Джунгарский Алатау.


За окном трепещет на ледяном ветру то, что осталось от цветущей акации – немного сухих листьев и узкие сумочки с семенами-фасолинками.
Еще вчера они трепетали от знойного ветерка, зеленые и живые, роняли белый цвет.
На Рождество ветки покрывал иней, как «дождик» из фольги.
Дереву это все равно. Его жизнь сосредоточена глубоко внутри, куда она отступила временно, как муравьи в свой муравейник.
Деревья не замечают человека, им плевать на него, хотя он и старается делать для них побольше зла.
Никто не любит человека, всем бы сразу полегчало, если бы люди исчезли или вымерли. Одни собаки возлагают на человека надежды, эти глупые, жалкие, обманом выманенные из леса, создания.
Один заместитель директора приказал рабочему спилить бензопилой два дерева – липу и акацию.
После этого у него вылезли две грыжи в пояснице.
Тогда он дал команду спилить высокие стройные тополя и попал в больницу с желчным камнем.
Тогда он взял и порезал яблочный сад и пни плакали сладким соком. Теперь заместитель надолго устроился в больничке, но нет сомнения, что когда он выйдет оттуда, то доведёт начатое дело до конца.
Если деревья не трогать, они живут долго, иногда вечно. Люди живут мало, но как для них, тоже прилично. Древние греки полагали пределом человеческой жизни 70 лет. Для Украины это и сейчас остается справедливым. Хотя и здесь встречаются исключения.
На автобусной остановке стояли и спорили о политике два старика. С ними были старые пузатые портфели, вроде того, с каким выступал Жванецкий.
Из портфелей выглядывали ручки банных веников, что придавало старикам забытый советский лоск. Старший скривил лицо и презрительно воскликнул:
- Двадцать пятого года? Да ты еще писюн!
«Черт побери!» - подумал я.
Моя бабушка Катя с Кубани родилась в 20-м, а в 1974-м уже умерла. А дед Василий Михайлович был с 13-го и дожил до 1973-го.
А у одного моего друга по фамилии Кмец на это Рождество умерла мама. Она была с 1924-го; ей было 93.
Кмец в душе обрадовался, т.к. совершенно не представлял, что бы делал с ней дальше. Денег на сиделку или на Дом престарелых у него не было. Маму привезли из села, где она жила последние тридцать лет, и Кмец поселил ее в детской комнате. Она сидела дома одна по пол-дня и Бог знает, чем она занималась. Например, она могла поджечь квартиру, ведь старые – как малые.
А так она побыла два месяца и умерла.
Чего она только не видела в своей жизни – и голодомор, и раскулачку; в войну 41-го ей уже было 17 и ее чуть не угнали в Германию. Еще хорошо, что она была не еврейка, а полька – в Житомире убили всех евреев.
А моей бабушке Кате в 41-м было 21 и было двое детей – моя мама Галя и дядя Юра. Они жили под Майкопом в станице Ярославской и у них в доме стояли гитлеровские кавалеристы, наверное, целый эскадрон. В детстве меня всегда мучил вопрос, почему это фашисты не убили деда Васю. Он к тому времени уже вернулся с фронта, без пальцев на руке и весь в осколках. Мне это казалось нечистым делом.
Я несколько раз допытывался у бабушки, не была ли она, случайно, юной связной у партизан и ужасно удивлялся, что нет.
А эта покойная мать жила здесь, в Житомире, без мужа, работала в торговле и вывела Кмеца в люди, но, все же, видимо, не до конца, если не оказалось денег на Дом престарелых.
Если бы я хотел сострить, я бы сказал, что все пережила она, лишь не пережила Революцию Достоинства.
Но это уже будет плагиатом из «Золотого теленка»:
- Такой печальный факт, граждане…
Вообще, политика, это, конечно, сплошная грязь. Когда спартанцы были с визитом у афинян, в тот редкий промежуток, что они не воевали друг с другом, они поинтересовались, отчего у столь великого народа доблестными, достойными мужами управляют какие-то засранцы, без ума и совести? Что могли им ответить афиняне? Конечно, ничего. Мудрые, честные, благородные люди в политику не идут. Платон предлагал в своих «Законах» заставлять их принудительно, под страхом изгнания и даже смертной казни.
Слава Богу, в Украине нет таких насилий над личностью и ей управляют только те, кто сам этого очень хочет.
Городской голова обратился к населению с просьбой быть людьми и не взрывать на Новый год петард и фейерверков, чтобы не волновать и не травмировать ветеранов войны на Донбассе.
Но все взрывали. Удивительно, как равнодушна жизнь к указаниям бургомистров.
Жить стало намного забавнее, хотя и тяжелее.
В одной песне, попавшей в радиоэфир согласно «мовной» квоте, певец пел о том, «як солодко спивають в нэби соловьи». Надо было кому-нибудь его предупредить, что соловьи не поют в небе, как какие-то жаворонки, а поют, сидя на дереве.
Я лежу и смотрю в окно, где сгущаются январские сумерки. Я закладываю ногу на ногу и грущу, что я уже не молодой, а старый, что я 25 лет не был в кино, не надевал ни разу картонных очков и даже не представляю, что в них видно. Так, наверное и помру, не увидав этого чуда.
Лезут и другие грустные мысли – о несчастных раках, сваренных заживо и съеденных на Волге пятьдесят лет назад. Раками до краев была полна ванна; сверху они были прикрыты мокрым мешком и потрескивали как горящий валежник.
… Горькие мысли о кошке, ободранной и худой, замученной мальчишками лет триста тому назад…
И, конечно, как всегда, я думаю о Джунгарском Алатау.
Всю свою жизнь, с тех самых пор, как трещали, лезли из ванны и падали на пол, раки, я мечтаю об этом райском уголке. Но райских уголков в мире много, а такой – только один.
Я долго не знал, что это Джунгарский Алатау; у нас в семье его называли: «там, в Казахстане», или – «в Айна-Булаке».
Разумеется, детская память все переврала и изукрасила. Наверное и горы там были не такие уж и снежные, и пустыня с черными палками саксаула не такая и желтая, и речка с забытым названием не такая уж голубая и быстрая…
В 68-м папу, начальника электроцеха огромного химкомбината на Волге, в городе Волжском, призвали в армию. Папе было 28 лет и по законам того времени он обязан был отслужить два года лейтенантом куда пошлют.
Он взял с собой свою семью, меня и маму, и нас послали в Южный Казахстан, на китайскую границу, в место, красивее которого невозможно придумать. Папа командовал зенитной ракетой, а может, несколькими ракетами.
Наш военный городок прятался в эдемской долине, окруженной горами, речкой, пустыней с барханами и цветущей как сад степью, протянувшейся до самого конца Евразии.
А где прятались ракеты, было военной тайной, о которой не знала даже мама.
Ближайший аул, где я пошел в первый класс, назывался Айна-Булак, а ближайший город, вернее, туземный городишко с караван-сараем – Талды-Курган.
Это уже потом, когда мне было уже сорок пять лет, я разглядывал карту в Малом атласе мира и узнал название этого места – Джунгарский Алатау. Название мне так понравилось, что я запомнил его наизусть.
Дальше, по всем законам описательного жанра, должны были бы последовать описания бездонного, нигде больше не виданного неба; и как горы покрывались сначала подснежниками, потом тюльпанами – от белых до фиолетово-черных, а под конец становились алыми от маков; рассказать о рыбке «маринке», живущей в горной речке, рыбке белой и гладкой, которой нужно отрубать ядовитую головку – это, впрочем, не достоверно; о стадах мохнатых пони, которых пасли древние чабаны; о странных лесах и горах; вспомнить солдатский клуб, где я был потрясен до глубины своего детского сердца ужасами «Призрака замка Моррисвилль», веселой «Трембитой» и не до конца понятым «Золотым теленком».
Мы, кучка октябрят, выступали перед солдатами и офицерским составом и пели со сцены:

