротких сигареты сигареты «Шипка».
В армии у него появилась привычка курить. Много курить. Курить всякую дешёвую дрянь. Привычка из –которой пожелтели зубы и из-за которой, оказавшись дома, он не мог уснуть.

«Надо бросать, дело это гиблое»,- подумалось ему. Он выкурил две сигареты до середины, одну за одной.

Потом подошёл к лоджии, выбросил из окна оба бычка и спички. Поругал себя за быдлячество. Мысленно пожалел дворника, которому завтра это подметать.
Потом стал смотреть на игру света и тени в шторах, слушать звуки ночного города.
Он проснулся от того, что комната с жёлтыми, в мамином вкусе стенами, с такими же жёлтыми шторами наполнилась светом наступившего утра.
«Надо при первой же возможности всё здесь перекрасить»- вот что было его первой дембельской мыслью.
Холодильник на кухне был абсолютно пуст и поэтому выключен.
Ленерт нашёл банку сгущённого молока и пачку грузинского чая.
Поставил чайник. Заварил чай. Смешал заварку чайного листа со сгущённым молоком. Отхлебнул несколько глотков получившегося напитка. Затем принёс с лоджии деревянную, именно деревянную, сделанную дедом лесенку с лоджии и полез на антресоли, где в заветном тайнике хранились его дневники.

Он пил чай и читал, как будто там были ответы на вопросы, которые он ставил сам пред собой. Ответов там не было и проблем, которые могли бы вызвать интерес у предполагаемого читателя, этого там тоже не было.

Если что-то написано, значит в надежде на то, что кем то будет прочитано, но это не самое главное, главные вопросы всегда остаются, в чём смысл бытия, где опора моя среди звёзд, на земле или в центре меня, кто живёт во мне сегодня, для чего нужна моя жизнь, где найти денег и с кем сегодня разделить постель?

Ответ насчёт постели напрашивался сам- какая постель в первый дембельский день, если подруга всё рано в Москве.
По логике вещей, если у него два года с момента призыва по сейчас не было женщины, не было никакого интима и даже считавшейся зазорной мастурбации тоже не было.

Они, будучи в армии, учились выгонять табаком тоску, которая называется желание. «Закурю я сигарету и о женщинах забуду».
В голову лезли слова из песни « открываю знакомую дверь-человек я гражданский теперь.

Вот он приехал, вот открыл знакомую дверь. Вот теперь он гражданский человек.

С этим надо было что-то делать. Со свалившейся, с обрушившейся свободой, свободой собаки, сорвавшейся с цепи, которая мечется по улице, незнакомой, полной автомобилей, горячих, остро пахнущих следов, запахов, звуков.

Ленерт открыл дневник и стал читать. Он пытался найти там ответы на вопросы, которые сам не мог сформулировать.
Что же искал Ярослав Ленерт в охристого типа тетради фабрики «Восход» девяносто шесть листов, купленную в отделе канцелярских товаров за сорок две копейки.
Он искал там потерянного себя, идентичность, как говорила Шарлотта Бюллер.
Шарлотта Бюллер знала всё о поисках индивидом собственной идентичности, но противоречие состоит в том, что так эту самую идентичность она и не нашла.
Ленерт пил чай со сгущённым молоком и пытался что-то найти в общей тетради, исписанной его корявым, даже для него самого не очень хорошо разборчивым почерком.
Кое - что я как автор из этого процитирую.


Я хочу, будучи автором сразу нахамить бедному дошедшему до этого места читателю, у ж я не знаю как тебе попался этот текст, в электронном ли виде, в интернете, в какой- нибудь распечатке, в толстенной( а именно в таком виде это и задумывается) книге в которой много, непозволительно много букв.
Здесь автор я, здесь я хозяин, здесь я властелин, это не сакральный текст – читай кто хочет.
Здесь не будет политики вообще. Некотрые имена здесь будут настоящие. Почти сто процентов событий здесь будут не вымышлены. Хочешь считай это тупой сумбурной автобиографией, хочешь великим откровением.

Я как автор взял на себя дерзость сказать. Сказать то, что я не смог бы сказать при помощи слов произнесённых, колебания голосовых связок крадут смысл, как закуска крадёт градус.

В дневнике за тридцатое августа 1982 года было написано: «Я хочу женщину. Хочу её в постели. У меня уже была связь со студенткой политехнического техникума Аллой. Она длилась почти год и мне понравилось. Она посоветовала перевести пзлишне платонические, она много читает и как красиво сказала «излишне платонические отношения с Юлей в более земную плоскость, а то ты её потеряешь. И ещё она научила меня пользоваться презервативами. Она закончила техникум и уехала в свои Ессентуки. Адреса не оставила, передала общим знакомым, что у неё дома жених, что собралась замуж, а я буду мешать.
Я внял её советам и при первой же возможности первёл отношения с Юлей в ту плоскость, о которой говорила Алла. Вчера Юля уехала в Харьков, потому, что она она поступила на художественно педагогическое отделение. Я поступил на исторический факультет. Когда мы поженимся с Юлей мы наверное будем работать учителями, она будет вести рисование и черчение а я историю. У нас родятся дети и первым конечно же будет мальчик, а я назову в честь любимого дедушки.»

Некоторое время спустя у него родится дочь, и её назовут Вероника, не потому, что так звали кого-то из предков, а потому, что жена Виталина так захочет.

« В сознании нет пустых форм, как нет и не получивших названия понятий.»
Бенвенист.

В дальнейшей биографии Ленерта первый дембельский день был чрезвычайно важен.
В дневнике, который он вёл перед армией оставались свободные страницы. Он взял шариковую ручку, обычную школьную и написал.

«Я наконец свободен и я наконец один. И с этого дня никто за меня не будет ничего решать, с этого дня я сделаю всё, чтобы ни от кого не зависеть. С этого дня мне больше не будут нужны ничьи советы, как мне поступать, когда мне ложиться, когда мне вставать, что мне есть, когда мне есть, что мне надевать на себя, надевать на себя что-либо или ходить голым. С этого дня я не в ответе за тех кого я приручил, оставим это Сент Экзюпери. Сент Экзюпери был лётчик, а я –вчерашний солдат, ефрейтор войск связи. Я был вполне нормальным ефрейтором, вполне нормальным связистом. Но я никогда не хотел этим быть, поэтому я не остался прапорщиком. С этого дня я всегда буду слушать только того человека, который внутри меня, верить только ему и никто мне не будет указом, нигде и никогда»…

Он закрыл тетрадь и не спрятал её, а просто пошёл к остановке. Доехав до дома он попросил у деда денег, сказал что скоро устроится на работу и отдаст. Взял в дедовой мастерской столярные инструменты. Пошел в хозяйственный магазин, в том районе, где был частный сектор и жили родители был такой магазин в одноэтажном строении, над одной половиной вывеска «Продукты», а над другой вывеска «Курортпродторг». Купил там врезной замок и врезал в свою комнату.

На подозрительный вопрос матери зачем, он ответил: «Там мой личный дневник мама и читать его ты не будешь. Нет не бойся, нет там никаких наркотиков. Мама я вернулся из армии. Это не значит, что я стал там мужчиной. Мужчиной, мама я стал с помощью одной женщины, мама и тебе тоже о ней знать не следует. Мама не плачь из за этого замка. Прости. Просто я вырос и я это я. Я это не ты мама, я это не они. Просто мама я понял там, казармах, мама я это не ты, не отец, которого я видел всего раз в жизни, я не Юля и я не дедушка с бабушкой. Мама я это я. Я сам ещё не знаю, кто я, что и зачем. И мне предстоит в этом разобраться»



Швагерус, беги!

Будущее не может быть плохим или хорошим: это иллюзия, его нет, о нем знает Бог, но он никому не говорит. Если ты молод в настоящем, то в будущем ты станешь зрелым, если ты зрел, то в будущем ты станешь старым, если ты никто сейчас, значит, в будущем ты станешь ничем, время может улучшать города, дороги, технику, а вот уже живущего человека время может только состарить.

Герою двадцать пять, а Советскому Союзу семьдесят два года и их возрасты сопоставимы.

Помнишь у Экзюпери «какие видения погаснут в его мозгу?» .
Денис думает, «а какие видения погаснут в его мозгу, в том неожиданном и последнем мгновении». На каком языке он будет думать, на русском или на немецком, что было в его обычной жизни такого важного, о чем надо вспомнить, когда рядом вечность? Может быть, та неравная схватка в стройотряде, когда его буквально убивали ногами из - за бабы пятеро на одного, а он понял, что это конец и выпрыгнул окна барака?

Он брёл до дома все двадцать пять километров, и осознавал, как выглядит дорога в ад, что, по сути , нет разницы, как тебя убьют, будут ли это «укуренные» и пьяные отморозки, убивающие тебя из за женщины, (впрочем не имеющей ни к кому из них отношения, кроме того, что один из них, рослая, демобилизованная из армии(почему-то с партбилетом КПСС в кармане?), а впрочем давшим ему возможность с почти нулевыми знаниями и троечным(два в уме) аттестатом поступить на исторический факультет, деревенщина, тупая, и «озабоченная» имел в одурманенной, но не только одурманенной, а без дурмана злобной голове, одному ему известные претензии и виды на неё, или может это будут кричащие на гортанном восточно - немецком фашистские интервенты с гранатами и шмайсерами, (а Дениса Швагеруса на эту войну вряд ли бы взяли в те годы, потому что происхождения он полунемецкого), а в стройотряде его чуть не убили потому, что это- судьба.

Он потом учился с ними на одном историческом факультете до призыва в ряды Советской армии после первого курса, потом он и ни разу ни с кем из тех пятерых не поздоровался. Он не сделает этого и сейчас. Он не сделает этого никогда. Впрочем, с троими из них жизнь разочлась сама, с тремя здороваются загробные сущности. Первым, совсем молодым утонул их вожак, но Денис здесь не при делах. Мать советовала снять побои, спрашивала кто это, бабушка вспомнила все бранные слова своего родного немецкого. Он не стал их сдавать. Один из пятерых пытался подойти с извинениями. Швагерус сказал «отвали». Они отвалили все пятеро, может поняли что-то. Одного из них он встречал недавно- город Энск маленький. Тот стал интеллигентным таким, пухленьким, возле школы из маршрутки вышел. Видать детям историю преподаёт, а мог бы убить ни в чём неповинного человека. В молодости худой был и как ещё лягался, с разбегу, что твоя кобыла. Да, к школе пошёл, Швагерус не поленился, проводил взглядом несостоявшегося своего убийцу и палача, пристально и открыто через стекло «газели некст».

Его жена, Виталина, –наполовину украинка, наполовину - молдаванка. Интересно, какую запись надо записать в графе национальность для его детей «руссогерманоукромолдаване?». Жена с дочерью и сыном на Украине, у родителей, ей с двумя маленькими легче у мамы с папой. Из Дениса какой помощник- завод отнимает все силы, завод который в 1989 году всё ещё флагман советского приборостроения с чистыми просторными цехами, импортным оборудованием и вполне нужной в народном хозяйстве продукцией.

Интересно, видения цеха в последний миг будут зачтены? Это ничего, что он не успел в этой жизни снятся в боевике, получить премию в области литературы, не успел съездить в Нью Йорк и поздороваться с Сильвестром Сталлоне, а Виталина так и не поделилась секретами с Деми Мур?

У него вместо того чтобы закрыть собой амбразуру, был шанс погибнуть от пяти перебравших какого-то пойла и догнавшихся «планом» однокурсников. Интересно если тебя забили насмерть советские люди, за это дают Героя Советского Союза посмертно?

Дорога к в ад или в рай, в то самое никуда и никакое не ртутное шоссе, никакая не ускользающая автострада, обыкновенный такой просёлок от села Соколиная Скала до Энска длиной двадцать пять километров, и все мы марионетки в руках Господних и только он решает, когда эту нить оборвать. Он пришёл домой, и на нём не была лица, там было кровавое месиво. Его лицо хранило тепло её поцелуев, все остальное было кровь, два выбитых передних зуба, и он всю оставшуюся жизнь будет прятать улыбку?

Когда он попадёт в армию, то она покажется куда более безопасным местом. Там, по крайней мере, все будут почти всегда трезвые. Если честно, у него не было ни одной такой опасной ситуации как та пережитая «в колхозе» за два года армейской службы, как тогда, в гражданском стройотряде ещё до начала занятий на первом курсе истфака. Вот такой вот личный исторический материализм.

1989 год, отпуск, дорога Харьков. С билетами легкая напряженка, но ему достаётся плацкарта и даже нижняя полка.
В 1989 году Иловайск - узловая станция, большая, куда не глянь рельсы, много рельсов, много человеческого труда, мирный советский городок-труженик.

Его попутчик -дагестанец лет тридцати, улыбчивый и без намёка на акцент предложил выпить на прощанье, хороший был парень, он купил в Лозовой бутылку водки за пятнадцать советских рублей, но был он хороший не поэтому, просто начитанный, интеллигентный человек. В бутылке после вскрытия оказался обычный свекольный самогон, они зажгли эту жидкость и она горела. Выпили по пару рюмок. Когда Денис выходил из поезда в Харькове, они обнялись на прощанье.

