Колибри на земле Франца Иосифа (глава 4)


Глава 4
«СВЯТАЯ МОНИКА»

Нет, он не плакал. Он глазами рисовал в углу потайную дверь. За нею дорога – в Муром, в Брянск.

Дальше что?

Над ним, чуть сбоку, карта всего полушария. Папа с войны привёз: снизу и поверху словно снежком посыпана. Белая льдина. Не тает – плывёт: прямо на песок, на глинистый берег в тёплой стране…

- Ю-А-С! – читает, как волшебное слово.

Дальше начинается сказка: кто не слышал про Айболита?

А это что? По-рту… Порт у Гали! Откуда у неё? Порт – это больше пристани: там корабли с мачтами, подводные лодки. И всё у Гали? Пускай у другой – всё равно. Надо ей сказать, когда выпустит.

Ещё разок поглядим.

И опять – с пляжа на лужок, с берега на кочку, с кочки на льдину.

Подо льдом земля: кто-то живёт там, на льду, между морем и небом. Написано. Только вот никак: высоко. А он наказан. Галя ругаться будет: «Тебя для чего поставили?»

Какой-нибудь там охотник.

Браконьер! Наверно, украл что-нибудь и прячет. Звезду с хвостом! Как в «Весёлых картинках». Думает – не достанут.

«А я достану!»

* * *

- Не хнычь! Выше голову!

Это не в углу – это потом, в первом классе. За первой партой. И слёзы ручьём – у девочки, похожей на негритяночку, если
поставили перед всеми.

- Ты, голубушка, не в садике, не в яслях: не играть сюда пришла, а учиться.

Кто учится, должны соблюдать дисциплину: ничего не делать, пока не скажут, и ждать звонка. А звонок – для учительницы. Если девочка этого не поймёт, её обратно вернут, в детский сад. Придёшь со своей группой. А дома ей будет порка: сама сказала.

- И всё-таки она вертится! – замечает со вздохом Екатерина Вадимовна: сегодня она с первоклашками вместо еврейки. – Римма, смотри сюда!

А Римма смотрит в окно – то и дело.

Опять ей влетит.

Екатерина Вадимовна даёт ей задание: нарисуй, что видишь.

- Я вижу осень.

Все видят: только что началась. Говорят – бабье лето. Берёзы, липы за окнами уже позолоченные.

«Как в прошлом году», – припоминает Валерка и ёжится. Нет, не надо, чтобы опять. Уж лучше…

- Кто отвлекается?

Нет, не он.

В букваре тоже осень: жёлтый лес, грибы, ребята с корзинками. «Ау! Ау!» Потому что буква А. И с нею аист…

Скоро в Африку улетит – за журавлями. Или во Вьетнам.

«Во Вьетнаме убьют».

- Кукушка уже улетела, – вторит Римма ни с того ни с сего.

Ей даже замечания не сделали:

- А кто ещё на зиму улетает? Какие птицы?

Малышам только подбрось идею:

- Грач!

- Ласточка!

- Скворец!

Кто их не знает?

- Страус…

- Кто видел страуса? Откуда к нам залетел?

Все смеются. С аистом спутал, дурак!

Римма рада, что ей дали слово:

- Выпь. Гага… Фламинго.

Ни разу не слыхал!

- Я видела в зоопарке…

А он – только страуса.

- Летом они в Казахстане…

Подошла его очередь.

- Колибри, – отрапортовал, не задумываясь.

Всех назвали – кого ещё?

- Колибри в Америке.

- А ещё на Чукотке, – не уступал он. – Чукотка наша. Один чукча пошёл на охоту, думал – шмель, а это…

Он всё напутал. Старый чукча охотился как раз на колибри – внук-грамотей надоумил, – а добыл шмеля. Тоже редкая на Чукотке «птица».

«Мурзилку» Екатерина Вадимовна читала.

- Садись, юный натуралист, – улыбнулась, внеся поправки. – Будь внимательнее, а то пойдёшь на охоту и будешь искать…

- Колибрю, – пролепетала Римма, да так, что полкласса услышало.

Он психанул – этого было достаточно.

Екатерина Вадимовна велела всем успокоиться – не то останутся без «Чёрной курицы» с подземными жителями. Напомнила, что все птицы – наши друзья. Вот и колибри. Недаром её спутали со шмелём: птичка-невеличка делает ту же работу, опыляя цветочной пыльцой растения. Поэтому и в Америке не всё плохо: цветут леса и «душистые прерии». Столько цветов! Есть даже – как волшебные маки в царстве злой Гингемы.

«В России тоже есть», – вспомнил, не смея перебить.

Это в горах. Говорили – палатку нельзя рядом ставить: «Проснётесь мёртвыми».

А колибри? Ни цветов-убийц не боится, ни тайфунов-торнадо. Пусть и не долететь ей до нашей Чукотки – всё равно: она дружит с пингвинами и не побоится сесть на голову аллигатору.

«Значит, она всё-таки перелётная», – сообразил Валерка.

Он нарисовал, как мог, по памяти: получился гибрид снегиря и синицы с болотным бекасом.

