Колибри на земле Франца Иосифа (глава 10)


Глава 10
МАМУ НЕ ОТДАДИМ!

- Ну почему ты маму не заразил? – спохватилась Пашутка. – Мама поболела бы чуть-чуть – и всё.

- Как просто!

Он сразу поймал себя на неотвязном. А что, в самом деле? Сложно? Не мог сам посидеть с больным ребёнком – с дочкой, с сыном? Что ему стоило – день, другой?

Обрадовался: жена – медик. А он что? Хоть бы намекнула – без разговору бы взял больничный. Да хоть за свой счёт!

Напоследок она простыла – видел же.

«Если бы три дня подождал…» Как в той сказке. Не три дня, не день – может, часика два: это всё и решило.

Могло решить.

Нет, у него работа: чертежи, плакат этот чёртов. И ёлка: он один установил, украсил.

Весело встретили!

Теперь кто-то ему виноват. Спросил бы, в конце концов: как она в детстве – болела, нет? Тоже как будто просто.

- Ты, Красная Пашечка, в зеркало смотрелась, когда болела? Говори, не ври – испугалась? Ты или не ты?.. Вот так и мама. Посмотрела бы на себя один разок – знаешь, как рассердилась бы! «Кто меня заразил? Кто обезобразил? Видеть его не хочу!»

- Вы бы поругались?

- Боюсь, не то слово. «Поругались»! Могли бы насовсем…

Девочка призадумалась:

- Мы бы не родились?

И ближе к папе прильнула.

Страшно и вымолвить. Притом сейчас, без света: за окном звёзды-осы.

Бесконечная ночь.

И девочка не выпускает из рук прожектор, светит на папу, на братишку. Все ли здесь? А вдруг…

Наверно, представила какой-то пустой мир, в котором нет её и не было никогда. Нельзя поверить.

- А мама была бы жива?

- Прасковья, ты ремня просишь. – Он снял её с подоконника вместе с чудо-фонариком, наклонился к ней, забыв, что пропах перегаром. – Что ещё за разговоры? Как о покойнике! Мама не собирается умирать, она борется.

- Правда? А с кем?

- Ни с кем, а с чем. С чёрной оспой. Кода человек болеет, организм не поддаётся, сопротивляется. Кровь кипит…

- Понарошку?

- Как надо: чтобы все микробы сварились. У вас тоже кровь кипела, не бойтесь. Есть такие волшебные шарики – антитела…

- Тетила! Тетила! – Захарка вдруг замахал ручонками.

Представилась, наверно, птица с картинки – тетеря. Ну да: она всех микробов склюёт, как колорадских жуков – фазаны. Где бы только взять?

Он подмигнул Пашутке: ты-то поймёшь – большая.

- Это такая сила.

- Мама сильная, – согласилась Пашута.

- Сильнее всякой чумы. Помнишь, как ты болела?

Малыш подхватил:

- Я тоза.

- И ты болел. Намучились? А маме ещё хуже. Вы маленькие – и болезнь у вас маленькая, детская. Почему называется ветрянка?

- Её ветер принёс.

- Вот-вот: как простуду-ОРЗ. Пощекотало вас, пощипало – и всё. Опять здоровенькие. Как ветром всё сдуло. А у мамы оспа.

- Маму всю осыпало.

- Хуже некуда! А мама терпит, не хнычет, как вы с братишкой, ест и пьёт, что дадут. И все процедуры проходит.

- Мама – дохтал, – резюмировал сынишка.

- Детский врач. Врачам нельзя подолгу болеть. Все ждут – не дождутся. Знаете, какая в больнице очередь? У кого мальчик, у кого девочка. Кто их будет лечить? Мы с бабушкой? Мы не можем.

- Бабушка ходила в церковь, – начала Пашута. – За маму поставила свечку.

И тут как раз – Римма. Принесло не ко времени!..

- Тётя живёт за границей?

Он отмахнулся:

- В Москве она живёт. Учились вместе. Десять лет, понимаешь, не виделись.

Малыш насупился:

- Тётя плохая!

- Вот уж не знаю.

Не знать бы вообще. Не хотелось на эту тему – с детьми да в такое время. Врать – тоже: не мог – и всё.

- У нас в классе одних девчонок человек двадцать…

- Больше ни одна не звонила?

Детские вопросы!

На все есть ответ. Это папа плохой. Мог бы не психовать. Человек по-хорошему – переговоры заказала. Ночью, в такую стужу. А он – как бешеный. Дочь обидел и с нею не по-людски.