Поедешь на север, поедешь на юг,
Везде тебя встретит товарищ и друг;
Моя Москва-а, ты-ы всем близка-а;
Будь смелым и честным в работе своей
И всюду ты встретишь друзей!

А когда привозили кино, мы сидели в первом ряду и когда посреди ленты вдруг ревела сирена, все вскакивали и убегали, и оставались только мы и молодые лейтенантские жены.
Впрочем, что касается «Золотого теленка», то однажды, когда мы с папой шли ночью домой, в который раз посмотрев этот фильм, он приоткрыл передо мной завесу тайны, задумчиво сказав:
- Вот видишь, Серега, Бендер – хороший ведь парень, а как любит деньги…
И мне все стало ясно.
А когда мы в другой раз шли с кинофильма, где в финальной сцене узников концлагеря обмывают под душем, я спросил папу:
- А вода была холодная?
И он сурово ответил:
- Ледяная…
Итак, я должен бы был написать целую повесть о красоте Джунгарского Алатау, который снился мне до сорока лет, но, к счастью, я совершенно на это не способен.
И все же, друзья, когда судьба забросит вас на юг Казахстана и вы будете бродить в окрестностях Талды-Кургана, не зная чем себя занять, то поднимитесь вверх по течению горной речки до аула Айна-Булак и, если там уже нет ракет, вы увидите зачарованную долину такой красоты, перед которой бледнеет хваленый Риверсдейл из «Властелина колец»!




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 3
Количество просмотров: 21
Опубликовано: 09.03.2021 в 21:45
© Copyright: Сергей Зельдин
Просмотреть профиль автора

Лидия Левина     (10.03.2021 в 17:05)
Прекрасный слог! Приятное и увлекательное чтение. Ставлю в редакторский анонс.

Сергей Зельдин     (11.03.2021 в 10:38)
Простите, и рекомендацию

Сергей Зельдин     (11.03.2021 в 10:36)
Уважаемая Лидия, благодарю за хороший отзыв и рекомендую!







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1