Эпизод, которого не было.


Эпизод, которого не было.

Эпизод, которого не было

1
Я был бы сейчас с ней рядом, но, - у неё – характер. И у меня – характер. Я могу на улице при всех высморкаться прямо на асфальт и утереться рукавом. Я могу захохотать где-нибудь в людном месте очень громко. И она обязательно осадит меня, моё неумение вести себя в обществе. Больше всего я боюсь лишиться всего этого, этих серьезных упреков, на которые опираюсь, которые не вызывают больше потаенной ухмылки, а существуют рядом и имеют ответ, соответствующий удовлетворению, даже если действий с моей стороны не видно – поначалу. А потом – я сдаюсь и очень боюсь, что когда-нибудь все это закончится, потому как её участие, оно ведь не вынужденное… Она ведь любит меня, а я боюсь, что – вдруг – она исчезнет.

По весне мы с ней - беремся за руки – крест-накрест - и скачем галопом среди цветущих деревьев. Один раз я зашел в её подъезд и поднялся на её этаж, хотел было позвонить в дверь, но она оказалась не запертой: я открыл и зашел в квартиру, в комнате горел свет, появилась она и страшно начала браниться от того, что испугалась моего внезапного появления. В этот момент она была хороша, она и вправду испугалась меня. В этом во всем была она – неповторимая и непревзойденная.
За что я люблю её? Со мной она делается немного не в себе. На мгновение. А потом, словно, сознавая момент, её стать выпрямляется, и она принимается верховодить. Я узнаю умную женщину, способную давать деловые советы, хозяйничать. Впрочем, последнее она старается делать сдержанно, ибо давно знает моё увлечение самим собой – тем, собственно, что я люблю сам все устраивать у себя дома.
Есть ли у нас с ней общий дом? Нет. Быть может, это тоже привлекает меня в ней. Когда мы познакомились, то она желала, чтобы я оставался у неё на ночь. Мы занимались любовью, но я потом не мог уснуть и среди ночи отправлялся восвояси. Что-то меня несло к очагу. От неё. К очагу. Своему. Не смешно ли все это? Но, - конечно, - я часто оставался, и утром я не стремился слиться с ней, как обычно бывает. Она часто отделялась и в другой комнате спала. Проснувшись, она, обнаженная, шла в туалет мимо меня, а я смотрел на неё и восторгался: как она злится: лицо её выражало крайнее недовольство и, спросонок, было одутловатым, а волосы растрепанными. Она злилась, а я – восторгался. Чем? Сам не знаю; я присваивал её и понимал, что, так как она, меня еще никто не любил.

Проходило время и она меня кое-чему учила, сама того не осознавая. Я убеждался в том, что я с ней и ребенок, и – мужчина, - в разных ситуациях. Она взяла меня именно этим. Эти тиски твердо укоренились, и я уже не мог оставить её. Постепенно стал отчетливо видеть все её недостатки, которые, надо сказать, она, постепенно же, отпускала в мое поле зрения и не пыталась уже как-либо затушевать или умолить мой косвенный взгляд. О наоборот, все больше, она старалась высветить свое «превосходство», уже окончательно убежденная в том, что я все стерплю, все сведу к смеху и никогда, никогда не сделаю так, чтобы она как-то пострадала от моего отрицания или резкого поведения.
Лицо её – круглое, а волосы вьются золотыми кудряшками, да так, что я не видел ни у кого таких. А веснушки рассыпаны по всему телу, я уже не говорю – по лицу: все лицо усеяно коричневыми пятнышками. Глаза - не большие, но разрез – слегка по диагонали, – и этот её конек позволяет изображать некоторую отдельность от всех остальных женщин.
Она начинает высокопарно кокетничать с подругами, а они ведутся на её превосходство и с глубочайшим пиететом разделяют легкий хохот над чем-нибудь несерьезным - но, что сейчас, в данную минуту, кажется серьезным, и это нельзя, невозможно уже принять на другой эмоции. Рот её очень маленький. Когда я разговариваю с ней, то, невольно он меня гипнотизирует, и я наблюдаю: как двигаются её губки при произнесении слов. Она довольно статная и пропорциональная, я никогда не говорю с ней о её фигуре, хотя она, иногда, меня принуждает высказать что-либо приятное – то, что она сама знает. Один известнейший художник, в молодости, как она выражается, предлагал ей позировать обнаженной, нагишом, но – получил отказ. Видимо, она тогда прочитала в его глазах не ту серьезность, с которой она обнажила бы перед ним свое тело, а вот это слово «нагишом» выбило всю затею из реальности и навсегда лишило истории живописи, где бы она присутствовала на холсте. А может она и права была, потому что этот художник не оказался психологом и не смог прокультивировать у себя в сознании свое желание в другой форме: не «нагишом», а обнаженной.

Почему же я боюсь потерять эту вселенную: эту спину, похожую на виолончель с множеством звезд, где, кстати сказать, одна веснушка такого размера, что я долго могу смотреть и гадать: что это за планета?
Год за годом мы словно топтались на месте. Она, - то намекала на замужество, то наоборот говорила, что ей это не нужно. Впрочем, последнее было вначале. Но, от этого ничего не меняется. В смысле того, что я понимаю, что она отдельно может существовать без меня.

- - -
Я совершенно один. Её нет. Пойти к ней, или подождать пока она позвонит? А если не позвонит? Значит: она может существовать без меня. Она будет ждать - когда приду я. Или – позвоню. Это было не раз, она привыкла к этому. И в этом её женское лукавство. Мы - мужчины, не можем существовать без земного тепла, их тепла, ибо – они – хозяйки планеты, а мы – пришельцы из Космоса, делающие жизнь на этой прекрасной Земле не выносимой? Да, я задаю этот вопрос, потому что хочу усомниться, потому что во мне живет вера. Вы устраиваете войны из века в век, вы не взрослеете и продолжаете играть до тех пор, пока сами не умрете, или – кого-нибудь не уничтожите. Камю как-то высказался: «Моя беда в том, что я все понимаю». Моя фраза звучит примерно так же, но слово «беда» я меняю на слово «счастье». И это – совершенно откровенно. Сознание может долго блуждать в темных лабиринтах, но оно все равно свернет на свет, и этот факт дан не мне одному с рождения, и осознавать это - счастье. Но, - пусть паразитируют, пусть используют мою наивную театральность, но я - то знаю то, что они уже знают то, что знаю я. А я знаю лишь одно то, что люблю.
Быть может, мы боимся этого внутреннего накала, который, как не парадоксально, рождает одиночество внутри?.. О нем - молчим, с ним идем к ним и начинаем восхищаться ими.
Хотя, сегодня - совершали поступок: мы кого-то победили, заставили кого-то думать о грядущих его неудачах, а с себя сняли эти думы, потому что «очистились». Как это все старо!
Ты пришел к ней, и она восхищается твоей победой; а потом она позволит насладиться ей самой, её телом. Мы – пришельцы, особи мужского пола, те, без которых не имеет смысла жить хозяйкам планеты? Они сами в этом признаются, когда сильно любят, когда сильно привязаны. И – это – как старо!
Стоп. А я сейчас говорил не о себе. Разве я осознаю, что принадлежу к тому большинству, которое погрязло в этих смущающих сознание фактах истории? Зачем мне этот бойцовский флёр?

