В поисках истины


В поисках истины
Отец Тимофей, находясь в отпуске, жил в этой глухой деревне уже несколько дней. Он хотел здесь, в первозданной тишине, в маленькой избушке, разобраться, почему вера его в Церковь пошатнулась: неверие все более и более укоренялось в его душе, в то время как еще с детства он, не колеблясь, решил посвятить всего себя служению Богу. «Может, оттого, что вера во Всевышнего и вера в Церковь не одно и то же?» И в то же время здесь одновременно с размышлениями он надеялся отдохнуть некоторое время в одиночестве, ведя простой и естественный образ жизни: наколоть дров, натаскать воды из колодца, крышу перекрыть; он скучал по деревенской жизни, которую знал хорошо еще с детства, да и не мешало прочистить легкие от пропахшего бензином воздуха большого города, где он служил в церкви.



Он приехал сюда по приглашению давнего своего друга еще с духовной семинарии, отца Михаила, который служил священником в церкви соседнего поселка. Предлагали молодому батюшке бесплатно сопровождать группу паломников по святым местам за границу. Он отказался. К тому же на Афоне и в Иерусалиме, куда ему предлагали, он уже бывал: тоже сопровождал паломников.





Отец Тимофей был молодой еще человек, спокойный и основательный по натуре. Реденький пушок покрывал его щеки и подбородок, и этим внешность его была схожа с каноническим ликом Иисуса, каким его изображают на иконах.



Он родился и вырос в российской глубинке: деревушке, затерявшейся среди сибирской тайги. Люди здесь были оторваны от «большой земли» и жили, можно сказать, в гармонии с природой и с собой. Всего детей в их семье было трое: он, самый младший, и две сестры. Время было трудное, и, чтобы прокормиться, родители работали вахтовым методом где-то на торфоразработках. Девчонок пристроить было некуда, и родители брали их с собой, несмотря на все сложности почти кочевой жизни. Его же отправили к деду, который жил в поселке километрах в пятнадцати и был священником в тамошней церкви. Дед своей семьи не имел и с радостью согласился взять к себе маленького внучка. Он уходил на службу рано утром, возвращался домой только к ночи и не мог оставить мальца на целый день одного в доме, и поэтому брал его с собой в церковь.



Так мальчик стал приобщаться к церковной жизни: там иконы протрет, там огарки свечей уберет. С самого детства он был очень любознателен и вскоре разобрался, кто на какой иконе изображен и за что стал святым. Память у детей хорошая, и он быстро запомнил много молитв, а также знал, в каких случаях, какие из молитв следует читать. Со временем, уже подростком, стал регулярно участвовать в богослужениях, стремился жить по-христиански и уважать таинства церкви; вера захватила его душу всю целиком. Да и не могло быть иначе: это был его мир – мир, в котором он вырос и возмужал, мир, давший ему миропонимание. Сама жизнь определила его путь – навсегда связать свою стезю с церковью, со служением людям на этом поприще и самого себя совершенствовать, укрепляя в вере. Тогда для него Бог и Церковь были едины. Одного он с самого детства так и не смог осознать, почему он должен любить Бога больше, чем отца с мамой и сестер. Он всей душой любил Его, но зачем Богу это нужно, не понимал. «Неужели нельзя всей душой любить их всех вместе?» – иногда спрашивал он сам себя и тут же забывал об этом, ведь впереди еще вся жизнь и времени разобраться в таком вопросе будет достаточно. Не понимал он тогда, что это были пусть еще детские, но первые сомнения в вере.



Прошли годы. Родители жили в своей родной деревне Верхние холмы, сестры рано вышли замуж и уехали с мужьями кто куда: старшая Катерина – в Псков, младшая Варвара жила в Вологде.



С благословения деда Тимофей поступил в духовную семинарию. Учился усердно, если не сказать рьяно. При семинарии были две женские школы: регентская и иконописная, и многие из учащихся там девушек мечтали выйти замуж за священника. Но, еще не закончив учиться, будущий священник, не раздумывая, дал обет целомудрия, помня слова апостола Павла: «Я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу, а женатый заботится о мирском, как угодить жене».



За усердие его, совсем молоденького священника, направили служить в хороший приход, с известным храмом, в одном из больших городов России. И все шло хорошо, душа его ощущала чувство гармонии с Богом и с миром, окружающим его, пока не пришло время ему принимать исповеди. Ну с какими такими грехами он сталкивался в своей глухой деревушке, да и в поселке, где все знали друг друга и были, как говорится, на лицо? Мат-перемат: чьи-то куры пролезли сквозь забор и ходили по соседскому огороду; мужик избил поленом чужую корову за то, что та паслась на его делянке; мужики, напиваясь, жен своих били. Один раз, правда, в деревне появилась цыганка беременная, отвечавшая весело с громким смехом на вопросы об отце ребенка: «Не знаю, мало ли их было у меня, мужиков-то».



Деревенские бабы тоже смеялись и говорили:



– Ой, врешь, Любаша, ой, врешь! По вашим цыганским законам никак девке разгуляться. Вернешься в табор, спросят с тебя – признаваться все равно придется.



– Спросят, найду, что ответить – сами не рады будут, что спросили, а все равно простят, – только и отвечала Любаша.



– Ох уж эта любовь цыганская! Вспыхнет – не потушишь,–говорили промеж себя бабы.



Но как пришла она неизвестно откуда, так, родив, и ушла невесть куда.



А еще случались драки между мужиками из-за того, что ночью случайно сталкивались они около окон Насти или Натки, чьи две утлых избенки стояли на краю деревни: распутные девки были, да и жили одиноко – ни мужей, ни родителей у них не было. Кто ж на таких девках женится? А ночью в окно к ним залезть охотников много было: почитай все деревенские мужики, и никому отказа с их стороны не было. Вот, пожалуй, и все грехи людские, которые видел в детстве и в отрочестве Тимофей.



Тут же, в большом городе, где люди друг друга не знают, встречаются случайно и не боятся осуждения своих поступков другими, открылась ему на исповедях такая сатанинская бездна, которую и десятью заповедями не охватишь. Видел он, что многие идут не перед Богом исповедоваться в грехах своих, истинно раскаявшись, а приходят по традиции, мол, так положено, или чтобы совесть свою успокоить, высказав все исповеднику, и вроде как переложить на него все свои грехи, в конце услышать от священника разрешительную молитву, в коей священник отпускает все грехи, вздохнуть облегченно и продолжать жить, как жили, ничего в своей жизни не меняя. Поначалу по неопытности отец Тимофей пытался выяснить у исповедующихся, знают ли они Священное Писание, и понял, что большинство не только не читали Ветхий Завет, но и Евангелие не открывали, и молитв не знают: «Отче наш…» наизусть прочитать не могут. Какая уж тут вера?! Кому и зачем тогда служит он? Снова открыл он книги известных богословов, снова стал вникать в их труды, да только так и не нашел ответа на свои вопросы, а в душе спрашивал себя: «Я-то зачем? Помоги, Господи, понять!» И ладно, если бы он мог отказать кому-то в отпущении грехов и не читать разрешительную молитву, но такое право фактически было только, как говорят, «на бумаге».



Деревня, куда он приехал отдохнуть, находилась вдалеке от больших дорог и городов. Местность вокруг была холмистая, и, может быть, именно поэтому название деревни было Верхние холмы. Добраться хотя бы до райцентра было сложно. Люди здесь поселились очень давно. Даже прадеды не могли ничего сказать о том, как и когда возникло это поселение и откуда сюда пришли первые люди. На самом высоком месте среди густого бурьяна видны были отдельные обтесанные камни, напоминающие остатки фундамента какого-то большого каменного строения. Местные жители предполагали, что на том месте в давние времена стояла церковь и весь приход состоял из мирян, живших в соседних деревнях, которых теперь уж нет, даже их названия стерлись из людской памяти.



Ближайший поселок, тот, что с церковью, назывался Озерское, и почему такое название, никто объяснить не мог, поскольку никаких озер на много километров не было. Отсюда по грунтовой дороге можно было найти попутную машину до трассы, а если повезет, то и до райцентра. Недалеко от поселка и деревни находился монастырь со своей церковью. Монастырь вместе с Верхними холмами и Озерским образовывали что-то вроде треугольника. Все, что их связывало между собой – даже не проселочные дороги, а тропы, извивающиеся по лесу и слабо натоптанные, поскольку надобность в общении у местных жителей двух поселений между собой, да и с монастырскими возникала крайне редко. Верующих в деревне было мало: стариков почти не осталось. Молодежь в основном подалась в города, поскольку на родной земле заработать на жизнь было невозможно, а жившие в деревне в настоящее время были из поколения, воспитанного еще при прежней власти, в духе атеизма. Вот и жили все сами по себе вполне самодостаточно. Только девки сильно переживали оттого, что женихов было раз-два и обчелся.





Первое время, как Тимофей поселился в заброшенной избе, пересудов у местных жителей было много; кто такой и зачем приехал в их деревню этот красивый, высокий, молодой человек с серо-голубыми глазами? Девки, нарядившись и даже наведя макияж, каждый вечер прогуливались мимо его избы. Встретив Тимофея на улице, обязательно здоровались по-старорусски, с поклоном. Но стоило один раз выйти молодому человеку из избы в рясе, как сразу же смолкли все разговоры, успокоились девчата, и народ решил: монах приехал, отшельником жить будет. Но оказалось, что был он общителен, любил поговорить с незнакомым человеком; больше, чем сам говорил, слушал собеседника, иногда задавая вопросы, пытаясь проникнуть в суть его души и понять его, ничего сам не утверждая и ничего не доказывая тому, с кем говорил. Кротость и смирение были в его облике, и этим он сразу же располагал к себе человека на откровенный разговор.