Харьков- обычный город- миллионник, советский, добротный, Харьков –город труженик, город-учёный, город-боец, бывшая столица УССР.
Поезд задержался на час, в советской системе что-то разладилось, в том числе и на железной дороге, это означало, что он не успевает на последний автобус на Богодухов- пункт назначения.
На платформе висят такие круглые советские часы в сером металлическом корпусе, у них белый циферблат, и они большие. Они показывают семь пятнадцать, значит в Богодухов автобусом не уехать.
Частник предлагает доехать до Богодухова за сорок рублей. На сорок рублей вся его семья может прожить неделю. Он спускается в харьковское метро и едет от станции «Южный вокзал» до станции «колхозный рынок» и идёт на автостанцию.
Ноябрь. В Харькове хмуро, серо, неприветливо, срывается дождь.
Он и сумки снова в метро, снова «Южный вокзал».
Гигантский человеческий муравейник, статуи Ленина и Карла Маркса, поздние продавцы пончиков с мясом по пятнадцать копеек.
Он стоит посреди толкотни и жуёт пончик, он кажется необыкновенно вкусным. Чемоданы. Сумки, толкотня. Через Богодухов идут ночные поезда, надо просто сесть в такой, который там останавливается.
У суточных касс очередь. Кто крайний? Крайний где-то там, тут все первые, всем надо ехать. Поезд на Калининград –отличный шанс, он отходит в ноль пять. Ладони жжёт от ремней на сумках. Надо где-то присесть. Он жалеет всех бродяг мира вместе взятых. Он покупает бутерброт с колбасой и сыром за сорок копеек и бутылку, минеральной воды за тридцать копеек. На его заводе делают никелированные открывалки сувенирные, в виде головы богатыря в шлеме, открывалка оказывается весьма кстати. Металлическая пробка летит на пол, он её отфутболивает, пристраивается на неудобных стульях в зале ожидания в такой же неудобной позе и думает проспать до утра.
Ему снится сон:он в стройотряде и его смерть почти неминуемо рядом. Самое интересное, что тому озабоченному «укурку» та женщина, что в ту ночь была с ним не давала никакого повода. Парни со всего курса просто устроили танцы в том помещении колхозном, где мужскую часть их, еще даже не приступивших к занятиям поселили. Он ухаживал за ней все две недели, что они провели на уборке урожая. А ещё вместе убегали в город на выходные. Просто тому, кто хотел его убить её очень хотелось, а тут рядом ещё четыре новых знакомца и собутыльника.
Денис задремал в кресле зала ожидания.
Ему приснилась та девочка с сочетанием глаз на пол лица, огромных, ярко голубых, инопланетных и черных как смоль тонких прямых и длинных волос, она потом встречалась с ним весь первый курс, позже писала в армию весь первый год, а потом влюбилась, вышла замуж и перестала.

Иногда эта девочка ему снится.
Девочка с синими глазами кричит «Шваа - геерус, просни- и - ись!
Девочка с синими глазами инопланетянин кричит по немецки (она не знает этот язык, но кричит на его диалекте « Was sclafst Du da, Narr! Es ist die Ankunft des Konnigsbergzuges! Steh doch au,f sonnst verschlafst Du!

Он стоит на плоскости с переменным углом отражения.

Он понимает, что поезд на Калининград отправляется со второго пути и у него мало времени.
Он видит женщину с огромными глазами инопланетянки, но это карие глаза, карие, но добрые, он чувствует добрую проводницу среди всех недобрых и равнодушных, она говорит ему, садись там откидной стульчик в коридоре, я потом скажу тебе, куда сумки поставить, когда поезд тронется.
В вагоне «купе», слышен храп из разных частей вагона. Поезд проходящий, кто-то уже давно в пути. Поезд трогается.
В «титане» нет кипятка, ночь. Время отправления час ноль пять.

Он смотрит на электрические огни в черном стекле, смотрит на своё отражение в этом же стекле. Девочка с глазами инопланетянки едет с ним. Если Виталина про неё пронюхает, она будет ужасно ревновать.

Теперь главное не уснуть. За Люботиным поезд начинает трясти, поезд тащится медленно. До Богодухова почти два часа без малого, часы –Виталинин отец подарил, они точные и безотказные с синим циферблатом.
В Богодухове ночь. Ноябрьский дождь усиливается, одна радость- до дома уже не далеко, можно пешком. Пахнет шпалами, вокзалом, ароматными слободжанскими соснами, умопомрачительно приятно пахнет Родиной, пока ещё Родиной…
В кроссовках хлюпает вода, он идёт домой по песчаной дорожке.
Виталина никак не может проснуться, кутается в халат. Ведёт его на летнюю кухню, там для них постелена кровать, железная, с настоящей пуховой периной. Приходит её отец с бутылкой терновой наливки, говорит согрейся, простынешь, промок по пути. Выпивают по полстакана чего-то ароматного, крепкого, терпкого и чувствует, как его вырубает в сон. В летней кухне пахнет салом, на котором жарилась яичница, есть её предполагается прямо со сковородки, пахнет хлебом и домашним теплом.
Едва коснувшись перины, он засыпает, чувствуя на груди дыхание Виталины, её длинные, темно –русые, прямые, очень густые волосы. Где –то далеко проходит видимо грузовой тяжелый состав, его движение ощущается в хате, почти как в «Сталкере» Тарковского.
Ему снится, как он расталкивает непонятно почему и за что желающих, тщащихся забить его до смерти парней, выпрыгивает в спасительный проём окна и бежит через поля…
Девочка с синими инопланетными глазами смотрит на них сверху, удивляется, «она его тоже очень любит»
Он тоже очень любит свою Виталину, черноглазую, стройную, рослую, с ямочками на щеках, добрую и смешливую.
Он бежит по полям, по кочкам, перепрыгивает через ручьи, камни,-куртка демисезонная, модная, югославская намокла от крови, он её так и не сможет отстирать.
Беги, Швагерус, беги, твои дети ещё не родились, ты не знаешь ещё, какая красивая у тебя будет дочь, будет в родителей рослыйстатный сын, высокий, мускулистый,косая сажень в плечах, ему в ПВО России дадут сержанта на срочной службе.
Через кочки, через ночь, через расстояния в эту теплую хату на краю маленького города, переходящего в зелёное сукно соснового леса Слободжанщины, беги Швагерус, беги!

« Та чого ж ты кричишь, коханый мий, ты спы,спы, усе буде добрэ, спы, любый, та хто ж тэбе так злякав?!»-успокаивает жена. Когда она чувствует к нему нежность, она забывается, переходит на родной.

Её длинные пальцы гладят его волосы а её волосы струятся черными водопадами, её волосы смывают наваждение, морок, обиду, боль, они сплетаются, как в не снятом и ещё не задуманном фильме «Аватар».

Ты будешь жить, Швагерус и даже переживёшь целую страну, хотя, как ты знаешь из истории, обычно бывает наоборот.

Всё хорошо, Денис!

Ноябрь. Дождь над холмами Богодухова, а Виталина печку растопила для тебя.
Значит, ты будешь жить…



А всё остальное из области смутного

Восьмого мая 1984 года им, двадцатилетним, было написано: « Моя задача проанализировать зрелые личности великих людей в целях нахождения путей самореализации. Зрелость личности Эриксон понимает как «идентичность» личности. А тождественность личности это осознанный и принятый мною самим мой образ в окружающем мире. Всё дело в том, что в дальнейшем продвижении во взрослость, в тревожное завтра у меня при изменении общественных условий существования могут появиться чувства потери личной тожественности и исторической непрерывности. При переходе на военную службу мне придётся сформировать новую идентичность. А при возвращении с военной службы ещё одну идентичность. При перестройках наблюдается потеря идентичности или диффузность. Именно индивидуальная самостоятельность, своеобразие, смелость быть отличным от других рассматриваются Эриксоном как качества зрелой личности, обеспечивающие ей стремление и способность к творческому вкладу в развитее общества, к воспитанию нового поколения.»
И ещё одна странная фраза из того же дневника 1984 года « Для того, чтобы быть счастливым достаточно иметь хотя бы одно маленькое неудовлетворённое желание, которое можно было- бы в любую минуту удовлетворить.
И нацарапать там же: « Настоящая цивилизация это цивилизация машин и красоты. Цивилизация керамики, красивых богатых фактур, , цивилизация физики и лирики, цивилизация добра и интеллекта. А всё остальное – дело машин.»

Странный такой отрывок такой вот совершенно странной прозы. Надо назвать вещи своими именами, потому ,что так этот мир будет куда понятнее. Сходил в армию, вернулся но как будто частичкой мозга так остался там, ибо она переделала, не оставила ничего от того что было, сломала, перековала и закалила осколки.
Находясь в вагоне поезда «Энск –Москва» он смотрел на мир какими-то новыми глазами. Ехал в купе, цивильно так, не в какой-нибудь плацкарте. Остановился в Новогиреево, в одной из тех многоэтажек, которые до сих пор стоят, конструктивистские коробочки – свечки. Станция метро одновременная недалеко была. Было лето 1985 года. Москва была город чужой и большой, летал тополиный пух. Купил джинсы с этикеткой «Riorda» за сто рублей, клетчатую фланелевую рубашку, замшевые штиблеты и коричневые вельветовые штаны. На третий день понял, что с Юлией любовь прошла. У хозяев, у которых жил, была книга дефицитная и приобретенная за макулатуру, которую там наполовину прочёл - булгаковскую «Мастер и Маргарита». Тогда ничего не понял. Юлька ему пыталась впарить в тридорога сочинение Балмерса «Пластическая анатомия» и пила в городе молоко из новомодных «тетрапаков» а потом просто он понял что у неё кто-то есть( теперь он знает, кто это был и когда появился) а вот тогда не знал. И если бы знал, то это бы ничего абсолютно не поменяло. Не обещаете девки юным любови вечной на земле! Ленерт не уходил красиво. Сел в поезд, поехал домой и продолжил жить со жалея, что извёл столько времени и сил на переговоры с ней уже из Энска по тому бордовому телефону с диском. Ленерт ищет в прошлом надежду, смысл в деяниях людей, вечно сочиняет странные сказки самому себе. На тех местах, где стояли наши дома через энное количество лет могут оказаться чужие дома. А всё остальное из области смутного. Их было в семье три сестры, у Юльки, которая была средней потом тоже родились три девочки. Но о том, что случится в будущем, мы узнаем только тогда, когда оно наступит.

Пролог о лучах света

Денис просыпался и видел свет. Свет заполнял всю комнату. Ему было пять лет. Он бежал по прилавку магазина навстречу женщине с ослепительно чёрными, как чёрные дыры, глазами.
Перед домом было деревянное крыльцо с трещиной в древесине. Однажды он добегался через это крыльцо и разбил голову, бабушка Аннет Людвиговна, забинтовала голову и несла к маленькому одноэтажному зданию детской поликлиники. В большой комнате была красная ковровая дорожка, точнее их было две, тянущихся вдоль стола посреди комнаты. Линии на ковровых дорожках были автотрассами. И по ним ездили автомобили.
Бабушка выращивала гладиолусы на продажу. А от гладиолусов оставались листья, и он строил шалаш. Он хотел быть похожим на дедушку- фронтовика. Просил, чтобы ему купили кирзовые сапоги,
делал самокрутки из листьев грецкого ореха, жёг костры возле шалаша из листьев гладиолуса.
Игрушки. Свои игрушки он определённо помнит. Например дюймовочку. Советская механическая игрушка, когда вокруг дюймовочки распускается железный цветок на пружинах. По советскому ламповому телевизору показали, как женщина в чёрном кожаном плаще ездит на автомобиле и стреляет в кого-то, а потом всё- салют. А у Дениса был пластмассовый джип и дюймовочка, когда сломалась превратилась в эту женщину в кожаном плаще, только вместа плаща был прилепленный пластилином кусочек фольги от конфеты, он заменял кожаный плащ. Школа убила детство после первого входа через дверь класса.
Память стирает всё, память рвёт прошлое на фрагменты, но фрагменты не связаны между собой.
А потом ты просыпаешься и понимаешь, что твоя жизнь перешла на качественно новый уровень. Вот просыпаешься например в казарме и думаешь, а какого собственно ляда это происходит именно со мной.
Люди думают, что если они вспомнят, то, что с ними было в прошлом, то они смогут изменить настоящее. Люди думают.А потом перестают думать. А потом играют в игры. И не доиграв перестают в них играть. Людям внушают, что чем дороже их игрушки, тем значимее они сами.
Между тем, что тебе внушают и между тем, что есть –пропасть. А потом за свою жизнь ты увидишь эту массу пропастей. Эти бездны и в мышцах рук и ног и в лёгких и в словах. Не ищи справедливости- ищи способ перепрыгнуть через бездны, прежде всего ищи способ перепрыгнуть через себя. Человек думает, что через прошлое он сможет узнать о настоящем, но это ложно. Человек может выбрать общество, которое здесь и сейчас, потому, что общество, где плохо здесь и сейчас было плохим там и тогда и будет плохим в том грядущем.
Обречённость не выбирать, обречённость рождаться, обречённость жить.
Когда он возвращался из армии, ему казалось, что новая жизнь где-то впереди, но самым ценным было ощущение, что его больше не вернут в загон. Все веры были сломаны, все царства сгорели для него синим пламенем, в кармане несколько рублей на дорогу и вещевой мешок с мыльно – рыльными принадлежностями.
Он шагает по Прохладному , на груди «парадки» поблескивает целая коллекция значков из которых настоящие только комсомольский и «Воин-спортсмен». Садится в такси- "24 Волгу". Таксист соглашается довезти за червонец. Это дорого по ценам того года. К тому же это всё, что у него есть. Хорошо, что есть хотя бы это. Это больше чем месячная солдатская зарплата. Деньги хранились у Асадовых, добрых друзей семьи и добрых ангелов его службы в Баку. Из дома высылали переводы- по рублю, иногда по трёшке. Он относил деньги на хранение Гасану Гусейновичу когда ходил в увольнение. Среди сослуживцев были такие, кто не брал увольнительные. Он всегда брал и уходил. Заходил к Асадовым, они угощали чаем, он оставлял Фире Бабаевне – жене профессора Асадова деньги на хранение, он почти ничего не тратил на себя. Он даже бросил курить перед дембелем и деньги потихоньку копились. Ему очень хотелось домой.
Такси неслось через сумерки, через просёлки, участки леса и лесополосы, было ветрено. Где-то в лесу он открыл окно машины и выбросил новую фуражку с черным околышком. Дембель, объяснил он таксисту, а раз дембель значит больше не понадобится никогда.
-А если сборы, -спросил таксист, или переподготовка.
-Новую дадут.
Он дремал на заднем сиденьи. Ему думалось об Юлии, он прослужил два года без отпуска из-за того, что вечно кусался с начальством. Думалось, что он последний раз занимался любовью с женщиной более двух лет назад в Харькове. Небо было сине –чёрным. Кроны деревьев двигались.
В Энске был ультрамариновый летний вечер. В сборе вся семья. А ему хотелось побыть одному. В частном доме на улице Дачная были все-, мама, дед, бабушка. У них была кроме большого, светлого, добротного дома ещё двухкомнатная хрущёвка на тогдашней окраине Энска. Денису мучительно хотелось побыть одному. И дед пошёл провожать и мать. Денису мечталось, думалось об одиночестве.

