Бродячий маг-искусник. Циприан Норвид


             Бродячий маг-искусник*

Циприан Камиль Норвид (1821 — 1883)

                перевод с польского


Бродячий маг-искусник* шел себе по свету,
С приветом для цветов, растущих при дорогах,
И слуг[1] натруженных, отзывчивых к привету,
Детей, идущих в лес весной в благих восторгах,
В воротах стражников и всякого из люда,
И тут, и там при окнах ищущих приюта.

И вот покинул он предел родного крова,
Столь молодой, предупредительный со всеми,
На двух невест наткнулся прежде, что без слова
Из васильков венки плели под диадемы.
Короны будто синим пламенем объяты
От звезд над сферой зелени всем тоном,
Но не златисты вовсе и не красноваты,
Вовсю лазурью светят как небесным лоном.

Девиц же видя, над работою склонённых,
Вперивших взор[2] в нее лазурными очами,
Уразумел вдруг сразу, что стараньем оных
Погоду держит время легкими крылами,
И начал молвить с ними о погоде истой
И обо всем, что в мире ясно-голубое,
О небе чистом, о воде такой же чистой,
Плаще, которым Девы Божьей[3] изголовье
Он осенял, а также о небесным оке,
Еще бесслезном, и о небе, да, о небе,
На коем также нет ни облачка в истоке,
О мысли, что себя не ведает в потребе...[4]

Когда беседа между ними раскрывалась,
Как из стекла небес на озере кувшинка,
Что в пору теплую, — упала, как казалось,
Тень темно-синяя на их тела как льдинка.
И смолкла дева, та, что менее болтлива,
Другая ж словом захватила оной поле,
И вес обоих стал неравен для порыва
Со всем развитием в кругу речей их боле[5].
А дева та, что всех болтливей, воссияла
Тогда всем полным блеском слова, как комета,
Так, что лазури чистой фон в словах сменяла,
Хоть премилейшей девой славилась для света,
Хоть эти сестры неразрывно были смала[6].

И желтизна вошла, всей желтизны лучистость,
Что в чистоте своей была вовек бессмертна,
Но желтизна — безвестной ревности искристость,
Что с блеском зелени порой немилосердна,
А в смеси золота с лазурью ищет славы,
И так еще забавна, как весною травы.

Так радуга ткалась, а девы — вне суждений,
И также маг-искусник был еще в незнанье,
Что здесь над ними было красок красованье,
Когда вели беседы, чая откровений.

Молчащая лишь всё плела венок-корону,
Еще к лазурному вперивши очи фону,
А дева та, что всех болтливей, прерывала,
Речами (что и было также натурально) —
Аж вскоре мысль ее повсюду заблистала
И просияло всё в округе идеально.
Хотела что-то взять себе, и с места встала,
И алый мак уже, растущий где-то сбоку,
Оборвала — потом, сестру узрев в блужданье,
Как синь небес рвалась сквозь облаков сиянье,
Лазоревой игрой себя заняв без проку,
Та, всё молчащая, вернулась к ней печально
И, алый мак в венок вплетая к изголовью,
Вдруг поцелуем сестринским коснулась лба сакрально,
Как будто цвет[7] другой в ладонь кладя с любовью.

И то движенье, мака алого зарница,
Воздетого к главе, и васильков листочки,
И эти на себя уставленные лица —
Встревожили на миг небесные цветочки.
И вновь фиалками запахло в одночасье,
Заря небес на них с пурпуром приосела,
И чьи-то головы вернулись восвояси,
Где василек синел и травка зеленела,
И мак краснел в период словного размола,
Где проходило жизни этой красованье
В бездонном свете, в хоре вечного костёла.
И там, на стенах храма, как обозреванье...
Иль там, куда оно летит опять к застолью,
Как с разнословья что-то большее возникнет,
Иль совершеннейшее самое всей ролью
Усовершенствует, усилит и достигнет,
Иль к изначалию его уронит с болью,
Иль вырванной страницей снова сникнет,
В земную сферу отлетев, — обеспокоит
Крупицу совести былым воспоминаньем —
И будет тяготеть, аж в радугу состроит
Всю тяжесть эту — жития страданьем!..

Те вещи видя, он подумал о Всесильном,
О важности молитв, что всё еще витают
В сиянии пространств и на одре могильном,
Что дивной аурой на воздухе сияют,
Так что, входя под своды, всякий шаг утишит[8],
Как будто мнил, что изваяние услышит…

И вот пошел он через улицу куда-то,
Что деревами затенялась вековыми,
Где кучер кучера минует борзовато
Иль вволю парни с песней мчатся с ними,
Иль всадник скорый пронесется вдруг галопом,
Где пешие идут под липами в сторонке,
А в вечер — комары жужжат всем скопом
И оседают меж ветвями на лавчонке.