С некоторых пор бессонница совсем истомила молодого священника: не спиться и все тут, и мысли об исповеди, вертясь в голове, выматывали душу и тело; взгляд святых с икон, стоящих в красном углу, казался отцу Тимофею укоризненным и тоже не давал спать. Каких только лекарств ни давал ему местный фельдшер, живший в соседней избе, ничего не помогало. Проворочается отец Тимофей всю ночь в кровати, и, как правило, лишь светает, книги начинает читать, а затем уж выходит пообщаться с местными крестьянами. Кроме врача, никому он об этом не рассказывал: ни на исповеди, ни даже другу своему отцу Михаилу. Частенько днем на сеновале отсыпался. Как-то он спросил друга о том, кто жил в этой избе раньше.



– И не спрашивай! Чудной человек, угрюмый, замкнутый, слова из него не вытянешь, хотя сильно набожный был. Недолюбливал его народ в деревне. Недели не прожил, как уехал. Так и стояла изба пустая до тебя, – ответил тот. – Да вот еще что: спал он всегда в сенях на сундуке, а иконы-то в избе на ночь все были повернутые ликами к стене. Чудной человек!



– Михаил, можно спросить тебя об очень личном? – начал Тимофей.



– Спрашивай, Тимофей, мы ведь с тобой друзья, и если будет в моих силах ответить – отвечу.



– Мы с тобой служим уже несколько лет, и не появились ли у тебя сомнения, что избранный тобой жизненный путь правильный? – осторожно начал Тимофей.



Лицо Михаила как-то сразу напряглось, он весь поджался, в глазах появилась безысходность. Он надолго задумался, то ли размышлял, как ответить, то ли решал, стоит ли вообще отвечать на заданный вопрос. Но вот он снова пришел в себя и спросил Тимофея:



– Тебе это очень нужно знать?



– Да, очень!



– Я понял тебя, батюшка Тимофей, – сказал Михаил, грустно улыбнувшись. – Хорошо... Тебе! – он сделал ударение на слове «тебе» – скажу. Да, мысли о том, что я выбрал неправильный путь по жизни, действительно нет-нет да и приходят в голову. Используя свой социальный статус, мне иногда удается помочь людям в наше очень трудное и сложное время, но как священнослужитель я бессилен, что-либо изменить и в головах людей, и в самой жизни; жизнь идет сама по себе, церковь существует тоже сама по себе. Мы проповедуем, а больше пассивно наблюдаем, стоя на обочине жизни. Я пока не решил усомнение ли это в вере или в собственных силах, но, когда я об этом задумываюсь, то до головной боли. Я ответил на твой вопрос?



– Да, Михаил, – ответил. – И, к сожалению, я услышал именно то, о чем думаю сам.



Они еще долго стояли молча. Первым пришел в себя отец Михаил:



– Нам ведь исповедоваться надо, Тимофей, давай сходим в монастырь;

там один старец живет, вот у него и исповедуемся, может, он слово свое мудрое скажет и развеет наши сомнения?



– Согласен! – ответил Тимофей, крепко уцепившись за эту мысль.



Они договорились о дне и часе, когда пойдут в монастырь, и расстались с надеждой в душе.



Октябрь зарядил дождями, иногда прикрывая серой мглой разноцветье осени. В этом году осень была на редкость красива, такой она бывает раз в несколько лет. Багряные, желтые, оранжевые цвета и их никогда не повторяемые оттенки до наступления дождей окружили всю местность, и казалось, что эта красота охватила весь мир, радовала глаз, притупляя грусть по ушедшему лету. С наступлением моросящих, бывало, целый день, дождей в деревне воцарилась тишина. Уже прошли надежды на второе бабье лето; все замерло в ожидании больших перемен: первых заморозков, первого снега и, наконец, наступления долгих зимних холодов с сидением поближе к печке, чтением книг и нескончаемыми разговорами за рюмкой водки. В этой тишине, где-то на краю поселка, рядом с лесом, слышались стук топора и звук ручной пилы, будто повторяющей: «Успеем, успеем, успеем…» Молодой человек вслушивался в эти звуки и думал о том, что они извечно сопровождали сельскую жизнь, утверждая неиссякаемый оптимизм людей в своей миссии – миссии созидать и верить в то, что они делают.





В то утро отец Тимофей провел в молитвах, затем читал Евангелие, книги по истории христианства и православия. К вечеру он порядком устал; все чаще отвлекался от чтения, задумчиво глядя в окно, и мысли его уносились в воспоминания о случайных встречах с разными людьми и об их судьбах. В своей памяти он начинал тянуть то за одну, то за другую ниточку никогда не распутываемого клубка человеческих отношений – этой извечной борьбы добра и зла: любви и ненависти, милосердия и жестокости, щедрости и алчности – и запутывался все больше и больше в мотивах поступков людей, в их жизненных целях и способах их достижения — настолько мир каждого человека был неповторим.



Под вечер тучи разошлись, показалось солнце, уже опускаясь к лесу где-то далеко от деревни, и мир вновь вспыхнул осенними красками. Отец Тимофей вышел прогуляться по лесу, вдохнуть свежего осеннего воздуха и навестить друга, который просил его зайти к нему в церковь сегодня вечером, взяв с собой церковное одеяние. Молодой человек шел и радовался окружающему его миру и тому, что он тоже принадлежит ему.



На окраине деревни он свернул с дороги на лесную хорошо протоптанную тропинку и шел по ней, разглядывая разноцветье опавших листьев; чувства умиротворения, свободы, спокойствия — гармонии жизни – завладели им.



Дойдя до того места, где тропа раздваивалась, он остановился в нерешительности, почувствовав некое волнение, как если бы от того, куда он сейчас повернет, зависело что-то очень-очень важное – что-то, что может определить всю его дальнейшую жизнь. Левая тропинка уводила к холму, с которого хорошо было смотреть на закат солнца, правая вела в поселок.



Пока отец Тимофей стоял, размышляя, солнце вплотную приблизилось к лесу на горизонте и стал разгораться багровый закат, охватывая все существо батюшки необъяснимым возбуждением. Он завороженно смотрел на это явление природы. Над ним в небе, как бы догоняя солнце, тихо, без единого крика, удалялся клин гусей. «Наверное, последний в нынешнюю осень». Постепенно цвет заката слился с красками осени, и отец Тимофей вдруг вдохнул полную грудь воздуха и хотел крикнуть на весь мир: «В-е-р-у-ю!» – но из груди вырвался только хрип, и он закашлялся.



Постояв еще немного у развилки, батюшка повернул направо к церкви. Уже в начале сумерек дошел он до храма Божьего. У входа в церковь его уже ждал друг. Он попросил отца Тимофея принять исповедь у одной прихожанки, которая хочет исповедоваться только незнакомому священнику. Отказать в просьбе своему другу Михаилу он не мог и согласился.



Закончилась вечерняя служба, и прихожане, выходя из церкви, степенно оборачивались, крестились и торопливо расходились по домам. Вот уж и иссяк поток прихожан, опустела небольшая площадь перед церковью.



Последним из церкви вышел отец Тимофей, приняв исповедь молодой прихожанки. Взгляд его был обращен себе под ноги. Во время ее исповеди ему стало дурно, на душе камнем повисла тяжесть, защемило сердце, будто он совершил то, в чем каялась она, а покаяться ей было в чем, – ох, было. «А ведь совсем еще молоденькая – вся жизнь впереди, – подумал молодой священник. – И до глубинки российской медленно, но доходят пороки, царящие в больших городах – безнравственность! А что, если падение нравственности и, как следствие, духовности народа будет распространяться от больших городов по всей стране, как эпидемия?»



Прихожан в этот раз было много, и в замкнутом помещении маленькой церкви дышать было почти нечем. Выйдя из церкви на свежий воздух, отец Тимофей вдруг пошатнулся, поднял взгляд и стал бессмысленно оглядываться вокруг. Он не понимал, где он находится, вытянул вперед одну руку, вторую, как слепой, ищущий хоть какой-то опоры.



– Сюда, сюда, вот пожалуйте, батюшка, на скамеечку, – услышал он чей-то вежливый и угодливый голос.



Молодой батюшка, не задумываясь, пошел на голос и наткнулся, наконец на скамейку, оказавшуюся совсем рядом. С трудом, едва дойдя до нее, снова пошатнулся, голова его поникла, и через мгновение он лишился сил и беспомощно стал оседать на землю, но кто-то подхватил его и уложил на спасительную скамью. Он почувствовал во рту под языком таблетку валидола, но тут же ее выплюнул, часто задышал и, не открывая глаз, сказал тихо:



– Нет, не сердце у меня болит.



Но вот дыхание его стало ровнее и через несколько минут совсем успокоилось; отец Тимофей открыл глаза и как лежал на спине без сил на скамейке, так и стал смотреть вверх, на небо, которое было свободно от облаков и усеяно мириадами больших и малых звезд; это творение Божие смотрело на него сверху своим зачаровывающим взглядом – удивленным взглядом множества недосягаемых светящихся маячков. Постепенно взор его становился все более осмысленным, и он с трудом выговорил, сам не осознавая, кому говорит:



– Душа у меня изболелась, сомнения поселились в ней.