Да, он, этот флер, ставит в один ряд с другими особями мужского пола, где все кажутся далекими, живущими простой тривиальной жизнью, с её текучестью фальши и различных головоломок с бытовыми проблемами, которые решаются с вероятностью, что кто-то пострадает от тебя, а ты – горделиво воздвигнешь свои принципы на месте тех обломков, которые только что имели место быть и составляли некое целое, убедительное целое, уничтоженное сейчас тобой, ради твоего внутреннего спокойствия, ради твоего очага, где вроде бы господствуют высокие ценности, высокая мораль, где Она – звено, без которого нет смысла всего затеянного тобой, всего, чем так Она восхищается.
Она восхищается твоим деланием совместного существования, где – вы с ней – ячейка, подобная другим таким же ячейкам, где царит мир. И вам нет дела, что кто-то там страдает. У вас свой собственный мир.
Я сейчас один. Её нет. И – невыносимо одиноко. Но, - она появится. И ты снова начнешь «добывать жизнь», ту, характерную для всех. Ты снова станешь частью того общества, которое господствует со своими, сложившимися веками «благами и возможностями».
Но. Но, - мне претит эта всеобщая благость за счет сна самого себя! Почему я должен спать со всей этой братией, веками питавшейся лишь тем, что в рассветах и закатах она, эта братия, видела лишь эволюцию выживания, а не полет души, внутреннее созерцание которого могло бы вынести совершенно на другие горизонты сознания и в корне изменить все помыслы и смыслы.

Жизнь в одиночку, или – жизнь со всеми? Или – жизнь с ней? А значит – со всеми через неё? Ведь так мыслится совместное житье - бытье. Она должна осуществлять твоё мировоззрение, она должна стать частью тебя. А как же иначе? Ведь ты любишь. И она – любит.
Ты полюбил её не за «удачную внешность», как любит большинство. Они, наверное, любят, скорее – вещь. Вот где они пользуют свои эстетические способности «разбираться в красоте». Они. Они, скорее, любят себя, свою мнимую уверенность в том, что красота – это – непременно - то чувство, которое доступно каждому, по крайней мере, это то, на что обращает внимание твой собрат и одобряет, потому что его воззрения выражают общую правду, общий взгляд. И без его одобрения – тебе было бы страшно, и ты рисковал бы попасть туда, где никогда не был, то есть – оказался бы изгоем, за которым следует одиночество.
Всеми правит страх, страх оказаться не со всеми, а с самим собой.
Вот что страшит! Тебя страшит ты сам.

- - -
Сколько людей способно любить? Эта фраза какая-то пространная и глупая. Наверное. Но, все скажут, что они любят жизнь. Но, почему они так живут? И почему они вынуждают меня жить так, как хотят жить они? И хотят ли они так жить? И не спят ли они тогда, когда утверждают, что хотят жить именно так, как живут?
Всеми этими мыслями тяготилось много народа. О, если бы так. Ими тяготился добрый десяток мыслителей, дающих в художественной форме свой взгляд на поток минут, способных извлечь из тебя - то откровение, которое, быть может, заставит кого-то, как и тебя, задуматься. Просто задуматься. Хотя бы так. А дальше? Мнить ли себя оракулом, вещающим некие рецепты; ощупью пытающегося пробраться сквозь толщу такой уверенности, такой накопившейся самости и непоколебимой правоты?!! Или. Или следовать за кем-то, более-менее приближенного по духу, по осознанию пространства, где ни тебе, ни ему, еще не комфортно.
Стоит ли состояние покоя считать доминантой и целью твоего прихода в кущи благости и полной гармонии? Каково ощущение этой самой гармонии у тебя, и – у неё? Спокойно ли тебе с ней? И должна ли она оставаться с тобой все время?
Она застолбит тебя, сделает оседлым, и вы за очагом, с хорошим обедом, будете вспоминать: как было раньше, когда не было ни тебя, ни её.
Вас не было друг без друга.

Стоит ли обольщаться и наговаривать друг на друга прелестных эпитетов, если знаешь, что сейчас кончится этот поток микрочастиц, слетающих влажной материей с кончика языка? А окунетесь вы в прозу грядущего, где стены встанут с прямотой вопроса о способности вас, о потенциальной значимости вашей организации (имеющей или не имеющей) - возможности пробить то, что давно ждет своей участи.
Стены, жаждущие саморазрушения, но – осознающие, что они еще живы и способны бороться.
- - -
Она в последнее время настраивает меня на борьбу, и все чаще, именно с ней, я знаю: вся абсурдность какой бы то ни было – борьбы - между любимыми людьми, она – не для нас; не для меня, во всяком случае.
Любимыми ли? Теперь этот вопрос нависает надо мной тяжелой ношей. Я начал его носить в себе уже давно, и только сейчас осознаю всю ту презрительную ничтожность своего существования, в которое она меня погрузила. Когда встречаю её, то начинаю ощущать правильность, уместность присутствия её здесь и сейчас, и – всю неуместность своего появления вот здесь, сейчас, возле неё. Что это? Неужели она выключила мою фигуру из нашего общего пространства? Ну, это же несправедливо! Это и мой родной город! Вероятно, она не хочет видеть меня в этом пространстве, в своем пространстве, и – забыла, что и я, тоже – родился именно здесь…

Да, в какой-то степени, она родила меня другого, и я ей благодарен за это. Но, я – не оправдал её надежд, не стал таким, какого она ждала, лелеяла в мыслях! Я должен бороться с ней за пространство? Но, я не хочу! Она намеренно создает эту стену, и – хочет, чтобы я её пробил. Что нужно ей? Она требует мягкости и улыбок, а мне страшно. Я мужчина, а в детстве, мальчиком, помню, как бабушки говорили между собой, что снова в городе муж зарубил топором жену, за то, что та не пускала его, подвыпившего, домой. Но, если жена не пускает тебя, любого, домой, то – куда идти? Неужели нужно убить её? Или. Или – лететь на свою планету? Но, я еще не знаю где она, моя планета?.. И, - тепло ли на ней?..
- - -
Не в этом ли казуистика нашего времени, вся та абсурдность, перед которой стояли все замечательные умы человечества, и которые, по мере возможности, пытались разобраться, имея в виду и свою собственную несовершенную природу? Быть может, надо возвеличить себя и задаться целью; нет, не спасти этот мир, но, - хотя бы измениться самому и стать, - да бог с ним! Стать лакмусовой бумажкой для кого-то, кто еще решится жить не так, как жили все это время, а – лучше. И не просто лучше, а по-другому.
Где она, эта другая, где те все, которые приходят в твое сознание под светом её лучистых глаз, созерцающих твою отдельность от этого мира и пьянящую телесную оболочку? Вот что еще важно для неё!
Твое тело. Из глубины синевы оно спустилось к ней, к ней, в её земной сад. Она совершенно не понимает, усмехается и хохочет тому, как ты отличаешься от неё. Кто ты? Твои «изъяны», они совершенны рядом с ней? Быть может?.. И, от этого осознания она не может опомниться. А ты видишь её и поражаешься тому, что вот сейчас этот стремительный поток существа совершенно другого, мгновенно переделал твое дыхание. Ты задышал более глубоко, а воздух стал кристально чист. И тело твое подалось куда-то вперед, не осознавая того, кто перед ним. Всем существом твоим овладела такая чувственность, которую ты раньше вряд ли мог осознать.
Ты чувствуешь, что теряешь прежний облик, ты более не принадлежишь себе. В сознании ты пытаешься еще ухватить прежнего себя, но – не успеваешь и злишься, что перед лицом новых переживаний ты стоишь не один, а с ней, которая продолжает хохотать и, словно, не видит и не слышит того, что происходит. Она, словно, осталась прежней и не показывает своего обладания тобой – той цитаделью, куда погрузится она - сейчас, немедленно, и ничто не сможет ей в этом помешать.