А у дороги нищий прямо на каменьях[9]
Сидел с ногами искривленными, подобный
Больному древу, что извёрнуто в кореньях[10],
Так, что скорежило его в разряд особный[11] —
А человек в лесу всё ищет это древо
И колесо творит с него направо и налево[12].

И вот тогда сказал он нищему, что люди,
Какие тут и там проходят с суетою,
Те — в выгоде, но сонм забав их нудит,
Что поневоле им содействуют судьбою:
Одним, с чего снискав, с того им грош дается,
Другим же, радость кончив, чаять устается, —
Вернувшийся же нынче с вылазки весёлой,
Доколе легкая стопа отяжелеет,
Вдруг вспомнит с горечью, что он хромой и голый,
Вздохнет себе и вздох деньгой ему приспеет.

И слыша нищий то, смягчился сразу в духе,
Людским возрадовался лицам на досуге,
И видно было как во взоре, так в движенье,
Что будит[13] милость не навязчиво в моленье,
Что видя пешеходы, чуткие тем паче[14],
Иль мыслящие глубже о своей природе,
Иль всем счастливые на свете, не иначе,
Уже не минули калеки при проходе.
И много радостных домой вернулось было,
Считая, что в миру — и здорово, и мило,
И с тем добрался нищий к дому до порога,
Благодаря за благодатный вечер Бога!

Те вещи видя, мыслил маг себе попутно
Про древний стиль скульптуры идеальной,
Что дух людской еще во гроб кладет подспудно,
Осуществленный смертью и вполне реальный —
Спокойный, белый, тихий, в духе тризны,
Что предначертана была еще при жизни,
Когда всей правдой шел к вершине прямо к свету
И был уже так близок к самому расцвету.

Тогда подумал он про образ человека,
И вник, что за собой он смерть несет с рожденья,
И придорожный чем является калека,
И те, что грош дают при мыслях погребенья,
И те, что учатся лечить природу с ними,
И, раны исцеляя, встретятся с другими,
Пока посланием не станет милосердье
И всякий не узрит в достоинстве бессмертье.

И вот вошел он в город, что наполовину
Был разделен широкой улицей глубоко,
Где зданья и костелы просятся в картину,
Где на себя сосредоточенное око
Градское[15] зрит и льет из множества кристаллов
Вокруг зерцало каждодневных идеалов.

Предместья низкие его казались тенью,
Где город оный был всё реже освещенным,
Всё меньше камень с камнем связкой был строенью,
А кое-где еще разбросан швом дробленным
Во тьме глухих за старым городом погостов —
Так пусто всюду, что как только кто в желанье,
То руки к лику пред очами сложит просто,
Как будто говоря: «Здесь самосозерцанье».

И зрел[16] дворцы он королей и их трофеи,
Что постепенно превращаются в музеи,
И эти мстивые[17] остроги инквизиций,
Что заменили в учреждения полиций,
Иные в фабрики, какие в рукодельни,
И в круг политики — пустые богадельни[18].

И зрел он площади, а вкруг сего аркады
Со множеством людей и всякие сиденья,
И в желобах ручьи, что льются чрез каскады,
Так, что не платишь за питье и угощенья,
Как будто в райских кущах млел от наслажденья,
Взирая на мужей великих по фактуре
С погожим видом в лицах по минувшей буре.

А думал маг-искусник об архитектуре...

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

*   слово sztukmistrz в старопольском означало «фокусник»,
а также «искусник» (в современном же языке «фокусник»):

sztukmistrz (daw.) «człowiek pokazujący sztuki akrobatyczne,
cyrkowe itp.» https://sjp.pwn.pl/sjp/sztukmistrz;2527277.html

sztukmistrz (давн.) «человек, показывающий цирковые и
акробатические трюки и т. п.»

