Колибри на земле Франца Иосифа (глава 20)


Глава 20
В ВОЙНУ ИГРАЕМ?

- Я их всех убью!

Это Захар объявил. У бабушки за столом, под яблоней. Она в холодке накрыла.

С чего начали? Пашутка речь завела: интересно ей. День такой, число, месяц. Полвека. По радио – как издавна повелось, всё те же песни. Так каждый год.

Не каждый! И солнце жарче, и тихо под вечер не по-хорошему. Как перед бомбёжкой.

- Мы только за стол сели. Дело к ночи. Вдруг – в окошко бух, бух! «Тётя Паша! Дядю Веню эсэсы схватили. За вами вот-вот!..»
Тут выспрашивать некогда. Накинули, что подвернулось, на босу ногу валенки. На которую ногу, чьи? Не время. Вместе с матерью – огородом да на зады. Уж как и пролезли-то? Куда теперь? Сами не знаем. Одна думка: подальше бы. А на дворе уж гудит, ревёт. Приехали! Мы кое-как до ближних кустов, зарылись, как куропатки. Глянули назад – изба так и полыхнула. Как соломенная! Мать только охнула. Они, знать, из огнемёта. На наше счастье, послал Бог снегу: заметает потихоньку. Что будешь делать? Сидеть – застынешь. Мы где на брюхе, где как. Снег по пояс. Надо бы к лесу. Кое-как оврагом… Осталось по большаку. Шаг ступили – на тебе! Из песни слова не выкинешь: ваша родня. Целый эскадрон, с шашками. Ну, думаем, смерть наша. Нет, опять Бог миловал: мимо проехали. Один, крайний, только через плечо посмотрел – и дальше.

- Это мамин дедушка был, – объявила Пашута. – Он хороший.

Фантазёрка! Ведь слышала: дедушку взяли на фронт после Киева, когда уж им не до жиру. Кавалерию бросили под наши танки.

- Уж не знаю кто. Только недобрая у них слава.

Тут Захарка и высказал.

- Ты и маму убьёшь? – спросила девочка.

- Зачем маму убивать? Мам, ты разве за немцев?

- Хватит уж вам! Накличите!

- Бабушка, не слушай его, дурака! – Сестра дала ему подзатыльник.

Дети слушали, как сказку. Лес, зима, безымянный старик – тот, что вышел из леса, проводил. И как потом из одной деревни в другую – опять в метель.

- Отец наших прятал: кто из лагеря сбежал, кого в Германию угоняют. Мы с матерью и не знали. При церкви было у него – вроде как убежище. Потом провожал по одному, по два: к партизанам, куда ли… Одного по дороге схватили. Как начали трясти, он всё и выложил.

- Предатель! – Пашутка вспыхнула.

- Так тоже не говори. Мы там не были, не знаем. Начнут руки-ноги ломать – кто вытерпит? Отец, говорят, язык сам себе проткнул: чтобы, значит, ничего им ни на кого… Руку-то ему правую прострелили, писать не мог.

- Ваш папа – святой человек, – всхлипнув, сказала Юлия.

- Святой – не святой… Жил, сколько помню, тихо, ни с кем не ругался, не осуждал. При немцах церковь открыли – можно сказать, даром её расписал. Он живописец был – Галька с Валеркой в него. И нигде ведь не учился – три класса в уездном училище. Талант! Дивлюсь, как не посадили, когда было гонение, в тридцать седьмом. Может, был бы жив.

-У немцев овчарки, – невесть с чего перебил Захар.

- Им делать больше нечего: с овчарками гоняться – за двумя бабами! Понятно, застали бы – нам конец. Не знаю, кто и предупредил-то. Думаю, Володька-полицай: он всё, бывало, сватался. Отец его жидёнком честил. Не знаю, живой, нет ли: сидел… Короче, устроили меня в город, на фабрику, железная дорога за углом. Если, мол, кто от наших придёт, делай, что скажут: отнесёшь, положишь… Взрывчатку или ещё чего. Меня агитировать не надо. Я злая была: только подвернись – я бы немца или мадьяра...

- Как Юдифь? – перебила внучка.

