Колибри на земле Франца Иосифа (глава 19)


Глава 19
«МОНТЕККИ» И «КАПУЛЕТТИ»

… Когда спускались с гор, он любезно уступил даме: «Правь, Британия!» Та промолчала, зато уж потом!..

- Небо в овчинку?

Пропади ты пропадом! Думал – ему не дожить. И как она может? Такой пилотаж!

Вот уж порода гусарская! Кровь диких гуннов.

В нём тоже её хватает: хоть так, хоть этак.

- Понравилось?

* * *

Они ещё встречались. Поближе – считай, на его территории. В последний раз – когда «баба-яга против». Против олимпиады в Москве. Кругом одно: «Добро пожаловать! О спорт, ты мир!»

Мир стоял у ворот, но Москву для своих ещё не закрыли.

Юлька тоже своя. Успела: проездом и не одна. Представляла где-то свой медицинский харьковский. Такая деловая! Похвалилась: билеты им достали на Высоцкого.

Мечта! Правда, Высоцкого не было: был Филатов, сказки читал, пародии.

Юлька неповторима. Помимо прочего, заочно поставила диагноз: недолго жить.

Напрогнозировала, кудесница!

На Третьяковку не оставалось времени – пришлось выбирать.

Выбрала.

Было ощущение, что всё. У обоих другая жизнь – не та, что до этого. Встречаться больше не будут. Она намекнула даже, что есть один – «Рогдай, воитель смелый». Друг детства. Крутится около. Естественно, венгритос.

Кончилось быстрее, чем начиналось. Что в итоге? Песня про коалу, ставшего эмблемой России, новые анекдоты про Лёньку. Да получасовой киножурнал перед хорошим фильмом.

Кто мог тогда представить рекламу?

А он? После горячего лета – никакой охоты в колхоз, затыкать собой дыры. Справочку бы на недельку-другую: нетрудоспособен, размагнитился… Пошли вы все!

И вдруг – заказное:

Валерик! Извини, если понял меня не так. Глупый был разговор. Не буду вокруг да около: я жду ребёнка. Уже третий месяц, с того самого дня. Ты помнишь? Да, я этого хотела. Ты скажешь: почему тебя не спросила? Смогу ли я объяснить? Потому, что поверила тебе и верю. Впрочем, что бы ни было, я не возьму грех на душу. Буду рожать твоего ребёнка. Хотела бы увидеться с тобой, обсудить. На бумаге обо всём не напишешь. А ты решай, как тебе подскажет совесть. Пожалуйста, не тяни с ответом. Если хочешь меня видеть, пришли телеграмму. Не прощаюсь.
Вереш Юлишка (Джульетта)

Гром не грянет – мужик не перекрестится. Он не мог сразу понять: смеяться ему над самим собой или волком выть. Угораздило! Разве думал?.. А она? Не Дунька с мыльного – два класса, третий коридор. Врач! Ординатуру кончает или как там?.. Она хотела! Это же несерьёзно. Не договаривались!

Теперь кого волнует?

Он не боялся. О ДНК в то время знали одни биологи – и то не по этому поводу. Письма? Да что она их – в рамку вставила? С каких пор – только по телефону… Шантажировать его нечем. Давно всё закрыли. Одному из двух «товарищей» влепили срок: вроде бы у них по пьяному делу. В газетах, само собой, ни словечка. Да и он – без подробностей: мол, налетел на шпану… Вроде пэтэушники. Где – неважно… «Граф» теперь уж не опознает никого.

Так что гни своё, не стесняйся: знать не знаю, вижу в первый раз, нашла по абонентной книжке. Паспорт оставил на виду. Где? Да в библиотеке, в центральной… Он и к хохлам-то – ни разу… А письма, если что?.. Один друг попросил – для смеха. Сам на китайской границе погиб.

Пусть докажет.

Кому? Он, кажется, думал не о том. Чудно! Вдруг в новой роли… Всё равно как в президенты, в Белый дом вместо «Ромы Рейкина». И ничего не зависит от тебя – ровным счётом. Хочешь, нет ли – а будет кто-нибудь.

