"ДРАНГ НАХ ОСТЕН"




Письмо с восточного фронта.
Июнь 1941 года.

Шульц, гутен таг!
Ну, вот я и в России.
Наш батальон шагает на восток.
Потери в нашей роте небольшие,
Вот только ноги преют от сапог.
Мы с авангардом быстро наступаем,
Нам оставляют целыми мосты.
Близка Победа! Мы об этом знаем,
Ещё до снега будем у Москвы.
Россия, Шульц, - сплошное бездорожье.
Огромная и дикая страна.
Поля большие засевают рожью,
И избами зовут они дома.
Здесь церкви с золотыми куполами.
На кладбищах, как и у нас – кресты.
Да бабы глупые, с большими подолами,
Завидев нас, бегут скорей в кусты.
А мы шагаем. По садам, по их покосам –
Солдаты Вермахта… Что ждёт нас впереди?
Но я себя не мучаю вопросом:
К чему приду, и что оставлю позади?…
Который день тушёнка с шоколадом.
Скорей бы уж деревня с молоком,
Где девки круглые, мне – лучшая награда!
Всё остальное для меня – потом.
А шнапс мы запиваем русским квасом,
На курах тренируемся в стрельбе.
От Польши до Урала, всё здесь – наше!
И вот ещё, хочу сказать тебе:
Я после всей «кампании» восточной,
Открою скотобойню тут свою.
И буду торговать свининой сочной.
Ох, заживём мы с Мартой… как в Раю…
Себя, как и патронов - не жалею.
Не добиваю раненных я, нет.
Лишь коммунистов, комиссаров и евреев,
Мы отправляем к чёрту, на обед.
Иванов пленных мне немного жалко…
Их хоть сейчас для обозрения - в музей.
Бедняг сгоняем в лагерь, как на свалку…
Пока, дружище!
Ауф фидер зейн!
















Письмо с восточного фронта.
Июнь 1942 года.

Шульц, гутен таг!
Мы снова наступаем.
Хотя на реках взорваны мосты.
Но я уверен, Шульц, я твёрдо знаю –
Мы будем на развалинах Москвы!
Прошёл лишь год! Как всё переменилось. –
Мы не успели к снегу взять Москву.
Зима морозом адским навалилась,
А мы… - без тёплого, в сугробах, на ветру.
Я насмотрелся: «мяса», крови, смерти.
Мне повезло – в демяновском «котле»…
Я выжил, в той кровавой круговерти.
Я верю, Шульц, в удачу на войне.
В обнимку с автоматом и со вшами… -
Я не забуду это никогда…
Нас обмороженных, с пустыми животами,
«Люфтваффе» вывозило в тыл тогда.
Я улетал, а смерть смеялась в спину:
«Здесь для могил полно свободных мест…»,
Но я не понял. А за эту зиму
Медаль мне дали и «Железный крест».
Потом – медсёстры, белые палаты,
Короткий отпуск к Марте… Дальше вновь –
Восточный фронт! - В окопы каски вжаты,
Где берег Дона заливает кровь.
Здесь русские отчаянно дерутся.
И непонятно – где чей перевес?
К нам в плен они лишь мёртвыми «сдаются»,
А их штрафбат страшней, чем наш СС.
И я их начинаю ненавидеть.
Плацдарм наш мертвечиною пропах –
Весь берег в трупах… Дай Бог вам не видеть,
Как вороньё сидит на черепах.
Реванш за поражение зимою
Мы взяли здесь, у Дона, и в Крыму,
А к Рождеству, покончив с их Москвою,
Вернусь в Берлин и Марту обниму.
Вперёд мой друг! Хайль Гитлер! И до встречи!
Вот только жаль потерянных друзей.
Пишу тебе в затишье, в знойный вечер.
Пока дружище!
Ауф фидер зейн!













Письмо с восточного фронта.
Июнь 1943 года.