А твой дух погружается в аромат её грез, не слышимых еще тобой, но отражающихся в её естестве, её стане, в её повороте головы, в глазах, полных истомы…
И вдруг - нутро твое становится суровым, а взгляд прямым и непререкаемым. Она ловит его и сама становится его носителем. Вы серьезны, как серьезным стало все вокруг. Оказывается. Оказывается, ты покорил её, её скепсис по отношению ко всему тому, что могло бы случиться. Ты дал ей понять, что это случится.
Они рождаются с надеждой обрести то, чем не обладают сами. Их отдаление от нас, это их утверждение может помирить мир. Она будет естественной для мира, и он даже не заметит того, что наш союз станет той точкой, без опыта которой не обойдутся уже - последующие пары. Они станут так же соединяться, и норма перерастет в закон, который никому не захочется нарушать. Ибо, души, соединяясь, обнаруживают предельную ясность того, что мироздание настроено на четкость слышимости сфер, в которых распознавание – явление не единичное, но – уже повсеместное и само собой разумеющееся.
- - -
О, если бы так было?! Но, так есть! От кого зависит наше счастье? Почему мы долго не можем переносить любовь? Почему нам кажется, что мы лукавим, когда чуть дольше любим? Кто определил этот лимит? Мы боимся сгореть в топке чувств и стесняемся чуть продлить сентиментальность. Нам становится противно, когда кончается пыл, а чувственность переходит в игру. Нам кажется, что игра – это не настоящее. А что же настоящее? Мы покидаем настоящее, лишь обнаружив, что сами куда-то скатились, даже «не куда-то», а в привычное состояние тривиального одиночества со всеми вместе, где все и вся – мнимы. Вот где – игра. И в этой игре происходят битвы, достойные, наверное, самых знаменитых былых сражений на поле брани! Как удержаться и не поиграть в эти игры, рискуя своим самым сокровенным знанием о ней и о самом себе?

Между нами происходят такие стычки, которые иные назвали бы пустыми. А между тем, они превращают нас в «здешних монстров», - но, дают опомниться и заручиться тем потоком чувств, которые не надо вспоминать или - добывать как лекарство, они всегда в нас. Но она, эта сплоченность требует иногда соответствия той самой стене, которой мы сами и являемся, и – которую сами и должны пробивать. Но в том-то и штука, что – либо вместе с ней пробивать эту стену, и – идти дальше. Либо, если Она становится перед тобой этой самой стеной, то ты тормозишь, и надолго засыпаешь, борясь с той стеной, которая и есть – любимая. Смешно? Но, ведь все так живут! И, быть может, это их счастье, что они совершенно забыли о той, реальной стене, которую надо пробивать вместе с любимой, а не в одиночку. Они видят мнимую стену в виде любимой и – не видят реальной. Нет ли в этой игре всегда присутствующей надежды на комфортное пребывание в мире, где твое видение добра - отражается в других, и этим
облегчает нахождение в «протуберанцах счастья», заряженных - именно тобой, того импульса, что закрепляется в других, и – является проводником в то самое спокойствие, которого так жаждут другие, и которое так органично и необходимо для тебя?

- Мне страшно, - говорю я ей. А она указывает на то, что я не ребенок, я должен… Но, я ничего не должен, чорт подери! Реально; смысл один – наконец-то создать комфорт! Но, все к нему стремятся с повышенным градусом и внутренних, и внешних эмоций! Каждый день люди рвутся к тем нескольким часам, где им хорошо вдвоем или втроем… Скольких мы взяли бы? Каждый день бороться за минуты счастья? Но, их можно получить, не напрягая большие потенциалы психики. Зачем же мечта «о дворце» перекрывает дорогу к ежедневному счастью? Что бы сказала она?..
…И все прочее. И в этом диалоге вся правота жизни, вся наша взаимная зависимость. Мне страшно без неё, а ей, быть может, - без меня. Но, не бойся, и – не уходи из моего поля зрения.
Но, она уходит, и я, как будто бы спокоен. И она спокойна, потому что у неё есть еще кто-то, кто скажет ей то, чем все и всё удовлетворится; и спокойно будет проводить дни дальше. А я? Мой риск попадания в Нарцистические протуберанцы оправдан лишь тем, что её желания не сводятся лишь к моей единичной натуре, а простираются далеко за пределы Вселенной. НО, если серьезно – она опечалена состоянием нашей планеты, нашей страны, нашего двора, наконец. Я смеюсь, и тем самым – опускаюсь к ней, чтобы быть.
- - -
- Я прибыл из иного измерения, вы не понятны мне. Как, как вы живете?! Дай надежду, что ты будешь проводником в тот мир, где тебе комфортно? И сделай так, чтобы и я это почувствовал.
- - -

Записывая эти строки, я понимаю, что «образ возлюбленной» где-то далеко, он не особенно осязаем в мыслях. Вернее сказать, та, которая не может жить без тебя, она каким-то туманом возникает где-то там, там, где нет еще ничего. Была та, которую я любил. А сейчас должна случиться та, которая любит меня. Я никогда не думал, что это разделимо.
Я заканчиваю эти строки, которые ничего, в сущности, не приносят никому. Она любит меня. Смотря как: ты смотришь на все это. Та – вероятно нет, а эта? А эта – да! И я не остаюсь с той, которая не любит. Хотя, странный рефрен для мужчины. Но, в том - то и дело, что она не может без меня! А та, та – она – может. Так пусть живет без меня? Я не знаю. Если сможет. А эта – нет?

Я иду сейчас по улице Пизы, еще темно, но скоро рассвет. Дома ровной грядой стоят и, словно приветствуют мою одинокую фигуру. Да, я приехал сюда, в скопление той красоты, которую хотел впитать уже давно. Но, странно, я не получил полного удовлетворения от того, что увидел в этих городах. Быть может, со мной не было той, которая рядом вторила бы моим потайным мыслям, которые – еще немного – и вырвались бы наружу, одарив мир новым зрением, чувствованием; я вижу все это, но мой взгляд остался тем самым, если бы я все это наблюдал на картинках, не выходя из дома.
Я иду вдоль домов, и – что это? Башня выглядывает – прямо как человек! Боже, она – живая! Она наклонилась и смотрит прямо на меня!! И Солнце встает, уже светает… Пора домой. Там – тоже моя вселенная, она продолжается и там, где мне по-настоящему комфортно. Что сделать для того, чтобы каждый человек в любой точке Земли чувствовал бы себя как дома? Надо ли пробивать стены? Или их лучше возводить и думать, что в них когда-нибудь зайдет моя любимая; пусть она будет из другой Галактики, но я сделаю все, чтобы Моя Галактика понравилась ей, и она задержалась бы на неопределенное время. А пока - надо бы надеть куртку и штаны черного цвета и принять угрожающий вид – так, вероятно, комфортнее, вероятно, пока…

2
«Мы выходим с ней из подъезда: светлое утро, подернутое легкой дымкой, я говорю громко и живо слова - о погоде… Строго посмотрев мне в лицо, она останавливает мой задорный настрой и серьезно упреждает: - Говори тише, многие люди уже постятся… Огорошенный, вспоминаю, что сегодня первый день поста; а внутренняя улыбка озаряет всего меня: я подумываю о жизни с ней не в провинции, - где-то в Италии, например».

- - -
Что это? Вспышки памяти, которые дают человеку оставаться тем, кем он остался - каким-то особенным, а эту его особенность создавал находящийся рядом человек. Ах, как редко это бывает! А может я и не прав. Что удерживает нас рядом друг с другом? Наверное, какая-то невероятная правда, которую ты обнаруживаешь по отношению к себе; эта правда тебя окрыляет, и ты мчишься навстречу всем бурям, и ты включаешь в эти бури своего любимого человека. Плохо – отсутствие памяти, когда она покидает тебя, ты не можешь вспомнить и остаешься равнодушным. Хорошо, если текущая жизнь дает все новые, полные страсти, моменты. А может и не страсти, не все ли равно, если он рядом. Или – она. Но, что если она уже ничего не хочет, потому что – забыла, потому что приняла эстафету своей престарелой матери, у которой – деменция, и которая не помнит как зовут её собственную дочь, хотя иногда мне кажется, что мать издевается над ней, над её серьезной задачей: узнать дотошно – помнит ли она её имя? Мать недоуменно смотрит ей в лицо, а я уже теряюсь в догадках: у кого, собственно, деменция: у матери, или…
Вспоминая былое, трудно проститься с ним, если ты живо чувствуешь пульс прошедшего времени, если каждая созданная тогда - совместно с ней - минута, секунда, поднимается снова в тебе горячим потоком влаги, который стремишься назвать слезой, потому что чувствуешь, что сердце твое такое же живое, как и тогда, когда она была жива. А может я тогда был мертв? А она требовала еще эксцентрики? Я старался, но не получалось…
Накал той дороги - возле её дома, того света в её окне; хотя все осталось, - вроде бы, - и дорога и свет…
Что-то ушло? Не знаю. Ушла она? А была ли она?..