- Ещё лучше! Голыми руками! Или яду бы насыпала.

Все замолчали. Как будто потянуло зимой, стужей. В такую жару!

Даже Захар молчал..

- Да вот без меня обошлись. Осенью наши вернулись, скорый суд был над пособниками. Тут и отца упомянули, что они с ним сделали. Живого в могилу бросили!

Бабушка всхлипнула.

- Нелюди! – с надрывом проговорила Юлия.

- Война! Страшное дело, не приведи Бог!

* * *

Неужто в последний раз – вот так, все вместе? После всего этого!..

Нет, всё-таки хорошо, когда хата с краю. Он, проехав по задам, затормозил у забора, сбоку. «Зер гут! Надьон йо![1]» Кусты, ветки. С улицы и не видно.

Ему ж видно всё.

Краем глаза оценил обстановку. Успел! Никаких, ничего…

Девчонка одна.

- Прошка, выходи!

Ярослав! Узнал его сразу, по голосу.

- Не могу, – донеслось из окошка. – Я наказана.

-Тебя мать отлупила?

- Нет. Сказала: «Отлуплю, как сидорову козу, если на улицу выйдешь». На ключ закрыла.

Мальчишка замялся: дескать, как же?

- Лезь в окно, – скомандовала девчонка.

С Ярославом они в одном классе. Сто раз был у них. И Рогдай его узнал – не рычит, не мечется.

Эх, поймать бы за ногу! Да некогда.

- Прошка, ты больная? – послышалось из дому.

- Ага, немножко. Я, кажется, простыла.

- А ты выпей…

- Я пила, – оборвала Прасковья. – Микстуру. Мы вечером уезжаем.

- К евреям?

- К каким ещё евреям? В Карпаты, к венграм. Мама говорит…

Что она говорит? Сто раз слыхали.

- Давай в теннис. Сейчас найду ракетки…

- Потом, – перебил Ярослав. – Лучше пластинки включи. Высоцкого: «Страшно – аж жуть!»

- Стул подвинь – не достану, – без особой радости пробурчала девочка.

Он дверь распахнул.

- Папа, ты?..

- «В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит». Не рано ли к тебе по окнам начали лазить?

- Мы играем, – отвечала Пашутка, слегка опешив. – Это мой друг.

- Здравствуй, друг! – Он пожал мальчишке руку – крепко, но не сильно. – Прокатиться хочешь?

- С вами? На «Жигулях»?

- Всё ясно. Тогда закрываем окна, всё выключаем…

Он говорил и делал. Попутно собрал со стола свидетельства, справки и дневник прошлогодний. Мамаша на виду положила: и впрямь серьёзней некуда.

- Выходим по одному: первым ты, за тобой Пашутка…

- А мама сказала…

- Цыц! Кто в доме хозяин? – прикрикнул полушутя. – И никаких вопросов – бегом к машине!

На всякий случай глянул в окно – в ту сторону, куда ходят, чтоб побыстрее на вокзал.

- Захарка уже заждался.

- Захарка?

- Тут он. Пришлось использовать запрещённый приём. Двух «пионеров и школьников» вовлёк: за жвачку выманили его с вокзала в скверик. А там – дело техники.

Ярослав рот разинул:

- Мы в войну играем?

- В войну, в войну. В Штирлица.

Показалось, будто что-то забыл. Вспомнив, вырвал листок из Пашуткиной тетрадки.

ТЫ НАС, МАМА, НЕ ИЩИ! ЩИПЛЕМ МЫ ЩАВЕЛЬ НА ЩИ!

Написал как можно крупней и разборчивей. Усмехнувшись, приписал: «Валерик». Прочтёт – скажет: «Дефективный!» Пускай!

- Кстати, какой у вас телефон?..

Ответ записал чуть пониже. Бумажку положил прямо на телефон: сразу увидит.

Минуты через две все были по местам. Ярослав с Пашуткой – на заднем сиденье.

- Мы в Москву поедем, – объявил радостный Захар.

- Разве через Москву? А мама сказала…

- Через Москву – ночью, – перебил Ярослав.