В таёжный тупик

*********************************************************************************
Они выехали двадцать девятого сентября на микроавтобусе «Мерседес –бенц» и без приключений добрались до Пятигорска. У них было довольно много багажа: рюкзак с носильными вещами, спортивная сумка с аппаратурой, хотя самая тяжёлая была сумка с продуктами, которую они предполагали оставить в посёлке Рябчиково, затерянном в лесах Ачитского района Свердловской области, где обитал Павел –сводный брат Алекса Ленерта с женой, пятилетним ребёнком и тёщей.

В Пятигорске навязчивый сервис такси начинается прямо на автовокзале, в виде многочисленных таксистов с хорошо знакомым Алексу по службе в Ереване ( «срочником» в Советской армии) армянским акцентом, но Алекс хотел сам выбрать машину, и поэтому стал ходить вокруг здания автовокзала, зная где обычно стоят таксисты, да и вообще Пятигорск Алекс хорошо знает, хотя почему –то не любит при том,что вроде бы всё в Пятигорске хорошо, город чистый, интересная архитектура и всё такое, однако человек не всегда может объяснить даже сам себе, почему он любит или не любит тот или иной город.

Выбор пал на большую белую «Тойоту» -минивэн. Когда приехали на железнодорожный вокзал, в Пятигорске было восемнадцать по Московскому времени. Поезд на Кисловодск отходил в 22:54. За сто пятьдесят рублей таксист довёз их от автовокзала до железнодорожного. Алекс почти сразу заметил нужную надпись «камера хранения». Услуги камеры хранения оказались неожиданно очень дорогими: двести рублей за место. Для них это было дорого. Они сложили свои вещи в уголок камеры хранения и стали ждать поезд.

Ещё в советские годы Алекс Ленерт служил в Закавказье те самые два года, которые были его долгом перед СССР. Первым местом его службы был Ереван, вторым –Баку, куда его перевели приблизительно через год службы в Ереване.

День их выезда в отпускное путешествие был вторым днём войны в Нагорном Карабахе, вторым из будущих сорока четырех.

Не стоит описывать дорогу, -дороги в поездах однотипны, если не происходит чего-то экстраординарного. Алекс подумал, что попутчики – пара из Петропавловска Камчатского, где она намного старше его,очень милые.

Где-то под Агрызовым женщина, торгующая снедью на перроне, навязала Денису заведомо испорченные котлеты с картошкой, которые сразу пришлось выбросить, ничего не поделаешь, бизнес бизнесом, совесть совестью. Слово «навязала» как раз правильное, потому, что Ленерт собирался купить две пенопластовые коробки с лапшой быстрого приготовления «Доширак», но старушенция, напоминающая старуху-процентщицу у Достоевского, как он её себе представлял, убеждала, что «домашние котлетки дескать куда полезней». Может быть и полезнее, если не прокисшие. Поезд «Кисловодск- Екатеринбург» скорый, остановки в основном по две минуты и редкие.

Пунктом назначения у Алекса и Елены был Красноуфимск, где их должен был встретить Павел Зыкин- сводный брат Алекса по отцу.

В Красноуфимске действительно ждал Павел, приехавший из затерянного в лесах населенного пункта Рябчиково на своей изрядно потрёпанной, нестерпимо воняющей в салоне бензином «Ниве «бронто»». Слово «воняющий» тут гораздо более подходит, чем «пахнущий», потому, что без приоткрытых окон, впускающих в салон уже к этому времени года ставшие холодными, сквозняки, в машине может и можно было бы находится, но отравления тогда было бы не избежать.

«Бронто» ехала по Красноуфимску. Мелькали спящие пятиэтажки, чернели небольшие дома из бревен.

От Красноуфимска до Афанасьевского пятьдесят пять километров. Афанасьевское – по довольно большое село. А посёлок Рябчиково находится приблизительно в пяти километрах от Афанасьевского и дороги туда нет, а есть только узкая лесная просека, по которой обычный легковой автомобиль может и проедет в хорошую погоду, но ходовую часть себе сильно подпортит.

Была ночь и лесная дорога. И ещё дождь и скрипящие дворники. Музыка в салоне может и была, но было не до музыки. А ещё стойкая, бензиновая, именно вонь.

В Рябчиково нет моста, и машины следует оставлять на лодочном причале у берега реки Бисерть.

Взяли только самое необходимое, а именно, сумки с видеоаппаратурой и документами. Стали спускаться к зелёной дюралевой лодке с пластиковыми веслами. Ленерт поскользнулся на скользких досках возле причала, выматерился, насколько немецкий язык, понятный кроме него в том окружении исключительно Елене Волошиной, то есть жене- бывшей учительнице немецкого(что и послужило причиной их брака, если не главной, то одной из). С Леной , с которой познакомился на какой –то дружеской тусовке, когда им обоим(а они ровесники) было уже по году за тридцать, стал ухаживать изначально из за того, что по- немецки она говорила хоть скудно, но совершенно правильно, а он из за характера своего и ностальгии, женился бы на ком –то, кто знает язык, который он считал родным, хотя ни разу не был в Германии, а любовь зла это , увы не про Ленерта.

Подоспел Павел, помог подняться на ноги.

Алекс переживал за аппаратуру, поэтому настоял, чтобы Павел переправил сумки с видеокамерой и фотоаппаратами, а уже потом его и Елену.

Дождь был плотным, и капли рисовали контур фонарика, которым Павел освещал дорогу.

Павел все время повторял, что громко говорить нельзя, чтобы не разбудить какую-то злую старуху, которая живёт одна и с собаками. Алекс подумал о том, высказала бы такая старуха, услышь она его громкие немецкие ругательства, когда он растянулся на мокрых досках лодочного причала. Сырость пробиралась в кроссовки и неприятно холодила ступни. Толстовка стала тяжелой, но пока ещё сдерживала натиск мелкого дождя.

Вот и дом. В этом деревянном доме всего две комнаты и минимум удобств. Первоначально дом состоял ,вероятно, вообще из одной комнаты. Хозяин дома провел их по деревянной винтовой лестнице в мансардную комнату,располагавшуюся под опирающимся на ровный ствол какого-то дерева козырьком из двух больших листов тяжелого шифера. Под потолком обшитой «вагонкой» комнаты висели на проволоке два инфракрасных обогревателя фирмы «Балу». В комнате было тепло. Алекс и Елена уснули под скрип ветра в деревянной постройке.

Утренний пейзаж в окне неожиданно для Алекса был красивый- смешанный лес в осеннем разноцветии. Под сияющим солнцем по огороду, за которым начинался лес, летали сороки, их белые бока просто сияли светящейся истовой белизной.

Алекс стал осматривать комнату. Перед окном в лес письменный стол, всё пространство под которым завалено книжными штабелями, «нотбук» с модемом,

(значит какой-никакой интернет тут есть), для чего-то печатная машинка, занимающая весь письменный стол, большая и электрическая, такие были в советских учрежденьях, в те годы, когда английское слово «офис» ещё сорным тараканьим англицизмом не подгадило «великий и могучий». На Стивена Кинга брат(сводный, но тем не менее) Паша похож не был, поэтому присутствие именно печатной машинки было загадкой, потому, что в маленькой комнате она занимала довольно большой по сравнению с комнатой объём.

Алекс оделся вышел во двор осмотреться. Где-то из за леса виднелась телевизионная вышка. И ещё доносились далекие удары колес по железнодорожным рельсам и гудки поездов.

Алексу вдруг вспомнилась зимняя поездка к другу –Денису Швагерусу. Город Богодухов на Украине. Зима. Дом, где из удобств только печка, которую топят углём. Алекс тогда был ещё холостяк, идеалист. Учил немецкую диаспору района Александровка немецкому, хотя сам был «отказником», в посольстве недавно поглотившей ГДР Федеративной Германии Ленерту отказали, сказав, что если из немцев только бабушка, значит он и не немец вовсе. А вот Швагерус собирался уезжать, готовился. Ему уже вызов пришёл, только вот жена Виталина наотрез отказалась уезжать из Энска. В Энске трехкомнатная квартира на Горняке(что по тамошним мерам тогда было ещё вполне так престижно), дача с домиком, грядки, подвал, соленья. А ещё родители на Украине, которые никак не могут бросить дом, участок двенадцать соток, а ещё и квартиру в одном из немногих в Богодухове домов, где печку топить не надо. Люди не птицы перелётные, не совсем прав Антуан де Сент Эзюпери, сказавший, что « у людей нет корней». Виталина не знала, что настанут другие времена и так запросто курсировать между Украиной и Россией будет невозможно.

Есть у людей корни. И есть у Дениса Швагеруса закадычный друг Алекс Ленерт, который по первому зову сядет в такси, приедет, чтобы помочь разрешить любую проблему.

Бывал Швагерус в Германии, первый раз сам поехал в Кирн, к родственникам, второй раз Виталину повёз. Родственники комнату им предоставляли, возили на Балтику. Тётушка Гудрун готовила для них свои любимые сардельки с «зауеркраутом» и перловкой.

Виталина по немецки как не понимала «ни бельмеса», так и не понимает и сейчас, их уже ставшие взрослыми дети Лика и Андрей тоже не понимают и в Германию не рвутся.

Виталина общалась с тетушкой Гудрун только через Дениса, который переводил, с деланной скучающей улыбкой говорила «прост», но не весело ей было. А потом радовалась, оказавшись в аэропорту Минеральные Воды, что снова дома. А Швагерус бы остался, но не один, а с Виталиной, с детьми, остался бы среди песчаных дюн, остался бы в утопающем зелени Кирне. Только у каждого человека скелетом в шкафу спрятано это самое «бы», которое держит человека там, где он прижился.

Ленерт не большой сторонник лесной романтики. Он сразу окрестил Рябчиково «таёжный тупик» и даже не пошел осматривать посёлок.

Павел, сводный брат Алекса Ленерт, строит в Рябчиково ещё один дом из бревен, не такой, в каком живёт сейчас, а большой и капитальный. Только Ленерт понимает, отчетливо осознаёт, что не стал бы тут жить ни в большом доме, ни в маленьком, заваленном книгами и тесном, как сейчас, то есть, ни в каком не стал бы, не его это. Он не представляет в свои пятьдесят шесть, как можно жить в населенном пункте, куда даже скорая помощь, случись чего, приехать не сможет. У Ленерта дома большая ванна чугунная, душ летний, мангальная площадка, газ, хорошая газовая колонка, большие комнаты. Ещё дед Ленерта построил большой удобный и добротный дом. Ленерт и жена Елена сделали ремонт, поставили экономичные газовые приборы. Всё у них в доме удобно, всему своё место, можно при желании жить, несколько дней из дома не выходя, пока запасы еды закончатся. А тут?

Бревенчатый туалет типа «сортир» на дворе, благо снег ещё не выпал. Поленница с дровами, которые ещё наколоть надо. Вся эта романтика хороша до поры до времени. Но приходит старость, неизбежной нежеланной визитёршей и тихонечко, незаметно, начинает у человека отнимать силы.

Ленерт сидел перед нотбуком с видом на осеннее Рябчиково и вдруг вспомнил свою единственную зимнюю поездку в Богодухов к родственникам Дениса.

Одна глухомань по ассоциациям напомнила другую глухомань. У Ленерта при слове «Украина» раскручивается в мозгу одно единственное воспоминание- колодец. И снова колодец вспомнился. Колодец. Там была такая же глушь. Нет не совсем такая. Это ты Ленерт преувеличиваешь. Шалишь. Не совсем такая. Там был город, хоть и маленький. Но ты помнишь колодец. Ты идёшь к нему, потому, что у твоего лучшего друга Дениса( назвали же чистокровного фрица таким именем, это отец его, дядя Славик объяснил, что называют у них детей русскими именами, потому, что они, хоть и немцы, но русские немцы. «А как ты это себе представляешь, заходит ребёнок в школу и представляется, здравствйте, я мол Юрген Швагерус. Ага, Юрген Удович Швагерус? Что, хорошо звучит? Не хорошо. Сам то понял, что спросил?»

Только ушёл дядя Славик и жена его тётя Марта(она из Бреннеров) туда же.А перед уходом они переехали, забрали Ольгу, Денисову младшую сестру с собой. Ольга вышла замуж за Хайнца Брайета из Кирна. У них народились трое детей. А родители Дениса взошли на небо, не дождавшись сына. И растут над их католическими памятниками густые травы Кирна. Земля она и Райнланд Пфальц –всё одно земля. Колодец. Снег. Скользко. Денису надо помочь, вечно с мелкими занят.

Не поедет Денис никуда, куда Алекс Ленерт не поедет, дружба, вот что сильнее.

Из странного дремотного задумья Алекса вывел голос поднявшейся по винтовой лестнице Зайнап- жены Павла.

Зыкиным привезли доски на перебравшемся в брод через Бисерть колёсном тракторе. Зыкины будут делать из этих досок пол и доски надо разгрузить. Павел во дворе возился с пчелиными ульями, поэтому доски пошли разгружать Ленерт и Зоя, теща сводного брата.