Она чего-то ждала. А потом – перестала ждать. И стала прежней. Её не стало в моей жизни. Она пронеслась, она сыграла свою роль, она устала, она выдохлась. Она стала замечать, что я не играл с ней, и от этого – стала злиться. И что самое бесподобное: она начала злиться, замечая в себе то, что природа её зла приходит «из-за кулис». Мне так иногда хочется наблюдать ее очередной выход, где она скажет:
- Да, ладно, ерунда все это, но ты – потерпи…

- - -
Мой двоюродный дед жил в последнее время с репутацией человека, отсидевшего в тюрьме. Ему дали пять лет за то, что он поджег свой дом, а семье некуда было идти. Все домашние так были злы на хозяина дома, что посадили его в тюрьму, оставшись и без него и без дома. Я понимаю, что дом и он – для них понятия раздельные оказались. И, быть может, надо было прояснить для себя кто ты для них, и что для тебя они, дом ли – они? И может последнее – самое важное? И можно ли жить без дома, не имея в виду стены, в которые приходится бить, тем более, если ими являются души твоих родных людей?
Когда говорю: «мне страшно», я не имею в виду страх сиюминутный, созданный кем-то здесь и сейчас. Я вижу страх всех со всеми. Я вижу одиночество всех перед всеми. И я задумываюсь: а так уж ли страшно одиночество? Ведь если она умерла в тебе, а ты умер в ней, то не значит ли это, что вы наполнили свои сосуды, свои индивидуальные емкости, что вы -друг перед другом со своими емкостями, и вам нечего больше делать, нечего больше сказать друг другу, потому что - что бы вы не сказали, все будет к месту, все будет хорошо, все будет весело. И если вы разойдетесь в разные стороны, то каждый останется доволен тем, что у него осталось. И не нужно памяти. Она лишь снова взорвет сердце, и снова захочется выть на Луну.

И все-таки, хорошо, что память осталась, пусть только у меня. В конце концов, мы не властны над своими связями. Мы можем только лишь вдохнуть аромат той вольности, которая даруется лишь на какие-то мгновения, чтобы что-то усвоить, чтобы что-то определить. И что из того, что кто-то из нас не нащупает своей подлинной организации, что его душа не откликнется в следующее мгновение, требующее твоего немедленного участия?!
Быть может, любовь и есть в том, чтобы вовремя ощутить, что – вот оно – хватит. Хватит мучить её собой, а дать ей вздохнуть другим воздухом, в котором уже не твой аромат, а быть может тот уже, который был предназначен для неё со дня её рождения, и этот аромат, быть может, подарил ей именно ты – здесь и сейчас, спустя годы.
И пусть ты никогда не забудешь в ней того, что отсутствует у других, того, что так притягивало твою душу, склонную к сентиментализму: именно это вас сближало. И пусть, пусть она увидела, что то, что присутствует в ней, а так же свойственно тебе – никак не уходит из тебя, хотя она так вдруг захотела этого, потому что сердце мужчины не должно быть нежным, потому что так думают все, потому что она – как все.

И сколько бы я не убеждал её, что она не как все, она, потворствуя моим убеждениям, потакая им, и словами и делом доказывая свою отдельность от остальных, все-таки, остается с ними, с остальными, она отдаляется от меня в силу своего страха остаться со мной наедине. Иногда я наблюдал её лицо, наполненное слезами, и мне хотелось гладить всю её. Но, я не мог сразу же взять и начать плакать вместе с ней. И это вдруг сразу присвоенное ей «режиссерское амплуа» начинало руководить внутренним настроем: она невероятно начинала злиться на то, что я поступаю не так, как ей сейчас хочется. Я считывал это, чувствовал.

Мой мир. Он ей нравится? Она смотрит в него, она даже смотрится в него, но она, - предпочитает другое, предпочитает, рано или поздно, оставить его – и - меня вместе с ним, потому что там, за дверью – комфортнее, там – люди, живущие жизнью, которая привычнее, доступнее.
Страх? Она ударяла меня, и даже била. Я терпел и забывал. Один раз я ей ответил, и – пожалел: в ответ я получил серию таких тумаков, что Бог знает, к каким травмам это могло бы привести далее, если бы я вовремя не прекратил.
Однажды я рассказал ей историю своей прежней неудавшейся любви. Этот мой рассказ оставлял некоторую надежду на возвращение. Она не понимала тогда, что для меня не может существовать тотального разрушения прошлого, что бы там не происходило. Рассказывая свои истории прошлой жизни, я неизменно уничижал свой образ перед женщиной, делая её жертвой, и, будучи человеком, очень наивным, она постепенно уверилась в том, что я – тряпка, что я не умею любить и постоянно балансирую, не зная сам - чего хочу. Но, меня увлекло созерцание, мне было интересно; она являла целую Вселенную, в которую ты летишь и не знаешь что встретишь на пути. Быть может, она думала о моем внутреннем сарказме по отношению к ней как простому персонажу в жизни, которого я эксплуатирую единственно для простого развлечения, как подросток в кино. Да еще требую, чтобы она купила попкорн. Да, я словно наблюдал её течение мысли по поводу своего прошлого, и это казалось забавным. Но, смотря на неё, я в глубине был предельно серьезен и осознавал тот факт, что пропал в ней. Единственное, что спасало, я не знал - как надолго пропал. Потому что, весь её настрой на отношения заставлял усомниться в какой-то серьезной связи, которую, впрочем, она демонстрировала, и быть может, сама себе удивлялась: как это у неё получается: не плохо, прямо скажем. А может, - она была «коварным демоном», разбивающим сердца. Ведь все её романы до нашей встречи я знал, она рассказывала мне о своих возлюбленных, которые, надо сказать, не все все еще ходят по нашей благословенной почве. Так вот: быть может она – коварна, и – постоянно, каждую минуту хочет моего фиаско?!! Но.