- Мама приедет в Москву, а мы её встретим, – рассудил Захар. – Будет сюрприз.

- А у мамы давление не поднимется? – встревожилась Пашута. – Подумает, что нас похитили. Пойдёт в милицию.

- Я же записку ей оставил. Она знает: вы с отцом, не с дяденькой чужим.

Пашутка насупилась:

- Какой же это сюрприз?

- По-твоему, лучше пилить на поезде? Боюсь, надоест.

- Мне не надоест, – парировал Захарка.

- Мне тоже, – поддержал Ярослав.

- Может, с нами поедешь?

Тот лишь вздохнул. Он бы с радостью. Да разве мама отпустит?

Его высадили у самого дома, сделав хороший крюк: по асфальту и опять на грунтовую дорогу.

- Я напишу, – обещала вдогонку девочка.

Прямо как мама в детстве – не к ночи будь…

- Ещё увидитесь.

Машина вновь запетляла по проулкам.

- Жалко, Рогдая не взяли, – вспомнилось девочке.

- Не пропадёт Рогдай. Мама с соседями договорилась, покормят. Не в первый раз. Если что – дедушка заберёт.

Захар оживился:

- Мама всё знает. Мне мальчишки сказали: «Тебя Ирина Сергеевна зовёт». Я думал, начнёт спрашивать. Таблицу умножения…

- Таблицу умножения в школе проходят, – перебила сестра. – Скажи, испугался, что спросит: «Папу с мамой слушаешься?» А будешь врать – в школу не примет.

- Пашка, дашь ты брату хоть слово сказать?

- Мама говорит: «Иди попрощайся». А это им папа велел. Потом говорит: «Если будут Захара звать, скажите, что чёрный мужик на «Жигулях» увёз».

Пашутка аж захлебнулась:

- Мама их убьёт!

- … «А с ним девчонка – четыре глаза». Это ты, Прошка.

- Кто я? – Девочка, привстав, намахнулась, то ли всерьёз, то ли понарошку. – Я Прасковья Валерьевна. Понял?

- Ты, Прасковья Бармалеевна! – Он немного сбавил скорость. – Сядь как положено, на пятую точку. И руками не маши, как
мельница. Представляю, как ты в школе за партой сидишь.

- В школе нельзя, – прокомментировал будущий первоклассник.

- А в кабине можно? Водителя отвлекать? Лучше бы переоделась. Есть во что. Не упарилась в свитере?

Та покосилась на брата:

- Пускай не смотрит.

Тот фыркнул: дескать, больно надо.

- Сын, смотри сюда.

На малой скорости плавно скатились под гору, к озеру. У дороги спугнули чьих-то кур. Потом – хохлатого чибиса.

- Узнаёшь? «А скажите, чьи вы? А скажите, чьи вы?»

- Папины и мамины, – отвечала Прасковья.

Она успела надеть трусы; в пакет, на их место, затолкала противный свитер.

- Так оно лучше. А то сидела, как на иголках. Так-то вертишься, как юла.

- Это потому, что у нас мама Юля, – сострила девочка. – Юля, а не Джульетта.

- Ты хоть знаешь, кто такая?..

- Знаю. По телевизору было. Это такая девчонка, как Настя у тёти Гали.

- Типун тебе на язык!

- Я говорю: ей тоже четырнадцать лет. У неё был жених Ромео.

- В школе не женятся, – опять не стерпел брат.

- Какая тебе школа? Тогда все девочки дома учились. У них была кровная месть.

- Всё ты знаешь! Только брата чуть не убила.

- Кто? Я? Пусть не врёт. Я в него просто так.

- Всё началось «просто так». В Фергане, в Карабахе. Теперь ничем не остановишь.

- А чего он домой не идёт? Залез по шейку… А если простудится?

- Тебе можно! – засопел брат.

- Можно. Я закалённая.

- Что ещё натворила, закалённая?

Прасковья замялась:

- Дверь забыла закрыть на ключ, – призналась нехотя.

- Оставила дом открытым, пошла купаться. История повторяется.

Девочка поёжилась:

- Мама знаешь как рассердилась! «И колготки, и трусы снимай, паршивка!»

