Лотофаги - 2


11 августа

На прикроватной тумбочке пикнули часики. Илья захотел и не смог перевернуться на другой бок и тогда понял, что отдавил руку. Это его разбудило. В мятой одежде, он лежал на кровати бок о бок с Кристиной в её сторожке. Включенный старый телевизор транслировал белый шум. За окном сбывался рассветный час.
Илья привстал – рука плетью упала на пол. Кристина потянула на себя одеяло, уткнулась лицом в подушку. С минуту Илья сонно щурил глаза, высматривая очертания предметов в полумгле крохотной комнаты. Действующей рукой он нащупал на полу сигареты и зажигалку, закурил. Затем поднялся и, шатаясь, пошёл к двери. В соседней комнате на полу, на двух составленных креслах и раскладушке спали дети: всегда хмурый Милан, заводная темноокая пятиклашка Злата, крикливая Лизка. Неосторожно распахнув дверь, Илья разбудил мальчика – он молча поднялся, перенёс постель ближе к стене. Илья вывалился на улицу, обогнул домик, возле компостной ямы нагнулся и его вырвало чем-то клейким. Рука заныла от прихлынувшей крови.
Напоенный полночной свежестью ветер трогал ветви садовых деревьев, шевелил побеги пырея возле заборов, клонил затяжелевшие от росы бутоны цветов на ухоженных грядках.
Отплевавшись, Илья побрёл домой. Нужно озаботиться похмельной лихорадкой, которая, как он знал, попортит ему наступающий день. Дома, припрятанные, лежали кое-какие деньги, и теперь ему взбрело в голову проверить, целы ли они. Придя, он разыскал в серванте книгу, в которую заложил с вечера оставшиеся сто рублей, раскрыл её и понёс с собой в постель. Несколько раз повторил вслух название - книга называлась «Девяностые годы». На мягкой обложке были нарисованы уставшие крестьяне в широкополых шляпах: один, с голым торсом, стоя, пил из кувшина; второй дремал, опершись на лопату.
Положив роман под подушку, Илья завалился спать и скоро по дому разнёсся его перегарный храп.

Наталья Игоревна того только и дожидалась. Накинув халат, она аккуратно выбралась из кровати и вышла в кухню: надо было согреть и упаковать обед. Сегодня её смена. Она дежурила на КПП фанерной фабрики, сутки через трое.
Повинуясь привычке, она закружилась в давно и хорошо заученном танце: во-первых, умыться и сготовить завтрак, убрать в пакет постиранную сменную одежду, разогреть и наполнить съестным термосы. Управляясь с делами, Наталья Игоревна с удовольствием отмечала, что чувствует себя отдохнувшей и готова следующие сутки работать усердно и добросовестно, чего давно уже с ней не бывало.
Перекусив, она достала из погреба срезанные вчера грибы. За ночь они подсохли, кожица сделалась мягче, волшебный запах истончился, но не исчез, так что в груди защемило от приятных воспоминаний. О, если уже запах производил столь дивный эффект на неё, то как скажется вкус?!
Чтобы совсем размочить мякотку, Наталья Игоревна потушила грибы с овощами, а затем прокрутила их в мясорубке. По вкусу получившийся соус напоминал какую-то экзотическую дальневосточную приправу - вкусно, но ничего сверхъестественного. Упаковав всё в термосы и пластик, Наталья Игоревна взяла ключи от гагаринской квартиры и отправилась на работу.

В 6:10 Юлька выехала на МКАД. Просторные улицы ещё не успели заполниться транспортом, и она медленно, с удовольствием, катила по малолюдной Москве. На шоссе прибавила газу, и уже скоро за окном, перерытые техникой, открылись поля с заборами недостроев, а вдоль обочин замелькали жиденькие косы берёз да потемневшие от времени избы. И сразу стал омерзительным говор кривляющихся радиодиджеев. Юлька выключила магнитолу, открыла окно и ушла в дневники памяти.