Но, впервые, именно с ней я захотел очага и вспомнил идеал Гоголя, описанный в «Старосветских помещиках», когда они называли друг друга по имени отчеству, и все последующие действия упрощались, и ты забывался, и – мог расслабиться, не думая ни о чем. Гоголь, наверное, был предельно искренен, работая над произведением, он рисовал тот идеал, который, не исключено, наблюдал в жизни, внешне наблюдал. Но, в том и штука, что искусство дает нечто, дает грезу, которую ты – вроде бы ухватил, - но – потом осекся, потому что реальность не сон, в котором ты готов пребывать.
Не люблю излишней уверенности, тотальной точки; она всегда настораживает. Встречая человека, ты в какой-то момент осознаешь, что эта встреча не простой ход кого-то, кто руководит твоей судьбой. Не просто же, когда ты думаешь о ней, то Солнце начинает выходить из-за туч, а все действия оказываются уместными.
Пусть вечер снова заканчивается разлукой, но он останется воспоминанием со счастливыми минутами. Кто-то посадил тебя на крючок, хотя до этого ты мнил себя рыбаком и думал, что изъяны твоих рыб лишь только для того, чтобы ты их съел. Ан, нет: когда ты резко увидел её изъян, в первую минуту ты думал, что никогда не сможешь быть с ней. Я стремлюсь «убежать от старой женщины», в смысле того, что я не собираюсь петь ей дифирамбы и смотреть как она наблюдает «мой сон». Я хочу наяву увидеть то как она восхищается мной, узревшим её реальную красоту.
«Она оказалась очень, очень жадной. Это качество в ней тебе показалось настолько сильным, что ты в сознании перенес его в ранг искусства, ошеломляющего искусства. В жизни тривиальные люди не могут быть настолько жадны. Глядя на неё, и ты стал жадным, она тебя сделала таковым, и тебе стало как-то сладостно от осознания, что и в этом соку ты способен вариться». «Видеть себя и назло оставаться такой! Не в этом ли истинное искусство женщины, которую я не стремлюсь разгадать, а лишь стремлюсь созерцать, плыть с ней по жизненному потоку бренности. Это ли не мой истинный сарказм!? Она не оценит, скажет: как-то слабо…
Ты чувствуешь эту поверхность, там ты осознаешь оставленную взрослость, которую она попросила оставить и пригласила побыть с ней вместе ребенком, жадным ребенком, который тоже готов умереть, но, - не отдать ей - ни за что - эту вещь, которая, в сущности, не нужна нам обоим».Ну, да бог бы с ними, с этими пороками, которыми люди, в сущности не обладают, если речь пойдет о жизни и смерти. И именно поэтому я включаю свой внутренний барьер, который не дает ПРАВДЕ распространяться на области любви, потому что ПРАВДА в голом виде, наверное, страшна. И тем, не менее…
Она берет мою руку, кладет её себе на талию и пытается начать танец, совместный танец. Она тихо говорит: - Посмотри на меня, будто - ПРАВДА -любишь…
После этой её фразы я словно наблюдаю себя, своё удивление, а голос выдает признание: - Почему «будто»?.. Разве ты не видишь?
И она улыбается, и поворачивает меня в танце, и я забываюсь, и верю ей.

3
Лег я поздно, а проснулся рано, около шести. В сознании стоял сон, в котором мы с ней бежим по дорожке как детсадовцы, скрестив руки.
На кухне я открыл холодильник и налил молоко в стакан. Перед взором лежал альбом Модильяни. Я открыл страницу с портретом Жанны Эбютерн и подумал о том, что нахождение с тобой рядом того или иного существа может нести определенный поворот судьбы. Именно – определенный и никакой другой. Любя, человек может ощущать, что принесет тебе несчастие, именно твоему индивидуальному существу, и он гонит тебя от себя, любя, гонит. Сам того не осознавая. Не в этом ли трагедия всех случаев, когда любовь ощутима душой, когда она для тебя как нечто материальное, как ребенок, и её некуда деть?
Есть притча, когда человек перед вратами Рая разговаривает с охранником и спрашивает разрешение войти. Тот отказывает ему в этом. И человек продолжает сидеть у врат Рая. В какой-то момент он снова спрашивает разрешение, и – вновь получает отказ. Это повторяется долго. В конце концов, человек умирает, так и не оказавшись в Раю. Потом выясняется, что эти врата только и воздвигались для него одного.
Видимо, пока человек сидел, он о чем-то думал. А охранник? Он о чем-то думал? Быть может, человек и не знал, что любит охранника? А охранник не знал, что любит человека? Они оба были вне Рая. Оказавшись оба в Раю, может быть, они узнали бы то, что нужно знать? А может быть, они бы увидели нечто другое там, в Раю, или – кого-то, кого еще не видели? Самих себя? Или. Или, быть может – других особей. Одно ясно: Рай ждет бойцов, способных игнорировать преграду, не тяготясь замыслом «творца». С боем войти в город-сад! Вот задача. Я войду и буду счастлив вечно. Я забуду все горести и печали, а до этого вся жизнь была полна мыслями: что на уме у охранника, убить ли его? Если будет препятствовать радикально? Охранник. Лукавая ли это особь? К какому разряду архангелов он принадлежит? Действие! И ты в Раю!

Нет, я подожду, когда охранник очнется и сам пригласит меня туда, где все идеально. А быть может – Рай – это красивая резервация, где существа осознают красоту того места, где пребывают, но живут страстями, и эти страсти возвеличены до степени божественных возлияний, которые разливаются по венам и не знают никаких низких эмоций, желаний, способных что-либо низвести до степени уничтожения полного, тотального?
Как я могу идти туда? От меня ждут решения, и не только. От меня ждут знания. Они не знают сами что там, за вратами; и если я просижу под деревом, которое выросло вне рая - сто лет, то не будет ли это означать, что Рай начался уже за воротами той резервации, куда я так стремлюсь. И я могу увидеть этот рай, свой рай, а охранник, быть может, тоже сможет отойти куда-то туда, где он еще не бывал. А ведь он не бывал ни там, что он охраняет, ни тут, где стоит, или – сидит.

Да, наверное, там, за вратами та, которую ты жаждешь встретить, та, которая откроет тебе всю твою истинную жизнь, твою природу. Но, почему я должен брать барьер, видя лукавство того, кто создает этот барьер? Он объединился с ней, с моей судьбой? Но, мне страшно! От осознания пути от «несвободы» к свободе. Быть может она, эта свобода, мнимая?
Покорность, она скучна. Но и непокорность, рано или поздно, наскучит. Пусть Она будет казаться равнодушной, но зато в знаках времени, в знаках истинных действий, я увижу, что Она предназначена мне, Она тоже сидит за вратами и тоже довольствуется тем раем, который исповедую я – в ней, а она – во мне.
Закрывая альбом с репродукциями Модильяни, думаю о том, что не жизнь скоротечна, скоротечны наши мысли, которые подводят к определенным действиям, открывающим отнюдь не признание самого себя, а быть может – ненависть к себе. Кто, как не Она истинная, может убрать эту ненависть, может умалить все горести и печали, свалившиеся вдруг откуда-то? И никакие слова не помогут.
Поможет - присутствие, участие, содержание в душе - тебя одного вместе со всем тем, что тебя тревожит, и – вместе с тем, что формирует твою безмятежность, ту гарантирующую относительное спокойствие, необходимое для существования; а ведь ты содержишь в своей душе – всех, без исключения. Но, она-то знает! И только – она. Что – исключение есть.
- - -
Сегодня снова приснился сон: по залитой солнцем лесной дороге едет блондинка в автомобиле; по обе стороны раскачиваются зеленые деревья и в машину к ней залетают стрекозы, от серебристых крыльев которых слепит глаза, потому что солнце попадает на крылья. Девушка не знакома, но - кажется, что я её знаю. И она знает меня, и от этого спокойно. А в душе восторг и ожидание чего-то волшебного, того, что уже как будто бы - состоялось и, - продолжает длиться…
В течение дня в меня словно бы по капле начинал просачиваться тот самый настрой, с которым я с этой девушкой в авто, когда то, очень давно, познакомился. Но, она давно выпала из моей памяти, и сейчас вспоминать эти ничего не значащие минуты для меня означает идти куда-то наощупь, не понимая зачем. Мы все, наверное, живем вслепую. Мы не видим звезд. Видеть звезду – это пристально смотреть в своего человека. Но, вот ведь – незадача! Где он, твой человек? Может тебе это только кажется, что он – твой. И, понимая это, ты стеснительно говоришь: «Сделай, как-будто любишь».
Лег я поздно, не давали заснуть мысли о том, что для иных ты – за рулем – одно, а для других – ты рядом с водителем – другое.