– А может, это так и должно быть, ведь грехи людские – пороки человеческие – пытаетесь на исповеди пропустить через свое сердце? – опять раздался тот же голос, вкрадчивый и тихий, но уже было в нем и лукавство и ехидство. – Может, пора уже и привыкнуть.



– Священник не врач, чтобы к горю привыкнуть, – с трудом начал говорить батюшка, по-прежнему глядя на звезды. – Он имеет дело с душой человека, с ее болью. Кто-то из священников, конечно, черствеет душой и свыкается, а кто-то изначально был равнодушен к людям – таким и привыкать не надо. Почему впадаю я в уныние всякий раз после принятия исповедей?



– Может, от того смятение в мыслях ваших происходит, любезнейший Тимофей Лукич, что предстает перед вами бесконечная пучина греховности всего мирского? И пучина эта втягивает в себя все больше и больше людей, кои даже не сопротивляются течению, влекущему их туда, и только проваливаясь в эту самую бездну, издают страшные вопли ужаса, отчаяния и мольбы о помощи и спасении, но... поздно! – ответил незнакомец.



– Но раз все погрязло в греховности, то зачем тогда была жертва Христа? Разве что только для прощения первородного греха, совершенного Адамом и Евой? За что тогда Бог изгнал их из рая и проклял их со всем происшедшим от них родом человеческим? – спросил отец Тимофей; он уже не задумывался о том, с кем разговаривает, и даже промелькнула мысль о том, что он разговаривает сам с собой.



– Может, оно и так, вот только прощение первородного греха, как позже оказалось, не мешает людям продолжать грешить! – услышал он в ответ.



– Может быть, может быть! – продолжал размышлять вслух батюшка. – Чем дольше я служу, тем все яснее видится мне, что мир катится в бездуховную пропасть. Целью жизни у одних становится желание иметь как можно больше благ материальных, а у других – иметь хоть что-то, чтобы выжить, и общим кумиром становится «золотой телец», а жизнь человеческая быстро обесценивается! Если помните, то Моисей, когда увидел поклонение людей золотому тельцу, разбил скрижали, на которых были написаны десять заповедей, данные людям самим Богом, но затем, простив людей, Бог вторично дал их Моисею.



– Как же не помнить, прекрасно помню-с! И, хотя Бог и не спрашивал меня, но я все-таки высказал свое мнение о том, что не надо вообще давать скрижали людям, потому что сама жизнь человеческая порочна по своей сути и представляет собой совокупность грехов, без коих не могла бы вообще существовать на земле, а то ведь откуда бы взялась сама жизнь, не греши Адам с Евой? Впрочем, я еще в самом начале этой истории утверждал, что не надо вообще изгонять Адама с Евой из рая: пусть бы плодились в раю, тогда все было бы под Божьим приглядом. Рай бесконечен, и всем бы хватило в нем места. Но меня тогда и слушать не хотели. И вот результат-с!



Голос умолк на мгновение, а затем задумчиво добавил:



– Впрочем, я тогда был бы не нужен! А ведь именно мне, Тимофей Лукич, человеческий род обязан своим существованием. Да, да, именно мне-с: не отведай тогда Ева запретный плод – и не было бы никакого человечества!



После услышанных слов отца Тимофея всего передернуло: «Что слышу я? – мелькнула мысль у него. – Я брежу?»



Встряхнув головой, что тут же отозвалось в ней сильной болью, молодой священник продолжил размышлять, в тоже время сомневаясь, что мысли подчиняются ему полностью: «А что бы сделал сейчас Моисей, пошел бы он к Богу вторично просить скрижали?»



– Сомневаюсь, – услышал он вновь тот же голос.



Молодой священник, не обращая внимания на ответ незнакомца, продолжал думать: «Суть исповеди в полном раскаянии в своих грехах: без раскаяния исповедь – обман священника, а через него и попытка обмануть самого Бога, что является величайшим из грехов».



– Ты, Тимофей Лукич, палку-то не перегибай, следи за логикой своих мыслей: попытаться обмануть Бога могут только не верующие, что он вообще существует – абсурд какой-то, и только. Хотя надо сказать, что истинно верующими в основном остались только люди старого поколения, но ведь они «уходят», их становится все меньше и меньше! – как бы слыша мысли отца Тимофея, произнес голос. – И среди самих священников начинается разброд и неверие, и это уже не редкость.



– Нет, не скажите, большинство священников искренне верующие, преданны своему делу и по велению души исполняют свои обязанности перед Богом: быть пастырем для своих прихожан, – произнес молодой священник.



– Ну, за «большинство», как говорится, руку на отсечение не дам, но если говорить о тех священниках, о которых вы упоминаете, любезный Тимофей Лукич, то давайте не будем лукавить: правду сказать, их уже можно называть сподвижниками. Надолго ли их хватит? Задаю я вам этот вопрос и думаю, что не дождусь ответа.



Батюшка утер слезы, скатывающиеся по щекам, закрыл глаза и долго тяжело дышал, приходя в себя. Он ощущал, что тот кто-то, который сидит на скамье за его головой, в чем-то прав. «Или это все же мои мысли в бреду или из-за слабости веры?» Отец Тимофей опять хотел повернуть голову и посмотреть, кто там, на том конце скамейки, но сил на это не было, и он остался лежать, как лежал.



Прошло время. Свет единственного фонаря перед церковью совсем притушили, и батюшка наконец поднялся и сел на скамейку уже в полной темноте. Идти обратно он еще не мог, ощущая сильную слабость в ногах.



– А какой такой истиной веры ты хочешь от людей? – обращаясь опять на «ты», вдруг произнес незнакомец. – Ведь их крестят, обращая в христианство и православие в раннем детстве, а точнее, в младенчестве, когда они себя-то не осознают, не говоря уже о каком-то религиозном учении. Им не оставляют никакой возможности выбора, во что верить, а во что – нет, да и очищать крещением младенцев от грехов ни к чему: не успели еще нагрешить-то. Ты выйди на улицу и поспрашивай прохожих о вере, к которой они себя причисляют, и каждый ответит, что он, мол, православный, а начни спрашивать о христианстве, так никто не ответит, чем православие отличается от католицизма и Священного Писания, читали единицы. Большинство даже не ведает, что Священное Писание – это Ветхий Завет и Новый Завет. Вот тебе и православный! По традиции, получается, по традиции они себя к православным причисляют! Вырастая и задумываясь над догмами церкви, человек сталкивается с множеством религиозных и неразрешимых вопросов, которые и порождают сомнения.



«Но корни-то, корни этих сомнений в чем?» – задал отец Тимофей сам себе вопрос и тут же снова услышал голос:



– Вспомни! Учил ведь в духовной семинарии историю христианства! Только набожный ты сильно, и вера заслонила от тебя знания твои. В чем корни? В том, как создавалось само учение – христианство. На Вселенских соборах такими же смертными, как и ты, принимались все догмы этого учения, о многих из которых никакого упоминания в Священном Писании нет ни слова. Это и обязательность исповеди священнику, и иконопочитание (молится доске, на которой некто краской изображен – истинное язычество), и крещение младенцев и новорожденных… – нравоучительно произнес незнакомец. – Самого императора Константина, собравшего первый собор и настоявшего на своей формулировке Символа веры, трудно назвать верующим: крестился-то он только в конце своей жизни, на смертном одре, так до самого конца и сомневаясь в правильности своего решения. Но раз был создан прецедент, когда люди могли самовольно решать принципиальные вопросы веры, не основываясь на Священном Писании, то так и пошло дальше и стало традицией. Ключевые вопросы веры стали решаться сообществом религиозных деятелей, по сути, не получавшими никогда божественного разрешения на это.



Отец Тимофей снова попытался повернуть голову и посмотреть на собеседника, чтобы понять, галлюцинация это или нет, но неведомая и непреодолимая сила не давала ему это сделать. Обдумывая услышанное, отец Тимофей, то ли подтверждая, то ли просто размышляя, продолжил говорить:



– Через некоторое время после начала исповеданий начинаю я спрашивать себя: «Кто я, где, и почему все эти люди перекладывают свои грехи именно на меня? Вера моя не пошатнулась. Я истинно верю в Бога, но в моей душе сталкиваются вера во Всевышнего и непонимание жертвы Христа. Так верую я или нет?»



– Хорошо, давай об исповеди! Жили же люди более тысячи лет без обязательной исповеди перед священниками. Согласно Священному Писанию, исповедоваться в своих грехах надо перед Богом – посредников между Богом и человеком нет! Несмотря на это, в тринадцатом веке устная исповедь перед священником становится обязательной, а в шестнадцатом веке священники получили право отпускать грехи по своему усмотрению. Но поскольку такого права у священников нет, то раскаяния кающихся в грехах не проходят через священника к Богу, остаются в душе священника, накапливаются там, разрушая его собственное «я» на множество чужих «я». А так, любезнейший батюшка Тимофей Лукич, не далеко и до душевной болезни, а ведь ты еще совсем молодой, жить да жить! Впрочем, лично я не переживаю о том, что раскаяние людишек не доходит до Бога, – сказал незнакомец и как-то ехидно и даже пакостно захихикал, явно с трудом сдерживая злой и страшный хохот. – Мирской ты человек, пусть и набожный, Тимофей Лукич, всех-то тебе жалко, помочь всем хочется.