Шульц, гутен таг!
Мне всё осточертело.
Пишу тебе и больше никому.
Мы, Шульц, - в дерьме! И плохо наше дело
Я злой на всё. Я что-то не пойму –
Нас били под Москвой, под Сталинградом…
«Непобедимый» Вермахт – чёрт возьми.
И «Дранг нах Остен» не был здесь парадом
У «высшей расы», проклятой людьми.
Ты пишешь, что бомбят вас англичане.
А значит, и до вас война дошла.
Берлин не спит тревожными ночами…
Что Марта жениха себе нашла…
В окопах, Шульц, «гнилое» настроение –
Судьба пинает. Чаще - всё под зад.
Идут бои лишь местного значения –
То - наступаем, то - бежим назад…
Однажды, после боя, за деревней,
На госпиталь отставший набрели.
Лежали русские в траве между деревьев –
С полсотни раненных. В грязи, в крови, в пыли.
Глаза тревожные, без страха, но с надеждой.
Все без оружия, но пальцы – в кулаки,
«Тяжёлые» - по пояс без одежды…
Мы ж перед ними, словно дураки –
Стояли и не знали, что нам делать?
И добивать их – вроде не с руки,
Но чей-то выстрел сбросил тень с прицела…
Опомнились – схватились за штыки.
Кололи их без жалости, со злостью –
Врагов своих, слабеющих от ран.
Они давились болью, словно костью,
Стонали и в лицо плевали нам.
Кровь пузырилась и кипела в ранах.
Я в раж вошёл – пинал, душил и бил.
И на груди огромного Ивана
Свой штык я в профиль Сталина вонзил.
Кто мог ползти, спастись ещё пытаясь,
След бурых пятен оставляли на траве,
Другие корчились в агонии, катаясь…
А мы стояли и галдели в стороне.
Добили всех. Пройдя ещё по кругу,
Широкой цепью по лесу пошли,
Живых, но онемевших с перепугу,
Двух девок, санитарок их нашли.
И чтоб налюбоваться женским телом,
Бельё стащили с них. Раздели догола.
Штаны трещали. Мы занялись «делом»,
Не даром же их мама родила.
Пока одни их плотью наслаждались
Сопели и потели, как могли,
Другие своей очереди ждали,
Давясь слюною, словно кобели…
«Напившись», «Нализавшись», наглядевшись,
Мы своей страсти спрятали «клыки»,
И закурив, а до того одевшись,
Достали необтёртые штыки…
Жара стоит. Печёт, как в преисподней.
И я готов хоть в лужу, хоть в бассейн.
Что будет завтра – я не знаю, а сегодня…
Пока дружище! Ауф фидер зейн!






Письмо с восточного фронта.
Июнь 1944 года.

Шульц, гутен таг!
О чём писать? – Не знаю.
Я видел сон, что будто бы тонул.
И от того, что вижу, понимаю –
«Корабль» Германия идёт, кренясь, ко дну.
Нас бьют по пяткам. Страх забрался в душу.
И мысль одна – дай Боже уцелеть,
Когда в ночи, вдруг русские «катюши»,
Нам «песни» начинают свои петь.
Наш батальон с боями отступает.
Взрываем всё: и церкви, и мосты.
Россию минами, что рожью «засеваем».
За нами пепел, кости и кресты.
Уже, как месяц мы без пополненья.
Без кухни. Переполнен лазарет.
От взвода, лишь осталось отделение.
С кем шёл сюда… Так их давно уж нет.
Мы горько шутим, сидя у дороги:
«Вперёд друзья, ведь мы идём назад…»
И, чёрт возьми, - до крови стёрты ноги.
И не до девок мне. Не до наград.
В окопе, прижимаясь к мокрой глине,
Я плакал, Шульц, - за что мне умирать?
Они с ума там посходили все, в Берлине.
И мне на цензоров сегодня наплевать.
Не верь ты Геббельсу. Плешивой пропаганде.
Не верь в Победу, если встанешь в строй.
Под звуки марша, всех вас, по команде,
Погонят, как скотину, на убой!…
Я здесь хлебнул по горло, может больше,
Был ранен, замерзал, горел в огне…
Граница рядом. Дальше будет Польша.
А это значит, что конец войне.
Тебе в Крыму, у моря жить хотелось?
Не строй иллюзий и мечты развей.
Война с Россией – лопнувшее дело…
До встречи, Шульц!
Унд ауф фидер зейн!




