Наутро очнулся от того же сна. Автомобиль, в котором сидела далекая подруга с светлыми волосами за рулем, а рядом – она, та самая, с которой я мысленно попрощался, та, которая спровоцировала во мне ту «жизненную массу», которую я уже, казалось бы, - пережил, перелопатил и готов был забыть. Но, зачем она снова является? Еще год назад, видя подобную картину во сне, я бы разрыдался от любви к созданию, которое лелеял. А теперь – обнаруживаю в себе равнодушие. Две молодые женщины ехали по залитому солнцем лесу… Что это? Одна спасает другую? От кого? От Меня? Или – это что-то другое?..
--------
Хороший сон может настроить на хорошее течение дня. Плохой сон; плохой сон – это просто плохой сон, он быстро забывается. Но художник четко уверен, что сны человеку даются, чтобы вынуть его художественную натуру наружу и заставить работать. Анализ жизненных ситуаций – своего рода сон, в который мы попадаем в воображении. А если это череда снов, и ты ждешь, что они укажут на некое удвоение пространства, где вторая часть еще не началась? И в преддверие её ты уже не должен повторять того, что пройдено.
Я снова видел тот же сон, она сидела за рулем одна. Слово «Она» я произношу уже по отношению к другой сущности. Что связывает меня с ней? Какие-то давние расплывчатые воспоминания? Отправляясь в лес, я вдыхаю воздух, очищенный от мирской суеты. Но, работая с воображением, ты невольно в нем строишь столкновения и ситуации, которые могут привести к трагедии. Зачем заниматься искусством?! Простой человек, живя, «находясь в трагедии», не чувствует её, он словно под наркозом.

Хотя вот эту фразу мог бы в себе сформулировать, наверное, каждый: «Быть может, это самое противоречие всегда тяготило человека: бег от суеты и невероятная бессознательная тяга к обществу».
В лесу – не одиноко, скорее лес становится тобой, дышит тобой и отвечает вместе с тобой на вопросы, без которых нет смысла существовать. И если внутри тебя – океан тех мыслей и чувств, созданных свыше, то ты должен смело смешать эти две земные ипостаси и отдалиться от поверхности, чтобы увидеть красоту былого, настоящего, будущего. Вот это последнее всегда заботит всех и каждого. В преддверии его сердце учащенно колотится и стремится выбиться наружу. Но, - надо заставить его, все-таки, - еще немного побыть в теле и поболеть еще за те минуты, которые драгоценной роскошью ложатся в сознание каждого из нас. А задача-то – простая: надо только как можно дольше удержать их и ни в коем случае не отпускать, ибо они – то время, которое длилось, длится и, я надеюсь, еще будет очень долго длиться.
Ночью проснулся от случайно сработавшей сирены стоявшего под окном авто. Все тот же сон. Я видел в машине троих, третьим был редактор «Юности». Их молодые лица я наблюдал в какой-то дивной эйфории. Сейчас, наблюдая себя на постели, я словно проигрывал им, находясь в странном месте, в странной ситуации. Сон словно говорил, что та жизнь, которой я живу – не естественна. И в этом сне они были настолько счастливы, что я с трудом мог понять, как, каким образом мне было дано сном то состояние, которое десять секунд назад – прошло, и его не вернуть.
Меня охватила ностальгия: я не мог ни спать дальше, и – вставать и бодрствовать – не хотелось. Быть может – вот это самое состояние – это тоже мое счастье, мое индивидуально счастье? О, какой ужас! Ведь от этого счастья – никому ни холодно, ни горячо. А я – мучусь, видя все это, ощущая все это!.. Да, нет, они разыгрывают меня, а я копаю то, что уже давно, много веков, - перекопано, перелопачено, я – клоун – обращаю на них внимание, а они смеются и говорят: да что ты, что ты… А что я? Я стараюсь жить, я стараюсь. Быть может, в этом старании пропадает свобода!? А может. Может – она, эта самая свобода, только начинается? Может. Кто мне скажет? Может главный редактор и скажет, я не спорю. У них – то ведь опыта-то жизненного – больше будет.

Я любил. Если кто-то спросит: люблю ли я теперь? Скажу откровенно: этот вопрос какой-то не естественный, его словно в лаборатории изобрели, копаясь внутри себя, своей натуры, словно бы что-то нащупывая деструктивное, но то, что не поддается объяснению. И – вот вдруг нашли и успокоились: оказывается можно и не любить. Может и можно, но когда я вдруг упираюсь уголком сознания в этот портал, туда, где дуют холодные ветры всего того, что мы так хорошо знаем каждый день, то я бегу от этого, ибо борьба с этим означает еще большее погружение туда, где мне не комфортно.
Продавать нужно, по-видимому, дискомфорт; а комфорт люди редко воспринимают как рецепт и посыл к действию. Хотя, я могу и ошибаться. Не ошибаюсь я лишь в своих собственных ощущениях. И вот еще одно воспоминание.
Однажды я почувствовал, что не в силах её уже никогда разлюбить. Что это? Жалость к её сущности, к её подлинности, безжалостно выступающей и мерцающей бездной одиночества? А ведь все люди «обладают» этим одиночеством. Однажды ей привезли внучку на время. Девочка была похожа на бабку: в ней я видел её – маленькую. Трехлетняя девчушка ко мне привязалась тоже, и я уделял ей время. Однажды купил глазированные сырки, отличающиеся существенно по цене и выложил их перед девочкой, чтобы она выбрала какой съесть вначале. Выбрала дешевый. Все это наше действо длилось в напряженном пространстве бабки, где её визуализация и поток напряженных флюидов изрядно меня напрягал, а внучка – напротив – чувствовала так, будто никого, кроме меня и её в комнате не было. Лицо девочки с огромными глазами всецело было поглощено нашим с ней диалогом. Внутри мой трепет перемежался с ликованием и ответственностью за эту привязанность ребенка. Она, будто бы считывала мое тогдашнее состояние, и оно вывело её из себя: закричала, громко начала говорить, что у них своя пища, что они не едят этих сырков, и, вообще, убирался бы я вон из их квартиры. Шум, созданный ей, что очень интересно, не дал нужного результата: внучка смотрела на меня все с той же заинтересованностью: бабушка сейчас отсутствовала; ребенок Видел и слышал только меня, словно говоря: - Я с тобой, что дальше?.. Этих больших заинтересованных глаз не касалось то, что бабушка злится, казалось, будто внучка знала, что бабушка сейчас играет на сцене, а мы занимаемся другим делом. Помню: как перевел взгляд на неё и почувствовал, что внучка сейчас намного старше её самой. Когда думал об этом, то, видимо выражение моего лица было лишено малейшего интеллекта, и в ответ – на её лице я вдруг увидел эмоцию, после которой последует удар в глаз: я мгновенно среагировал и схватил её руку. При всем при этом девочка находилась только в моем пространстве и была очень спокойна: бабка словно была за бортом. Уходя, я что-то мямлил, а перед взором - светилось счастьем лицо трехлетней девочки и её ручка, машущая на прощание. Нет, я тогда не жалел её, а был счастлив, что у внучки есть такая бабка.
-----------------
Интересно, много ли продастся экземпляров, где моя жизнь течет с такими перипетиями, где комфорт граничит с погружением в глубину?
Ну, для кого – глубина, а для кого – трясина. Так или иначе, а мыться в ванную комнату идти надо. И в этом, наверное, и есть основной смысл. Вот только бы узреть его!
---------
В последнем сне я был уже с ними, и в этом полном комплекте, я вдруг понимал, что нас окружает совершенно иное пространство, и оно даруется нам свыше, потому что мы – заслужили его, мы - едущие в автомобиле по солнечному лесу. В окна машины вдруг начали залетать снова и снова прозрачные стрекозы, которые все более и более становились прозрачными. А потом вдруг они преобразовались в некие полу видимые существа, они пронизывали воздух и нас, и – становилось так свободно, так легко, что свет и ты, словно, – приобретал единую субстанцию.
Переход в реальность оказался болезненным: все тело было мокрым от пота, а голова первые секунды, казалось, отделена от всего остального, и на ней – выражение лица, которое, словно в зеркале: видимо это выражение лица присутствует в ином измерении: улыбка – вот – то единственное, чем можно описать реальность, увиденную на миг. В сознании стояло одно лишь слово: «душа»; будто кто-то шепнул его на ухо, и я понимал, что это слово подчеркивает лишь тот контекст, в котором я проснулся, в котором существуют все. Моя опустошенность граничила с чувством эгоизма, с тем, что я снова в той среде, в которой мной можно повелевать, потому как ничего нового я не скажу и ничем не удивлю.

