К моему брату Людвику. Циприан Норвид


К моему брату Людвику. Циприан Норвид
              К моему брату Людвику

Циприан Камиль Норвид (1821 — 1883)

               перевод с польского

                                           Флоренция, 1844 г.

Песка чужого горсть — в мое посланье,[1]
К полно́чи брошу я немало мысли,
Тебе пошлю весь образ мира в тщанье
И обобщу, что денно разум счислит:
С земли же той, которую озвучу
В письме моем по весу всей бумаги,
С сего, что в божьем атоме навьючу,
В путь темный провожая саркофаги,
Людских пороков шар я развенчаю
И в мир пущу — и пусть кипит к раздраю![2]

Вожди мечтаний, атомов владыки,
Уезд нам в радость наш, рядим же смело!
Ведь даже у совсем обычной клики
Есть много необычного задела.
Воззрим на небо, там возвысим лики,
Дела к рукам прибрав — давай за дело!

На пир большой — наверх к торговым залам,
Кто б ни вошел, как Илия, пророком.
Той пламенной оси так будет мало, —
В том, что весна родит, зима ничтожит сроком,
Так высечь искры с явленного в ясность,
Как Богу до́лжно, что не сможет гаснуть.

И не погибнет никакое тоскованье,
И никакая боль не будет зряшной
С улыбкой в бесконечном ожиданье,
Коль ангел есть, что силою бесстрашной
Крылом хранит и смех, и боль, и злое,
Как хаос в длань хватает за живое.

И путь таков на все вершины света,
Что в ход идет всё больше веток ветхих,
Но светлых, чистых, золотых и редких, —
Из разных снов с биеньем сердца лета:
Любой затронешь стебель дланью в чине
И облачное чуешь в нем виденье,
Ногами топчешь, стоя на лучине, —
Скрепилось, как отрезало в мгновенье.

Вот суть вещей — я многое тут видел...
Суть юности — сны темные любились;
Одни тлетворны и в беспутном виде,
Легки другие, что цветами вились.
О, суть стебля, что выше перегноя!
Как от осотов, что рука срывала,
Тех перлов тщился в самом сердце зноя
Всю сладость высосать… о, как же мало!

Я отравился... знаешь, был отравлен?
(А вспоминать равно по силе яду).
И что скажу, то будет близко к аду,
Каким скелет от дохлой птахи сдавлен,
Что с неба пал, воздушным сбитый слупом,[3]
И в муравейник вывалился трупом...

                              *

Смеяться над любовью, мстя за чувства,
Иль несколько теорий к ним добавить,
Как на божнице камень для безумства,
Сердца младые холодить иль плавить;
Еще любить, еще бывать залётным!..
К чему огня от бога не встревожить?
Стараться искрой-ль, пламенем болотным
В безвестии слепых дорог продолжить, —

Но быть веселым, сколько будет в воле,
И столько ж грустным в людях, сколько можно,
И видеть ясно, как ту розу в поле
Для пары колосков крушат безбожно,
И мнить еще, и верить, что так до́лжно...

(Тебе же — мной обещанного мира
Песок к письму с простором дум в дороге,
Но стоит ли вложить слезу кумира
Для правды быта, опасения к тревоге?)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Рекут мне: «Счастье есть на этом свете,
Тогда, когда несчастья нет меж снами».
Ответил я: «К чему же солнце в лете,
Что зрит открытыми на этот мир очами?
Ах, день ли то, когда нет тени с нами?»
Рекут еще, иными мне словами,
Что из забвенья быт приходит новый,
Такой же целостный, готовый и здоровый.
О, сладкий быт! В беспамятстве от счастья,
Когда к тебе присмотрятся поближе,
Уж сам без чувств, свободный от участья,
Ты человечества всего как будто выше.

Коль существуешь, чувствуешь ты коли?..
Что ни спасти, не изменить не в силах,
И оттого — на пике взятой боли
Не умираешь с нами, в наших жилах,
Проклятый быт!..