Батюшка молча слушал, весь внутренне сжавшись, потупив взгляд, опустив голову на руки, упирающиеся локтями в его колена, и боясь услышать этот самый нечеловеческий хохот; ужас мурашками пробежал по его спине. У него были какие-то убедительные объяснения всему услышанному, но слова эти сразу исчезали и забывались, как только он представлял себе, с кем он, может быть, разговаривает.



Отец Тимофей чувствовал, как все более и более снова мутнеет его сознание. Он обернулся налево, никого не ожидая увидеть на скамейке в полной темноте, и добавил, не надеясь услышать ответ на свой вопрос:



– И в чем тогда смысл веры и жизни человеческой?



Но из темноты тихо, как бы на ухо батюшке, раздался скрипучий, похожий на пропитой голос, вроде как человеческий, но все же отличающийся от человеческого:



– В грехе, батюшка, в грехе! Рассуди сам: не будь греха, не было бы и всего вашего христианского учения, да и церкви вместе с вашим братом, священником, тоже не нужны были бы. Только грехи дают человеку ощущение полноты жизни и радость полной свободы, на которую так падок человек. Вся ваша вера основана на неистребимости и вечности греха. Вы живете за счет существования греха, вы им кормитесь, вроде как борясь с ним, потому и плутаете во множестве «почему» и не находите ответов.



Полная луна, вдруг появившаяся на небе, осветила своим холодным светом все вокруг, и на мгновение отцу Тимофею показалось, что он увидел страшную скалящуюся змеиную морду, длинный раздвоенный язык на мгновение мелькнул и исчез в пасти.



«Помутнение разума или момент истины»? – мелькнула мысль у отца Тимофея.



– Кстати, совет тебе, батюшка. Ты на ночь-то отворачивай иконы к стене ликом, покойнее тебе будет, – и морда, подмигнув молодому человеку, тут же исчезла – скамья опустела; было ли это только видением, отец Тимофей понять не мог, но, взглянув на луну, невесть откуда появившуюся, подумал: «Шизофрения?!»



Он просидел неподвижно остаток ночи и, когда полная луна начала клониться к закату, багровея на глазах, в предрассветных сумерках с трудом поплелся обратно.



Он шел и продолжал размышлять: «Какой из меня теперь священник, если исповедовать прихожан не в моих силах? Да и взгляда ликов с икон боюсь? Или переломить себя и ходить на службу, как на работу? Ведь чем дальше, тем будет еще труднее. Люди становятся все образованнее, начитаннее, самостоятельно изучают историю религии, и некоторые уже в здравом возрасте выбирают себе веру, оттого и не редки случаи смены христианства на буддизм, индуизм, и на мусульманство; крещение в младенческом возрасте их уже не останавливает. А ведь еще в средневековье много лет в тюрьме беседовали с Джордано Бруно лучшие философы-теологи, чувствуя опасность для христианства в его рассуждениях о неверии в христианское учение церкви, и пытаясь осознать, как обойти эту опасность – опасность сомнений в самих таинствах и догматах церкви. Но колесо религии уже набрало обороты, только катится оно теперь не по средневековым булыжным мостовым, а по современному асфальту, и с теми же догматами. А ведь современного посетителя церкви не устраивает даже то, что служба ведется на старославянском языке и что поэтому понять в ней что-либо невозможно. Время полемик в церкви давно и безвозвратно прошло, и любого возражающего или усомнившегося фактически проклинают, присвоив ему ярлык атеиста или сектанта. Прости меня, Господи, за такие слова!»



«А иконы? Здесь тот со скамейки угадал, что под их взглядом уснуть я не могу!» – подумал отец Тимофей. – А с чего я взял, что вообще тот на скамейке – не фантазия моего заболевшего ума?»



И батюшка стал думать о своей дальнейшей судьбе.



«Но что же мне теперь делать? Уйти из церкви? – с отчаянием подумал он. – Но я ведь ничего больше не умею делать!»



Вдруг он встрепенулся, как человек, неожиданно увидевший свет в сплошной тьме, и громко твердым голосом произнес:



– Найдется и мне место среди людей.



Все дальше и дальше удалялся он от церкви. Наконец молодой человек обернулся, перекрестился в последний раз, безнадежно махнул рукой и быстрым шагом пошел по тропинке обратно к своей деревне. Дойдя до своей избы, уже из последних сил, чувствуя высокую температуру, не раздеваясь, молодой человек упал на кровать и тут же забылся в тяжелом сне.





Отец Тимофей лихо отплясывал в одном исподнем с той девкой, которую он исповедовал последней; девка была почти голая: только в коротенькой ночной рубашке и залихватски крутила над головой поповскую рясу, приговаривая:



– Вот так, батюшка, вот так, покажи, что ты настоящий мужик и ничто человеческое тебе не чуждо. И ближе-ближе ко мне придвинься: запах твой мужицкий хочу чувствовать... Вот! Чувствую силу твою, на которую бабы падки. От этих слов батюшка с криком «Эх, твою!» пошел кругами по избе, прихлопывая себя по ляжкам и лихо откидывая волосы назад.



Неожиданно в этой безумной пляске девка повернулась к батюшке спиной и на мгновение нагнулась. Дух у батюшки перехватило. Хотел он перекреститься да руки не послушались, продолжая прихлопывать уже по коленям. Хотел он сказать: «Прости, Господи, душу грешную!», а получались у него только присвисты и улюлюканья. В тоже время отец Тимофей чувствовал себя хорошо и привольно в этом мирском, хотя и безобразном облике; будто что-то накопившееся в его аскетичной жизни наконец-то вырывалось из него наружу, и он снова пошел кругами вокруг беснующейся девки, приговаривая: «Ай, яти твою! Хорошо!»



Вместо музыки слышался топот, отбивающий ритм пляски. Выкрикивая что-то неприличное, девка выкидывала в полном беспутстве ноги в разные стороны. Пыль стояла столбом, пляска шла по всей избе.



– Эх, хорошо! – выкрикнул батюшка, наконец-то обняв изворотливую девицу, и тут же увидел в красном углу избы, там, где раньше стояли иконы, нагло ухмыляющуюся гадливую морду с рожками и реденькой бородкой, одобрительно кивающую в такт пляске. Козлиные ноги ловко пристукивали копытцами; между мордой и копытами ничего не было: пустота. Неожиданно разозлившись, батюшка подбежал к «морде», чтобы как следует наподдать ей, но сам получил сильный и болезненный удар копытом в живот.



Мгновенно проснувшись и оглядевшись, он понял, что упал с кровати и лежит на полу. Сильно болели спина и голова, которыми он ударился при падении. Отец Тимофей вскочил с кровати весь в холодном поту, ощупал себя: он был полностью одет; оглянулся вокруг: в избе кроме него никого не было, и перекрестился на пустой угол избы: иконы лежали стопкой рядом на подоконнике, перевернутые ликами вниз. «Однако я иконы не переворачивал», – подумал батюшка. Он взял ту, что лежала сверху, и хотел поставить обратно на полочку в красном углу избы, но... передумал, поскольку с иконы Николая Чудотворца, что лежала поверх остальных, святой смотрел на него, явно осуждая батюшку то ли за сон, то ли за его богохульные мысли и сомнения в вере.



Тут он вспомнил, что они с другом договорились завтра идти в монастырь, исповедоваться к старцу, иеромонаху Мефодию. «А может, смысла в этом уже нет? – подумал отец Тимофей и, не ответив себе, лег снова на кровать, и, натянув на себя одеяло, отвернулся к стене, и спокойно уснул на краешке кровати, чему-то блаженно улыбаясь.



Температура к утру спала, но, проснувшись на рассвете, Тимофей почувствовал себя совсем разбитым. Сильно болела голова. Увидев стопку икон на подоконнике, он со стыдом в душе подошел к ним и перевернул каждую ликом вверх и поставил на прежнее место. От этого Тимофей, как ему показалось, почувствовал себя лучше.



«А хороша девка была! – вспомнив свой ночной бред, подумал батюшка. – Тьфу ты! Вот грех-то! А может, и не грех?..». Вспомнив о намерении исповедоваться, подумал: «Может, в этом и нет уже особого смысла, а мудрое слово еще никому не помешало, и, что сомневаться, решать свою судьбу предстоит все-таки только мне самому!»



Встретились с Михаилом, как и договаривались, около церкви и направились в сторону монастыря. Шли молча: за всю дорогу так и не сказали друг другу и двух слов – каждый думал о своем и внутренне готовился к встрече со старцем. От того, что он скажет могла зависеть их дальнейшая жизнь.



Первым зашел в келью старца отец Михаил. Через некоторое время он вышел угрюмый и озабоченный, лица на нем не было.



– Ну? – спросил Тимофей, стараясь заглянуть в глаза другу.



Тот отвернулся, махнул рукой и сказал:



– Потом поговорим, иди теперь ты.



Старец выслушал Тимофея внимательно, ни разу не перебивая и не задавая вопросов, только густые и седые брови его сильнее и сильнее хмурились. Молодой человек рассказал все о себе, начав с самого детства, и сомнения свои рассказал, и про сон тоже рассказал. Старец, глядя в глаза отца Тимофея, надолго задумался. Лицо его, все покрытое глубокими морщинами, было неподвижно и не выдавало никаких эмоций, потому Тимофей никак не мог угадать его мысли и что он скажет ему. Молодой священник был совершенно спокоен, решив про себя оставить церковную службу и искать свое место в мирской жизни. Найдет он свое место среди людей – в этом сомнений у него не было.