«Но, с этого времени, после последнего сна я видел, что все остальные жители планеты Земля, будто тоже пересели к нам в машину, и все мы вместе едем по лесу; и все весь мир - видят вокруг так, как я описывал». Эти строчки возникли в сознании, и я собрался записать их. «Осознание вознесло мой дух на непреодолимую высоту; я - взял эту самую высоту», и с ощущением этого, я сбросил мокрую простыню и отправился в ванную комнату. Потрогав кран горячей воды, я понял, что она отсутствует. Пришлось принимать холодный душ. Вода обжигала тело, которое было занято процессом преодоления воздействия холода, после которого наступает благо, ибо организм получил «огранку водорослями» в виде ледяных струй, и готов снова взаимодействовать со средой, уже не такой враждебной. Полотенце уже почти завершало свою работу, когда я услышал дверной звонок. Слушая работу дверного звонка, я, мысленно пытался представить человека за дверью: кто это мог быть; но, - мысли путались, я понял, что человек - звонящий – спокоен, потому что характер звона не был нервным. Тем не менее, забывшись, оставив полотенце, я открыл дверь. Девушка улыбнулась и протянула конверт: это была почтальонка. Я расписался в получении, и только отойдя от двери, понял, что вышел к ней без одежды.
В конверте без обратного адреса оказалась бумага с напечатанным текстом; внизу стояла дата – «август 2007 года». «Она – умница, несмотря на слепящие фары, различила в темноте пустое переднее сиденье и дернулась назад. Вторжение к Розенкрейцеру осуществилось с той стороны, где он ждал её уже несколько часов (вернее 366 дней). Пришлось подвигаться, от чего в кармане сразу смялись сигареты. Она садилась в машину с достоинством. Черная сутана как свадебное платье. Вежливый полу-хлопок двери (удовлетворенный таксист в сланцах, играющий педалями) и стремительный поворот головы на Розенкрейцера. Станиславская пауза. Он привык к ним. Смуглое лицо Дженни немного осунулось, но голос по-прежнему сохранил свой неповторимый мармеладный акцентик. Фары ударили косыми лучами по опушке сосен. Они разворачивались, покидая холодное зазеркалье, хвоистые заимки, где родители-маслята в безопасности выгуливают молодую сильную поросль. Розенкрейцер массировал бархатную ладошку Дженни. В это время кто-то смотрел на свечу и пытался быть невозмутимым».
После прочтения текста меня обуяла масса вопросов, на которые пытался отвечать. И в то же время – какой-то второй голос, словно ухмылялся и улыбался, указывая и направляя сознание в то русло, в котором моему существу было бы комфортнее течь. – Все мы несемся по руслу реки времен, - думал я. – И какое-то обволакивающее свойство делает нас уникальными; и эта уникальность изредка сталкивается с другой уникальностью. И нередко эти две уникальности так и остаются вместе, и разъединиться им очень уж не по силам – и одной, и другой. И нужно ли разъединяться? Вот в чем кардинальный вопрос.

Дата в конце текста указывала на мой стиль, именно так я подписывал свои произведения. Иногда я забывал и, - натыкаясь на старые записи, вспоминал, что они тогда не проходили моей собственной цензуры; но – не выбрасывал, а оставлял в ящике стола. Так вот: читая старые тексты, я вдруг открывал то пространство, в котором варился тогда и видел эту борьбу, которая, в конечном счете, меня не устраивала. А с течением времени, все как-то огранивалось, и эти тексты оказывались вполне читаемыми и актуальными.
Было понятно, что это не мой текст, стиль говорил о совершенно другой внутренней организации. Но, что-то во мне вскипало во время чтения, и хотелось встретиться с автором этих строк. – Неужели переписана «классика», с которой я не знаком? Но, с лишком уж личностная энергия, энергично вуалируемая, скрывает скромную натуру; а ввод третьего лица в последнем предложении и вовсе навлекает на мысль о неслучайном проникновении в тайны и глубинные чаяния моего существа.
Текст написан женщиной, я знал это точно. Нахлынула вначале истома: воздух вокруг стал легким и влажным, а яркое солнце, казалось, растворяет мои сомнения, и – тоже – куда-то направляет, - туда, где моя плоть вдруг всколыхнется и выпрямится как сильный, могучий росток. Он начнет наливаться неимоверной силой, и я почувствую, что тело моё приобрело ту зрелую определенность, без которой немыслима жизнь полнокровная и целенаправленная. Усилием воли я умолил свое учащенное дыхание и положил лист на стол.
О телефоне я почти забыл, а тут он зазвонил. Говорил одноклассник, с которым не встречались уже целую вечность, он был в приподнятом настроении и не проч. был бы увидеться. Я, покладисто согласился, полагая по инерции, что и он с его звонком – тоже часть всего того, что в данную минуту мнит мое существование, а может и – реально делает его значимым и стойким.

В мастерскую ворвались веселые друзья, мы обнялись; они видели, что я несколько зажат от созерцания тех позиций пространства и времени, которые неизменно манипулируют жизнью и вносят те коррективы во внешность, за что тело должно либо благодарить, либо смиряться и мечтать о лучшей доли.
Так или иначе, но, - разгоряченные, мы кинулись в разговоры о текущем, но ребята, словно бы знали о моем равнодушии к тем банальным вещам, которыми они все занимались, и, в какой-то момент, я понял, что ждет сюрприз. Из большой сумки они достали огромный кусок красной ткани. Они все так искусно бросили её на пол, что я видел: как медленно она стелется по окружности. Потом, они, с серьезными лицами, начали снимать с себя одежду. Сделав это, они выстроились по кругу и обратились ко мне со словами: «Нам тебя раздеть?»
Втащив меня в середину круга, они закружились вокруг под «Танец с саблями», который принесли с собой. Мужчины - то сцепляли руки вместе, то – расцепляли, и это действо было очень быстрым, воинственно-острым, и, в тоже время – не лишенным гармонии.
Я тоже сбросил одежду и в центре круга расставил ноги и руки, поворачиваясь то вправо, то влево…
Все продолжалось несколько минут, после которых я почувствовал, что должен войти в их круг; я это сделал, - мы все вместе понеслись, стараясь делать движения разнообразными.
Музыка кончилась, все отдышались, а я предложил продолжить танец под другую музыку, и поставил «Вальс цветов». Я сказал, что все должно быть в той же манере. Мы начали двигаться, но – вальс, увы, предполагал повороты, и мои одноклассники – несколько засмущались.

Первую мелодию они решили дать все вместе, вторую – я один. И это целая философия про то: как действо организуется. Как тело завораживает своим идеалом. Но, все ли так просто? Человек смотрит идеальные пропорции и стремится приблизиться к ним. В таком ключе я пытался вплести своих голых друзей в разговор, но, они сначала молчали, а потом начали посмеиваться и глядеть друг другу туда, где находится их подлинное естество. У одних оно увеличивалось, а у других – не очень. Обладая этим органом, мы можем многое. Но, мы не догадываемся, что помимо нашей воли, этот наш главный орган стремится туда, где пространство расширяется, а время обволакивает нишу блаженства, созданную когда-то тем существом, которое своим крылом когда-то коснулось твоей кожи, она - то и стала с тех пор сверхчувствительной и способной воспринимать именно эти прикосновения и никакие другие. Это ведь именно так! И как редко мы пробуждаемся, чтобы наконец-то понять, что Бог, однажды, просто обиделся и - сам себе создал альтернативу: он тяжело вздохнул, махнул рукой, и с горькой правдивой усмешкой проронил: - Ну, ладно, живите.
И фиаско всей истории людей в том, что они игнорировали эту иронию, эту спасительную силу сомнительной уверенности в том, что эта сила притяжения, минуя все горькие перипетии, которые горькими делает, впрочем, лишь человеческая глупость (и даже не хочется говорить злость), преодолеет леность души. Когда душа все чувствует, все понимает, но – отчего-то не хочет ничего предпринимать. Быть может, в силу того, что живет в пространстве определенном и стремится слиться с ним, чтобы не быть излишне замеченной.