Вот такое вышло совпадение вышло Зоя Шагивалиева -тёща Павла, Ленерт и его жена –Елена Волошина –ровесники шестьдесят четвёртого, шестьдесят пятого года рождения. Некто Пелевин окрестил их «поколение пепси», приклеил ярлык. Да нет в природе никаких «поколений пепси» и «потерянных поколений» тоже нет. Это просто фразы, мало чего значащие фразы притом. Просто люди встречаются, влюбляются и у них появляются дети. Дети просто вырастают и просто живут, существуя одновременно, просто в у каждого свои перемещения по координатам земной поверхности. Эти пробуждения, отходы ко сну, приёмы пищи, ухаживания, совокупления, поездки на работу, на дачу, на море, в горы, в армию, в роддом, за границу, всё это потом назовут словом «судьба».

Зою Шагивалиеву дома зовут «Зураника». Алекс не стал вникать, почему так вот «Зураника», зовут и зовут.

Зураника работала на кирпичном заводе до пенсии, овдовела и стала жить в семье своей дочери, помогать растить внука Ильяса, которого дома зовут Илико и которому уже целых пять лет и он уже почти что большой.

Илико остался дома с мамой и папой, а Ленерт и Зураника стали разгружать брёвна, который привёзли трактор и тракторист. Брёвна были уже наполовину разгружены, когда в нагрудном кармане Алексовой куртки зазвонил простенький телефон типа «фонарик».

Звонил Швагерус, кто же ещё в это время.

-Ты поговори, а я как раз передохну-сказала Зоя.

Ленерт снял перчатку, поднял трубку, присел на штабель из досок, рассказал другу о дорожных приключеньях, ну самый обычный разговор по телефону двух старых друзей.

Когда Ленерт вновь надевал перчатку, он поймал на себе довольно ошалелый взгляд тракториста, очевидно тот слегка смутился, услышав гавкающий восточный ленертов выговор, хотя тот перешёл на немецкий непроизвольно, они так всегда с Денисом разговаривают, сколько знают друг друга. Только вот для крошечного уральского посёлка, где зимовать остаются три, от силы четыре семьи, такое вроде как в диковинку. Тактичный тракторист ничего не сказал.

А вечером протопили баню. «Сколько же лет я не парился то, годков уже десять это как минимум», думал Ленерт, когда они с Еленой сидели в парной. А потом пришла ночь и Ленерт провалился в глубокий сон без сновидений, с довольствием ощущая, какой бархатистой и чистой стала кожа после бани.

А утром была суббота-выходной у Павла, который работал в школе в ближайшем селе Афанасьево- вёл какой –то кружок. На утро намечался отъезд Ленертов. Путь лежал в Екатеринбург- который и был главной целью приезда Ленерта на Урал.

Когда машина, в которой Павел что-то починил, и бензином больше не пахло, ходко и уверенно ехала по шоссе на Красноуфимск, Алекс отчетливо понимал,чувствовал, что больше никогда не поедет в Рябчиково. Так бывает, попадает человек в какое-нибудь место и отчетливо осознаёт, что больше сюда не поедет. И не надо никаких причин, просто не привязало, не позвало, не его, может быть очень красиво, может даже чудесно, может даже былинно, может. Просто не его.
Мастрадей Шанаурин
*************************
Слой за слоем

А может быть каждый человек сам, заглядывая в цветные отрывки из кинофильмов собственных снов, невольно создаёт скульптурный, движущийся, источающий звуки макет своей жизни? Внутри нас нет молодости или старости, есть только боль или её отсутствие.
Прошлое было похоже на настоящее, только наш герой был моложе.
На самом деле многое в настоящем мимолётно, случайно, преходяще.
А ещё Кирилл обнаружил для себя ответ на один из вопросов бытия – если ты мужчина, то тебе очень трудно понять женщину, но если ты очень захочешь, ты можешь лишь подобраться к ответам, нарыть странные подходы к истине.

Жена его, Зоя Ильинична Иволгина не задавалась такими вопросами. Им обоим за пятьдесят, Зое Ильиничне казалась, что она знает о мужчинах многое, ну или почти всё.

В подростковом, советском пионерском детстве, суровом, бессмысленном и беспощадном он зачитывался Станиславом Лемом и Иваном Ефремовым.

В тридцатилетнем возрасте, когда здоровье и силы позволяли Кириллу Васильевичу кроме котельной, в которой он работал с тех пор, как закрылся завод, так вот когда здоровье и силы позволяли ему ходить по шабашкам, связанным с укладкой кирпича и штукатурными , а также шпаклёвочными и побелочными работами, на которые был спрос в независимости от государственного строя, настроений правящей элиты и всего прочего политического, что никогда Кирилла Васильевича не интересовало, купил он видеомагнитофон. Видеомагнитофон был «Sony», он кстати до сих пор не сломался и не выброшен и даже как-то раз не очень давно, пару лет назад включался, для того, чтобы посмотреть семейные видеохроники. На видеохрониках были его и Зои Ильничны дети, выросшие и разъехавшиеся по разным городам.

А в девяностые годы его любимым фильмом были «Чужой» и «Чужие». Все части этого фильма он знал почти наизусть, смотрел их на разных устройствах на русском языке и в оригинале, потому, что спецшкола по английскому и законченный на всякий случай заочно факультет английского языка позволяли ему понимать фильм в оригинале.

Когда он служил в своих внутренних войсках, срок службы был полгода, «дедушка советской армии» Юрок Медведчук, командирский водитель среди ночи разбудил его.
Кирилл стоял в черных солдатских тапочках и белом зимнем советском бельё сонный и пытающийся осмыслить происходящее. Медведчук зарядил ему в нос, разбил до крови.
На резонный вопрос «за что?» Медведчук ответил: «Было бы за что-вообще бы убил»…

Кирилл побрёл к умывальнику смыть нос с окровавленного носа, проходя мимо дежурного по роте увидел кружку с чем - то черным.
« Первухин опять чефирём балуется… Мысль в голове с разбитым носом была медленной и имела какой –то печальный знак дирижирования…

В настоящем времени в голове Кирилла Васильевича ясно всплыло отражение в зеркале своего же девятнадцатилетнего , из-за учебы на первом курсе университета ушедшего на год позже своего призыва, разбитого пьяным сержантом срочной службы( а в те годы других, то есть «сержантов сверхсрочной службы» почти не было, отражение лица всплыло в памяти отчётливо.

« Ты чё бродишь? – злобное от природы худощавое лицо младшего сержанта Первухина явно не несло, равно как и голос даже оттенка сострадания- «Может тебе ещё добавить».

Кирилл пошатываясь в свете неоновой, в те времена издающей тихий звук лампы дежурного освещения подошёл к тумбочке своего друга Лёни Губермана, он знал что там лежит коробочка с карамельными шариками с начинкой из повидла в коробочке исписанной по азербайджански, но тогда ещё кириллицей, там было место на коробочке с надписью «открывать здесь», Кирилл неспеша высыпал себе в рот пару карамелек и побрёл к печке «бакинка» которой отапливалось спальное помещение и возле которой сушились сапоги, снял тапочки, намотал портянки и надел кирзовые сапоги.

Потом Кирилл выпил чефир из кружки Первухина, а потом в голове включилось белое. Он не знал как это по другому называть, просто белое включилось.

Со стороны он вероятно напоминал терминатора из ещё не снятого фильма. Видоискателем головы с разбитым носом(боли он уже не чувствовал он увидел своего обидчика Юру Медведчука, который по пьяни мирно валялся на спине на своей койке, прямо в шинели, а шапка валялась рядом.

Кирилл смачно плюнул на шапку, почистил ей сапоги, а потом быстро сел на грудь Медведчука и стал размашисто наносить ему удары по лицу, целясь в район глазных яблок.

Он не помнил как отбивался от подоспевшего дежурного по роте, которому разбил представлявшийся ему мерзким «утиный нос», не помнил крики старшего прапорщика Бараша, который проспал всё самое интересное.

Он очнулся прикрученным прямо в окроваленом белом солдатском белье прикрученным к собственной койке.

Событие оказалось такой важности, что приехали замполит Суржик и командир взвода лейтенант Рябчунов.

От «дисбата» Кирилла спасло только то обстоятельство, что избитый им сержант Медведчук был очень пьян и по показаниям притянутого к разбирательству дежурного по роте Медведчук «первым начал».

Им обоим объявили по пять суток гауптвахты, на которой они не то чтобы почти подружились, но договорились обоюдно не трогать один другого, что потом соблюдали.

С годами Кирилл понял, что легко отделался.

Эта войсковая часть в Баку наложила след на всю жизнь Кирилла.

Однажды, мучимый голодом и изжогой от переедания черного непонятно из чего испечённого хлеба, Кирилл залез в котельную, которая работала только днём, потому что отопительный сезон ещё не наступил.

Время до построения на ужин ещё было и Кирилл сгрыз несколько кусков рафинада, оставленного кочегаром и прихватил несколько конфет.

После этого он ещё несколько раз возвращался в котельную и «тырил» сладкое, в конце концов достав операторов до того, что они перестали его оставлять.

Однажды во дворе части он увидел как его друг Лёня Губерман держит в руке радиолампу. Была весна и дембель был как никогда близок.

«В этом году я наверное не успею а на будущий год обязательно поступлю в радиотехнический институт у себя, в Минске» -задумчиво сказал Губерман, продолжая вертеть в руке радиолампу.
« А я закончу инъяз, потому что родители так хотят, а сам потом выучусь на кочегара котельной и пойду в газовую котельную работать, сказал Кирилл.
«Почему в котельную?» - удивился Губерман.
«Потому, что сладкое очень люблю,- ответил Кирилл и ещё потому, что в кочегарке других людей нет, только ты и газовый котёл.»

Мечты сбываются. Лёня Губерман писал ему письмо уже на гражданке. Он действительно закончил радиотехнический институт в Минске.

Кирилл Васильевич прошёлся по котельной. Котельная напоминала космический корабль из фантастического фильма.

В котельной стояли три красавца- три итальянских котла «Экофлам» сплошь обклеенные желтыми табличками на итальянском языке.

А в сером небе шел дождь. Маленькие котельные –мечта для писателя- любителя.

Кирилл Васильевич посмотрел в одинаково серое небо( равномерно серое, если бы не короткие белые и редкие штрихи дождевых капель, как нейтрино пронзающих поблескивающие зелённой металлочерепицей крыши видимых из окна строений, то о тихом, полностью заглушенном монотонным пением котлов и насосов, серое небо со срывающимся ранним, не превращающимся в снег дождём уходящего февраля).

Болея желтухой, он подружился с начитанной пожилой женщиной – дежурной медсестрой Еленой Ивановной. Она брала с собой на дежурство книги. Они разговаривали о Фолкнере и Джойсе. Она была удивлена тем, что ему нравится «На маяк» Вирджинии Вулф. Жила почти в центре Баку, взрослые сын и дочь куда-то уехали, она тихо жила с азербайджанцем мужем, носила фамилию Велиева и была очень доброй.

Елена Ивановна пообещала ему, что получит посылку с гражданской одеждой для него и сохранит у себя.

И вот наступает счастливый день. У него на руках отметка об увольнении в запас и билет на поезд до станции Минеральные Воды.

Кирилл Васильевич помнит очевидно каждое мгновение этого дня, метро, две остановки на автобусе, он звонит в квартиру.

Мужа Елены Ивановны он видит впервые. Он седой, шевелюра несмотря на возраст, сильный акцент и отсутствие усов, что редко в Баку в те годы.

Его не отпускают без чашки чая, он не торопится и оставляет мужу Елены Ивановны парадную форму и солдатские ботинки. Если не пригодятся в хозяйстве, пусть выбросит. «Парадка» новая совсем и ремень из натуральной кожи, «дембельский».

Кирилл выходит из залитого солнцем и яркими отчётливыми, холодного цвета бакинского двора и ощущает свободу, дышит ей, осознаёт её ценность и в то же время её хрупкость.

Кирилл купил в гастрономе бутылку водки и положил её в вещмешок. Из еды в вещмешке было несколько баночек перловой каши. Уже на вокзале купил две пачки сигарет «Родопи».

В поезде выпил водки и уснул.

И вот кульминация, «Икарус -255» подъезжает к Энску, виден памятник –человек в бурке и папахе ведёт коня под уздцы. Это микрорайон «Стрелка». Это начинается город.

Кирилл сел, вероятно, в последний троллейбус, троллейбус подбросил только до центрального рынка, он шёл в парк.

На рынке Кириллу удалось остановить «частника» и вот он уже дома, в своём криминальном районе «Александровка», сейчас никто не верит, а в те годы то ещё местечко.

Отец разошёлся с мамой когда Кириллу было 12 лет.
Мама работала учительницей немецкого языка, только не в той школе, где учился Кирилл, она ездила на работу с пересадками, у неё уходил почти час на дорогу.

Кирилл сказал, что скорее убежит из дома, чем будет ходить в одиннадцатую школу, она пугала его с первых дней своей величиной и обилием шпаны, которая постоянно терлась у кинотеатра «Дружба».

Мама как школьный работник определила его в новенькую 21 школу, хотя формально она и была ближе к дому, где жили мамины родители.

У отца с матерью была двухкомнатная квартира в пятиэтажке на Горной, на проспекте Мира возле «Дома быта».
Отец работал геологом в «Юго восточной экспедиции», от этой организации они получили двухкомнатную квартиру, в этой квартире были прописаны он и мама.

Отец вскоре женился, жил в Свердловске на жилплощади новой жены, Кирилл знал, что у него там сводные брат и совсем маленькая сестра.

Квартира стояла пустой до возвращения Кирилла, мать раз в неделю педантично ходила туда, потому, что в советские времена существовали такие вещи, как график уборки лестничной площадки.

А человеческое восприятие, кто его знает, как оно работает? Конец февраля. Кирилл Васильевич купил жене кухонный комбайн к восьмому марта и немного переживал, понравится ли ей подарок.