Двадцать шесть лет назад она обрелась в теле мальчика и получила мужское имя - Юрий. Детство проходило в тихом приуральском городишке, где разные люди, выходя поутру из квартиры, через час могут запросто встретиться на работе, потому что большая часть населения пригвождена судьбой к одному гигантскому предприятию. Таким предприятием в родном Краснокамске был целлюлозно-бумажный комбинат. С ранних лет, мать Юрки – тихое, но своенравное существо – работала на нём в должности аппаратчика химводоочистки. Здесь же она встретила мужа, у которого в год распада СССР нашли уже развившуюся опухоль в лёгких. Взрослел Юрка без отца. Мать, сделавшись вдовой, ударилась в веру, задвинула куда подальше наивные мечты о лучшей доле и потеряла остатки женственности, да и вообще, как казалось, интерес ко всему на свете, и только во имя сына, продолжала отбывать номер среди живых. Впрочем, и сын очень скоро сделался заложником её экзальтированной религиозности: весь быт мать устраивала так, чтобы отгородиться от внешних тревог и предотвратить всякую неожиданность и ради этого неустанно придумывала, а затем вплетала в кружево их повседневности самые невероятные системы предписаний и ритуалов.
К примеру, мать объявляла, что им совершенно необходим плоский телевизор вполстены. Она брала бумагу и карандаш, звала сына, усаживала его возле себя и диктовала, какие траты и на какой срок в их семейной казне следует сократить или искоренить. Памятка пришпиливалась к дверце шкафа и её положения неукоснительно соблюдались до обозначенной даты. Но абсурд ситуации вскрывался лишь тогда, когда только что купленный телевизор вешали на стену. Мать писала очередной регламент и в нём запрещала его включать до и после определённого часа, как будто ограничения, связанные с покупкой, и были смыслом покупки. Иногда на шкафу висело с дюжину самых странных инструкций.
За любым нарушением следовала репрессивная достоевщина: вначале устраивалось дознание на тему того, что именно заставило Юрку преступить родительские заветы; далее путём перехода от политики гневных упрёков к пренебрежительному молчанию осуществлялся сам факт наказания, а завершалось всё совместной молитвой или поднадзорной беседой с батюшкой в местной церкви.
Плоды экзотичного воспитания имеют специфический вкус. С детства Юрка привык с особым трепетом относиться к всевозможным догматам, приказам и нравоучениям, вступая в диалог, он всегда неосознанно ставил себя в подчинённое положение, и ещё ему казалось, что любое устремление к цели непременно означает страдание. При этом удивительным образом он рос открытым, светлым ребёнком. По причине вынужденного многолетнего пребывания в двух параллельных средах, - в школе и дома - он, гибкий как молодое деревце, рано выучился принимать жизнь в самых разных её обличиях. Да, он видел щедроты внешней действительности и, сравнивая её с квартирой, понимал всю нелепость заведённых у них порядков, однако он видел и то, что в этой квартире прозябает родная душа, тогда как полный соблазнами город вполне бесчувствен и грозит проглотить его без остатка. Со временем, глядя на мать, Юрка всё более убеждался, что её своенравность имеет корнем серьёзное психическое расстройство, но с тем всё настойчивее заявляла о себе и мысль, что у него нет никого ближе её, и значит он - любящий сын - должен озаботиться врачеванием. Так, в надежде остановить прогрессирующее безумие матери, Юрка выработал «Доктрину спасения», она состояла из трёх пунктов:

1.) Чтобы не расстраивать мать, я даю обет свято блюсти устанавливаемые правила, ибо каждая новая причуда позволяет ей мириться с несовершенством бытия;
2.) В то же время нельзя забывать, что за окнами действует город, населённый здоровыми, жизнелюбивыми людьми. И, поскольку я её сын, я могу служить посредником между городом и квартирой;
3.) Поэтому я обещаю употребить весь свой ум, свои таланты и недостатки на то, чтобы привнести краски мира в наш склеп, и тем самым обратить тщательно выстраиваемые ею бумажные стены в ворох пустых формуляров.