Моя встреча с друзьями оказалась безумной и внесла разнообразие в поток серых будней. Мы сидели голые и по очереди рассказывали про свои похождения, сексуальные удовольствия. И интерес возникал тогда, когда банальная – казалось бы - история, - обретала эротическую окраску, и у всех у нас увеличивались детородные органы. В эти прекрасные мгновения уходил сарказм, уходила грубая утопия реальности, моделируемая обычным разговором, мы смотрели друг на друга с той самой привязанностью, без которой немыслимо половое влечение и серьезный контакт. Мы понимали, что когда-то давно, в школе, мы не могли поймать даже намека на разлитый сейчас эфир. В нем мы теперешние словно озабочены нашими телами, губами и всем тем, о чем ранее смеялись и сквернословили. Мы смешались как змеи между собой, и в этом было что-то пропорционально обратное традиционному взгляду на вещи: наши тела, тесно связанные, плыли в пелене Нового Взора, мы оказались в его власти. Он повелевал и распоряжался, и – каждый слышал команду этого Взора, и – послушно исполнял её.

Так или иначе, ты смотришь на оппонента своего пола, ты сравниваешь свои возможности и его, созерцая как в зеркале. Ты стремишься что-то узнать. И про себя тоже. Ведь ты можешь повторить то, что доступно ему, что красиво для него. Может стать красивым и для тебя. Возбуждает ли тебя подобие тебя самого? Странный вопрос, не правда ли? А ведь не иначе ли как с самими собой мы проводим больше всего времени? И не странно ли все время лукаво отрицать себя?
Думаю, что сейчас каждый впитал суть того о чем я говорю. И если сейчас вслух он станет возражать, то значит еще - не до конца научился слушать эфир и ощущать себя частью того пространства, которое наполнено строгой гармонией, той, которая не терпит дискуссий по поводу её правильной или не правильной организации.
Да, ты красив, он – красив. И не только внешне. И потом твое воображение тебя несет в необозримые дали. Твой поток энергии устремляется во что – то внедриться. Так или иначе: я и он – суть одно. Но, нам надо куда-то внедриться, чтобы наши символы, которые делают нас богоподобными, были бы окутаны тем невидимым коконом, который изначально свойственен нашему земному воображению. А тем более – он реален! И мы должны получить право обладания им. Право обладания! Не в этом ли загвоздка? Хочется скорее.

Где начинается физиология, а чувство – увы, кончается, а где – наоборот? Хочу избежать банальных рассуждений. Но, если ты хочешь, чтобы её впадина наполнилась, то помни – Он – все равно материя для неё, она не думает, что он принадлежит Небу. То есть: ты можешь убедить её в этом, но, где-то в глубине, она все время страдает от невозможности постоянного обладания Им, даже не выпячивания. И в этом её не обладании её постоянная тревога и раздражение, и мы миримся с этим, зачастую ценой собственной жизни.
Тут надо бы уйти от серьеза, но мы не можем подарить ей Его, а дарим кого-то другого на его место, с помощью Его. Наконец-то она удовлетворена, она забывает про нас, и переносится на нас, но – только маленьких. Она довольствуется живой игрушкой, а мы беремся за оружие и идем.
Куда мы идем?

Обыденность, которую все знают. Преодоление обыденности, как встретить её? Ту, без которой ты – не ты, она – не она? Бывает совершенный пейзаж. Бывает. Бывает совершенный пейзаж, в котором два человека. Вынь одного, и – пейзаж развалится. Я сейчас хочу именно такого пейзажа, я хочу созерцать такой пейзаж, где именно – я и она.
Как важно чувствовать связь. Это постоянное чувство, что ты «на проводе» обременительно, оно доступно не каждому, но именно это чувство позволяет читать мысли любимого, давать ему то, что он желает. Иллюзию подобного чувства делают современные мобильные телефоны. Но, что могут они? Я могу что-то сказать, но это лишь построит лабиринт, где интонация может сбить с того главного, что ты на самом деле хотел сказать. То есть: ты, собственно, - сказал. Но, - тебя просто не поняли. В силу того, что они принадлежат другому континууму. И в этом старании понять – есть спасение, обновление всего пространства, общего пространства, оно одно пока, и пусть будет одно.
Любовь – концентрация на ком-то одном? Стоп. Я что-то расслабился, расхолодил душу: все эти сны, терзания… Я слишком концентрировался на ней и на себе. Болезненное восприятие жизни не в чести у доброй части населения Планеты, а уж я-то – я не добрый?
По крайней мере, я могу петь, я могу воспроизводить мелодию, для неё, как жизнь, или – наоборот – она для меня. Ведь если мы любим, то создаем другие миры; мы выходим из общих миров и удивляемся, оказавшись в том пространстве, о котором грезили.

И – вдруг – чудо – ты видишь одного человека в этом самом пространстве, это он его создал, не подозревая, что оно и для тебя тоже. Она видит, что в её пространстве вас уже двое; ей комфортно с тобой, потому что отныне ты создаешь мелодию вашего дома, и - вокруг него.
Ты задаешь ей эту мелодию, и она настолько поглощена музыкой, что ты смотришь на неё и ничего не можешь понять: неужели это ты руководишь всей её сущностью?
Если ты ей задаешь мелодию, а она – тебе отвечает покладистостью, то создается определенная идиллия, в которой вы – идеальны друг для друга, и для других – тоже!
«НО, пусть, пусть нас будет на свете только двое! Так мы хотим!»
«Я посмотрел ей в лицо и понял, что сейчас наступает мое время: я в семье – нам никто не нужен. Эти банальные фразы определяют счастье человека на земле. Как я мог пропустить свое счастье тогда? Я убежал от него! Зачем? Чтобы разобраться? В чем?.. В том, что счастье – это не всегда то, что определяет потребность «здесь и сейчас»?
Мы слились воедино. И долго не хотелось разъединения, физического; мы должны наверстать все эти прикосновения за много лет. А быть может, те прикосновения, которые могли бы случиться тогда, потерпели бы фиаско перед тем накалом, который ждет нас сейчас?..

И кто знает, какие утраты понесли бы мы, не случись эта разлука? Жизнь преподносила тысячи сюрпризов, но в полной ли мере ощущали мы их истинную цену, находясь в физическом отдалении?
Да, мы остались живы, потому что были вместе на каком-то другом уровне, который объяснить немыслимо; именно он, этот уровень – сохраняет интерес к отдаленным родным сущностям...

Зачем мучим мы друг друга, лишь почувствовав, что – вот оно – счастье? Почему мы не можем спокойно жить и ощущать все те блага, которые присущи раю? Ведь это и есть тот самый рай, когда ты и она – «в полной зависимости» и вам больше никто не нужен. И тут мои слова кончаются, потому что она положила пальчики на мой рот, и я теперь не сопротивляюсь, и все мои мысли о других будут ждать других минут. А впрочем, определять их нам придется уже вдвоем.

Я проснулся. Она смотрела на меня.
- Во сне ты произнес её имя, - спокойно сказала она и улыбнулась.
- Какое… Ах, да… в последнее время у нас с ней не ладилось, - я потянулся, - ну да – бог с ней…
Она подняла над собой две свои руки, ладони которых преломлялись буквой «г». И этот ее веселый пассаж еще долго овладевал моим вниманием…

2021










Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Любовная литература
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 09.01.2021 в 08:27







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1