Время идёт, срывая с нас рубашку за рубашкой, счищая слой за слоем, жизнь приходит к нам ручейком, наращивает слои а потом смывает их капельками дождя, вечно утекая сквозь пальцы…
Кинг Конг и рыбы
***********************

Солнечный август года 1989. В квартире, где ещё нет никакой сплит системы и даже простого бакинского кондиционера душно. Перестройка шагает по стране и всё идёт по плану. В третьем цехе печатных плат прохладно – наполненные электролитами ванны на первом этаже, автоматические линии, большие производственные помещения, вытяжки, выносящие запахи от электролитов, успокаивающий пролетарские сердца радостный рокот электродвигателей, по утрам в железном динамике оптимистический гимн предприятия : «Горжусь своим рабочим званием…Телемеханика –моё призвание». Точно слов он не помнит, но настрой, сущность, квинтэссенцию…

А если ты советский корректировщик ванн на советском приборостроительном заводе, то ты носишь черные резиновые сапоги и черные толстые резиновые перчатки и работаешь с промывочной машиной, в которой готовят аммиачную воду на участок травления. Нет не травления рабочих, ( хотя это тоже верно, но только отчасти), по большей части всё же травления заготовок для печатных плат. После работы надо отыскать кусок резинового шланга и отмыть эту машину промывочную машину. Самое трудное в работе корректировщика ванн это переливать кислоты и залазить в гальванические ванны с целью их протирки, в то время как производственная линия работает, и автооператор может поставить на тебя подвески с заготовками для будущих печатных плат, причинив ушибы тебе и сбой в работе автоматизированной линии.
Дениса начальник цеха попросила временно поработать на корректировке, да она знает, что он заочно закончил институт иностранных языков, что он преподаватель английского по специальности, что у него двое детей, а где ещё такие деньги заработаешь, как во вредном цеху, где выпускают в широком ассортименте печатные платы? К тому же если начальница, которая женщина – кремень и своему слову хозяйка, отказывать не хорошо, вся бригада терпит годами, а его просят поработать полгода максимум и обещают потом на должность гальваника вернуть.
Здоровенного мужика Витю Лозового начальница цеха сгоряча турнула из бригады корректировщиков ванн «за то, что он всю смену лазил по заводской мусорной свалке и собирал там различные предметы, которые могли бы пригодится в домашнем хозяйстве», при этом был учтён ропот других членов бригады, которые в это время были вынуждены заниматься делами производственными. Языкатая Шура Сегнеева – круглолицая предпенсионная дама, говорила, что Лозовой уходит вовсе не собирать мусор, а замаскировавшись на свалке ведёт наблюдение за вторым цехом, где работает Лозового жена, которая изменяет Лозовому с токарем из первого цеха.

Дело было запутанное, Швагерус который и на гальванике выматывался так, что сил на измену жене Виталине, сидящей дома с двумя маленькими детьми у него просто не оставалось, думал, тем не менее, что отказывать в просьбе начальнику цеха не хорошо, тем более, что в корректировку и на большую зарплату идти никто не хочет, а он купит как раз за полгода цветной телевизор в магазине «Орбита» и будет в цвете смотреть как в стране процветают гласность, перестройка и ускорение научно –технического прогресса, во всех красках всесоюзного телевещания.
Валёк и Парамон, два мужика –один под пятьдесят, а другой за сорок, те хоть и выпивали весь спирт, который по технологии должен был выливаться в аммиачную промывочную машину, но не переливался туда, ведь он же этиловый, а следовательно, для употребления внутрь пригодный, но дело знали.
Однажды дотошная мастер Оля заставила Парамона на глазах технолога вылить в аммиачную промывку положенный ей по технологии этиловый спирт и Парамон выливал с выражением лица в точности копирующим своей сумеречностью трагическую маску Еврипида.
В корректировке всегда пахнет хромовым ангидридом и соляной кислотой.
На кафельной, насквозь разъеденной кислотами и щелочами плитке, всегда лежит мешок с активированным углём к нему привязан шланг с горячей водой и всю смену активированный уголь промывается.
Корректирвщик ванн всегда мокрый: от пота, от кислот, от переноски мешков с содой.
…И каждое утро идёшь по заводу вдоль длинного первого цеха, а если небо сыпет осадками, то идёшь через первый цех.
Под лестницей, ведущей на третий этаж стрекочут цикады.
Твой шкаф напротив окна, там нет занавесок и говорят, что инженерно – технические работницы подглядывают, как переодеваются мужики. Денису это не интересно, он женатый молодой человек, двадцать семь лет, (включая два года отдачи долга Родине, которые принято вычёркивать из жизни).
Надеваешь окаменелые, почти непросохшие в железном шкафу резиновые сапоги, смотришь на своё ещё нестарое лицо в треснувшее зеркало над умывальником и, если пришёл раньше других врубаешь приток и вытяжку.
На ночь их для экономии электроэнергии её выключали, поэтому воздух по своей полезности и составу под утро становился близок к воздуху в газовой камере, естественно, в момент удушения жертв, вероятно мечтая о Марсе и покорении космоса, страна готовила отдельных, особо избранных граждан к суровой атмосфере необитаемых планет, которые в результате успехов в ускорении научного –технического прогресса придётся осваивать в стремительно приближающемся трезвым и демократическим будущем.
Двигатели притока и вытяжки начинают выть и вибрировать, производя давящие децибелы, но очищая воздух.
Вечно перегарный Парамон обычно раньше всех приходит. Парамон обычно с похмелья, а в каптёрке у него нычка -разбавленный до пятидесяти градусов технический спирт. И запах спиртного в перестроечное антиалкогольное время начальство моментом унюхает у кого угодно, только не у корректировщика ванн, потому, что среди этих миазмов от кислот, электролитов и щелочей чего –либо унюхать попросту невозможно, а второй аспект, кто нормальный даже на такую производственную вредность пойдёт?
Дениса попросила начальница цеха временно поработать, до тех пор, пока нового найдут, вместо Лозового. Сказала, что если за полгода не найдут, переведёт обратно в гальваники.
Телевидение в ту эпоху интересным было что-ли, всюду гласность, всюду демократия, новое мышление и тому подобное, вот Денис и возмечтал о цветном телевизоре потому, что мечтать хоть о чём-то надо. При разнице в получке между корректировщиком и гальваником плюс строгая экономия, не самый лучший по модели, но всё же «цветной» телевизор наклёвывался.
Опохмелившись и включив вытяжку Парамон начинает перекачивать раствор для химического меднения, раствор противоестественно , насыщенно синий.
Нужно готовить декапир. Для его приготовления нужно взять на полке для кислот здоровенную стеклянную бутыль, в ней двадцать литров кислоты и она тяжелая, бутыль с технической соляной кислотой, налить по специальную отметку и отнести туда, куда требуется.
Вот так и бывает каждую смену, изготавливаешь жидкость, какая требуется, раздаёшь кому требуется, ну прямо твой бармен ни дать не взять.
Корректировка пожирает силы, нервы, здоровье, гораздо быстрее, чем почти, что любая работа.
Всюду говорят про ускорение, отдельные квартиры каждому, народный автомобиль и события в Республиках Советской Прибалтики. К ним в цех приходила намедни съёмочная группа «Прожектора Перестройки», была такая общесоюзная передача. Швагерус сказал корреспонденту всё, что он думает про пошедший в стране процесс. Передачу не выпустили.
Швагеруса исключили из кандидатов члены Коммунистической Партии Советского Союза. Из комсомола тоже исключили.
Но это даже к лучшему, потому, что перестали с получки удерживать комсомольские взносы, а это при его зарплате не две копейки, как в школе. Комсомольские взносы при его зарплате были уже такими, что за месячный расход за свет и газ можно было расплатиться. Вот такая вот гласность, один лозунг - товарищ верь пройдут они и демократия и гласность. Цой ждал это время, а Швагерус нет. Его, Швагеруса сердце перемен не требовало. Оно просто ждало возвращения к привычной работе гальваника.
Корректировщик ванн - человек вставший на прямую дорогу в рай, его туда примут, обязательно должны, потому, что в аду он отработал, обещал отработать начальнице цеха полгода, а отработал ещё только три месяца, зубы уже начали разваливаться, что по ночам наводило на мысли о соблюдении техники безопасности.
Работы с хромовым ангидридом, когда осветлялись медные аноды ,были весьма полезны и отгоняли не только мысли о блуде человеческом, но и о похоти супружеской, что делало праведником.
Утро, будильник «Севани» который звенит так, что и в соседней квартире просыпаются, этот будильник относят из спальни на кухню, но его и оттуда слышно, пробуждал его уже с трудом.
Люди выходят из подъездов из пятиэтажек, в основном образующих микрорайон и устремляются к остановке, в шесть часов утра подъезжают «Икарусы» с прицепом и «Лиазы», всё зависит от маршрута, но и тот и другой едут мимо «телемеханики», поэтому без разницы, будешь ты трястись до завода, в каком из них.
Каждое утро мужики будут дымить сигаретами и играть в домино до тех пор, пока часы не покажут цифру семь.
Такая жизнь называется «полусвет». Проходишь через проходную, смотришь на электронные часы, на которых горит вначале ноль шесть, а потом широкий спектр вариаций. К четвергу устаёшь так, что крепкий кофе спросонья уже не взбадривает.
Жизнь проходит среди железа пластмассы и химикатов.
Прямо в цехе была столовая, где кормили надо сказать весьма прилично. А между столовой и первым этажом, где гальваника находилась комната, где сидели инженерно-технические работники. Ну и рядом с комнатой для инженерно-технических работников соответственно кабинет начальника цеха, но в его случае начальницы цеха.
Для украшения быта рабочего человека и его психоэмоциональной разгрузки в стене продолбили окно и установили за этим окном аквариум с подсветкой. Ухаживать за аквариумом поручили начианающим, после института, новоиспечённым так сказать инженерно –техническим работникам(таковые тоже были, но не по рангу пролетарию с высшим гуманитарным образованием Швагерусу было знать их имена. С него было довольно того, что он знал химика –технолога Наталью Петровну и если Наталья Петровна была в отпуске до вместо неё была седоволосая, но спортивного, несмотря на возраст за пятьдесят Елена Давыдовна.
В каком то цехе( всё что Денис знал, что не в третьем, работал здоровенный, под два метра ростом, очень широкоплечий, на вид немногим за тридцать парень.
И очень этому парню нравилась не та рабочая столовая, что на территории, а та, что во вредном третьем цехе.
А вот покушать парень видимо любил, потому что минут за пятнадцать до начала перерыва приходил в цех и ждал, когда вожделенная столовая начнёт работать.

В мире был царственный месяц август , Денис, тётя Женя и тётя Шура, то есть дежурная смена корректирвщиков ванн в полном составе сидели в ожидании перерыва на лавочке, как вдруг предпенсионную Евгению Кичкину осенило и она задумчиво сказала: «Шура, а Шура, мы декапир забыли на третьем этаже поменять.
Затягивась сигаретой «Родопи» Денис отчётливо осознавал, что нести на третий этаж декапир ля сплава «розе» на третий этаж придётся ему, потому, что тётю Женю жалко, а тётю Шуру не жалко, но не заставишь. Ноги так славно отдыхали вытащенные из резиновых сапог, что втискивать их в черные и тяжелые с голенищами до колен резиновые сапоги не хотелось, но надо было.
«Хорошо, если работать, то всем, вы готовьте декапир а я отнесу.»
« Не надо его готовить- сказала всеведающая тетя Шура- технолог сказала, чтобы влили в ванну для «розе» до перерыва полведра соляной химически чистой, и полведра кремнефтористой.»
« Так солянка же вонять будет на весь цех!-Денис возражал скорее для проформы, ибо он знал, что есть специальное пластиковое ведёрко с крышечкой, в котором носили химически чистую соляную кислоту и другое, без крышечки, в котором носили кислоту кремнефтористую.
Путь на третий этаж пролегал мимо кабинета начальницы цеха, мимо комнаты инженерно технических работников, поэтому при переносе агрессивных жидкостей нужно было надевать полную экипировку-респиратор, фартук, сапоги и печатки.
Денис посмотрел на грязный респиратор и надел вместо него противогаз. Противогаз надевали, когда готовили аммиачную промывку, но чтобы душа технологов и начальника цеха и комиссии по технике безопасности была спокойна, противогаз вполне подходил и допускался при хождении по цеху с вёдрами в которых кислоты.
Шел август, когда в садах поспевали баклажанного цвета сливы. Небо было синее, как раствор для химической меди, только светлее и ярче.
Здоровяк по кличке Кинг Конг проголодался и жизнерадостно несся через территорию завода к третьему цеху, где была предвещающая столько гедонизма столовая! Он нёсся жизнерадостными скачками, как юный кенгуру к самке в период спаривания, в то время как
две упитанные, коренастые женщины с суровыми выражениями на предпенсионных лицах сосредоточенно разливали по ведрам химически чистую кремнефтористую и такую же химически чистую соляную кислоту женщины морщились и переругивались, потому, что Швагерус стоял в противогазе, который надел, чтобы его не поругала начальница цеха и почти не ощущал едкости соляной кислоты, а они ничего не надели, ни очков, ни респиратора и ощущали. Швагерус рослый, но довольно щуплый, свободно умещался в брюки сорок восьмого размера, с длинной шеей, длинными волосами, но довольно широкоплечим, потому, что ежедневные упражнения с мешками с питьевой содой способствовали общему физическому развитию.
И вот Денис медленно, чтобы не расплескать кислоты поднимается по лестнице и смотрит в видоискатель противогазных стекол впереди себя, идёт медленно и размеренно, чтобы не расплескать агрессивные жидкости,
степенно и размеренно поднимается по лестнице, видит не молодую но очень спортивную женщину в белом халате, это Елена Давидовна Эсваин, (Денис всегда думал, как непропорционально всему телу, поджарому и подтянутому, развит у неё бюст, что женщина несмотря на возраст «ягодка опять»), Денис успел увидеть её лицо с полуулыбкой(очевидно связанной с его противогазом и прикрученным прямо к маске фильтром).