Наконец старец, продолжая смотреть Тимофею в глаза, начал говорить:



– Вижу, не в Боге у тебя сомнения. Вера твоя крепка, и не в людях твои сомнения – в священники пошел из-за любви к ним, а не к себе, и не из-за корысти какой. Сомнения твои в тебе самом. Ты в себе сомневаешься, достоин ли быть священником и почему люди должны верить, что ты их духовник и пастырь. В себя ты не веришь, в свою миссию, Богом данную тебе, а причина тому – жизнь плохо знаешь: с детства жил при церкви, затем учеба в духовной семинарии, обет безбрачия, служба священником, а мирскую жизнь не знаешь, оттого и людей не понимаешь, их чаяния. Да! Многие приходят на исповедь не раскаивающимися в своих грехах, а только имея желание раскаяться, и в этом им помогать надо, и каждый раз отпускать грехи, чтобы человек думал о них и старался раскаяться. Вспомни, что ответил Иисус на вопрос Петра о том, сколько раз прощать надо? Иисус ответил, что «до седмижды семидесяти раз», а именно, столько раз, сколько человек просит тебя об этом.



Старец замолчал на некоторое время, а потом продолжил:



– Вот что я тебе скажу. Отдохни до конца отпуска в этих тихих умиротворяющих местах и ни о чем не думай, и ничего не читай, сходи с мужиками на охоту или рыбалку, просто погуляй по здешним холмам – успокой нервы. Вернешься в церковь к месту службы и пиши прошение об открепления тебя от места службы и выводе тебя за штат с правом служения. Поезди по стране, поговори с людьми, узнай, как и чем они живут в наше трудное время, пойми, как устроена мирская жизнь. Ты давно не был у родственников?



– С поступления в семинарию, – ответил Тимофей.



– Вот и навести всех, порадуй своим появлением. Может, проблемы у кого-то из них, и поможешь, чем сможешь.



Обратно к церкви в поселок шли той же лесной тропой. Небо затянуло серой пеленой облаков, и началась морось. Первым заговорил Тимофей:



– Ну, что скажешь, Михаил? Поверил ты ему или нет?



– Поверить-то поверил. Только не смогу я так сделать, как он сказал, – ответил Михаил. – Не могу я жить без церкви, без своей паствы. Я ведь рос сиротой, родственников у меня нет, и я, как и ты, дал обет безбрачия и без семьи живу. Затоскую и сопьюсь. Зря ходил к нему: только душу всю перевернули слова его. Я уж по-прежнему служить в церкви буду, не брошу службу.



– Да, видать, у тебя проблемы не чета моим, – сказал Тимофей. – Он мне посоветовал временно выйти за штат и отдохнуть, с людьми пообщаться, жизнь почувствовать, как она есть, и постараться понять ее. Сказал, что по молодости жизни я не знаю, оттого и сомнения в мыслях испытываю.



Вернулись к церкви, зашли, помолились и распрощались.



Добрался Тимофей до своей избы только к ночи. Еще ступая по лесным тропинкам, идя домой, он решил послушаться совета мудрого человека, прожившего много лет и много в свое время странствовавшего по стране, и святым местам. Войдя в избу, сел за стол и стал смотреть в окно, подперев голову ладонью. Спать не хотелось, и он стал вспоминать слова старца, пытаясь осознать их до конца.





К рыбалке и охоте Тимофей за свою жизнь не пристрастился, а потому остаток отпуска бродил по лесистым холмам, любовался бескрайностью мира, медленно, но неуклонно готовящегося к зиме. Он уже хорошо знал места в округе, знал, где можно было покормить орешками белок, а где и кабанов встретить, и медвежьи следы увидеть. Гуляя, в основном думал о деде-священнике, матери с отцом, сестрах и их детях, его племянниках, о том, почему он так давно не навещал их. Часто звонил им, но по телефону много ли поговоришь: дорого и если они звонят, и если он звонит. За все время после семинарии и в отпуске-то нормальном не был, если не считать поездок по святым местам. «Может, это религиозный фанатизм?» – все чаще появлялась у него мысль.



Разговаривая по телефону с дедом, Тимофей понял, что болеет дед: возраст. В той церкви, где дед служит, он единственный священник, подменить его в случае чего некому. Вот и получается: болеешь, а в церковь на службу иди. И еще понял Тимофей – хотя дед и не говорил об этом напрямую – мечтает он, чтобы заменил его в приходе именно внук. А не говорил об этом он только потому, что понимает: в большом городе, а не в глухомани внук служит – опять же, виды на будущее могут быть большие.



Тимофей и сам стал задумываться: «Тихая и спокойная жизнь в провинции, люди, не развращенные цивилизацией. Отец с матерью рядом. Рейсовый автобус пустили, и, следуя по маршруту, тот проезжает через их деревню. Теперь пятнадцать километров не проблема». Но каждый раз мечты эти так и оставались только мечтами.



Здесь, в деревне, иногда приходили к нему люди исповедаться. Полюбился им этот батюшка с добрыми глазами и проникновенным взглядом: слушал внимательно, не перебивая человека. А затем спрашивал, если надо было ему что-то уточнить, и советы давал толковые, но никогда не спрашивал о том, в чем видел у человека в душе рану незаживающую.



Отпуск заканчивался, и Тимофей решил поездом ехать к месту службы через Москву, в которой ни разу не был. Он взял билет в плацкартный вагон специально для того, чтобы пообщаться с попутчиками, а между разговорами неотрывно смотреть в окно купе. «Велика же ты, Россия-матушка!» – думал он, когда поезд двигался, глядя на проплывающие мимо него большие и маленькие деревушки, поселки, отдельно стоящие избы, холмы, поросшие лесом, а то и лысые.





Отец Тимофей не любил куда бы то ни было опаздывать и вошел в купе задолго до отправления поезда. Одет он был в обычную одежду, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Сел у окна и стал смотреть на привокзальную суету. Поздняя осень не располагает к поездкам: во всем вагоне пассажиров было всего несколько человек; так и проехал до Москвы батюшка один в купе.



В Москве отец Тимофей пробыл лишь один день: посетил святые места, посмотрел город и очень подивился суете, грязи и большому количеству нищих-попрошаек и бездомных людей. Он никак не мог понять, как так можно жить, но люди как-то выживали, а точнее, существовали.



Вечером этого же дня Тимофей уже опять был в поезде, снова в плацкарте и смотрел в окно, наблюдая, как плавно платформа уходит куда-то назад, оставляя Москву только в его воспоминаниях. Поезд направлялся в тот город, где служил молодой священник.



Прибыв к месту служения, он сразу подал прошение о выходе за штат с правом служения и стал терпеливо ждать ответа. Ему приходилось много выслушивать упреков и уговоров от настоятеля церкви и других

священников.



Ответ пришел только в апреле, и он тут же уехал в родную деревню повидать своих. Оказавшись в местах, где он родился, Тимофей сразу же обратил внимание на то, как разрослась деревня; появились птицефабрика, телятник и какой-то небольшой завод. Не ускользнули от его взгляда и объявления, развешанные повсюду, о том, что требуются работники, но дом родителей его очень расстроил тем, что выделялся среди остальных обветшалостью, да и фундамент покосился. Он не предупредил родителей, что приедет навестить, и его не ждали. Отец колол дрова и, увидев сына, медленно сел на бревно, уронил руки, и по его щекам потекли слезы, его губы шевелились, но выговорить что-либо он не мог. Тимофей быстро подошел к отцу, обнял его и сказал:



– Отец, ну что ты? Я это, я, Тимка твой!



И после таких слов слезы по щекам отца потекли уже без удержу. На шум из избы вышла мама, от неожиданности медленно осела на ступеньку крыльца и тоже заплакала. Тимофей подвел отца к маме, обнял их вместе и тоже со слезами, накатившими на глаза, сказал:



– Ну что вы так-то, как с войны я вернулся. А дом поправим, может, еще сестры приедут. Я надолго: до зимы точно пробуду здесь.



Мать вдруг ахнула и засуетилась:



– Так ведь ты, поди, голодный, сейчас что-нибудь приготовлю.



– Нет, мама, к вечеру готовь, а сейчас я к деду пойду: по нему тоже очень соскучился, – сказал Тимофей.



– Иди, иди, вот для него радость-то будет, уж очень он по тебе тосковал. Плохо он себя чувствует последнее время: слабость сильную ощущает, и ноги у него очень болят; забыла, как болезнь называется, не наше какое-то слово, – сказала мама и, как в детстве, нежно погладила сына по голове. – А мы ждать будем, может, с дедом приедете на автобусе?



Тимофей не стал ждать автобуса, который ходил редко, а нашел машину, которая проедет мимо поселка, и вскоре был уже около церкви. Вошел. Службы в это время не было, и он подошел к алтарю, опустился на колени и перекрестился три раза, а тут и дед появился. Увидев внука, он остановился и раскинул руки. Тимофей бросился в его объятия; так и стояли они молча, долго обнявшись, будто хотели не только мыслями, а и всем телом почувствовать друг друга – поверить, что они снова вместе после нескольких лет разлуки. Внук помог деду дойти до скамейки в углу церкви, и они присели. «Дед сильно постарел за прошедшие с их расставания годы: весь в морщинах, и в глазах его какое-то ангельское смирение, – подумал, глядя на него, Тимофей. – Но также от него исходит тепло, любовь и запах ладана, который я всегда чувствовал в детстве. И ведь никакого упрека я от него не услышал в том, что ни разу не навестил его за эти годы».