Изложив «Доктрину…» в письменном виде, он спрятал листок под подушку и по утрам, как символ веры, проговаривал её вслух, а, приходя в школу, сейчас же старался претворить в словах и поступках.
Прежде, хотя и мечталось ему стать точкой узлования коллективной заботы, он словно бы исполнял чье-то злое воление, всегда отстоя в стороне от толчеи и гомона человечьей толпы. Теперь же у него появилась ясная цель и, он схватился на том, чтобы так или иначе войти в круг одноклассников, дабы при их участии вернуть матери радость существования. Замеченное всеми, это стремление стать своим, мгновенно в глазах окружающих превратило Юрку в шута с придурковатыми мотивами и убеждениями. Но он легко принял и эту роль - лишь бы не отвергали.
Новые друзья звали его на вписки, в клубы и на прогулки. А он в свою очередь раз или два в неделю (чаще мать запрещала) зазывал их к себе, отчего уже вскоре каждый знал, что «у юркиной матери беды с башкой». Над ним стали посмеиваться, иногда даже довольно грубо. Но Юрка считал, что раз уж доходит до грубостей, то он в шаге от цели, ибо путь к любой цели неизбежно несёт с собой пытку. И он служил идолу дружбы всё более пышные мессы, так что ничем хорошим это в принципе не могло кончиться.

Это случилось на выходных, когда вся компания собралась за городом по случаю вымышленного праздника. К вечеру сошлось одиннадцать человек парней, все крепко набрались коктейлями, жгли костёр на дворе, орали песни.
Пределы их пьяной удали устанавливали двое: формальным предводителем считался наследник местного олигарха, владельца дома, – Матвей, но в действительности всем заправлял Андрюха, или Томас, как его называли в школе. К утру в угаре чванливого пустословия между Томасом и Матвеем завязался спор. Первый называл себя магом и твердил, что одним мановением рук способен превратить Юрку в женщину, на что второй отвечал глупым смехом, полагая сие невозможным. Ударили по рукам.
К слову, перейдя в средние классы, Юрка, - ещё недавно худой и нескладный подросток, - стал утончённым юношей с правильными чертами лица и мягкими манерами. Томас обвинил его в воровстве, завёл в туалет и произнёс длинное заклинанье о том, что путь к искуплению вины лежит через преображение своей сущности, а в довесок к словам провёл несколько точных ударов в скулу. Никто во всей школе не подверг бы сомнению оккультные знания Томаса - тем сильнее отразилась ярость во взгляде его чёрных глаз, когда заклинание не подействовало. Опечалившись нежданной потерей способностей, Томас приложил невероятное хладнокровие и упорство, дабы не уронить высокого звания, и к утру ему, наконец, удалось подчинить себе волю Юрки, а с ней и законы физики.
Домой Юрка возвратился уже совсем другим человеком. Он не мог поверить в случившееся. Он словно оказался за глухой стеной и все слова и действия, направленные к нему, как будто прилетали издалека. Неужели опасения матери о людях – не пустое проявление болезни? Наутро в школе никто не подал ему руки. На переменах одноклассники толпились возле него и хотя с ним никто не разговаривал, Юрка понимал, что грубые смешки и перешёптывания, разносящиеся по классу, нацелены на него. После школы ему на спину наплевали и каждый почёл за долг толкнуть или обматерить его. Тогда Юрка сделал новое, ещё более мучительное открытие – он ненормален! Он был как мать! А иначе отчего к нему все так относятся? Он женщина – вот он кто! И Юрка решил, что родился не в том теле, а значит должен сменить пол. Но как после перемены пола жить в родном городе? Кто примет его таким? Как сам он посмотрит в глаза матери?
Получив аттестат, Юрка списался на интернет-форуме с благодетельствующим педерастом и тот, узнав об успехах Юрки в учёбе, помог ему устроиться журналистом в столичное оппозиционное издание. Тогда-то твёрдо решив начать жизнь заново, Юрка и перебрался в Москву. 