Какая то нечеловеческая, стихийная, внезапно возникшая сила толкнула его к Елене Давидовне, так что его грудь соприкоснулась с бюстом технолога, а Елена Давидовна обняла его, прижала к себе, и правильно сделала, потому что это предотвратило его падение и скатывание с лестницы, а вот выскальзывание из рук вёдер с кислотами не предотвратило. Он стоял в её объятиях, почти приятно чувствовал прикосновение её груди, как то внезапно потерявшись в психоанализе, гамме фрейдистских исканий и странных, но стремительных размышлениях о сущности и сути в эту секунду происходящего, о причине этих объятий, скорее неожиданных, не ожидаемых, чем романтических.
Перед началом общей фантасмогории, он увидел как вниз по лестнице, катится Кинг Конг, а вслед за ним летит, теряя пластиковую крышку ведро с соляной химически чистой кислотой, которая мгновенно, с невероятной быстротой превращалась в змеиные кольца непроглядного тумана, застя всё видимое внизу пространство, откуда доносились истошные и басовитые вопли катящегося в потоках кремнефтористой кислоты Кинг Конга, лились потоки кислот и падали разламываясь а под кинг конговой тяжестью утлые пластиковые вёдра.
Восприятие мира замедлилось у Швагеруса до состояния тибетского монаха, при этом отстранённо созерцал свою руку в резиновой печатке, выронившую ведро, но судорожно вцепившуюся в синий пластик на лестнчных преилах, он отстранённо и хладнокровно взирал, постигая законы физики и химии и гравитации и смысл Вселенной и замысел Судьбы и её промысел одновременно, любуясь и осязая почти мгновенное превращение кислоты в клубы дыма, а потом он увидел начальника цеха и толпу инженерно технических работников, суетливо убегающих в завесу едкого дыма, туда в белое безмолвие бездны, в которую только что улетел Кинг Конг.
После этого случая Дениса не уволили и не наказали, потому что технолог за него вступилась и доказала, что он не виноват. Кинг Конг отделался ушибами и химическими ожогами, хотя его зрение не повредилось, по разговорам, но на заводе его больше никто не видел, потому, что заставили написать «по собственному желанию».
А вот рыбы в аквариуме погибли. Когда Денис нес декапир на третий этаж он смотрел на аквариум, в котором остались только водоросли и жалел рыб.

В конце сентября приятно ходить в лес и собирать грибы, думая о том, что наступающей зимой тебе будет уже тридцать, а лето 1994 года в твоих местах выдалось сухое, поэтому и грибы сухие. С лесистых гор течёт маленькая речушка, ближе к воде на пнях растут опята.

Опрометчиво это, не брать в лес воды. Чистишь грибным ножиком лесные яблочки, грызёшь, чтобы утолить жажду, не можешь преодолеть себя и выпить воды из ручья.

В лесу не стоит думать, что тебе уже двадцать девять лет, ты почти, что старый, и что-то идёт не так. Нашёл несколько больших и свежих свинушек в куче валежника, собрал в отдельный пакет. Раз они считаются условно съедобными, то домочадцев угощать ими не будешь. Водка тоже условно – пищевой продукт, притом гораздо опаснее свинушек. Свинушки накапливают какой-то мускарин. Водка накапливает глупость и красный цвет физиономии. Однако её употребляют чаще, хоть и травятся, а ты шестнадцати лет собираешь грибы один, не любишь когда в лесу с тобой люди. Каждый год их собираешь, внимательно перебираешь каждый гриб, никогда не берёт гриб, если не уверен, поэтому не отравился ни разу. А вот млечники не берёшь, хотя их много, красивые грибы, можно вымачивать и солить, но у тебя какое-то предубеждение против грибов, которые не надо отваривать, а предполагается солить и есть сырыми.

Млечники можно пожарить теоретически, но из них жарёха горькая получается, Ленерт однажды долго варил млечники, потом сливал воду, надеясь выварить горечь, тем не менее всё, что было на сковороде пришлось выбросить: млечники в жареном виде горькие.

До темноты надо вернуться, (раньше, какой там до темноты?!), раньше, потому, что идти через дачный участок, через кукурузное поле до троллейбусного управления, а грибы ещё перебрать надо. И нести два больших пластиковых ведра, одно полное осенних и летних опят вперемежку, другое полное свинушек. Суббота. На рабочую неделю грибов ему хватит.

Читает на стене заводоуправления завода «Полупроводники»: «Электрон так же не проницаем, как и атом» В. И. Ленин.

Каждый раз, приезжая на конечную остановку всех троллейбусов города, потому, что тут троллейбусное управление, задумывается о том, какое практическое применение может иметь эта замечательная фраза…

В лес надо ходить, чтобы успокоить нервную систему, потому, что во вторник будет рассматриваться в суде дело о разводе с женой.

Инициатором развода был Ярослав Ленерт. Жена по многу месяцев оставалась у родителей в Ворошиловграде, ехала в Энск с трудом, Ленерт не хотел бросать дом в Энске. Они почти не ссорились, просто по мере развала страны разваливалась и семья.

После получения справки о расторжении супружеских уз, Ярослав поехал к другу Васе Школьному, выпить по случаю этого события, неизвестно несчастного или счастливого, но однозначно судьбоносного.

Вася Школьный на три года моложе Ярослава, но опыт в делах брачно-разводных дел имел достаточный.



Не спеша цедя рюмку дешёвой водки, купленной в овощном магазине на «Горняке» в количестве трёх (меньше при разводе не полагается) бутылок Вася, глубоко затягивался сигаретой «Магна» вещал : «Знаешь, старик, разводы бывают двух видов- одни из за постепенно обнаружившихся несовместимостей а другие от рогов. Лучше когда от постепенно обнаруживающихся несовместимостей. От рогов у меня ещё ни разу не было.»

-А ты что об этом думаешь, Уилли?- спросил он у принимавшего участие в распитии Игоря – драматурга и поэта, работавшего литературным секретарём в газете «Северный Кавказ».

-Я думаю, что ничего разводе хорошего нет,- ответил Игорь, но и особенно плохого тоже нет.

Уилли мог вот так глубокомысленно сказать и ничего не сказать одновременно.

Уилли тоже разведён и женат повторно. Жена –поэтесса, на момент их женитьбы студентка литературного института имени Горького . Вилли никогда о ней не говорит. Всё, что известно о текущей семейной жизни Уилли, только то что живёт его семейство на «Искоже», что дочка маленькая подрастает. Но это в конце концов каждого личное дело: не хочет Игорь про семью рассказывать, так и не надо.

Потом Уилли добавил, что в его случае инициатором развода была супруга, что дело было давно, в Днепропетровске, что он счастлив сейчас, и если семейная жизнь не клеится, то надо разводиться.



В среду у Ярослава, работавшего школьным учителем по изобразительному искусству, будет методический день. В субботу уже бывшая жена, забирает обоих детей, сына и дочь уедет в Луганск. С недавних пор это заграница.



«Электрон, так же непроницаем как и атом», -вдруг ни с того ни с сего произнёс Ярослав.

-Что ты хочешь сказать этой цитатой?- осведомился Уилли.

-То, что в воскресенье прочёл это на стене административного здания завода полупроводниковых приборов, когда за грибами ходил и до сих пор вникаю.

-У тебя сейчас есть кто-нибудь? Может с бабой какой тебя познакомить? -спросил Василий.

-Нет, - ответил Ленерт, сам разберусь.

- Так ты же в школе работаешь, - вставил Уилли- я сам вел в школе русский язык и литературу, как раз перед разводом. Там молодых учительниц пруд пруди. А ты хоть и не Аполлон, так сказать,(Уилли любил говорить эту фразу «так сказать») но парень спортивный, найдёшь себе какую-нибудь достойную интеллигентную даму сердца, обольстишь, какие твои годы…



От Школьного Игорь и Ярослав ушли вместе и против против обыкновения не поздно. Ярослав проводил Игоря до серой искожевской( потому что микрорайон, где жил Мазуренко назывался «Искож» ) пятиэтажки и побрёл к родительскому дому в Александровку(так назывался граничивший с Искожем микрорайон, где обитал Ленерт.



Ленерт не хотел думать об устройстве личной жизни. Ему вспоминался лес, круто уходящая наверх дорога, солнце и тени, свинушки, большие как грузди, которые он собирал, разгребая хворост, млечники, красными огнями горевшие в осенних листьях, красноголовые, напоминавшие светофорные огни.

Угораздило же его доходиться в увольнение во время службы в Ворошиловграде до женитьбы и приехать на дембель под руку с женой в интересном положении.



«Съездить бы в Приэльбрусье нормальных грибов набрать, белых или подберёзовиков, думалось Ленерту- только откуда машина, деньги и время, если и без того маленькая зарплата школьного учителя по изобразительному искусству после развода урезалась на тридцать три процента.



« А вот под Луганском в лесах больше грибов, -подумалось Ленерту, только вот теперь когда я попаду, в этот самый, Ворошиловград, ой простите, не привыкну никак, ну Луганск, ну конечно же Луганск… В гости туда уже не поедешь.



Сентябрь на излёте в прошлое чередовал дождливые и и сухие дни. Это хорошо после засушливого лета. Значит, грибы ещё будут, только некому теперь их мариновать и закупоривать в семьсот граммовые банки. Да и не для кого. Хотя привычка ходить за грибами по окрестным лесам осталась.



В первых числах октября позвонила Мона, в миру скульптор Елена Мамонтова. Они дружили, дружили в хорошем смысле этого слова, и если между мужчиной и женщиной одного приблизительно возраста может быть то, что может называться словом «дружба», то именно это между ними и было.

Голос из синего телефона с дисковым наборником.



«Ленерт, сводишь меня за грибами? Только чтобы они обязательно были.»

«Свожу, только будем собирать рядовки. Собирать будем под моим чутким руководством.» -согласился Ленерт. После развода его тянуло к общению с природой.травление

«Когда соберём поедем к тебе и я лично просмотрю каждый гриб. Каждый отдельно взятый. Ты мне слишком дорога, чтобы я допустил твоё отравление, а у таких рядовок есть похожие грибы, но они токсичные.»

«Значит в воскресенье. У меня есть бутылка чёрного вина из Абхазии. Очень давно хранится, ещё с довоенных времён. Разопьём за удачный сбор. Но если не соберём, тоже разопьём.»

«Замётано. Выходим рано, едем первым автобусом»



В трубке синего телефона с диском из прозрачной «под стекло» пластмассы гудки.



Мона ходила по лесу хорошо, почти не уставая. Ленерт повёл её к своему заветному месту, в район серных ванн. Грибов было немного, но Лена стала собирать шиповник.

Вечером они сидели в мастерской у Лены, пили чай.

-Лена погадай мне.

Если верить гаданиям, то в недалёком будущем у Ленерта должна была появиться дама, которая разобьёт его сердце…

-В первых числах октября ещё раз сюда придём,Ленчик. Грибы точно будут.



Дома Ярослав поменял лампу в старом ламповом телевизоре и с трудом но настроил один канал.

Приблизительно в середине октября Ленерту позвонила некая Лариса работавшая врачом и попросила позаниматься немецким, потому, что собиралась в Германию. Лариса была почти вдвое старше, её старший сын был почти Ленертов ровесник и в дамы сердца она никак ему не годилась…

Лариса жила в центре города, добираться к ней предполагалось на доживающем последние дни горчичного цвета «Икарусе» с прицепом.

Ленерт ехал домой после частного урока немецкого языка, был полный теплого и мягкого солнца день, его взгляд упал на женскую смуглую руку, лежавшую на поручне, за который следовало держаться едущим стоя пассажирам. Ослепительно белый луч солнца лежал на бежевом приталенном пиджаке, если под пиджаком и была блузка, то с коротким рукавом.

Ярик сидел на варварски изрезанном стуле старого, ещё советского горчичного «Икаруса» и бесцеремонно, со спины разглядывая идеальную по его мнению фигуру молодой женщины, с выгоревшими и некрашеными русыми волосами, в стареньких светло синих застиранных(естественной застиранностью а не искусственно состаренных) джинсах, белый луч солнца лежал на плече пиджака, джинсы были длинные, обычного кроя и заканчивались такими же белыми кроссовками.

Бывшая жена была рослой брюнеткой, а эта была невысокой, внешне она напоминала ему его самую первую девочку из далёкой юности, Ярослав даже забыл, что неприлично пристально, ну пусть хоть сзади глазеет на женщину.

Вот уже более двух месяцев близких отношений с противоположного пола у него не было, развод нервотрёпка, разговоры, дружеские попойки.

«Какая фемина, Ленерт!-сказад он сам себе- с ума сойти какая фемина!»

Секундой позже он узнал изменившуюся Наташу Цраеву с их района. Она училась в одиннадцатой школе, он в двадцать первой, он встречал её давным - давно на каких-то магнитофонно танцевальных посиделках, которые любил устраивать его друг Денис Швагерус.

Эта Цраева была первой красавицей у себя в школе, была вся такая эталон стиля, вся такая идеальная, недоступная, просто была какая –то вечеринка ничему особенно не посвящённая, собралась кампания из соседних дворов, там была ещё этого Дениса Швагеруса сестра старшая и её подруги, был август 1983 года, Денис получил отсрочку от призыва в ряды, пригласил своих однокурсниц из университета.

Ленерт встал со своего сиденья чтобы поздороваться с Наташей Цраевой, просто, чисто по человечески, без задних мыслей, просто привет как дела. А ещё ему хотелось увидеть лицо прекрасной незнакомки.

Узнавание длилось долго, с рассматриванием синих глаз, губ, загорелой до состояния полированного коричневого письменного стола красивого, настоящего южнославянского типа лица с полными губами, губами чуть подкрашенными светлой помадой и серо- голубыми, очевидно тоже узнающими, теряющимися в поисках узнавания глазами.