                              Еще, еще и, может,
На той земле, хоть прёт навозным стейком[4],
Вещей больших найдется много тоже:
Моря, и — что зовут от мудрых веком,
Могилы и бутоны роз, и лица,
И всё, что есть вокруг средь нас живое,
И всё, что носит имя здесь большое,
И вся земля — большая мастерица.

Земных художеств я большой поклонник,
На море и сегодня зрю с охотой,
Еще на роз бутоны и лимонник,
И в бренности хмельной теряюсь нотой,
Не смея веком называть трудиться, —
В сем времени лишь можно заблудиться.

В моем гробу подобия я вижу...
Как мало будет от меня: лишь пепел,
Ни радости, ни мук уж не приближу,
Ни слова «Вот достиг!» в могильном склепе,
Ни розы, — ничего, помимо тайны
Спасителя, чьи знаки[5] неслучайны.

О, Людвик, я поведывал обычно
Тебе о бесконечных грёзах жизни...
Ты видел крылья — падаю трагично,
Хоть падать мне еще не время к тризне,
Хоть вижу облако из шерсти будто белой,
Коль это знак, брат, буду в стати зрелой.

Как мало на земле вещей надёжных!
На сласть любую можно сыпать прахом,
На боль — трудней, но качеств связь возможных —
Как дщери две с единой матки — взмахом
Летят с объятьем к нам меж трений,
Как связь чего же? Недоразумений.

Однако землю клясть уже не буду,
Явлюсь для той, чем для меня явилась;
Нет, я не дух, но в духе близок к чуду,
Горсть дней моих пресотворив на милость,
В способности моей к труду без чуда,
Что всходит с людом, но цветет без люда.

В вещах же тех, в чем люд имел затею,
Частица есть, тень некоего свойства,
То будет мысль моя со словом «верю», —
Без веры в счастье трачу дух геройства,
Ведь с верой в осень, признаком сей ночи,
На всякий лист я зрю… И зреть нет мочи!

Ах, что′ тебе скажу и что пишу я,
Что оборотом сфер еще зову я…
Есть время до того, как я услышу
Глас ангела, громящего мне крышу.
Так дни спущу как клавиши к забвенью,
Как грусть их тронет по обыкновенью, —
Не пробудит, не даст урок терпенью.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

[1]  дословный перевод первой строки следующий
(см. также ниже польский оригинал с ссылками):

«Na pismo moje garść obcego piasku» —
«На письмо мое — горсть чужого песка»

obcy (поль.) — чужой. См. значение слова в словаре:
https://glosbe.com/pl/ru/obcy
https://ru.pons.com/польский-русский/obcy

[2]  раздрай (устар. разг.) — шумный и скандальный
разброд в мнениях, поведении. См. также в словаре:
https://dic.academic.ru/dic.nsf/ogegova/198098

{3]  слуп — столб. См. значение сего слова в словаре:
https://ru.wiktionary.org/wiki/слуп

в данной строке речь идет о воздушном столбе, т. к.
в польском оригинале об этом говорится напрямую:
«co z nieba zleciał, wietrznym zwiany słupem»
«что с неба слетел, воздушным сброшенный столбом»

В толковом словаре польского языка о слове «zwiany»:
«1. o wietrze, powietrzu: wiejąc, zrzucić coś skądś» —
«1. о ветре, воздухе: вея, сбросить что-то откуда-то».
См. следующий веб-источник: https://sjp.pl/zwiany

[4]  см. перевод слова «stek» из польского оригинала:
stek (поль.) — стейк. См. в польско-русском словаре:
https://www.babla.ru/польский-русский/stek
https://glosbe.com/pl/ru/stek

Согласно истории, стейк появился в Великобритании,
в частности, уже в 1460 г. упоминание о нем нашло
место в рецептурной книге, а триста лет спустя он
распространился по всей Европе. См. в Википедии:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Стейк

[5]   здесь речь о божественных знамениях Спасителя.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

польский оригинальный текст:

https://pl.wikisource.org/wiki/Do_mego_brata_Ludwika
https://poezja.org/wz/Norwid_Cyprian_Kamil/26751/Do

Польский оригинальный текст ниже приведен
согласно изданию «Cyprian Norwid. Poezje»
Wydawnictwo Poznańskie, Poznań 1986, str. 92
© Copyright by S.W. «Czytelnik», Warszawa 1979,
ISBN 83-210-0430-X

Cyprian Kamil Norwid (1821 — 1883)

        Do mego brata Ludwika

                                  Florencja, 1844 r.