Будет венгритёнок бегать. Свежая кровь!.. Даже и знать не будет: как будто кто другой, на кого скажут…

Не обидно ли?

Весь день ходил как контуженный. Утром вызвал на переговоры.

Решили: она приезжает к нему на квартиру. Одна. А он всё и всех подготовит.

Реакция была предсказуемой:

- Балбес! Митрофанушка! «Не хочу учиться – хочу жениться!»

- Осталось-то… – начал он.

- Совсем чуть-чуть! Дотянем! На горбу у отца с матерью! Им не привыкать! А ты, дубина, уверен, что ребёнок твой? Думаешь, один ты у неё?

Под горячую руку и Гале досталось:

- Сводница! Знала – и молчала. У самой наперекосяк, и парню жизнь исковеркает.

- Да угомонись ты! – Мама встала на Валеркину сторону. – Чего сразу, как Мухтар спросонья? Они знают друг дружку не один год…

- Всё он знает! Спроси, где они жить собираются. В шатрах изодранных?

- Не переживай! Дадут им комнату.

- Дали! Койку в общежитии! Размножайтесь! Ко мне вдвоём явятся – на порог не пущу. Окна заколочу!

- Давай, старый дурак! Смеши людей.

Люди, как водится, не остались в стороне. Эта не расслышала, та – от себя с три короба. То ли он по путёвке к мадьярам, то ли к нам из ихнего Бухареста… В общем – в порядке обмена. Поженятся – за границей будет жить. Везёт людям!

А с какой стати?

Взыграла гордость великороссов. Одна – в открытую:

- Что ж вы, Зинаида Вениаминна? Они отца у вас…

- Кто «они»? – Мама оборвала на полуслове. – Немчура наехала, все на машинах. С ними Ванька-холуй из бывших. Да кто бы ни был! Юлька у них в гестапе не работала. Нечего попрекать: отец – и тот непризывного года, мать – и вовсе девчонка сопливая. Тоже хлебнули горюшка из-за Хортиков проклятых. Чего уж... Свёкра моего кто убил? Немцы, мадьяры? Наши, брянские – дезертиры, двое сволочей. Из-за дохлой клячи! Коли на то пошло, пихнули бы с саней – и «Но! Пошла!» Куда вам надо. Нет – они ножом! Он, сердечный, до крайней избы ползком, по снегу: постучался в дверь и помер. Не дали пожить, на внучат порадоваться. Самих бы, глядишь, в живых оставили: война уж кончилась, всё не так строго. Ведь в партизанах были.

А подготовка шла своим ходом. Галя подключила всех, кого могла: как-никак и впрямь виновница. Тётка Даша прислала денег. Грех не пособить: девка аборт не хочет делать, супротив отца с матерью пошла. Пускай венгра! Тоже человек. Тут на еврейках, на татарках женятся. А она хоть как, но крещёная: наш поп обвенчал бы. Вон в царское время одна пристанская венчалась с австрийским пленным, потом уехала с ним. Чего этот коммунист ополчился? Ему бы и подавно…

Скинулись и тётка Зоя, и прочие «Монтекки»:

- С миру по нитке – Гитлеру верёвка.

- Хомут дураку на шею!

Папа, изматерившись, снял-таки со сберкнижки. На свадьбу он не поехал: пить всё равно нельзя.

- Без меня большевики обойдутся! Мы тут с Мухтаром – два старика – отметим по-стариковски.

Тесть тоже не приехал: в последний момент приболел, в больницу лёг.

«Не к добру», – сразу кто-то брякнул.

Кумушки, толком не знаючи, опять за своё: «Жить не будут. Чай, она не дура – всю жизнь с Ванькой… Да и сколь волка ни корми, он всё в лес…» А кто – и того чище: отец у неё фашист, он Юльку проклял. Чтобы детей, значит, не было, а если будут…

- Да что вы порете! Не совестно? Какой это отец – родной дочери!.. Как язык повернётся! Чай, не война, спаси Господи! Вам-то что за корысть?

Джульетта загодя опровергла:

- Папа сказал: «Пусть хоть за негра выходит, если он человек».