Не погибни Юрка теперь, так легко и глупо, позже, размышляя о том, что с ним произошло, он обязательно пришёл бы к выводу, что отважился на переход лишь постольку, поскольку полученная им душевная травма требовала от него какой-нибудь реакции о случившемся, а в тех культурных условиях, которые проповедовались его окружением, в тех информационных поветриях, чьим дыханием сегодня и создаётся самость человека, его реакцией могло стать только одно решение – сменить пол. Так как общество сверстников отныне сделалось недосягаемым, Юрка с отчаянием распятого прыгнул в интернет-сети. Интернет казался параллельным миром, казался добрее, терпимее и принимал в свой тихий чертог всех, кого отторгала улица. В интернете был бог. А в мире Бога не было. Куда бы не заносило Юрку в долгие часы странствий по сайтам и поисковикам, он везде мог наблюдать его лик, и сам скоро превратился в служителя этого бога, бога-крестоносца, паука мировой паутины.
Сетевой бог обретался в трёх испостасях: в науке, в деньгах и в культе телесного. Наука шептала, что всё зло жизни состоит в том, чтобы мучиться высокими идеями, тогда как свет истины есть биохимические процессы в мозге, но что можно достичь истины, если свалить из поганой рашки. Деньги указывали, что зло есть только отсутствие денег, известности и эгоизма, но зла можно избежать, если бросить вонючую рашку. Бог тела, являвшийся ему в порно-роликах, где стройные, почти осязаемые тела сплетались в невероятных узлах, вразумлял: смотри! вот оно действительное счастье, счастье комфорта и наслаждений, а выше и глубже ничего нет. Правда это счастье не для тебя, если ты обитатель говняной рашки. От отчаяния Юрка принял сетевого бога и уверовал в него даже до того, что в конце концов принёс ему себя в жертву.
Не умри он теперь, позже, может быть в кризисе среднего возраста, он конечно осознал бы ложь и мерзость этой религии, но и тогда он не снял бы ответственности с ближних, некогда похитивших у него доверие к людям, ибо это по их вине русская провинция так грязна, груба и жестока к носителям тонких интуиций, что необходимо превращает их в отшельников и изгоев. И потому перед ним, - а он безусловно принадлежал к тонко чувствующим натурам, - наверное, и не лежало другого жизненного пути, кроме как стать первертом, которому никто не подаёт руки или же уйти монахом в какую-нибудь глухую обитель.

К восьми часам Юлька проехала Можайск, в половине девятого остановилась на трассе возле палаточного лагеря, чтобы сделать несколько снимков.
Вереница фур вызмеилась на несколько километров и у истока её уже гулко бурлила толпа. Особняком стоял пазик с силовиками – на зевающих лицах было написано, что они дежурили здесь всю ночь. В поле, возле костров и палаток кучкой стояли машины тех, кто прибывал поддержать протестующих.
Юлька оставила свою малолитражку на развилке и, прихватив фотоаппарат, вошла в лагерь. Группа в сорок-пятьдесят человек денно и нощно стояла на дороге, воюя с водителями большегрузов, которые все хотели так или этак проскочить пробку. Юлька сделала несколько волнительных кадров, запечатлев граждан в героических позах: теснящие дальнобойщиков, поющие под гитару или прихлёбывающие горячий чай, который бесплатно раздавали волонтёры некоммерческих организаций, они были по-детски наивны в своём мнимом единстве. И, глядя на эти лица, казалось, что все здесь – честные, умные люди, охранители природы и истины.
Словом, это был уже хороший задел для статьи.
Довольная собой, Юлька поехала в Гагарин. В назначенный час она позвонила хозяйке жилья, которая представилась на авито Натальей Игоревной, и подтвердила, что будет ждать её в центре, на городской площади.

Наталья Игоревна приняла пост, впустила смену, затем проводила ночную и теперь отпросилась у напарника на полчаса в город – отдать ключи. С Юлькой они встретились на площади, возле здания администрации. Разыскать друг друга в уездном городе не составило большого труда.