Na pismo moje garść obcego piasku,
Na północ wiele, wiele rzucam myśli,
Żeby ci posłać cały świat w obrazku
I uogólnić, co się dniowe kréśli:
To z ziemi, którą ujuczyłem głoski,
Z onego pisma mało-większej wagi
I z onych myśli, co, jak atom boski,
Zdają się ciemne żegnać sarkofagi,
Przez ludzki nałóg glob utoczę drobny
I puszczę na świat — niechby wrzał osobny!

Atomów władcy, marzeń wodze nikłych,
Z dzielnicy naszej cieszmy się i rządźmy!
Nadzwyczajnego wiele jest u zwykłych,
Popatrzmy w niebo, tam górnymi bądźmy,
A ręce w zwyczaj ujarzmiwszy — prządźmy!

Na wielką ucztę do górnego sklepu,
Mało jest, kto by wszedł jak Eljasz prorok.
Płomiennej osi nie z onego szczepu,
Co wiosna rodzi, zima trzebi co rok,
Lecz z tego krzesać, rosnącego w jasność,
Co Panu winien, że nie może zgasnąć.

Bo nie zginęło żadne utęsknienie,
I żadna boleść nie przewiała marnie,
I żaden uśmiech błahy nieskończenie;
Jest taki anioł, co skrzydłami garnie
I śmiech i boleść, i to niedotkliwe
Człowieka chaos bierze w dłoń, jak żywe.

A droga taka jest na wieże życia,
Że wiele szczeblów idzie coraz wiotszych,
Jaśniejszych coraz, przezroczystszych, złotszych,
Jak różne sny są, różne serca bicia:
A który szczebel dłonią witasz chciwie
I obłokowe czujesz w nim widziadło,
Nogami zdepczesz, stojąc na łuczywie,
Bo już ci skrzepło, w rzecz się ścięło — zbladło.

To rzeczy dola — wielem widział rzeczy...
Młodości dola — sny kochałem ciemne;
Z tych jedne były mdłe i nie do rzeczy,
Jak kwiaty — drugie, lekkie i nadziemne,
O trzon łodygi wyższe kału. Z mleczy,
Co po urwaniu perłą wzeszły białą,
Mniemałem słodycz wyssać — jakże mało!

A jam się otruł... wiesz, że byłem struty?
(Wspomnienie równą ma trucizny siłę).
Co teraz powiem, będzie złe i zgniłe
I szkieletowe, jako ptak zepsuty,
Co z nieba zleciał, wietrznym zwiany słupem,
I we mrowisku się przewala — trupem.

                               *

Z miłości szydzić, mszcząc się na uczuciu,
Albo teoryj kilka zimnych złożyć,
Jak kilka głazów na bożnicę Psuciu,
I młode serca ziębić lub ubożyć;
To jeszcze kochać, jeszcze być zalotnym!
A czemu nie chciał boski ogień służyć,
Starać się iskrą lub płomykiem błotnym
W niewiadomości ciemnych dróg przedłużyć —

Lecz być wesołym, ile ludziom wolno,
I tyle smutnym, ile ludzie muszą;
I widzieć jasno, jak te różę polną
Dla kilku kłosów nieobacznie kruszą,
I jeszcze mniemać, wierzyć, że tak muszą...

(Do świata, który-ć obiecałem stworzyć,
Był piasek listu, myśl i przestrzeń drogi,
Lecz mógłżem sądzić, że łzę trzeba włożyć
Dla prawdziwości bytu czy przestrogi?)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Mówiono do mnie: «Szczęście na tym świecie
Wtedy jest tylko, gdy nieszczęścia niéma».
Odpowiedziałem: «Czemże słońce w lecie,
Co otwartemi patrzy w świat oczyma?
Czy to jest doba, kiedy cieniu niéma?»