- Вот золотые слова! Человек был бы хороший – чего ещё нам, старикам?..

Над «негром» посмеялись от души: и он, и Галя.

- Ты хоть рассказывала своим?..

- Портрет показывала. Помнишь, тогда в горах?

Забыл! Всего одно фото – и без неё. Как Демон у Врубеля. Хуан-Дьявол! Юлька тогда по-тихому: запечатлела «великого мастера». Отдала ему сразу же: оцени преимущество. А он куда-то засунул.

- На, держи! Да смотри опять не посей, недотыкомка.

Он отдал Гале: пусть повесит у себя карпатского пленника. Да так, чтобы все видели – ребятам пример.

- А как мои письма?

- Одно не уберегла. Не взыщи.

Из бывшей Венгрии прибыла целая делегация. Во-первых, мать с бабушкой: Юлька – сразу видать – в бабкину породу, хоть той под восемьдесят. Остальные – молодёжь. Главное – ни одного ветерана Великой Отечественной. Всё больше бабы – общественность.

Он заприметил парня в спортивном свитере. Мадьяры всякого цвета: этот не рыжий – ржавый. Мрачный тип. Пришёл после всех – и ни «здрасьте!», ни кто такой. Сел ближе к нашим, тоже не спросил. Как бука.

Бук неотёсанный! По-русски, что ли, ни «бе», ни «ме»?

- Друг Детства, – шепнула Галя.

Он понял.

Выспрашивать не было времени: гости рассаживались. «Чем богаты!..» В изобилии водочка и винцо.

Чай, не евреи. И эти – не арабы, не турки: типичная фамилия – Тяпнеш, Дёрнеш.

Пожалуйста! На закуску – не только мойва, фирменное блюдо брежневской поры. Есть рыбка поинтереснее, из наших великих рек. Само собой – «от Хуана-Дьявола». Се ля ви! Каждому по способности: шаг к коммунизму.

Петьке-забияке отрубили голову. Это для молодых: обязаны вдвоём управиться. Иначе – плохая примета, у них так.

А желанным гостям – хорошего перцу! Юлька проинструктировала – куда, сколько. А уж Галя – по её рецепту, чтобы венгерским духом…

До застолья успели перезнакомиться – все, кроме разве что Друга Детства.

- Мой папа – Ковач Ласло, кузнец, – сообщила тёща. – Один в Трансильвании. Мы беженцы.

Свекровь ей что-то вполголоса. Бесполезно! В который раз прозвучало: румыны – поганый народ, иудино племя. Одним словом – черносотенцы. У них и вера жидовская. Какие православные? Трясуны! Мормоны! Им только хвосты приделать. Всё из-за них! И если бы Юлишка вдруг, не дай Бог... Она бы сама, как Тарас Бульба…

Мама ухватила её за руку:

- Ну, будет, Власовна! Будет! Давай-ка лучше спляшем с тобой нашу, русскую.

И обе – в обнимку.

Но это потом, когда все как следует тяпнули, дёрнули, прокричали: «Горько! Биттер!» Сперва молодых благословил бородатый староста Вадик. Послушали о первичной ячейке, о государстве и о частной собственности. (Чего уж душой кривить: и о ней, проклятой, придётся думать, чтобы корыто не совсем раскололось.) И что «прилепится муж», а главное – «да убоится жена».

Они с Юлькой переглянулись:

- Слышала, что говорят?

- Размечтался!

А тот – как с амвона:

- Венчается раб!..

Мама поморщилась: никак нельзя у нас без кощунства.

Невеста вручила ей своё шитьё. Не только на мотоциклах можем! Пусть оценит бывалая швея.

С места поднялся Друг Детства:

- Обращаюсь к виновнику торжества! – начал безо всякого акцента. – Ты смел, как юный Зигфрид. Он сватался к сестре грозного Аттилы, а ты...

Все притихли – кто понял, не понял.

- Я хочу дать практический совет.

Он окинул взором счастливого соперника:

- Не позволяй жене лениться! – объявил с пафосом.

Публика перемигнулась.