- Напугалась?

- А то! Я думала – будет лупка: из-за него. А мама только разок ладошкой шлёпнула.

- По голой… – начал Захар.

Сестра глянула, как Ленин на буржуазию.

- А потом всё убрала, закрыла, дала мне свой свитер: «Надевай, если в майке холодно».

- Мама с акцентом, – выговорил Захар.

- Драть вас надо «с акцентом»! Розгами! Как вашу маму в детстве. Скажи брату спасибо: он не ябеда. Не выдал тебя.

- А я его что, выдала? Что он купался? Пошёл бы ты с мамой на вокзал! Получил бы как следует!

- И ты – как следует. Мне в глаз попала.

- Чем я тебе?

- Водой. С песком.

Девочка поморщилась:

- Сам намесил. Как бетономешалкой.

- Нет, с вами не соскучишься. Вундеркинды!

- Я не плакал, – похвалился Захарка. – Я нырнул – и всё прошло.

- И что вас носит, куда не надо? На самую яму. Плавают, как топор.

- Это я – как топор? Я в Херсонесе без круга плавала. До буйков. Мама и то боялась.

«Боялась! Человек с того света…» Забыли. А она на море – только ради них.

После «чёрной оспы»! Уж и надеяться перестали. Как вдруг:

Пашуткина мать
Собралась помирать.
Ей гроб тесать –
Она ну плясать!

Какие там пляски? Голос – как из могилы. Чуть на ноги встала – прорвалась, пробилась в приёмный покой, к телефону… Слушайте все! Это дочь – плясать: «Я знала!»

Он подумал и промолчал. Обо всём. Начнёшь, чего доброго, сам в себе… Как у дяди Феди: тварь дрожащая или…

«Имею право! Никто пока не лишил. Не за что».

- Я за рога держалась. Там мина с рогами.

- А я медузу поймал, – вспомнилось Захару.

- Хорошо – не успел в рот взять. Ваша мама чуть меня не убила: «За детьми не смотришь!»

- В Кинисьберге лучше, – опять вспомнил мальчуган. – Там волнорезы.

- Не порезался?

- Пап, ты знаешь, что у нас было? – подхватила Пашутка. – Помнишь Катьку из Ферганы: её в школу не пустили, потому что маленькая? Вчера на стекляшку наступила.

- На мине подорвалась, – уточнил Захар.

- Они в войну играли на берегу. Захарка к нам её привёл и ногу обработал. Все духи у мамы вылил, целый пузырёк. От них вонища! Мама тоже сперва с акцентом: «Кто тебе разрешил?» А когда узнала, говорит: «Хоть один настоящий мужчина в доме». Такой деловой!

- А ты врала: «Мама в угол поставит!»

- За что же тебя в угол? За доброе дело? Молодец: не растерялся, не запаниковал. Дезинфекцию сделал. Сообразил, чем.

Мальчишка, краснея, слегка потупился.

- И не струсил, что влетит.

- А если у неё реактивное заражение?

Прасковья смеялась:

- Дурачок! Ра-ди-о-активное! Знаешь, от чего?.. Думаешь, от радио?

- Смеяться мы все умеем. А как до дела дойдёт… Ты бы сообразила?

- Я бы аптечку нашла.

- А не нашла бы?

Девочка замялась.

- Я говорил: девчонок не надо брать.

- Согласен, не надо бы. Не женское это дело.

- А раненых кто лечит? – возмутилась Пашутка. – Война начнётся, и мама пойдёт.

- Опять за своё, Каркуша! Наслушалась!

С этой войной – все мозги ему… Против воли лезет в голову.

Подумалось: Юлька бы точно так же, если бы с ним приключилось тогда на диком Западе. Нашла бы: не духи – так мамашин «эликсир». Не хуже дезинфицирует. А ей бы уж точно всыпали – в таком случае.

Как бы то ни было, а не мог он о ней думать плохо. Тем более – говорить. Детям! И что скажешь? Что в рабство продаст? На органы? Дурь какая! Пусть даже она такую свинью… В последний раз был перебрёх – он не выдержал: сел за руль – и в Каны. Тут ещё отец приболел. Ничего вроде страшного.