Наконец дед, придя в себя от неожиданной встречи, спросил:



– Ну, рассказывай внучок, как служится, что за люди, с которыми вместе служишь, и как начальство твое. Не очень придирается?



Тимофей долго и подробно все рассказал, и про сомнения свои тоже рассказал, и что находится за штатом с правом служения, не умолчал.



– По молодости лет у меня такие же сомнения были: мол, чем я могу людям помочь? Но чем дольше живу, тем все больше вижу отчужденность людей друг от друга, тем глубже в их души въедается чувство одиночества, даже у тех, кто в семье с детьми живет. Куда им идти, кому душу свою излить? И идут в церковь даже неверующие слово доброе услышать и надеясь, что, может быть, и на самом деле есть Господь, который поможет им снять тяжесть с души, а зная про тайну исповеди, и высказать все батюшке; никакие антидепрессанты и психотропные лекарства помочь ничем не могут, разве что сделают из человека, как сейчас говорят, овощ. Но и нам, священникам, чтобы помочь людям в это трудное время, надо верить в свою миссию, пусть и не Господом нам данную, но самой жизнью. И вот еще что: болею я, сам видишь, хожу с трудом; просил прислать мне в помощь еще одного священника, да сколько лет только обещают. Не подумай, что я мечтаю, чтобы ты здесь остался возле меня, в этой глуши: сам я других успокаиваю, а меня самого успокоить некому, а до райцентра добраться мне трудно, чтобы исповедоваться. Вот и исповедуюсь в храме перед алтарем, когда никого нет. Прошу тебя, пока ты временно за штатом, послужи здесь, дай мне отдохнуть. И меня исповедовать будешь.



– Все лето здесь буду жить и, конечно, подменю тебя и исповедую, когда захочешь, а там видно будет: осенью сестер навестить хотел, тоже ведь не видал их все годы, что служу, – ответил Тимофей.



Дед был рад несказанно, а про сестер сказал:



– Правильно ты это решил – это обязательно нужно сделать. А то, как там они? – может помочь чем надо. Отдохни пока и приступай к службе.



– Нет, дед, завтра и приступлю, разрешение ты, как настоятель храма, мне уже сегодня можешь дать. Пойдем – знакомь со своим хозяйством, где у тебя что?





Вскоре жизнь молодого батюшки Тимофея в родных местах стала налаживаться и входить в привычное русло. Жил он то у родителей в деревне, то у деда, но в основном у деда: слаб тот был и в помощи частенько нуждался. Внук полностью заменил деда в церкви. Нравилось отцу Тимофею служить пусть и в глухих, но родных местах. И местным жителям глянулся новый батюшка: на службы приходило все больше и больше народа, а уж в воскресную службу церковь вся набивалась людьми, как говорится, яблоку негде упасть. На исповедь приходили сначала только верующие, но вскоре стали приходить и неверующие миряне. Отец Тимофей радовался: грехи их оказывались столь мелкими по сравнению с тем, чего он наслушался, служа в большом городе, что, можно сказать, приходили больше на жизнь посетовать и посоветоваться о разном – люди как-то быстро поверили ему и полюбили. За отправление таинств молодой батюшка ничего ни с кого не требовал; приносили в благодарность яйца, кур, хлеб, а то и деньги: кто что мог. Тимофей ничего не говорил, но и не отказывался, только указывал молча, куда все складывать, чтобы люди видели, что он ничего от них не скрывает, поскольку зарплата у деда была столь маленькая, что как он здесь без него сводил концы с концами, внук решительно не понимал. Народ намекал ему, что если надумает здесь остаться, то дом его семье всем селом дружно поставят и стоить ему это будет – только за материалы заплатить. Зная их уговор с дедом, что служить будет батюшка Тимофей только до осени, к концу лета и про плату за материалы перестали упоминать: сами готовы были деньги собрать. Про себя Тимофей уже все решил, но, помня о своих сомнениях в вере, обещания людям не давал, ведь, по сути, и сюда цивилизация стала приходить, а значит, и пороки, что в большом городе, появятся; решил все-таки сделать то, что ранее задумал – сестер навестить, и друга своего, отца Михаила, проведать, а затем уж и принять окончательное решение.



И людям сказал, что ничего не обещает: скрывать не стал. Открытый мужик был, за то и уважали его, хотя и расстраивались.



На службах постоянно замечал молодой священник девушку, стоящую с краю у стены и во все глаза смотревшую на него. Очень молоденькая, Машей звали: лет восемнадцать, светленькая, красивая и худенькая, как тростиночка; она сразу понравилась Тимофею. Понял он, что в мире еще и земная любовь есть, и не только к отцу с матерью, и еще одно сомнение в его убеждениях появилось: надо ли было давать обет безбрачия? И не только в церкви, но и почти всюду, куда он ходил, он видел на расстоянии ее тоненький стан; он и сам уже был неравнодушен к ней, но боялся себе в этом признаться: мирская жизнь все глубже проникала в его существо. К тому же, ремонтируя дома родителей и деда, простую крестьянскую жизнь с ее незатейливыми проблемами вновь вспомнил он со времени его детства, и вновь она стала для него привлекательной, и даже полюбилась ему.



Как-то Маша догнала Тимофея, когда тот шел со службы, и пошла рядом с ним, светясь от радости. Так молча и дошли до тропинки, ведущей в деревню.



– Ну, мне в деревню, – сказал Тимофей. – И повернулся лицом к Маше.



Та вдруг прижалась к нему и голову подняла: губы их оказались совсем рядом, даже дыхание друг друга ощущали...



– Нельзя мне, Маш! Грех это большой будет, я ведь обет безбрачия дал, – неуверенно сказал Тимофей.



– Да? Только вижу я, к людям ты тянешься, а не к церкви! – сказала Маша, улыбаясь. – Отобью! Ей Богу, отобью у церкви, прости Господи.

И, задорно смеясь и покраснев, убежала обратно в поселок, только юбочка ее на ветру сильно колыхалась, и временами видны были стройные, красивые девичьи ножки. Отец Тимофей побрел в деревню, думая на ходу: «Когда обет безбрачия давал, совсем молодой был и жизни не знал. В мирской жизни мое место, в мирской! Вот и еще одно испытание веры не выдержал!»





В конце ноября вместе с родителями и дедом чуть ни вся деревня и поселок провожали его в дорогу; родные и некоторые прихожане даже расплакались и долго еще смотрели вслед уезжающему автобусу, а как тот скрылся из вида, люди теснее к деду придвинулись.



Тимофей решил ехать сначала в Псков к Кате, а затем уж и по пути к Михаилу поехать в Вологду, Варю навестить. И снова купе в плацкартном вагоне, и опять в окне поезда замелькали леса, поля, города, и поселки, и… купола, купола, купола. «Сколько же их появилось за годы, что целая страна исчезла, но людям стало жить хуже: бедность и отсутствие уверенности в завтрашнем дне! – много раз говорил себе отец Тимофей, глядя на проплывающие мимо него церкви. – Безвременье, жизнь в страхе перед будущим. И что они – эти купола – могут дать человеку? Вера, она не в куполах – она внутри каждого из нас! И священник, если он сам верующий, да-да, если сам верующий, может поделиться теплотой своей души, своей верой, поддержать как-то другого человека – и только, но не облегчить его жизнь, не сделать ее счастливой, не придать уверенности в его жизни и жизни его детей. Родина? А где она? Где та страна, которую любили и уважали и которая постоянно помнила о людях? Ее нет! Сейчас каждый должен думать только о себе; даже отказывают соседу дать до получки какие-то маленькие деньги, а в городах и своих соседей частенько не знают, как звать».



В купе кроме Тимофея ехала еще только старушка с внуком, и больше никто не вошел к ним до самого отправления поезда. «Ноябрь – время, когда народ предпочитает сидеть дома», – подумал молодой человек.



Не сразу, но попутчики разговорились.



– Вы куда едете? – спросил Тимофей старушку.



– Сейчас домой, в Псков, к дочке моей возвращаемся, маме его. Ездили к известному профессору на консультацию: со зрением у внука что-то не так.



– Значит, попутчики мы с вами, я тоже в Псков: сестру навестить.



Она рассказала, что мальчик не ее внук и его забрала и усыновила ее вдовая дочь: муж-то вскоре после свадьбы где-то в экспедиции пропал – геологом был, так и не успели завести детей.



Отец Тимофей еще долго сидел молча и думал – он думал о женской доле русских женщин, о том подвиге, на который они идут ради других, не щадя себя. «Воистину, милосердие наших женщин безгранично!»



На очередной остановке в небольшом городе в купе вошла симпатичная девушка, а на боковое сидение сел старичок, по выражению лица которого сразу видно было, что характер у него был очень язвительный, а самомнение сильно преувеличенно. Девушка была в столь короткой юбке, что ей приходилось все время натягивать ее на колени, пока она не поставила на них сумочку. Старичок не мог спокойно сидеть на своем месте и непрерывно рассматривал всех попутчиков. Наконец он разглядел на девушке иконку, подвешенную на цепочке, с изображением Богоматери с младенцем и с ехидцей спросил ее:



– Вы, девушка, верующая?



– Нет, – ответила она смущенно.



– Тогда почему же вы иконку на шее носите? – не унимался дед. – Грех ведь это, и спросится с вас!