Та самая Ленка Снегирёва, полненькая, не снимающая очки, в шуршащей явно не дорогой и не импортной курточке, не модная, не посещающая школьных дискотек Ленка Снегирёва с комсомольским значком на школьной форме, вдруг превратившаяся в сногсшибательную женщину.

Он проехал свою остановку, понимал что проедет ещё много остановок, понимал, что автобус в конце концов едет по городу, что можно перейти через улицу и сесть в автобус, едущий в нужном тебе направлении.

Они говорили о разном, он промолчал о том что разведён, хотя обеих не видел уже лет более десяти как, поэтому они и не знали, что он был женат и уже разведён, что привозил жену из Луганска, потому что служил на в Украинской ССР в городе Ворошиловграде и вместе с демобилизацией и возвращением домой привёз жену, которая уже третий месяц ждала Веронику, что когда был дембель ещё были живы все, а теперь дед уже на небесах,но живы остальные вроде, что бабушка живёт «в старом доме» папа с мамой на «Горняке» в квартире, что завод закрылся и отец, работавший инженером –конструктором работает подметальщиком улиц в «Горзеленхозе», а ему Ленерту удалось устроиться школьным учителем по рисованию.

Ему удалось узнать Лены Снегирёвой адрес, это было в старом центре города в районе кафе «Купола» только к речке, он боялся забыть адрес, времени в тот день было ещё много и он решил сразу поехать туда, чтобы визуально запомнить, но приехав домой и размашисто, в своей комнате, куда кроме деда и него никто никогда не заходил, там лежал очередной начатый и не законченный дневник на полированном письменном столе( он вспомнил её загорелое лицо) и размашисто написал крупными буквами её адрес и имя, надо же её оказывается не Оля звали, а Лена.

Хорошо когда суббота, когда не надо идти на работу, кода тебе тридцати ещё нет и кажется что всё ещё впереди, ты разведён и у тебя больше трёх месяцев не было женщины, но ты ещё думаешь, что всё впереди.

И завтра придёт новый день, и его наступление будет неизбежным и никто не в силах предсказать, каким он будет.

Вечером он поехал к другу детства и однокласснику Андрею Мыльникову, рассказывать о встрече с женщиной из параллельного класса. Андрюха оказался дома, оказался рад его приезду, сказал что ездил в командировку в Ингушетию и принёс травяную настойку цвета красной умбры, принёс домашней со своей дачи квашеной капусты. Они посмотрели «Музыкальный обоз» и «Подводную Одиссею команды Кусто», потом сходили в соседний магазин за просто водкой а Андрюха постелил ему на своём диване а сам раздвинул старенькую кресло кровать. Они выкурили все Андрюхины запасы сигарет, вспомнили все школьные годы.

Вечером, допивая настойку цвета умбры, Ярослав позвонил по светло синему небесного цвета Андрюхиному телефону Моне, в миру просто скульптору и члену Союза художников Елене Мамонтовой, чтобы она ему ещё раз погадала, на сей раз более предметно. Когда они перебирали школьные фотографии, они обнаружили таки у Андрюхи в альбоме фото с какого-то школьного субботника, где эта Лена Снегирёва всё же была и утром, выпив крепкого кофе Ярик направил свои столпы в скульптурную мастерскую, которая находилась в пятиэтажке напротив дышать перегаром и показывать на фотографию, где на заднем плане совсем в детском варианте и едва различимая, но в почти в полный рост и заслонённая мальчиком с веником в руках эта самая Елена Снегирёва всё же была.

Мона пришла в мастерскую в столь ранний час в основном из за того, что обещала Ленерту, был десятый час, приходившая обычно ближе к полудню Мона поморщилась от его амбре.

-Со Школьным пили? –был первый вопрос.

-Нет с Мыльниковым.

Мона хорошо знала обоих. Школьный какое-то недолгое время был мужем Мамонтовой, она знала что не пьющий в повседневной жизни Ярослав напивался так когда у него случались неприятности, позволяя себе это исключительно по выходным. Добрая ведьма Леночка Мамонтова, в твоей мастерской всегда находился эликсир для погорельца.

Мона открыла шкафчик, достала из него большую бутылку в оплётке, налила в высокий, розового стекла по края рубиновой жидкости.

- На выпей, страдалец, только учти больше не налью.

Ленерт выпил полстакана темного, напоминающего церковного вина и стал излагать историю вчерашней встречи.

У Ленерта был друг на районе, занимавшийся на полном серьёзе колдовством, всеми видами магии, оккультных наук и всего прочего, звали парня Виталий, фамилия была Отто.

Так вот этот самый Виталий Отто, который знал Мону только заочно, перед отъездом в Германию на постоянное место жительства оставил ему бутылку с домашним вином, сообщив, что напиток дескать заколдованный, что знает он о его, ленертовых с женой мученьях, предстоящем разводе и всё прочее, а это дескать приворотное зелье, которое он сделал с одной ведьмачкой.

Отто натавлял: «Хочешь верь, хочешь не верь, но зелье весьма сильное. Сделано по всем правилам и содержит ингридиенты правильные. Судя по тому что я видел у тебя на руке, будет у тебя зазноба, на всю жизнь. Вот только трудно тебе будет с ней сблизиться из-за разных обстоятельств. И тут брат без колдовства не обойтись».

Когда Ленерт слушал Отто, он не понимал почему почти не пьющий Виталий говорил ему всё это так серьёзно. Отто слыл совершенно не умеющим врать человеком, работал врачом в детской реанимации, увлечение оккультизмом не вязалось с его дорогой и добротной одеждой, всей солидной внешностью и манерами.

Теперь Ленерта терзали сомнения, та ли это женщина, которой следует влить приворотное зелье и выпить с ней совместно, потому, что после того как зелье будет выпито, обратного хода уже не будет.

Осень мире это не осень в жизни.Если всё время думаь о завтрашнем дне, то не заметишь сегодняшнего. Нужно следовать однажды установленной взвешенной и уточненной модели бытия. Если у тебя есть воля идти куда – глаза глядят, то отпадает желание выходить из комнаты. Можно прожить выходной день так, как захочешь.

Ленерт оглядывал свою комнату, в которой ничего не менялось без его воли. Японская магнитола, которая покрылась пылью. Маленький телевизор( отец получил расчёт на заводе натурой, ну надо же телевизорами, которые спешно наклепали из залежавшихся на складе мониторов для станков с числовым управлением). Книжные полки, книжный стол, в шкафу ламповая большая радиола «ВЭФ «Люкс», подключённая отцом к антенне на крыше и хорошо, кога надо принимающая радиоволны в диапазоне двадцати пяти и тридцати одного метра и прекрасно ловящая «немецкую волну» и «голос Америки», когда перестали глушить стало не интересно. Уехавшая в Луганск жена Ирина всегда обижалась на Ленерта за то, что он никого не пускает в свою комнату, дедова причуда, дед делал этот кабинет для себя, всё было спроектировано так, что не нужно зашторивать окна, потому что единственное очень большое окно выходит на стену пристройки и фрагмент глухого забора к соседям, из окна видно только разросшееся вверх грушёвое дерево, которое Денис каждую осень порывается спилить, но бабушка не даёт, поэтому Денис взбирается на верхушку видеть соседние крыши и горную цепь, в хорошую погоду виден тот самый Казбек, давший название папиросам.

Судьба, интересно находит ли она того. Кому лень двигаться, кому хорошо в этом кабинете здесь и сейчас. Самое странное свойство завтрашнего дня, это то, что он приходит, что надо выходить из этой комнаты, иметь план действий, а тебе просто хочется почитать «На маяк» Вирджнии Вулф и план действий никакой не составлять.

Смысл жизни не может быть найден, но искать приходится всю жизнь.

В воскресенье он обещал повести Мону в лес, собирался уйти далеко за четвёртый посёлок, собирать рядовки и грузди, но весь день шёл дождь.

Дождь, комната где ты один, память, тихие капли с качающейся в окне груши, рваные тучи на фоне серого за фрагментом черепичной крыши, зримой из окна, где давно нет занавесок, кассета в магнитофоне, где музыка перебивает падающие капли, так может быть с кем то сегодня, так могло быть с кем-то много лет назад, взаимоотношение дождя, крыши твоего же дома, после достроек и пристроек предыдущими поколениями дом напоминает лабиринт, но маркер времени всё же эта кассетная магнитола, а когда дождь стихнет надо ехать с матерью на базар т покупать болгарский перец и помидоры, а потом в большой комнате, именуемой зал резать всё это дольками для домашней консервации, думая о том, что виноград надо собрать позже, чтобы набрал больше сахара, потому что вино делать необходимо, и поколения, живущие в этом доме, делают вино, а он привёз во времена до развода ящик этилового спирта с Украины, что им следует крепить вино, а пить разбавленный спирт это быдлячество.

Кассета в магнитофоне с «Титаником» Наутилуса Помпилиуса. Маркер времени –время это зелёные меняющиеся цифры в электронных часах в твоей комнате, «электрон так же непроницаем, как и атом». Мысль о том, что надо бы поехать и нанести визит леди из параллельного класса, но не сегодня, потому что сыро, что дождь возобновился под вечер и «двойка плохо стала ходить. И надо думать, что всё ещё будет, и тяжесть опустится на веки, чтобы глаза увидели новый рассвет.

Потому, что завтра ты помотришь передачу про бордосского дога, узнаешь о том, как рубят древесину на севере Тасмании. При первой же возможности надо сходить в лес. Бодрый голос диктора сообщит о том, что Мюррей в Австралии разбирают на водопользование так, что в некоторые годы он вообще не доходит до океана, что из Европы завезли карпа, поедающего мальков ценной краснопёрой рыбы.

А воскресным вечером ты надел новые джинсы, новую джинсовую куртку, белую рубашку от костюма и посмотрел на себя в большое зеркало на двери старого шифоньера, в которм висели когда-то костюмы твоего деда и сначала висели его галстуки, но теперь там висят твои.

Интересно, как надо в двадцать девять лет наносить первый визит к женщине из параллельного класса, если к тебя не очень обширный бюджет?

В центре покупаешь шоколадку и идёшь. Стоишь у калитки. Тебе навстречу выбегает сразу несколько собачек, не породистых, разных мастей и размеров и все лают. Леди приглашает в дом, леди живёт с мамой и угощает тебя чаем. Смотришь на её пластинки, на старый, но цветной телевизор, (кинескоп уже посажен и цвета тусклые), пьёшь чай, ведёшь светскую беседу, думаешь о том, как она красиво(такие на долго не остаются одни) и уезжаешь, спрашивая разрешения зайти ещё раз, получаешь это разрешение и уезжаешь.

Тебя провожают к калитке. Ты говоришь «Поехали ко мне».

Она не может. Ты добираешься домой в старом автобусе, меха на гармошке порваны и починены, куришь в окно спальни и чувство одиночества усиливается в зелёном свете часов, отсчитывающих время. Время собирать виноград и делать вино, время писать поурочные планы и скучать на педсовете, время гладить брюки, время завязывать галстук, время аккуратно его снимать и надевать, потому, лень завязывать.

Сентябрь превращается в октябрь, потому, что время не хочет стоять на месте и он думает, что это очень здорово родиться в конце декабря, потому, что весь год тебе всё ещё двадцать девять, а следовательно можно ходить на дискотеку, а не танцплощадку на танцы для тех, кому за тридцать.

Приходит сосед по имени Вадим, моложе тебя на пять лет, весёлый, кудрявый, ну прямо твой Есенин, только стихов не пишет.(Ты ещё не знаешь, что какая-то сволота зарежет его в центре города, когда будет январь ещё не наступившего года, но в октябре он заходит и улыбается и живее всех живых.)

У Вадима в пакете бутылка молдавского коньяка «Белый аист». И предполагается ехать к Шурику, в район университета и распить этот коньяк. Всю неделю ты занимался репетиторством, поэтому покупаешь в магазине на своей улице грузинский «Вазиани» и вы едете к Шурику, (все Саши как Саши, а этот Шурик с детства). Шурик женат, жена молодая, возитесь на кухне хрущёвки, жарите на кухне картофель на закуску, детей у Шурика нет, всего год как женат, жена совсем молодая, по сравнению с вами почти тридцатилетними, взрослыми уже, ей двадцать два, она работает в кафе и Шурик нервничает, когда она поздно приходит, но сегодня она дома и на ней халат и она не накрашена.

Шурикова жена смотрит на тебя оценивающе, ты одет в серые брюки и в серую шерстяную куртку реган. Её зовут Люда и она тоже из Энска.

-Ярик, а давай я тебя познакомлю с сестрой.

-В смысле?

-В смысле ты вроде приличный парень, хоть и разведён, а меня есть старшая сестра.

-Старшая это старше меня лет на пять-десять.

-Нет, Лена на пару лет младше.

( Ты думаешь, что это дежа вю, что вокруг каким-то мистическим образом группируются Лены после развода. Ты дружишь со скульптором, которую зовут Лена. Несколько дней назад тебя угощала чаем красивая русоволосая фемина из параллельного класса, которая Лена. Сейчас тебе предлагают познакомиться с ещё одной Леной.

Коньяк добавляет смелости.

-Фотка есть?

-Здесь нет. Она на меня похоже только ростом выше.

-Смотришь на Люду. Редкое сочетание чёрных волос и серых глаз. Длинные ресницы, густые и загибаются.

-Когда поедем знакомиться.

«Она очень красивая, сам бы женился но у меня Ксюша, -вставляет Вадим.( Не знает, что его убьют из-за этой Ксюши на пустыре, где сгорела вечерняя школа, уже скоро, но ты не можешь об этом знать.)



Они вышли к площади что неподалёку от главного корпуса университета.

-Кстати моя сестра здесь училась.

-На кого? Поинтересовался Ленерт.

-На учителя немецкого языка.

Ленерту показалось что он находится внутри «дежа вю», потому, что предыдущая Лена, закончила этот же университет, тоже на филолога и учителя английского.