- Доброе утро! – Наталья Игоревна, подойдя к машине, легонько постучала по крыше.
Юлька опустила стекло:
- Здравствуйте!.. Нам с вами отсюда как лучше: на машине или можно прямо пешком?
- Здесь недалеко вообще-то, но лучше, конечно, на машине…
Юлька указала на соседнее кресло:
- Садитесь! Как поедем?
- Сначала прямо, по проспекту, а потом налево, я покажу…
Когда машина тронулась, Наталья Игоревна спросила ласково:
- Вы к нам в гости или по делу?
- Я по работе вообще. Насчёт протестов…
- Ой, да! – согласилась Наталья Игоревна – Эта свалка… Это ж додуматься надо – мусор в заповеднике сваливать! А вы – инспектор какой-нибудь?
- Ну, почти да – заулыбалась Юлька – Я – журналист!
- Ой, напишите про них, пускай все знают. До Путина дойдёт, может хоть он за нас заступится.
- На Путина надеяться, знаете…
- Да на кого ж нам ещё надеяться-то?.. Вот там налево, за светофором.
Машина встала на перекрёстке. Помолчали. Наталья Игоревна с интересом глядела на профиль девушки, что-то казалось в ней странным.
- Часто вам в командировки приходится ездить?
- Ну, бывает иногда.
- И муж не жалуется?
- Хм! Если бы он был – хмыкнула Юлька.
- Ох-х… – по-женски вздохнула Наталья Игоревна – Во-от к тому дому поворачивайте… Второй подъезд…
Она указала на кирпичную пятиэтажку с мозаикой на торце. Мозаикой был выложен стоп-кадр известной всему миру хроники – хроники первого удавшегося полёта человека в космос. Юрий Гагарин в скафандре с буквами СССР, улыбаясь, глядел со стены куда-то в небеса, а выше над его шлемом взмывала в звёздное небо ракета. Внизу была надпись: «12 апреля 1961 года». Машина встала под липами, против детской площадки. Продолжая праздную болтовню, Юлька и Евхаритская поднялись на этаж. Наталья Игоревна отперла и раскрыла перед гостьей двери. Глазам Юльки предстала однокомнатная малосемейка со старой мебелью и пожелтевшими обоями. В квартире было убрано, но сама скудная обстановка говорила о нерадивости хозяина. Прежде здесь жил Илья.
Сняв кроссовки, Юлька вошла в комнату, огляделась… Кухня с газовой плитой в две конфорки, спальня с продавленным диваном и белыми занавесками, низкие потолки, подгнивший паркет, старый секретер, на нём – телевизор «Hitachi», кладовка в стене и совмещённый санузел.
Угу… угу… - кивала Юлька, обходя комнаты – А горячая вода у вас?.. А! Водонагреватель – вижу!..
Они вошли в кухню. Наталья Игоревна отпахнула дверцу антресоли:
- Вот здесь кружки, тарелки, ложки, всё есть… Электрический чайник, фильтр для воды. Правда там уже менять надо. Вот тут сахар остался… Тараканов у нас нет, всё чистенько…
- Угу… угу… - кивала Юлька.
- Вот здесь ведро для мусора… В общем, всё как обычно. Хлебница - вот…
Наталья Игоревна толкнула балконную дверь, вышла на воздух. Юлька последовала за ней. – Тут можно курить, если вы... Только окурки, пожалуйста, не бросайте вниз, а то, знаете, у нас такой случай был…
- Я не буду, не волнуйтесь.
Юлька изучала пространство, открывшееся глазу. Внизу за детской площадкой пролегала узкая дорога, а за ней блестели под солнцем крыши домов частного сектора. Слышались далёкие жужжания мотокос, да крики птиц над деревьями. Юльке всё нравилось. Она вынула и вручила хозяйке деньги, вышла её проводить.