Какая дура будет такому звонить?

«Она тоже не просто так…»

Он не знал ещё, что Римма второй год замужем, что сын у неё Валерка. Хоть время прошло: опять в ходу Иваны.

Дело вкуса.

Он знал другое. Что бы там ни было, он никогда на ней… Нет! Пусть про них брехня – про обоих. (И думать нечего.) Пусть бы даже и не слышал… Всё равно: хоть Римма «и умом, и всем взяла, но зато…» Как там? «Своенравна и ревнива». И чтобы всё по её.

Куда уж! Втемяшилось ей, что влюбилась, – и ты будь добр. И никакого тебе прохода! Спросила бы: надо ему, нет?

Что ты! Воспользовалась: он лыка тогда не вязал…

К тому же она курит. Курила, во всяком случае, втихаря от мамаши. Примерная девочка! Как пацан: за версту от неё табачищем... Мать – дура, в упор не чуяла.

С такой – если просто так. Если бы только…

Он ждал, что опять зазвонит, затрезвонит, как сирена. Нет, не Римма – уж точно.

«Реанимация», – гудком ударило в голову. Третий день – без просвета.

«Откуда ей это знать?» – подумал невесть зачем – вслух.

Пашутка, бедная, вздрогнула.

- Это я так.

Хотелось переменить тему.

- Вспомнил одну вещь.

- Какую?

Ей всё равно. Надо, чтобы папа рассказывал, говорил. Хоть о чём.

Вот и Захарка прижался, ждёт. Что-то его напугало.

- Белый медведь?

Папа понял. Окно на морозе обледенело – и превратилось.

- Давай подойдём, посмотрим. Свети!

Надо выяснить, злой он или добрый, этот мишка. Ну-ка, погладим его.

Добрый! Как покойный Мухтар, что маму с Пашуткой встретил, когда в первый раз. Обнюхал и её, и коляску. Признал – свои!..

На что им чужая тётя? Уже забыли.

«А если бы не она? Если бы не остались тогда вдвоём?..» Да – с нею! С Римкой! Тоже – никого бы, ничего…

Насквозь прожгло. Могло бы не быть. Запросто – как в море корабли. Как Онегин с Татьяной.

«Ваша мама и знать не знает. Да и тётя Римма».

А свет всё никак не включат. И радио молчит. Глухо! Наладят – и сразу экстренное: Миша выступает. Или опять из какой-нибудь «братской»: погром, резня…

Чего надо уродам? Обратно в юрту, с ишаками, с верблюдами? Да чтобы «восточные ароматы». А то русским духом пахнет. Твари! Накурятся анаши…

В Алма-Ате, говорят, хорошо им вломили. Угомонились! Надолго ли? Или лёд уже тронулся, льдина трескается?

Как, чёрт возьми, всё увязано! И Римка, и Козлахстан. И этот плюгавенький старичок паучок, башка с кулачок, у него на плакате.

На земле его имени.

Таким он его представлял? Что ты! Думал – глыба ходячая, человек-гора. И почему-то с усищами. Белые, как сосульки, – и до земли.

Связался тоже не вовремя. Накликал беду.

«Вот уж дурь-то!»

- Расскажи про дикий Север, – затормошила дочь.

- «На Севере диком стоит одиноко»? – Он начал дальше припоминать.

Пашутка носом зашмыгала. Что-то представилось ей нехорошее – не тётя Галя на фотографии, не её Димка. И даже не Север.

- Про мальчика расскажи. Как он солнышко встречал.

- Лопарёнок?

Понравилось! Он в который уж раз – как сам запомнил в детстве.

И опять они тем же путём – в тундру, в Арктику. Недалеко: дикий Север – за окошком. Страшно? А как же малыш? Верхом на оленёнке, один. И без фонарика.

- Мальчик самостоятельный, – выговаривает Пашута, поглядывая на братишку.

Фонарик у неё. Кого им бояться? Злого старикашку? Пусть он даже снежный король…

Как тень загробная.

- Грозился солнышко выключить, – забегает вперёд Пашутка. – А сам – от керосиновой лампы!..

И опять своим прожектором, как мама фарами.

- Никому нашу маму не отдадим: ни Францу, ни Иосифу.

И сразу, как по волшебству, – долгожданный свет.

- Ура! – Пашутка, взвизгнув, повисла на папиной шее.

Полярная ночь кончилась.

- Будем жить!

Он глянул про часы. Не так уж и много. «Спокойной ночи, малыши!» часа через полтора. Всё успеем.