Mówiono do mnie, acz innemi słowy,
Że z zapomnienia byt powstaje nowy.
O słodki bycie! W szczęścia niepamięci
Kiedy się tobie przypatruję bliżej,
Ty — bez uczucia, wolny trosk i chęci —
Zdajesz się wszego człowieczeństwa wyżej.

Jeżeli jesteś — jeśli czuwasz?... Bycie!
Co ani zbawić ani umiesz zdradzić,
Dlategoś stanął na doświadczeń szczycie,
By nie umierać z nami, ale radzić.
Przeklęte rady!...

                            Jeszcze, jeszcze — może
I na tej ziemi, choć jest kału stekiem,
Znajdzie się kilka rzeczy wielkich: morze,
I to, co mędrcy nazywają wiekiem,
I pączek róży, wreszcie grób, a przed nim
Wszystko, co śmieszném zowią i powszedniém,
I to, co wielkie nosi imię, wszystko!
I cała ziemia wielką jest artystką.

Artyzmu ziemi byłem zwolennikiem,
Na wielkie morze i dziś patrzeć lubię,
Na pączek róży także, lubo z nikim,
I w doczesności się pijanej gubię,
Nie śmiejąc wiekiem nazwać i osądzić,
Że taki ogrom czasu można błądzić.

A w grobie moim widzę podobieństwa...
Bo jakże mało będzie ze mnie: popiół,
Ni to radości godła, ni męczeństwa,
Ni tego słowa nad grobowcem: «dopiął!»
Ni róży polnej, — nic, krom jednej z wiela
Tajemnic Pańskich znaku Zbawiciela.

Ludwiku, tobie zwykłem był spowiadać
Niedokończonych mar ogromne dzieje.
Widziałeś skrzydła — przyszło mi upadać,
Lecz jeszcze upaść nie jest czas — i dnieje —
I widzę obłok z runem bardzo białém;
Jeżeli ten jest, bracie, będę stałym.

Jak mało rzeczy pewnych jest na ziemi!
Na każdą słodycz można rzucić prochy,
Na boleść trudniej, lecz się złączy z niemi.
Obiedwie córy z jednejże macochy,
I obie ku nam lecą z uściśnieniem,
Jak pokrewieństwo — czem? Niezrozumieniem.

A jednak ziemi kląć nie będę wcześnie,
Stanę się dla niej, czem się dla mnie stała;
Nie jestem duchem, więc się czasem weśnię
I kilka moich dni odrobię z ciała,
Z umiejętności tak kosztownej, trudu,
Co ludziom wschodzi, kwitnie mimo ludu.

Że w rzeczach, które człowiek przedsiębierze,
Jest pewna cząstka, pewny cień własności,
To moją będzie myśl o zgasłem «wierzę»;
Bo odwyknąłem w szczęście mieć ufności,
Bo z wiarą w jesień, tem północy godłem,
Na każdy listek patrzę... Bo się zwiodłem!

Co tobie powiem i co właśnie piszę,
Co ukleconym zowię sfer obrotem.
To jeszcze starczy na czas, nim usłyszę
Anioła, wielkim mówiącego grzmotem.
I dnie opuszczać będę, jak klawisze,
Kiedy je smutny dotknął z nawyknienia,
A nie śmie ciszy zbudzić — i — cierpienia.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

в качестве иллюстрации к материалу произведения
размещена акварель Циприана Норвида, 1854 г.
https://b.radikal.ru/b32/2102/2a/5b8e0df21023.jpg

© Copyright: Валентин Валевский, 2010, Стихи.ру
Свидетельство о публикации №110052406079



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэтические переводы
Ключевые слова: Валентин Валевский, Walenty Walewski, К моему брату Людвику. Циприан Норвид,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 35
Опубликовано: 24.03.2021 в 04:06
© Copyright: Валентин Валевский (Walenty Walewski)
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1