Добавлю, что слово sztuka в польском означает не только
«искусство», но и «трюк». См. в словаре среди значений:
https://glosbe.com/pl/ru/sztuka

На то, что это именно так, в самом тексте указывает также
слово wędrowny, что означает «бродячий, странствующий»,
что говорит, что речь все-таки именно о бродячем артисте.
См. также в словаре: https://polish_russian.academic.ru/36594/

В устаревшей же лексике слово еще означало «искусника»:
1. sztukmistrz (совр.) — фокусник.
2. sztukmistrz (стар.) — искусник.
См. значение в словаре среди вариантов перевода ниже под
№ 2. – устаревшая лексика, следующий источник:
https://www.babla.ru/польский-русский/sztukmistrz

Для польского языка XIX века это слово понималось как
в том, так и в другом значении. В польском же оригинале
Норвида оно, скорее всего, означало и то, и другое, т. к.
речь шла о человеке, готовом, как говорится, «на все руки
от скуки»: он — артист, он — искусник, он же еще и маг,
хотя в самом тексте персонаж только ведет искусные речи,
о чем-то философствует в мыслях, но по существу ничего
не делает, кроме того, что посредством искусного слова
вселяет в сердца людей надежды. В этом и вся его магия.
Полагаю, что самый удачный перевод для данного слова
в произведении Норвида — «маг-искусник», а не иначе.

Так выглядит дословный перевод первых шести строк:

Wędrowny sztukmistrz szedł sobie po świecie
Бродячий искусник шел себе по свету
I witał kwiatki, co przy drogach rosną,
И приветствовал цветы, что при дорогах растут,
I witał pracą zatrudnione kmiecie,
И приветствовал работой натруженных холопов,
Dzieci, co idą w las cieszyć się wiosną,
Детей, что идут в лес тешиться весной,
Strażniki w bramach miejskie — ludzie różne
Стражников в воротах городских — людей разных
Tu, tam, siedzące w oknach i podróżne.
Тут и там сидящих в окнах и дорожных**.

Сравнивая подстрочник с моим поэтическим переводом,
можно явственно видеть, что мой поэтический перевод
довольно близок польскому оригиналу, учитывая также,
что при поэтическом переводе всегда что-то теряется
из-за необходимости доведения текста перевода как до
рамок поэтической формы, так и до формы рифмовки.

**
         дорожный (устар.) — 3. находящийся в пути. См.
значение слова: https://ru.wiktionary.org/wiki/дорожный

[1]    в польском оригинале Норвида речь идет о холопах
(поль. «kmiec»), однако, слово «слуга» довольно близко
по значению к слову «холоп», в чем можно убедиться из
словаря: холоп — kmieć, sługus. См. значение в словаре:
https://pl.glosbe.com/ru/pl/холоп

[2]    вперить взор, взгляд (в кого- что (книжн. высок.)) —
уставиться глазами. См. значение выражения в словаре:
https://dic.academic.ru/dic.nsf/ogegova/28978/вперять
https://kartaslov.ru/значение-слова/вперить+взор

[3]   в польском оригинале речь идет о Матери Божьей.

[4] потреба (книж. устар.) — потребность, надобность.
https://ru.wiktionary.org/wiki/потреба

[5]   боле (устар.) — более, больше. См. также в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/боле

[6]   смала (устар.) — с детства, сызмальства. См. также:
https://ru.wiktionary.org/wiki/смала

[7]   цвет (поэт.) — цветок. См. также словарь синонимов:
https://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_synonims/194022/цветок

[8]    утишить — 2. ослабить силу действия, проявления
чего-либо. См.: http://endic.ru/academic/Utishit-69027.html

[9]    каменья (мн. ч., устар.) — «камни»; в собирательном
значении встречается склонение во мн. ч. по схеме 6*а(2).
См. под таблицей форм: http://ru.wiktionary.org/wiki/камень

[10]   коренья (мн. ч., устар.) — «корни»; в собирательном
значении встречается и склонение во мн. ч. по схеме 2*a.
См. под таблицей форм: http://ru.wiktionary.org/wiki/корень

[11]    особный (устар.) — отдельный. См. также в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/особный

[12]   направо и налево (разг.) — без разбору. См. в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/направо_и_налево

[13]   будит (от гл. «будить») — пробуждает. См. в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/будить

[14]   тем паче (устар.) — тем более. См. также в словаре:
https://www.efremova.info/word/tem_pache.html

[15]   градской (устар.) — то же, что городской. См. также:
https://ru.wiktionary.org/wiki/градской

[16]   зреть (книж. устар.) — видеть. См. также в словаре:
https://slovar.cc/rus/ushakov/401740.html

[17]   мстивый — здесь в том же значении как и в польском
оригинале: mściwy — мстивый, мстительный. См. словарь:
https://glosbe.com/pl/ru/mściwy
https://glosbe.com/ru/pl/мстивый

[18]    богадельня (перен.) — 2. учреждение, заведение, в
котором работает большое количество бездеятельных и
неспособных людей. См. значение оного слова в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/богадельня

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

польский оригинальный текст:

https://pl.wikisource.org/w/index.php?title=&oldid=1001556
http://www.cypriannorwid.pl/desk/Wedrowny_Sztukmistrz.php
см. в сборнике поэм Норвида в PDF формате, стр. 43 – 47
http://biblioteka.kijowski.pl/norwid cyprian kamil/poematy.pdf

Cyprian Kamil Norwid (1821 — 1883)

              Wędrowny sztukmistrz


Wędrowny sztukmistrz szedł sobie po świecie
I witał kwiatki, co przy drogach rosną,
I witał pracą zatrudnione kmiecie,
Dzieci, co idą w las cieszyć się wiosną,
Strażniki w bramach miejskie — ludzie różne
Tu, tam, siedzące w oknach i podróżne.