Письмо в Германию.
Июнь 1991 года.

Шульц, гутен таг!
Пишу, а сам не верю!
Чёрт побери! Какие времена.
Живу с Союзе! С русскими. Дверь в двери!
С кем воевал. Вот так-то, старина.
Шульц, я так рад. Я верю в нашу встречу.
Кончается «холодная война»…
«Железный занавес» упал…- ничто не вечно.
Разрушена «берлинская стена».
Мы старики. Майн Гот! Подумать только.
А я искал тебя: Друзьям писал, звонил.
Твой адрес мне прислали из посольства,
А ты, наверное, меня похоронил?
Тогда, в далёком, в страшном сорок пятом…
В году глобальных и фатальных перемен
В Берлине павшем, но ещё не взятом,
Судьба, - мне выбор: пулю или плен.
Война – к концу, а жить-то всем хотелось.
Пехота русская давно с нас сбила спесь.
Во мне смешались: страх, позор и смелость.
Я выбрал жизнь! И потому я здесь.
Про русский плен писать тебе не буду.
Баланда, нары, вышки, фонари…
Ты не поймёшь, а я же не забуду,
Как мы работали - с утра и до зари.
Потом «Указ» - неполная свобода,
С клеймом «ВП» на левом рукаве,
Хоть в город, хоть в кино, куда угодно…
А у меня частенько в голове
Червями мысли: надо ж быть такому –
Я шёл сюда хозяином и вот –
Ни скотобойни нет, ни Родины, ни дома…
Перевернулось всё наоборот –
Дома, дороги, заводские стены
Мы возводили - пленные рабы
/ «ВП» на рукаве – военнопленный/,
Взамен лишь голод, унижения, гробы.
Но время лечит - пленных и не пленных.
Эх, память, память – в прошлое окно.
С девчонкой русской подпирал я стены,
У клуба, где смотрели мы кино.
На нас косились, но уже без злобы, -
Привыкли к немцам. Мы привыкли к ним.
И в грязную Нахаловку, в трущобы,
Я со свиданий шёл счастливым и другим.
Так жили и «скрипели» там, покуда
Не умер Сталин – нам Указ очередной,
И большинство уехали отсюда.
В Германию. На Родину. Домой.
А я не смог. Остался. Так уж вышло.
Моя девчонка стала мне женой.
Снимали комнату вначале – лишь бы крыша,
У старого Абрама за стеной.
А дальше легче стало. Всё, как надо.
Как и у всех: работа, дом, семья…
Так и живём уже полвека рядом.
И ни о чём не сожалею я.
Детей Бог не дал…Как мы их хотели.
За старые, видать, мои грехи…
Немой тоскою часто мы смотрели,
Как веселятся дети у реки….
И даже председателем профкома
Был выбран, то – доверие людей,
Но день Победы я встречаю дома.
Я вспоминаю всех моих друзей:
Растерянных, расстрелянных и павших.
Размётанных войною по земле…
И пусть она им – пухом. - Русским. Нашим.
Ведь мы варились все в одном котле….
Теперь я гражданин страны Советов.
По паспорту хоть немец, а не – бьют.
Народ здесь задушевный, но при этом,
Лежит, что плохо - стащат, много пьют.
Я свой в России встретил жизни вечер.
«Листаю» пожелтевшие года.
И всем убитым мною, ставлю свечи,
Но не «отмоюсь» видно никогда….
Вот так-то, Шульц. Ты жди. Теперь уж скоро.
Ты помнишь наше место - берег, Рейн?
Вот там и встретимся с тобою возле бора…
Пиши мне, Шульц.
Унд ауф фидер зейн!

/Из сборника "Рассказы ушедшего деда"/



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика военная
Количество рецензий: 1
Количество просмотров: 25
Опубликовано: 08.01.2021 в 05:07
© Copyright: Геннадий Боченков
Просмотреть профиль автора

Николай Кульгускин     (08.01.2021 в 05:20)
Ну вот совсем другое дело!
Зер гут))







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1