- Я сама сейчас в саду. В городе меня нет. Так что беспокоить вас некому. Загляну потом уже, когда собираться будете… Только у меня к вам просьба одна: если кто-то к вам придёт и станет расспрашивать про меня или про сына про моего, вы скажите, мол, я ничего не знаю, где и кто… А то, бывало, таскались сюда всякие дружки Ильи моего… Ладно?
- Я в таких случаях сразу ментов вызываю…
- Да нет, вы не переживайте! Всё будет хорошо! – засмеялась Наталья Игоревна – Это я та-ак, на всякий случай. Не пугайтесь.
- Я понимаю.
- Ну-у, тогда всё. Вот ключ. Я пошла.
Едва Юлька распрощалась с хозяйкой, её потянуло в город. Нужно пообедать, прежде чем перетаскивать свой скарб из машины – в квартиру. Она вышла на проспект, поинтересовалась у гуляющих, где можно перекусить, и скоро уже ела в местной столовой любимое ею жаркое с горошком.
Остаток дня она вознамерилась посвятить обживанию квартиры, прогулкам да размышлениям. Хотелось ещё пройти по местным музеям, поспрашивать горожан о заповеднике. Какие тут настроения?

Передав ключи съёмщице, Евхаритская возвращалась на КПП. Зной точно ватой окутывал её стан, сушил горло, навевал сон. Давно уже Наталья Игоревна позабыла о сладком томлении девственницы, очарованной статью широких плечей, сильных рук и правильных лиц - всего того, что свойственно подмечать готовым к зачатию девушкам, но вот словно впервые былые переживания наполняли ей грудь. Встречавшиеся по пути мужчины странным образом нравились и не нравились ей. Хотелось скинуть с себя одежду, пойти по асфальту босыми ногами, и громко смеяться, сверкая снежно-белыми зубами. И пускай все любуются ею издалека, но чтобы никто не лез с похотью. Точно пьяная, она шагала по улицам и, не страшась, бросала в глаза им своё желание, полагая, что уже оно одно может разжигать в окружающих звериную страсть. И эта пробудившаяся вдруг отвага, смелость молодой сучки, эта не весть откуда взявшаяся самоуверенность вдруг достигла такого масштаба, что ей пришлось стрельнуть сигарету и, сев на скамью под тени деревьев, не торопясь, её выкурить. К новым чувствам примешивались воспоминания о вчерашнем многочасовом безумии. Наталья Игоревна уже не шла, а плыла на проходную и, едва заметив начальника смены, стала проситься домой. Она жаловалась на желудок, лгала, что у неё жуткие боли и создавала мимикой страдальческое выражение. В конце концов Наталья Игоревна позвонила сменщице Гале и договорилась, что отработает за неё полную смену, если сейчас Галя выйдет вместо неё. Сменщица согласилась, начальник уступил тоже, так что уже скоро счастливая Наталья Игоревна бежала на автостанцию. По пути она заглянула в магазинчик женской одежды, где приобрела дорогие ажурные чулки. В продуктовом купила тушку курицы, сделала ещё несколько беспорядочных трат. Наконец, взяв билет на транзитный маршрут, пока ждала его, Наталья Игоревна заперлась в кабинке вокзального туалета, чтобы надеть чулки прямо под платье. Ей не терпелось почувствовать кожей нежные прикосновения лёгкой ажурной вязи.

Илья проспал до утра и очнулся, когда почувствовал, что стенки его гортани плотно присохли друг к другу. Опоясывающая боль приступами сдавливала череп. Илья любовно достал из-под подушки книгу, вынул и заложил в карман последнюю сторублёвую купюру. Этого должно хватить на поправку.
В кухне он выпил подряд три кружки холодной воды, осилил тарелку картофельного пюре. Дожёвывая кусок хлеба, вылез на улицу. Полуденное солнце обожгло глаза своей жёлтой патокой. Щурясь от света, Илья повлёкся к дому Кристины. Но в караулке никого не было – ни самой цыганки, ни её детей. Илья купил чекушку водки в дачном ларьке и побрёл вдоль участков, в надежде встретить кого-нибудь из тех, с кем он обычно лечился от похмелья. Однако везде его ждали неудачи: то хозяина не было дома, то он занимался неотложным делом, то жена не пускала. Попутно Илья спрашивал о работе, нужна ли помощь в огороде или по дому. И тоже никто не хотел его нанимать.