- Чем займёмся, товарищи-господа? Почитаем или в «Мир искусства»?

- Искусства. Мы же договорились.

- Тогда лезь за книжкой.

Книжка высоко. Он хотел взять на руки, приподнять.

- Я сама!

Приволокла стул, встала, достала. Не спутала.

- Давай начинай.

Сказки и бабушка почитает. Можно самой попробовать, если картинки уж очень. А это на папиной полке – без него не смей! Попадёт, как попало за конфеты Свете: «Прасковья! Быстро носом!.. Засекаю время. Не поворачиваться!»

Девочке ох как стыдно! Хуже, чем в садике: там хотя бы не ты одна. И бабушка не спасёт, разве что пожалеет. Предупреждали: это не «Мурзилка», не «мама мыла раму»…

- Государственная Третьяковская! – громко, как на ёлке, читает девочка.

Для кого? Для братишки, для бабушки – пусть все знают.

Книга – как будто волшебная. Папа посмотрит – и всё у него получается, только по-своему.

Если бы!..

Картины подобрали – хоть в детском саду их развешивай, в Пашуткиной группе. Ни Ивана Грозного с сыном, ни стрельцов перед казнью, ни Демона – тоже из мира мёртвых.

Тут всё пейзажисты, сказочники. Как будто с дикого Севера домой вернулись: все знакомые, свои. Баба Яга? Так это папа из деревяшки вырезал. Видали, не боимся!

А в сосновом бору, за утренним туманом – поляна. Лето, не зима! Полно грибов. И мама, как тогда, с перочинным ножичком: «Рвать нельзя! Забыли, экологи?»

Папа ничего не забыл. Забудет – так вместе вспомнят: дочка подскажет. А он ей расскажет, чего не знает никто: вот гуашь, вот акварели, это простой карандаш. Интересно?

- Расскажи про тётю Юлю с графиками.

Что ты с ней будешь делать? Обрадовалась, озорница, что папа «принял на грудь», залезла на верхотуру, похозяйничала. Не убивать же её за это. Вроде не порвала, не помяла, и отпечатков нет.

- Ты, девчушка-вертушка, берёшь без спроса, так хоть смотри. Где тут графика? Чистое масло.

- Тётя всё съела, – по-своему понял малыш.

Сестрёнка прыснула.

- Не смейся, шифровальщица, нашлёпаю! Читай: «Портрет графини Ю. П.»…

- Она графины делает?

Вот невежда! Волей-неволей приходится, матюкнувшись про себя, объяснять, кем работал муж тёти Юли. Нет, не учителем географии, не художником. Художник любил тётю Юлю, да не женился. А тётя Юля хорошая.

- Пап, смотри! Как у дедушки!

«Всадница» того же Брюллова. С каких пор у них – ещё Галя повесила. Кто не знает? Девочка, вылитая Пашутка, на лошадке хочет покататься. А сестра не сажает: «Упадёшь».

- Я не падала. Меня мальчишки катали верхом. Через Сушу.

- Помню. Сперва на лошадке, потом на маме.

- Не на маме, а на буксире. Мама тянет-потянет – против течения…

- Лусе на весипеде, – вмешался Захар.

- Жди. Весна придёт – вы вместе с Пашутой…

Та надулась:

- Не буду его катать. Опять скажут: я…

Вспомнилось малоприятное – кусачий мамин ремешок.

- Сам нос расквасил. Сел, а сам не держится. А я умею.

«Ваш дедушка тоже умел».

В который раз – непрошенное. Беда и впрямь не приходит одна. Вот уже год прошёл, больше, тёща в чёрном до сих пор.

Тёмное дело: будто бы воровать кому-то мешал. А воровали по-чёрному. Кто-то вскорости сел.

«Расстрелять надо. Они убили».

Тёща уверена. Или в самом деле несчастный случай? Сказали – в крови алкоголь, средняя тяжесть…

Могли сделать! Он не так уж хорошо его знал, не успел. А вот не верится никак, что Иваныч – пьяным за руль.

Если только нервы сдали, не выдержал. Довели мужика. Кто? Да эта же его Дездемона. Пистимея Макаровна[1]! Завелась, как всегда: «Одна дочь – и ту проворонил! Стыдно людям в глаза смотреть!» В таком духе.

И дочери капала на мозги: «Бросит он тебя! Смотри, сколько на него молодых…» Так – с самой свадьбы! Ей-то хоть не жить с нею. А мужику куда? Задолбала вконец – он и дёрнул.