Всё равно! Решил недельку передохнуть. А то каждый день: «Едем отсюда! Не хочу, чтобы моих детей…»

Как будто он хочет. Думал: ладно, на свежую голову обсудим. А тут – Пашутка: «Папа, мы уезжаем». Хорошо хоть можно из дому позвонить. И «Жигули» на ходу: как знал. Гнал как бешеный.

Куда теперь? Об этом и не думал. Подальше бы. Наверняка всех обзванивает. Не хватало, чтобы дома скандал. Мама не устоит: «Валера, так нельзя. Она мать».

Если мать – значит, ей можно? Ещё в Бога верует! В церковь стала ходить – в нашу. А сама – вон что! Детей хотела похитить.

Ничего! Велика Россия. И добрые люди не перевелись.

- Нам в детском саду рассказывали, – опять начала Пашутка, – как девочки воевали. Зина Портнова, Лара Михеенко. А им ничего не рассказывают.

«Не знают, что говорить». Нынче одно – завтра другое. Чего уж там, когда Ленина второй год матом кроют в открытую. Теперь он хуже Гитлера: тот хотя бы чужих. Один Горбачёв защищает. Да кто его слушает!

Об этом уж был разговор.

«Ленин хотел сделать, чтобы людям было хорошо, – объяснила Юлия детям. – Только сам не знал, как надо. А думал, что знает».

Ещё прибавила: будь всё хорошо при царе – никакой бы революции не было. Зачем была бы нужна? И он – пару слов в том же духе.

Больше не возвращались к этому. Какой там Ленин? Тут на родного мужа!.. В его же дому!..

«В твоём? Забыл, на чьи деньги мы купили? Так бы и мотались с детьми по общагам, ждали бы от Горбачёва с Рыжковым. К двухтысячному!»

Ещё и попрекает! Его! Да он этот дом до ума довёл – своими руками. Было – как у дяди Эдика в Канах, хуже. Ну да, Аттила Иваныч помог деньгами. Спасибо! Знал: пропьёт баба. Приехала – нет чтобы внукам какой-нибудь гостинец. Первым делом «во царёв кабак». И собутыльниц себе нашла – самых что ни на есть.

«Не забывай: отца с матерью на глазах у неё убили, когда они от румын спасались, от легионеров.[2] Там, на мосту, ещё человек сорок. Мы бы с ума сошли. Потом она у дядьки с тёткой жила. Это Иудушки Головлёвы. Бумагу выцыганили, будто дочь коммуниста-подпольщика».

Сколько раз слышал! Дед Юлькин три года при «хортиках» сидел: намял бока немцу, союзнику. Без всякой политики – в кабаке. А родственнички – на заметку.

« Потом – на каждом шагу: вот мы какие хорошие! Антифашисты! А сами куском её попрекали, зимой чуть не босиком ходила».

Как будто и он такой же. А что он сделал? Не выгонял, хоть мог бы. Сказал, что совесть должна быть. Дети смотрят. Пашутка, бедная, к соседям бегала: «Бабушка встать не может!» А от бабушки – перегар на гектар. И другой «аромат». Из русских слов – одни матерные. Приятно смотреть?

По пьяни и на снегу растянулась. Нашли – уж поздно. В больнице пришла в себя: «Умираю!» Всю жизнь «румынскую веру» кляла. А тут попросила священника: «Пусть русский». (Где ей найдёшь венгерского?) Пришёл к ней батюшка: теперь, слава Богу, можно. Исповедалась во всём, причастилась. Их не надо по новой крестить.

Здешний батюшка, между прочим, молдаванин – тот же румын. Сказал, умерла православной христианкой. Всех простила.

«Бабушка Ева в раю», – сквозь слёзы утешалась Пашутка.

…Грунт давно уже сменился асфальтом.

Продолжение следует

[1]Очень хорошо! (по-немецки и по-венгерски).
[2] В августе 1944 года Румыния объявила войну Германии и Венгрии.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 14.01.2021 в 10:13
© Copyright: Михаил Евгеньевич Струнников
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1