-Я плачу, сказал-сказал Вадим усаживаясь на переднее сиденье салатного цвета двадцать четвёртой «Волги».

Когда машина ехала через центр, в окне мелькнул домик, где жила Лена, которая из параллельного класса, с фотоальбомами, пласинками, фотками и фотоаппаратом «Зенит», сердце сжалось, захотелось выйти из машины, постучаться в этот двор, он был там всего один раз, его встретили радушно, напоили чаем, поводили до калитки, нет надо ехать, сейчас надо ехать.

Улица, на которую приехало такси была узкая, в частном секторе и называлась Козлова. Несколько строений в общем с соседями дворе, чистенькая гостиная с пианино.

Худенькая, стройная смуглая сестра, на вид моложе Ярослава, но не намного. Не расстающаяся с сигаретой. Смотрит на Ярослава оценивающе, бесцеремонно и холодно.

У них с Людой есть ещё старший брат, но от другой мамы. Мама жива, это есть Лены мама. Люда рассказывает сбивчиво, но понятно, та женщина от которой старший брат, в Энске, живёт где-то не далеко, тоже в этом районе. Старший брат живёт со своей мамой. У него есть жена и сын в третьем классе.

Их мама была второй женой их отца. Она уехала в «дальнее зарубежье» и вышла там замуж. Девочки выросли с отцом и мачехой. Мачеха была хорошая, но выпивала много. Пьянка до хорошего не доводит.

Ярослав печально смотрел на принесённую отцом по случаю гостей большую бутылку водки «Распутин», потом на часы. Стал обдумывать пути к отступлению, завтра уроки рисования во вторую смену, это после четырнадцати.

Ярославу хотелось подняться и уйти. В голове крутились слова песенки из кассетника Шурика, которая играла перед выходом из квартиры Саши, там что-то пелось про скрипку, леса лужи и грязь дорог.

В голове мысль о том, что всё что сейчас происходит это дежа вю.

Папа прикольный. У обеих дочерей его глаза, не естественно большие, серые и пристальные. В комнате пианино, но на нём никто не играет. И бобинный магнитофон старый, ламповый. Но в нём вполне современные записи -видать Шурика работа. И снова эти слова «Сотни тысяч лет нам ждать возничего и с окриком –Слазь!».

Папик посидел, выпил, ушёл в другое строение- их несколько в этом дворе.

Люда шепнула на ухо: «Сестра хочет с тобой потанцевать, но стесняется об этом сказать».

«Шурик, поставь заново вон ту песню, про скрипку».

-Про какую скрипку. Ты Саруханова имеешь в виду.

-Ну ты понял, что я имею в виду, поставь заново песню.

Шурик поставил магнитофон на перемотку. Аппарат неожиданно хорошо функционировал для своего почтенного для магнитофонов возраста.

Когда Ярослав танцевал медленный танец, его не оставляла мысль о том, что однажды всё это уже было: бобинный магнитофон, водка в простых гранёных стопках, запах сигарет «Эл энд Эм», песня Игоря Саруханова… (Узнал от Шурика автора слов и музыки».

Сказал Елене Рафаиловне, что зайдёт в четверг.

-После дождика?- спросила Елена.

-Дождик не обязателен, в пятницу у меня методический день. Значит нет уроков рисования, которые я веду.

-А пропуск знаешь?

-Какой пропуск?

-Чтобы прийти сюда нужен пропуск. Бутылка хорошей водки, батон колбасы И пачка «Эл Эм».

-Замётано. Только если дождя не будет, я всё равно приду…



Ярослав побрёл домой, от Козлова до его улицы можно было дойти пешком.

Перед сном долго лежал в горячей ванне.

Ночью ему снилась блондинка из параллельного класса.



Утром нужно было отглаживать брюки от костюма, надевать галстук и ехать в школу, для того чтобы во вторую смену рассказывать школьникам о линейной перспективе.



Четверг наступил быстро и в четверг был дождь, серое небо и внезапно похолодало. А к четырём часам пополудни дождь стих, в лужах отражались белые клочья облаков, деревья, повсюду были дождевые черви, напоминавшие не воплощенные замыслы.

Куплен на базаре батон сырокопчёной колбасы. В киоске неподалёку от дома приобретены две пачки синего «Эл энд эм».Водку надо покупать в магазине, чтобы на палёную не нарваться. Взял сразу три бутылки, чтобы хватило наверняка.



Ярослав брился долго и методично, перебрал все сорочки в гардеробе, всё отклонил, надел рубашку из джинсовки, чёрные джинсы.



Дома были Лена и её отец. Отец может и не рад был Ярославу, но бутылка водки сделала его куда радушнее.



Лена пригласила его на кухню, кухня была в соседнем строении.

Ярослав привыкший, к тому, что дома все ножи были отточены до состояния бритвы, отметил про себя, что на кухне нет ни одного острого – Ленины ножи даже помидоры толком не резали.

-Куда Шуриик только смотрит?

-Мужика в доме нет.

Лена сказала это то ли грустно, то ли с иронией.



Кухня соединялась с ещё одной комнатой- там была спальня Елены. В спальне было всё очень лаконично- какой то коврик над кроватью – синего цвета с геометрическим рисунком, напоминающим творения Малевича, простая белая побелка, большое окно с прозрачной занавеской с видом на деревянный туалет типа «сортир».

-Какой омерзительный привкус у этой водки,-вдруг обронил Ярослав тоном каким было сказано : «Какая гадость эта ваша заливная рыба.»

Лена ушла в дом и вернулась с бутылкой коньяка.

Ленерт подумал, что это знак.

Коньяк оказался неожиданно качественным, такой добротный вкус советского настоящего коньяка.

«Папа хранит для особых случаев.»

Ярослав наблюдал, как она курила. Большие серые глаза смотрели на горящий конец сигареты внимательно, словно стараясь что-то там рассмотреть, серые глаза не вязались с чёрными прямыми волосами.



Ленерт проснулся на широкой железной кровати ощущая тяжесть женской головы. Она спала, прижавшись к его груди.

В комнате был виден лунный свет, несколько звёзд, заблудившихся в сплетении листьев и занавесочной тюли, был слышен лай собак. Рука на его плече была неожиданно жилистой и тяжелой.

Ярослав обхватил положил свою большую, широкую ладонь на кисть её смуглой жилистой руки и выстегнулся в тяжёлое пьяное задумье, лишённое сновидений.



Утром его напоили растворимым кофе и поцеловали перед дорогой. Его ни о чём не спросили, он ушёл.

В полдень позвонила Мона, пригласив её в воскресенье в фонд культуры. У неё было открытие выставки, выставка называлась «В поисках Божества.»

Ближний круг Моны после открытия выставки поехал на машине кого-то из близкого круга отмечать это событие в мастерской.

Мона всегда угадывала его мысли, его действия, Мона его видела. На выставке была атмосфера покоя, умиротворения, какой-то особенной энергетики, это не поддаётся описанию при помощи слов.

Его визит был визитом вежливости, он хотел уйти, хотел повторения сумасшедшей бессонной ночи. Мона сказала : «Есть разговор, не уходи пока все гости не уйдут.»



Из гостей в основном были художники из соседних мастерских, Ленерт отмалчивался, читал томик философа Соловьёва, обнаруженный в мастерской, пил чай из трав и скучал.

Когда ушёл последний посетитель, им был широко известный в Европе живописец, чьи работы совершенно не нравились Ярославу, но нравились Моне.

Мона сказала: «Признавайся у тебя новая дама сердца?»

-Лена я тебе ничего не говорил.

-Мне не надо говорить, я вижу.(Мона в очередной раз поражала экстрасенсорными способностями».

Я тебе сейчас погадаю.

Мона принесла колоду гадальных карт со словами: «Я вижу, что ты влюблён и торопишься к той, которой влюблён. Я должна тебе на неё погадать.»

Мона несколько раз раскладывала карты, Ленерт смотрел на копну рыжих волос, на её худых плечах, на фенечки из бисера на запястьях, на бусы, на многочисленные вазы в мастерской.

-Ту, что сейчас с тобой ты должен оставить.

-Лена, помилуй, почему.

-Потому, что карты говорят, что не по судьбе.

-Но мне хорошо с ней.

-Садись вон на то кресло, я буду чистить твою ауру.

-А что дальше?

-Карты говорят, будет знак?

-Какой знак, когда.

-Скоро, ты увидишь.

-А если не будет?

-Если не будет, значит так тому и бывать.

Мона усадила его на деревянный стул и сделала несколько движений ладонями вокруг головы. Со стороны это выглядело так, как будто она что-то искала вокруг невидимого шара вокруг головы Ярослава и стряхивала на пол.

Ярослав вышел из мастерской, взглянув на светящиеся огни «Дворца культуры строителей», взглянул на светящиеся огни пятиэтажки, где жил школьный товарищ Андрюха, вдохнул воздух уходящего сентября, ощутил вибрации города и запрыгнул в горчичного цвета «Икарус», усевшись где-то в хвосте автобусного прицепа.

До дома ехать почти через весь город. Проезжая мимо железнодорожного вокзала Ярослав почувствовал желание выйти и направиться к дому на улице названой в честь кого-то, у кого была фамилия Козлов. «Революционер, вероятно», подумалось.



Сентябрь отгорел и кончился, электронные часы в кабинете исправно горели зелёным огнём, отец и мать жили в своей двухкомнатной квартире в микрорайоне в противоположной части города и Ярослав Ленерт продолжал жить в старом но большом и когда-то полном жизни доме, одноэтажном, но с большим количеством комнат, с двумя кухнями, потому, что когда-то в доме жили две семьи, а теперь не одной.



Бабушка сказала, что бывшая жена отказалась от гражданства России и приняла гражданство Украины. Она сообщила об этом по межгороду, позвонила когда Ярослав был на работе.В Чечне, которая географически была совсем рядом творились какие-то странные, непонятные Ленерту события, дома он совсем не говорил с бабушкой по русски, но когда переходя на немецкий он этого не замечал. Его маленькая Германия на шести сотках с грушёвыми, яблоневыми и абрикосовыми деревьями и громадным грецким орехом перед решётчатым железным забором двора.

Он занимался с восемнадцатилетним парнем с фамилией Бреннер, Бреннеры жили в центре города, своего родного, как и многие советские немцы, давным - давно не помышлявшие об исторической родине они (естественно?), не знали.

Отчим и мама никуда выезжать не собирались, мать в отличие от Ярослава говорила на немецком очень неуверенно, ошибалась в каждом предложении и переходила на русский.

Ленерт засыпал в спальне на широкой кровати из дерева, сделанной ещё дедом Андреасом( которого окружающие звали Андреем, но он был Андреасом), кровать имела такие размеры, что даже высокому, носившему одежду пятого роста Ярославу можно было спать там поперёк.

Особенно тяжело было заходить в детскую. Бывшая жена оформила украинское гражданство. Так сказала бабушка. Ленерту жаль. Это она рвалась в свой Луганск. Он не бросит этот дом, уже третье поколение их дом, такие дома- замкнутые, живущие вне политики миры.

Ему думалось, что надо поехать на Козлова, заснуть со смуглолицей черноволосой женщиной на кровати с видами на звёзды, но что-то мешало.

Он точно знал, что в гостях у неё со всей очевидностью придётся пить, это выбивало из колеи, к тому же уезжавшим нужно было быстро ставить разговорные навыки, а это требовало ясную, по меньшей мере трезвую голову.

Был ещё не очень холодный день раннего октября, обычный для тех мест, серый, переменно облачный.

В центре города он встретил блондинку одноклассницу, у которой был в гостях один раз. у самую, которая очень красивая из «Икаруса»

Оно шла с мальчиком лет десяти, на ней была брезентовая мокрая штормовка, она пыталась укрыть мальчика от дождя куском брезента, он подошёл, как –то неловко спросил разрешение зайти завтра, получил это разрешение, долго смотрел вслед блондинке и мальчику(она сказала что это её естественный цвет).

-Вы откуда?

-С рыбалки.

-Много рыбы наловили.

-Ни одной.

-Можно я зайду в воскресенье.

-Не знаю. Попробуй…



В субботу Ленерт и Мона выходили из леса, у каждого было по два пластиковых ведра рядовок, под народным названием «синий корешок». Ленерт заметил, что немного сбился с тропы и вышел к маленькой, но бурной горной речушке не в том месте, где брод.

- Ярослав –мы заблудились?

-Нет, Лена, я уже выходил к этой скале на том берегу? Я хорошо знаю этот лес. Мы просто заболтались, пока собирали грибы.

-Мы пойдём по руслу?

-Нет, мы пойдём на запад, там широкая грунтовая дорога.

-Ты уверен?

-Лес это не сердце, Леночка, если знаешь лес, то всегда выйдешь. А если бы я не знал хорошо это место, не взял бы тебя. Через тридцать минут хода будем в посёлке.



Лес постепенно редел, из за деревьев показалась стоящая на окраине посёлка наполовину развалившаяся водонапорная башня. Старый дребезжащий «Лиаз» вёз в направлении домашних очагов, кисточки на бахроме над ветровым стеклом вздрагивали, временами соприкасаясь между собой. Улыбалась глупой улыбкой молодая женщина с «гэдээровской» переводной картинки.



В лесу тропы изменчивы, они могут зарасти кустарником, могут стать более битыми, но их можно хорошо изучить и набравшись опыта, ходить по ним уверенно, как по комнатам своего жилища.



У судьбы не бывает изученных троп. По какому –то странному совпадению вокруг Ленерта оказалось три женщины, три Елены.



Было какое –то пограничное состояние между полуднем и сумерками :в оранжево красном, перемежающемся с лимонного цета и зелёным от деревьев далеке жёлтыми огнями горит город, надвигающийся под колеблющимися чёрными силуэтами бахромы над ветровым стеклом.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 45
Свидетельство о публикации: №1210406415025
@ Copyright: Мастрадей Шанаурин, 06.04.2021г.

Отзывы

Добавить сообщение можно после авторизации или регистрации

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1