Чтоб в ступе воду не толочь,
Жена обязана трудиться
И день, и ночь…

- И день, и ночь! – поддакнул один из славян.

Прочие хохотнули, но как-то недружно, безадресно.

«А ничего!»

Тащи её от дома к дому,
Гоняй с этапа на этап
По пустырю, по бурелому,
Через сугроб, через ухаб.

- Как Зою Космодемьянскую! – ляпнул ещё один «ванька».

На него обернулись, как на дебила. Никто не засмеялся. Каждый вспомнил, о чём не хотелось.

У «белокурого Зигфрида» зачесались руки. Если бы не Юлька…

Не разрешай ей спать в постели
При свете утренней звезды…

- Элег! – послышалось с места. – Эл![1]

А он – своё:

Держи лентяйку в чёрном теле
И не снимай с неё узды.
Коль дать ей вздумаешь поблажку,
Освобождая от работ,
Она последнюю рубашку
С тебя безжалостно сорвёт.
А ты хватай её за плечи,
Учи и мучай дотемна,
Чтоб жить с тобой по-человечьи…

- Это какой-то фашист сочинил! – не удержалась мама.

- Николай Алексеевич Заболоцкий, – уточнила Юлия. – Русский советский поэт.

- Его бы самого по этапу!

- Он при Сталине сидел, – вступилась Галя. – Мам, ты что, забыла? «Где-то в поле, возле Магадана…»

Снова переглянулись, зашептались. Как же – слышали то и это. Чего же рты разинули?

- Не позволяй душе лениться! – провозгласила Галя.

Пользуясь паузой, Власовна ухватила рюмашку. За русского советского!

- Мама, нэ! Нэ идьон![2]

Сама лишь понюхала и закрылась фатой.

- Новобрачные не пьют.

- Выпьем за новобрачных!

Попутно выпили «за мир, за дружбу», чтобы впредь никаких «этапов большого пути» с сугробами да ухабами. Нечего делить белым людям. Навоевались!

О том, что уже разверзлась сопредельная ДРА и втягивает, не вспоминали. Не время и не место. И мало ли было «дыр» – у нас, у них? Чувствовалось, конечно, что это не на год, не на два и что добром не кончится. Да что говорить! Не мы решаем. И кто вообще их знает?..

Юльке на всякий случай пожелали двойню – с гарантией, чтобы от неё никуда.

- А куда он от меня денется?

Он слегка постукал её по лбу: не забывайся! «Я твой господин».

Сама говорила: у них такой пережиток – в лоб бабу стукать. Неплохой, если честно.

- Всё проходит, – шепнула она.

- Как гектопаскали?

Дались они ему! В прошлом году – всё лето, в каждой метеосводке. Народ – ни «тпру!», ни «но!»: по-русски как, в миллиметрах? Он измерил по-новому Юлькин рост. Немного! Перевёл в пуды – ого! Десять с гаком.

Вместе ржали.

А там – отбой: вернулись к старой системе. Скажи – и не поймут, забыли.

И это пройдёт?

Он поглядывал на Юлию: помнит, нет?

Та думала о своём, вполне понятном.

Пить не кончили – захотелось петь. Гостям по сердцу русское. Кто что знает, как может.

«Степь да степь кругом»…

Ним, ним![3] Не по теме! Давай «Валенки»!

Эх, не подшиты, стареньки!..
Не ходи на тот конец…

Наши подхватили, а там и Юлия. Встала из-за стола – и в голос:

По морозу босиком
К милому ходила!

Ну даёт!

Во всю силу разыгрался баян. Без него что за свадьба? А там и гитары – уже вдогонку. Полный ассортимент. За одним – другое. И голоса прорезались – на радостях, с горя ли.

Одна влезла без спроса, запричитала:

Парней так много холостых,
А люблю женатого.

Солистку согнали: нашла, где исповедоваться!

Ну, кто ещё? Начинай!

Опять баян – во всю ширь. Как душа – русская или венгерская.

Опять народное:

Тёща моя хуже соловья!
Спать не давала – пьяная была.

Петь больше нечего! Он видел: Юльке неприятно до боли. Нет нужды объяснять.