Девушка не знала куда глаза девать, покраснела и, быстро сняв иконку, убрала ее в сумочку. Отец Тимофей тихим, спокойным, но назидательным голосом перебил дедулю:



– Не по тому спрашивается с человека, что верующий он или нет, а по тому, как он жизнь прожил: в грехе или праведно. Бог всех любит! Так что носите, милая, иконку, носите, и пусть она вам напоминает, что сатана рядом всегда стоит и не упустит момента толкнуть вас на грех.



Девушка с благодарностью посмотрела на Тимофея, но иконку снова надеть не решилась.



– Священник что ли? – с недоброй ухмылкой спросил старик.



– Отец Тимофей, – представился молодой человек.



– То-то я и смотрю, взгляд у тебя не от мира сего, – проворчал дед.



Выходя на следующей станции, он все-таки не удержался от того, чтобы последнее слово осталось за ним, и тихо, но так, чтобы все в купе услышали, пробурчал:



– Приспосабливается церковь; уже и верующий человек или нет, не имеет для нее значения; всех пытается затянуть в свои сети. Так ведь оно и понятно: за счет людишек и кормитесь, а кто повыше в сане, то и жируют, на мерседесах разъезжают, квартиры двухэтажные себе отстраивают.



Отец Тимофей промолчал, а про себя подумал: «А ведь прав во многом этот дед!» Дальше до самого Пскова ехали молча, каждый, наверное, думал о своей жизни, о чем-то сокровенном и волнующем именно его. В город приехали рано утром, еще и восьми часов не было. Душевно распрощались, и разошлись их дороги навсегда, а может, когда и пересекутся их пути, кто ж знает: все в жизни бывает, на все воля Божья.





Тимофей стоял у двери квартиры, настойчиво нажимая на дверной звонок, как вдруг сзади подошел небритый и явно спившейся мужчина, неся в полупрозрачном полиэтиленовом пакете бутылку водки.



– Эй, мужик! Что звонишь, кого надо? – грубо спросил подошедший пьяница.



Тимофей обернулся, посмотрел на того сверху вниз и спросил:



– Вы в этой квартире живете?



– Да.



– А Катя?



– Катя моя бывшая жена, тоже здесь живет, и ребенок наш тоже с нами живет.



– Тимофей, – представился гость. – Брат Кати.



– Валерий, – в свою очередь, передразнивая гостя, представился хозяин квартиры. – Бывший муж Кати.



Тимофей почувствовал резкий запах водки. «С утра пьет», – отметил он про себя.



– А где Катя? Почему не открывает дверь? С ребенком гуляет или по магазинам пошла? – спросил он бывшего мужа.



Тимофей про себя решил называть нового знакомого «бывший».



– Какой магазин? – нагло ответил Валерий. – Подрабатывает она.



– Так выходной же день сегодня? – с удивлением сказал брат Кати.



– Деньги нужны, – услышал он в ответ.



– А вы?



– Я не могу – болею!



– Чем же, позвольте вас спросить?



Валера молча вытянул руки так, чтобы видны были сильно трясущиеся пальцы.



– Понятно! – подавляя в себе чувство отвращения к этому человеку, сказал Тимофей. – Где ее можно найти?



– В одном из подъездов нашего дома, – услышал он в ответ. – Около какого подъезда увидишь ведра, щетки, тряпки, там и она.



Опять от Тимофея не ускользнуло обращение к незнакомому человеку на «ты».



Искать долго Катю не пришлось: она убиралась в соседнем подъезде. Неожиданно увидев брата, она сначала остолбенела на несколько секунд, а затем бросилась ему на грудь, крепко обняв его шею руками. Слезы потекли ручьем, и минут пятнадцать она не могла выговорить ни слова. Наконец попыталась говорить, но брат не дал ей вымолвить и слова, сказав:



– Молчи, я и так все понял: заходил к тебе в квартиру и встретился с твоим бывшим. Плохо тебе здесь очень, и ребенок как сирота живет. Где он сейчас?



– В квартире в игрушки играет где-нибудь в углу моей комнаты, – ответила Катя.



– Возвращайся домой после Крещения, и я навсегда возвращаюсь туда: хватит, насмотрелся больших городов и людей наслушался, не хочу больше, не по мне их жизнь, другие мы.



– Я и сама об этом не раз думала.



– Вот и правильно, возвращайся! – поддержал ее брат.



Неделю прожил Тимофей в Пскове: играл и гулял с племянником. Посетил Мирожский мужской монастырь, где двенадцать монахов-иконописцев живут, там же помолился фрескам двенадцатого века, сходил помолиться и в Псковский кремль. Наконец съездил в Свято-Успенский Псково-Печорский монастырь и посетил пещеры, где поселились первые монахи. Очень понравился Тимофею Псков своей святостью и чистотой в душах людей. Через неделю отец Тимофей уехал к Варе в Вологду.





Варю Тимофей застал дома: был выходной день. Жила она тоже с годовалым ребенком. Муж ушел от нее вскоре после рождения ребенка, объяснять ничего не стал, только и сказал, уже стоя в дверях со своими вещами: «Деревенщина!» Он разрешил Варе с сыном жить в его квартире, но предупредил, что если надумает продавать квартиру, то ей придется искать жилье. Алименты платил аккуратно, но не навещал их, иногда звонил. Уговаривать ее вернуться в Верхние холмы Тимофею не пришлось: накануне сестры созвонились и уже пришли к согласию.



Вологду Тимофею так и не удалось внимательно и подробно осмотреть: те четыре дня, что он гостил у Вари, в городе была сильная метель и холодный пронизывающий ветер; побывал только в Вологодском Кремле и был очень доволен этим. Как-то спросил прохожего о том, почему у них в городе мало нищих и бездомных, и услышал в ответ: «Они все в Москву подались, что им тут делать: зарплаты в городе маленькие, и народ живет бедно! У кого милостыню-то просить?»



Прощаясь на вокзале с Варей, Тимофей еще раз спросил:



– Ну, так увижу вскоре вас обеих с мальчишками дома, в Верхних холмах? Твердо решили?



– Твердо, Тим, твердо! Чужой этот мир для нас, ой, чужой, – ответила Варя.



Она еще долго стояла со слезами на вокзале, благодарная Тимофею, вспоминая родные места.





В первых числах января молодой человек добрался до поселка Озерское и сразу же пошел в церковь к Михаилу. Церковь стояла закрытая, и Тимофей застал друга у него дома. Друзья сразу же стали обниматься, не в силах словами выказать свою радость от встречи, только глаза блестели у обоих от накатившихся слез.



– Как там моя избушка? – наконец-то выговорил Тимофей.



– Стоит, тебя ждет, – радостно проговорил Михаил. – Я ночевал в ней недавно – пришлось по надобности побывать в деревне – тепло хорошо держит, вполне можешь в ней пожить. Ты надолго?



– Недели на две, после крещенских морозов обратно поеду: своим обещал.



– Я теперь уж совсем свободен и сейчас давай-ка я тебя провожу в деревню, мне ведь тоже надо свежим воздухом подышать: не вышел из меня еще запах ладана и свечей, – предложил Михаил.



– Да ведь холодно, а тебе еще и возвращаться сегодня надо! – ответил Михаил.



– Да можно сегодня вернуться, а то и завтра! В твоей избушке могу заночевать. А мороз? Так это для тебя мороз, а мы здесь привычные, для нас это не мороз. Пустишь на ночь-то к себе? – и оба рассмеялись.



Они шли по лесной тропе, и Михаил вновь начал прерванный разговор:



– Так ты о своих родных начал говорить. Как там дед?



– Плохо, Миш, плохо: болеет сильно, ноги еле-еле передвигает. Просил меня заменить его временно в церкви, когда уж очень ноги у него болят. Я ведь, друг ты мой, с начала лета и до зимы в его церкви служил, только в декабре поехал сестер и тебя навестить.



Тимофей заметил, как удивленно посмотрел на него друг, и пояснил:



– Извини, забыл сказать, что после того, как мы с тобой к старцу в монастырь ходили исповедоваться, так я по возвращении к месту службы прошение наверх подавал о выходе за штат; так что теперь я за штатом, но с правом служения. Старец тогда сказал, что жизнь я плохо знаю; вот и езжу по стране, смотрю, как люди живут, и слушаю, что они про сегодняшнюю – нет, язык слово «жизнь» не выговаривает – про сегодняшнее существование говорят. Много уже повидал и наслушался много: вроде, и чуть умнее стал, розовые очки с моих глаз уж точно слетели. Ты-то как, Миш?



– Плохо, Тим, очень плохо! Только это отдельный разговор и, извини, не на ходу. Успеем еще поговорить. Уже пришли, вон твоя избушка; дров там запас большой, будем хозяйствовать, а потом и поговорим: мне есть что тебе рассказать.



Тимофей утвердительно кивнул головой. До самого вечера друзья наводили порядок в избе, протапливая ее и приводя хозяйство в порядок. К ночи багряное зимнее солнце приближалось к горизонту и уже наполовину село за тучу, запад небосклона разгорался огнем. Тимофей Лукич любил смотреть на такие закаты. «Значит, метель начнется этой ночью. При таком-то морозе носа из избы не покажешь», – думал он, прихлебывая чай из большой чашки.



Тем не менее быстро темнело, а на западе небо разгоралось и разгоралось. «Так бы сидели вдвоем и смотрели на такой закат, не отрываясь», – думал Тимофей, наливая еще одну чашку чая себе и Михаилу. В сумерках уже видна была только кромка леса на багровом фоне. Дрова в печке приятно потрескивали, тянуло немного дымком. «Должно быть, сильно похолодало», – подумал Тимофей, расстегнул еще одну пуговицу на вороте рубахи, и только когда совсем стемнело, сказал:



– Ну, рассказывай, Михаил.