Теперь блажит: «К Мишке надо идти!» Пустят! Мишка – Ленин в Разливе: «Прошу к шалашу!» Или родня у них в ЦК?

Не докажешь: «Вам – лишь бы не было войны. А человек за чужое добро…»

Он её понимает: такое горе! Притом по-глупому. И детство у неё – не дай Бог! Война! Один снаряд из «ванюши» по мосту, по беженцам – и сразу всех: мать, отца… И после много чего: в чужих людях.

Вот и пошла в загул. Без тормозов. Муж был живой – держалась худо-бедно.

Он так и не позвонил ей. Ещё дозвонишься ли?

«Пошлю телеграмму. Завтра утром подъеду на «Жигулёнке».

Заодно «негритят» покатаю». Надо! А то скажут: папа плохой. Как дядя Ваня у Репина.

То ли дело – тётя Юля. Это она, между прочим, лошадку купила девочкам. У них папы с мамой нет, тётя Юля им вместо мамы.

«Ты-то себе найдёшь. А попробуй детям найди, чтобы как мать, а не мачеха».

Это мама ему – ещё утром.

- Мне бауска лосаку купила, – объявил Захар.

- Не бабушка, а тётя Галя, ваша крёстная. Такие только в Москве.

- Бауска! Мама говолит…

- Бабушка поехала в Москву, а тётя Галя дала денег, – рассудила Пашута. – Бабушка Зина не пропьёт.

- Прасковья! Ну-ка, прикуси язычок! Взяла моду: кто пьёт, кто не пьёт. Разболталась!

- Я не болтаю, – обиделась та.

- Правду она говорит! Запомни: «Ты, курносая, мала…»

- Брать без спроса со стола! – подхватила девчонка.

Слышала и от мамы, и от него – не единожды.

- Ты, курносая, мала лезть во взрослые дела. Уяснила?

Он слегка надавил пальцем на девчоночий носик. Думай! Девочка ты хорошая, угол тебя подождёт. А всё-таки – заруби на носу: папе не нравится.

- Уяснила. – Она лишь на секунду потупила взор и снова глазёнки кверху. – Я открытку нашла. От бабушки…

Он понял. Тёща, какая бы ни была, не забыла, прислала к сроку.

Если что – не простит, проклянёт и его, и всех.

- Мы маму не поздравили.

Это да. Уж так ей хотелось. Узнала – и сразу: «Папа, давай!»

Вдвоём закрылись, нафантазировали. У Пашутки полна горница идей. Договорились: она первая, как маленькая Снегурочка. Но чтоб до завтра – молчок.

Думали – будет сюрприз.

- Давай мы тоже напишем. Можно завтра?

- Никаких открыток, – сказал, как отрубил. – Мы сами, втроём…

- В инфо? – Пашутка глаза таращит.

- В инфо нас не пустят. Мы вот что…

И – тихим голосом, чтобы бабушка не услышала. Вдруг не пустит, скажет – с ума сошёл: «Жену не уберёг, дуралей, – и детей угробишь!»

А он уже обещал: завтра, как поедим, одеваемся потеплее – и вперёд! Никаких карантинов, мораториев. Если только…

Если тайфун, торнадо! Новый Чернобыль у них за углом! Или как в июле на станции Мирный.

- Не боитесь?

Инфекционное – не как в Канах: здание на горе, напротив окон спуск. Там на санках катаются.

- Возьмём с собой Рогдая. Мы его на машине, а он нас на саночках с горки.

- Лучше на горку.

- Размечталась! Ничего, взад-вперёд побегаешь, согреешься. И никакой тебя мороз…

Она уже представляет. На горке ещё кто-нибудь – мальчики, девочки. Может быть, лучший друг.

- Рогдай его покатает?

- Если попросишь.

Можно разок-другой и на попке съехать. Штаны не порвутся. Мама каждый раз: «Ты у меня дождёшься».

Дождёмся! Она подойдёт к окну, скажет: «Балуешь девку». И засмеётся – как дочка после маминой сказки. Ей сразу же станет легче. А уж когда прочитает вслух…

- Мы на снегу напишем. Метровыми буквами – во! «Поздравляем! Поправляйся!» Мама разберёт.

Он сам начал верить. Всё так и будет: встанет, глянет в окно. Может быть, ручкой помашет: «Куда я денусь?»

Он Галке потом расскажет: как ждали, надеялись. ..

Продолжение следует


[1] Персонаж сериала «Тени исчезают в полдень», мужеубийца.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 05.01.2021 в 08:29
© Copyright: Михаил Евгеньевич Струнников
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1