Он погрозил кулаком баянисту.

- Пойте про свекровь! – прикрикнула мама на девок. – Откуда у вас тёща?

Галя вышла как на сцену:

Сосватали меня
В дом деревянный.
Свекровь – ой-ой-ой!
Свёкор окаянный!

Вызывали на бис.

Вспомнили: есть Высоцкий.

- Давай сюда!.. Чего?.. Все покойники… Какой грех? Было сорок дней.

- Все сто. Полный дембиль.

- Врубай!

Врубили:

В общем, так: один жираф
Влюбился в антилопу.

Нарочно не придумать! Ну, Высоцкий, сукин сын!.. «Жирафиха», глядя на него, аж давилась. Он – тоже.

«Жираф большой, ему видней!» – скандировал честной люд.

И общий хохот.

Самый конец, про бизона, своевременно вырубили: дескать, заело, заигранная.

- Жираф с антилопихой – что кулик да гагара, – молвила мама. – Два сапога пара. У нас на Брянщине русская девка связалась с цыганами, сбежала к ним в табор. Задурили ей голову: романтика! Потом пряталась у добрых людей, как мы в оккупацию. Такой народ! Найдут – и ребёночка отнимут, и саму убьют.

- Геноцид по ним плачет, – послышалось с нашей стороны.

- Типун тебе!..

Мадьяры зашептались: Друг Детства реплику подал. Прозвучало вроде «амиральш».

Наверно, всё про того же Хорти: мол, не позволил бы старый моряк, чтобы в его стране…

- Не нашли? – встревожилась Юлия.

- Мать-покойница видела: приезжал за ней кто-то – брат или друг сердечный. С ним уехала.

- Одна? – подключился Колибри.

Ответа не разобрал.

За цыгана выйду замуж,
Хоть родная мать убей!

– вновь, как с полуоборота, завелась Галя.

Будем ездить по России,
Объегоривать людей.

И снова на бис.

Юлия почувствовала себя неважно. Надо ли говорить? Трезвая среди пьяных. Притом в положении.

Пришлось проводить.

Он ещё возвращался, со стола ухватил и зачем-то выспрашивал. Когда хоть было?

- Нам всем молоко надо пить, – не глядя на него, говорила Галя.

К ней поближе подсел Друг Детства. Чего ему?..

- Раньше звали цыгань, – выступала пьяненькая Власовна. – Цыгань музыку играет: та-ра-ра! Жених заплатит.

Братский народ безмолвствовал. Было ясно, что никто Юлькин выбор не одобряет. Но, как говорят и нерусские, любовь зла… Жирафиха большая. Притом зашло – дальше некуда. Пускай! Они, в конце концов, не расисты.

Да уж! Кто бы выпендривался! Галя пообщалась с ними. Темнота египетская! Думают, что Муром на Белом море. И что мордва – это вроде лопарей: на нартах, в собачьих шкурах. (Вот бы нанять мордвина: покатались бы на пару с Юлькой. С горки на горку.) А им, видишь ли, ехать боязно: тут, ближе к Волге, холера. По радио слышали, по московскому: в Астрахангельской области…

С сорок пятого года живут в России. Как в гетто, мать их!.. Зато помнят, что «гуси Петербург спасли»: было что-то такое при Петре, подкрепление не пропустили к шведам.. А русские – вот свиньи! – их предали, ударили в спину.

Деда Захара не стоит упоминать: Юльку заколеблют.

Пусть попробуют! Она одна у них – на три головы их выше. Без смеха! И вдобавок упрямая, как мордовка. Она ему рассказала. То письмо, «дифтерийное», мать в печке сожгла. Юльку, пока отец на работе, по щекам отхлестала: «Тащишь всякую заразу в дом!» А та ей наперекор – взяла и опять…

Девчонка! Да если бы не её упрямство…

Он переключился на Друга Детства. Тот уж больно плотно – голову на плечо. Развезло? Нет: он что-то Гале на ухо. И вдруг встал, пересел – будто бы спугнули.

- Молокосос! – донеслось беззлобное. – Хорошо о нас думают, о русских бабах.