– Наливай еще чаю и варенье доставай, – сказал Михаил.



Тимофей молча и удивленно показал на пустую банку.



– Ставь чайник, – уверенным тоном сказал тот. – И варенье из облепихи на стол мечи: я еще осенью о нем позаботился, до весны хватит: запас большой сделал! Под кроватью оно у тебя, варенье-то.



– Я ведь тебе, Тимофей, вчера самого главного не сказал, все не решался: говорить или нет.



– Что же с тобой могло случиться?



– У меня дома вот как недели две лежит бумага об увольнении из священников, а именно за штат и без права служения! – ответил Михаил. – Так что я теперь не батюшка и в церковь, как говорится, ни ногой.



– За что же, Миш?



– А вспомни, когда мы с тобой шли исповедоваться к старцу в монастырь, ты рассказал о своих сомнениях, а я тебе сказал о своих. Я, как и ты, все рассказал старцу, просил у него совета, но тот только и сказал, что сомнения мои в вере столь глубоки, что, может, я не тот путь по жизни выбрал? – ответил отец Михаил. – А недавно пришла та бумага, о которой я тебе сказал. Вот и служба моя закончилась, а я ведь, хоть и молодой и, может быть, еще недостаточно опытен, но без служения Богу жить не смогу. И спиться думал, и руки наложить на себя хотел, но не смог: истинно верующий я христианин, и люди мне доверяют и любят меня! Не завидую я тому, кто на смену мне приедет.



– Как же так? Ты даже мне ничего толком не рассказал тогда. Никто не мог на тебя донос написать!



– А старец, к которому на исповедь ходили? Только я и старец знали мысли мои! – ответил отец Михаил.



– На то и свята тайна исповеди, что никому ее рассказывать нельзя! – возразил отец Тимофей.



– И я так думал, но больше некому донести на меня: никто ничего не знал.



– Да... выходит, что старец донес! – в сердцах вскрикнул Тимофей. – А с другой стороны, наездился я по стране, насмотрелся, и уж коли там все испоганилось в головах людей, то с чего у нас-то свято будет? Но чтобы старец доносы строчил, такого я и подумать не мог. А все его почти как святого почитают.



– Ничего святого не осталось, Тим, ни-че-го, – в сердцах прошептал Михаил. – Как жить-то дальше – не знаю.



Они молча шли по тропинке в поселок Озерское, и каждый из них о чем-то напряженно думал. Прервал молчание Тимофей:



– Я, Михаил, стал все больше задумываться о том, что не тот я путь по жизни выбрал, и за то время, что я за штатом, желание вернуться в церковь становится у меня все меньше и меньше. Понял я, что Церковь никакого отношения к Богу не имеет и, может, и не надо за нее держаться? Так я думаю, но окончательного решения еще не принял, – произнес Тимофей. – Исповедь? Старец доносы пишет? Наверное, уходить надо из церкви?



Увольнение отца Тимофея из священников состоялось только в самом начале весны, и он, не мешкая, поехал в родную деревню. Перед отъездом получил письмо от Михаила, в котором тот сообщал, что нашел свое место по душе: живет в тайге, как отшельник, в зимовье, которое построил года три тому назад на случай, если потянет отдохнуть от всего церковного и мирского. «Вот и наступил такой момент в моей жизни. А там как Бог решит! Покойно моей душе здесь, молюсь, Священное Писание читаю, брожу по тайге с ружьишком. Иногда в поселок захаживаю: продуктами и патронами запастись. Здесь мое место, здесь! Где ты-то теперь, друг мой? Нашел свое место в жизни? Пиши, а надумаешь приехать – милости прошу в гости ко мне. Здесь как не скрывайся, а люди знают, как меня найти, но попусту не беспокоят: понимают». Тимофей в ответном письме сообщил Михаилу, что на работу будет проситься сельским учителем. Обещал Михаилу, что как отпуск летом выйдет, так навестит его и, может быть, с молодой женой, а в конце приписал: «И варенья заготовь: уж очень вкусное оно у тебя получается!»





На рассвете, ранней весной, когда таежная деревня только просыпалась, со стороны областного центра в нее вошел аккуратно подстриженный молодой человек, неся в руках маленький чемоданчик, куда поместилось все его имущество: несколько книг, смена белья, бритвенный прибор и четыре иконы: Божией Матери, Николая-угодника, Иисуса Христа и Святого Пантелеймона целителя. Глядя иногда на эти иконы, он молился за мать, отца, деда и сестер с племянниками.



– Привет, дед Мишаня! Все также самосад куришь? – крикнул он на ходу старожилу этих мест, сидевшему на завалинке бани у крайней избы и дымившему самокруткой.



– Ну! – произнес тот, что по-сибирски могло быть ответом на любой вопрос и означать все что угодно в зависимости от интонации. – Постой-ка, постой-ка, а ты, случаем, не Тимка ли, что в попы подался, внучок нашего попа?



– Я, Михаил Евстафьевич, я.



– На побывку вернулся или как?



– Совсем, дед, совсем, – ответил Тимофей и присел рядом с дедом на завалинку.



– Что так? Или тяжела оказалась служба-то поповская?



– Кому легка, а кому не то что нести ее, а и взвалить на свои плечи не под силу, – ответил Тимофей. – Да что теперь говорить-то об этом – было и прошло.



– Ну да, ну да… – задумчиво сказал дед и спросил:



– Как тебя в том миру звали-то?



– Отец Тимофей или батюшка.



– Чем заняться-то думаешь, Тимофей Лукич? – спросил дед Мишаня.



– Направлен из областного центра в нашу школу учителем истории, но могу подменять учителей русского языка и литературы. Ты, дед, вот что: дай-ка своего знаменитого самосада.



Дед не спеша скрутил козью ножку, сразу же прикурил ее и дал Тимофею.



– А в церковь-то заглянешь к деду?



– Нет! – решительно сказал Тимофей. – К деду вечером домой зайду повидаться.



– Ну и ладно. Поначалу у родителей поживешь или у деда, а затем мы тебе избу поставим, раз решил остаться в родных краях. Хозяйством обзаведешься, а там, глядишь, и женим тебя, – усмехнулся в бороду дед. – Поди, по девкам-то истосковался, пока семинарии свои кончал да батюшкой был?



– Нет, дед, честно скажу, не было этого: там была совсем другая жизнь.



– Ничего-ничего, отдохнешь душой, родным воздухом отдышишься, глядь, и про девок вспомнишь. Машу-то не забыл? – хитро прищурив глаза и ухмыляясь, сказал дед.



– Не забыл, дед, не забыл.



Тимофей, докурив, затушил самокрутку о подошву сапога, встал с завалинки, вдохнул полную грудь таежного воздуха и крикнул: «Я вер-нул-ся! Прими меня, жизнь!» – да так крикнул, что птицы, сидевшие на соседнем дереве, все разом вспорхнули, а про себя подумал: «Этот мир-то прекрасен, именно этот – здесь, на земле».



– Ну, иди, иди к своим: заждались они тебя, а то ведь с самых крещенских морозов ждали, – сказал дед Мишаня.



– Так ведь уволиться из священников надо было, вот время-то и прошло.





Подходил к избе тихо, думал, рано еще и не ждут его сегодня, хотя звонил отцу, что возвращается. Уж совсем близко подошел к дому, как вдруг дверь распахнулась и на улицу вывалила целая гурьба родственников, все тут были: и дед, и сестры, державшие сыновей на руках. Радости – хоть отбавляй.



– А мы именно сегодня тебя ждали, – сказал отец. – Выходит, угадали!



Неожиданно на порог избы выбежала Маша и, не в силах скрыть своей радости, кинулась Тимофею на шею:



– Ну, что, отбила я тебя у церкви, отбила?



– Отбила, Маш, отбила! – ответил Тимофей, и они впервые поцеловались, да так долго, что дед не выдержал и со скупой слезой сказал:



– Ну, хватит, хватит. Успеете еще намиловаться.





Работа в школе шла своим чередом. Тимофей уже полностью окунулся в деревенскую жизнь, наладил отношения с местными жителями, но тут случилась беда: помер дед Мишаня. Тихо так помер: на завалинке. Так и продолжала дымиться в его холодеющей руке самокрутка. Старуха его очумелая вбежала в избу Тимофея и запричитала:



– Тимофеюшка, дай икону Божьей Матери, а то как же без иконы-то хоронить? У нас в доме ни одной иконы нет: Мишаня, Михаил Евстафьевич, сам неверующий был и мне запрещал иконы дома держать.



Посмотрел Тимофей на бабку, горем убитую, отдал икону, стоящую в красном углу его комнаты, и подумал:



«Вот она, жизнь: нужны все-таки иконы людям, нужны, и хоть это и язычество по сути, да Бог – он далеко, а иконы рядом – всегда есть кому поплакаться на свое горе и попросить защиты и помощи». Радостью охватило всю душу его.



А как-то вышел на крыльцо поутру и подумал:



«Надо жить – верить и жить!»





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Ключевые слова: Нравственные ценности, исповедь, разговор с сатаной, вечные ценности, жизненный выбор, любовь земная,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 11
Опубликовано: 19.02.2021 в 12:18
© Copyright: Андрей Белов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1