Проведя час в бесплодных поисках, Илья вернулся к себе. Пришлось пить в одиночку. Илья вспомнил о том, как оскорбил мать и теперь ему стало нестерпимо стыдно за вчерашнее. В надежде избавиться от чувства вины, он стал изобретать способы примирения и вспомнил, как неделю тому назад мать просила его окучить картошку… Вздумано - сделано.
Наталья Игоревна, возвращаясь в сады, только и помышляла о радостях грядущего вечера, когда блаженное оцепенение заставит её позабыть про все теперешние свои ненавистные обстоятельства.
Войдя за калитку, она краем глаза заметила на грядках сына, управлявшегося с тяпкой. И сразу же догадалась: «Ага! Стыдно! Ничего-ничего, помучайся!» В упор не замечая Илью, она прошла к домику, поднялась на этаж, напялила куртку, вместо корзинки схватила пакет – её с дьявольской силой тянуло в лес.
Когда она скрылась из виду, Илья бросил тяпку, горячо сплюнул на землю и процедил в никуда: «Сходить что ли к Кристине?»
Забыть всю эту чушь… забыть… забыть…

Оказавшись на месте, Наталья Игоревна сбросила платье. В одних чулках она как балерина пошла вдоль луга, высоко вскидывая ноги. Потом улеглась наземь - в сиянии солнца, нагая, перекатывалась по траве и хохотала, точно спятила. Наконец, развязно виляя задницей, подобралась к члену и взгромоздилась на него сверху. Закусив губу, аккуратно задвигала бёдрами. Кончая, сразу переползала на другое место, будто бы её невнимание могло оскорбить кого-то. Вволю насытившись, Евхаритская срубила принесённым топориком несколько срамных грибов – хотела зафаршировать курицу. Сунула это в пакет и обошла окрестности. Там, где поляна затенялась лесом, под валежником нашла неглубокую яму, наполненную белёсой жидкостью. Вода молочно-стального оттенка казалась густой и вызывала в памяти вид плохо разведённого обойного клея. По краям лужи снопами торчали светлые стебельки, скользкие, без цветов и листочков. У воды эти стебли как тиной были обложены плёнками.
«Прямо кладбище мёртвых медуз.»
И было что-то ещё, что-то странное лежало в этом сиропе. Что-то бледное, пупырчатое пряталось под налипшей соломой. Влажное, вытянутое, живое. Наталья Игоревна сломила стебелёк аира и потыкала им в пупырчатое. Пупырчатое оказалось мягким, оно колыхнулось, вздыбилось, описало круг, а после опять упало в густую, полную плёнок, воду.
Наталья Игоревна прянула в испуге назад и повалилась в кусты.
«Что это?!»
От удара часть вязкой воды выплеснулась за края ямы, и теперь «это» можно было рассмотреть лучше. Оно напоминало лишённое пасти, носа и глаз тело морского слона или тюленя, наполовину вкопанного в землю, и, несмотря на то, что тело лежало в низине, от него исходило густое тепло. Больше всего странное существо походило на сильно увеличившийся в размерах, облепленный травой и грязью, серый язык. Наталья Игоревна так и назвала его про себя – язык. Словно бы подтверждая имя, язык снова поднялся над лужей, описал круг и рухнул в быльё. Подойдя, Евхаритская коснулась зернистого эпителия, умилилась и засмеялась. Как и подобает языку, его плоть оказалась нежной. Наталья Игоревна осторожно приникла к нему щекой, стряхнула траву и поцеловала. Язык обвил её. Пока не задремала, она, умащённая клейкой влагой, ласково поглаживала его ладонью.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 05.04.2021 в 03:13
© Copyright: Алексей Струлев
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1