A skoro wyszedł za rodzinną bramę,
Młody i całym sobą wyprzedzony,
Napotkał naprzód dwie niewiasty same,
Uplatające dwie z chabru korony,
Jakoby wieńce z błękitnych płomieni
Gwiazd, co wytrysły nad sferę zieleni,
Ale nie weszły w złotą lub czerwoną,
I lazurowe są, jak niebios łono.

Więc, te dziewice widząc, tak skłonione
Nad lazurową robotą oczyma
Lazurowemi, wraz odgadł, że one
Jeszcze pogoda na swych skrzydłach trzyma,
I począł mówić z niemi o pogodzie
I o tem wszystkiem, co jest lazurowe:
O niebie czystem, czczem, o czystej wodzie,
O płaszczu, którym Matki Boskiej głowę
Ocienia sztukmistrz, o niebieskiem oku
Bezłzawem jeszcze, o niebie, lecz niebie,
Na którem niema żadnego obłoku,
O myśli, myśli nie znającej siebie...

Kiedy rozmowa tak się rozpływała,
Jak z niebieskiego szkła dzban gdzieś w jeziorze
Czystem, o bardzo ciepłej roku porze,
Skoro upada modry cień na ciała,
Jedna z dwóch kobiet zmilkła, mniej rozmówna,
Więc druga słowem jej zajęła pole,
A część obojga była już nierówna
I rozwinięcie się we wspólnem kole.
I rozmowniejsza się rozpromieniła
Blaskiem pełnego słowa, jak kometa,
Tak, że on czysty lazur w tło zmieniła,
Choć najmilejsza była to kobieta,
Choć obie były siostry nierozdzielne.

I weszła żółtość, acz żółtość promieni,
Co przecie czyste są i nieśmiertelne,
Wszelako żółtość bezwiednej zazdrości.
I przebłysł nowy kolor zieloności,
Który z lazuru i złota powstawa,
A jest pocieszny, jak wiośniana trawa.

I tak się tęcza tkała — a te panie
I ów wędrowny sztukmistrz nie wiedzieli,
Że się nad niemi stawa malowanie,
Gdy rozmawiali oto i siedzieli.

Tylko milcząca wciąż wiła koronę,
W lazur ów oczy mając obrócone,
A rozmowniejsza pracę przerywała,
Mówiąc (co wszystko jest tak naturalne) —

Aż, skoro myśl jej już wybłysła cała
I rozjaśniło się tło idealne,
Chciała coś zasię wziąć, i z miejsca wstała,
I mak czerwony, rosnący na boku.
Uszczknęła — potem, siostrę widząc lubą,
Jak cichy błękit za blaskiem obłoku,
Wciąż zatrudnioną lazurową próbą
I wciąż milczącą, zwróciła się do niéj,
Czerwony mak jej wplatając u skroni
I pocałunek na czoło schylone
Kładąc, jak drugie kwiecie rozwinione.

Ten ruch, czerwona maku błyskawica
Poniesionego do skroni, te kwiaty
Chabru, te k’sobie pochylone lica —
Zniepokoiły chwilowo bławaty,
I stał się wonny powiew fijołkowy,
Który z purpury a niebios powstawa.
I powróciły na swe miejsca głowy,
Błękitniał chaber, zieleniała trawa
I mak czerwieniał, on perjod rozmowy!
I przeszło jedno życia malowanie
W światłości otchłań, gdzieś na chór kościoła
Wiecznego — i tam przylegnie na ścianie,
Albo odleci napowrót do sioła,
Gdy się z rozmowy tej co więcej stanie,
Albo się więcej zupełnem przesłoni,
Wydoskonali, wzmocni i wykona,
Albo się w jakie przedwstępne uroni,
Albo napowrót, jak zerwana struna,
Odpryśnie w sferę ziemi, — zniepokoi
Sumienie jakiemś dawnem przypomnieniem —
I ciężyć będzie, aż się nie dostroi
W tęczę — a ciężkość ta życia cierpieniem!..