Кто думает? Этот урод?..

Какая свадьба без скандала? Свои вовремя выпроводили – чуть не в шею. Лыцарь нашёлся! Без тебя как-нибудь. А ты знай своё место – рядышком с молодой женой. Да не будь, как чурка с глазами! Ни разу не поинтересовался, обалдуй, кого она больше хочет: Илонку или Яношку.

- Как скажу, так и будет! Павликом назову! Пашкой!

Слушай, народ, что дурак орёт! Послушали – забыли.

И с чего это он? Вроде ни знакомых, ни родных. Вспомнил знаменитых? Кого? Третьякова? Вряд ли. Кто ещё: Веронезе, Сезанн с Гогеном? Да впридачу Пикассо – уж точно не его идеал.

Он выбрал бы нашего – Федотова Пал Андреича. Тут все его. Друг Детства один чего стоит! Дубина! «Свежий кавалер»!

«А сам ты кто?»

Он мог бы между делом – на себя, на Юльку. Хоть на кого! Какой-нибудь шаржик. Да день не тот. Пусть другие займутся. Кто-то уже – он заметил…

А сам – поближе к «пейзажу́». .

Осень стояла пушкинская – которую «бранят обыкновенно». Дело к зиме, снежок порхает. А над окнами, над лампами – луна «во мгле холодной».

Всё в живую видишь: и мглу, и холод. Нормальная погода – свежо. И голова свежая: всё начисто выветрится, пока до общаги не торопясь.

А Юлия?

Что – забыл? Оставил одну – на Севере. Здесь же Север, какой-никакой. И все чужие, как ему эти Капулетти. Он – единственный. Сбежал и рад. А ей холодно, хоть она не скажет. Разве что из-за ребёнка.

Сам не видишь?

…Недели две мучился бронхитом. Аж кровь из носу! Прошло вот только что.

Юлька сдоньжила: «Бросай курить!» Добрый доктор!

А если она свалится?

«Ты, мальчик, седеешь». Это – когда в горах, у костра, вдвоём. Сказала – и всё: если хочешь, думай.

Теперь снова – одни вдвоём.

НЕТ – ВТРОЁМ!..

Джульетта подгадала: Пашку родила на Масленицу, первого числа, как раз между мужским днём и женским. В городе – проводы зимы.

- Проводили, да она не уходит. У вас марток – трое порток.

Усвоила! Это она к тому, чтобы поаккуратнее, когда будет гулять с девчонкой.

- Застудишь – убью!

И мама об этом. Боятся.

Зато Галя полна оптимизма:

- Кто родился в воскресенье, будет всем на удивленье!

Обрадовала с первым звонком, не боясь, что сглазит.

«День рождения – среда, значит, ждёт тебя беда». Продолжил про себя, почти машинально – из той же оперы.

Юлька в среду родилась – сама говорила. Проверил для интереса – сходится.

Да ну её! Наши победили в среду. Незачем и высчитывать: в школе календарь вешали – за сорок пятый год. Галя, помнится, тоже в среду: год тот же, но пораньше чуток, перед самым восьмым марта. В одно из «семнадцати мгновений».

А беда, считай, уже случилась:

- Я не знала, что ты так пьёшь. Разве можно?

Это она ему, когда он дочь «обмыл».

«Согрешил, матушка!» И вправду – проспал по пьянке. Юлька перехватила инициативу.

Всех удивила.

Зато сына он сам назвал, как хотел. В честь родоначальника. Юлия не возражала. Правда, сперва удивилась: с чего это вдруг – по-еврейски? Румыны – и те давно уж...

Пришлось просветить. Поняла, оценила. Захар – красиво звучит: тут и старая матушка Русь, и дальние страны, пески сыпучие. Загадочно! Недаром на радио был Захар Загадкин. Это не то, что Мазила Бабашкин.

Кто хочет, пускай разгадывает.

Продолжение следует





[1] Хватит! Кончай!
[2] Не надо! Не пей!
[3] Нет, нет!





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 13.01.2021 в 08:55
© Copyright: Михаил Евгеньевич Струнников
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1