Te rzeczy widząc, sztukmistrz myślił sobie
O kolorycie modlitw, co wciąż lecą
W światłości przestrzeń i nieraz, na grobie
Zacnym, powietrzem jakiemś dziwnem świecą,
Tak, że, w sklepienia wchodząc, stąpasz ciszéj,
Jakobyś myślił, że posąg usłyszy...

I poszedł sobie dalej przez ulicę,
Którą sędziwe ocieniały drzewa,
Środkiem, woźnica wymija woźnicę,
Albo pędzący wolu chłopiec śpiewa,
Albo przesunie cwałem jeździec skory —
Stronami piesi idą pod lipami —
Wieczór — w powietrzu brzęczą mdłe komary
I osiadają między gałęziami.

Przy drodze żebrak siedział na kamieniu,
Z pokrzywionemi nogami, podobny
Do drzewa, które zwichnięto w korzeniu,
Tak, że spaczyło się w wyród osobny —
A człowiek drzewa tego szuka w lesie
I robi z niego koło, które niesie.

Więc żebrakowi mówił, jako ludzie,
Co tu i owdzie przebiegają skoro,
Ci w zysku, owi dla rozrywki w nudzie,
Chcąc, nie chcąc czynią dlań i udział biorą:
Pierwsi, to skarbiąc, z czego grosz się dawa,
Drudzy, że radość, kończąc się, ustawa —
A wracający z przechadzki wesołéj,
Kiedy mu lekka stopa się ocięży,
Wspomni, że oto kulawy i goły
Tam westchnie, tutaj, westchnienie spienięży.

Więc żebrak, słysząc to, złagodniał w duchu
I rozweselił się ku twarzom ludzi.
I widać było w spojrzeniu a ruchu,
Że znosi, nie zaś gwałtem litość budzi,
Co już przechodnie widząc, więcej tkliwi,
Albo myślący głębiej o naturze,
Albo subtelniej na świecie szczęśliwi,
Nie ominęli kaleki przy murze.
I wielu do dom weselszych wróciło,
Myśląc, że chodzić i zdrowo i miło,
I żebrak zawlókł się do domu krzywy,
Dziękując Bogu za wieczór szczęśliwy!

Te rzeczy widząc, sztukmistrz myślił sobie
O starożytnej rzeźbie idealnéj,
Która człowieka stawia duch na grobie,
Skompletowany śmiercią i realny —
Spokojny, biały, cichy, w kształcie onym,
Który za życia był mu zakreślonym,
Kiedy najwyżej stanął prawdą bytu
I już poczynał się mieć do przekwitu.

Więc o posągu myślił wszechczłowieka,
I poznał, że ten śmierć musi mieć w sobie,
I odgadł, czem jest przydrożny kaleka,
I ci, co dają grosz, myśląc o grobie,
I ci, co uczą się leczyć naturę,
Te rany gojąc, spotykając wtóre,
Aż litość będzie wiadomości równą
I wszyscy pojrzą na rzecz jedną, główną.

I weszedł sztukmistrz do miasta, na poły
Przedzielonego ulicą szeroką,
Gdzie najpiękniejsze gmachy i kościoły,
Gdzie obrócone na się miasto oko
Czuwa i czyni z mnogości kryształów
Zwierciadło dziennych swoich ideałów.

Tej części niskie przedmieścia są cieniem,
Gdzie coraz rzadziej miasto oświecone,
Mniej silnie kamień złączony z kamieniem,
Aż wreszcie głazy tylko rozrzucone
I ciemność głuchych za miastem cmentarzy —
Pustka — a jeśli przejść się kto pożąda,
To składa ręce na oczach i twarzy,
Jakgdyby mówił: «Tu się w siebie wgląda».

I widział gmachy królów i trofea,
Które powoli mienią je w muzea,
Więzienia mściwe jakiejś inkwizycji
Poprzemieniane na biura policji,
Na rękodzielnie albo na fabryki,
Ważne — na polu nawet polityki...

I widział place, a wkoło arkady
Ludne, i różne dokoła siedzenia,
I źródło w sztuczne zmienione kaskady,
Tak, że napoju nie płacisz i cienia,
Jakobyś w bożym spoczywał salonie,
Patrząc na twarze mężów wielkich, którzy
Pogodnie stoją po przebytej burzy.

Więc — myślił sztukmistrz o architekturze...

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

© Copyright: Валентин Валевский, 2012, Стихи.ру
Свидетельство о публикации №112021901801



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэтические переводы
Ключевые слова: Валентин Валевский, Walenty Walewski, Бродячий маг-искусник, Циприан Норвид,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 24.03.2021 в 05:12
© Copyright: Валентин Валевский (Walenty Walewski)
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1