- Похож, – признала Екатерина Вадимовна. – Смотрите, какой клюв. Как шило. Думаете, зачем? Чтобы защищать родное гнёздышко. Есть такой зверь – ягуар, вроде леопарда, самый страшный в Америке. Он хочет съесть птенчиков. А колибри
сверху, как истребитель, – прямо ему в глаз!

- Ягуар умрёт?

- Почему умрёт? Убежит с одним глазом. Знаете, как больно! Медведь – и тот…

Колибри сильнее медведя! Тогда пусть… Ничего! А то всё Брянский, Брянский. Как рябого дурака Егорку. У того и фамилии нету – так:

Ты откуда, паренёк?
Городищенский пенёк!

Их, городищенских, даже в школе дразнят: больших ребят – первоклашки. (Валерку и ещё кое-кого уже ловили, уши драли. Папа говорит: «Мало!») А Брянск? Пускай и не Городище – город: «Там партизаны, а не пеньки!» Всё равно. А то ещё – «Фронтовичкин». Тоже надоедает: что у него, папы с мамой нет?

Уж лучше уж быть Негритёнком. Хотя не больно они, эти негры, хорошие. Приезжают сюда из джунглей. А в джунглях все дикари – первобытные люди.

* * *

… Потом, классе в пятом, было «Дикое сердце» – мексиканское, в одну серию и цветное. О рабовладельческом строе. Там ни джунглей, ни дикарей. Зато – надо же! – настоящий негритёнок, и тоже Колибри, юнга на шхуне Хуана-Дьявола. Он отнял его у какого-то фашиста, продырявил на прощанье цистерну с ромом. (Этот жлоб, наверно, с горя утопился.) Хуан не признавал рабства, а потому не велел называть себя господином-сеньором. Просто – капитан.

- Детство вернул ребёнку! – растрогалась мама. – Отца ему заменил. Сердце у него, конечно, дикое, но доброе. Ничего в нём дьявольского.

Девчонки с ума посходили: какая там красотища, какие у них платья! Какой смешной Колибри! А какая любовь! Баба сама лошадей запрягла, поехала…

Нет, дикое сердце – у этой барыни. Проститутка политическая! Говорила, что Хуана любит, к нему бегала. А вышла за прокурора. Они были братьями – один отец. Только прокурор не знал. А Хуан хоть и знал, да помалкивал – из принципа. Не пропал! Женился, недолго думая, на другой сестре: а то влюбилась в этого дурака прокурора, хотела из-за него в монастырь.

Нормальная оказалась девка.

«Добрый день, госпожа!» – встречал её верный Колибри.

Что-то вдруг накатило на него – был как под мухой. И что вообще? Самое такое – за кадром. Не стреляют ни разу ни из какой «катюши». И не дерутся по-настоящему. Врезал Хуан одному разок – не жульничай! Потом ураган... Ну да: там тропики, зелёное царство, горные реки, пещеры. Ясно, что не у нас.

А ему почудилось – он там был. Где, когда?..

Утром была география. Толкались у карты: есть ли там Пуэрто-Рико, Ямайка? Всё есть.

И его не забыли:

- Колибри, когда успел?

- Где твоя госпожа, святая Моника?

- С пионервожатым, – брякнул невесть с чего Юрка Дудин, Дундук, из параллельного.

Валерка дверь распахнул ногой:

- В харю дать?

Дундук – сразу мямлить: чего, мол, как петух? Он не про этого…

- Заткнись! Врежу – в трусы провалишься!

Что за дурак? Скажет – прямо как в лужу… Знал бы хоть…

Откуда ему? В Канах, может быть, пять человек… Папа с мамой ему не скажут. И никто. Дундук с бухты-барахты.

А эта Моника на неё похожа – хоть без очков…

Кому какое собачье дело?

- А ты похож на Хуана, – встряла вездесущая Римма. – На дон Хуана, который с буквой Ж.

- Сама ты ж...!

Он бы хотел на того, который в кино. Настоящий мужик! Моряк!

Да разве в этом дело? Моряк – не моряк! Он бы тоже так, если что… Если бы вдруг узнал…

Говорят – уголовник. И со своею Моникой нехорошо поступил: она просила...

Подумаешь! А что ей делать в монастыре, если они поженились? И он ничего с ней не делал. «Чуть не угробил!» Да всё равно бы она простыла – куда бы ни повёз. Дождь же был, ветер. Монашки бы уж точно угробили. А на него бы свалили. Как же – контрабандист! Контрабандисты возят наркотики – отраву такую.

Брехня! Не было там никаких...Только всякая галантерея да посуда.

Наверно, фарфор. Тогда тоже – под страхом виселицы. Или семена тропических растений, из которых делают каучук. Что – плохо? Папа рассказывал. И в школе они читали. Эти португальцы, испанцы – как собаки на сене: ни людям, ни себе. Из-за них бы, из-за придурков, до сих пор ни на чём…

А ещё он возил оружие – нашим, в свободные штаты.

«Он за деньги!» А что он – дурак? Училка за так в школу ходит? Вот будет, говорят, коммунизм. Тогда и денег не будет. Поработал – как в школе на труде. Потом в магазин: бери за так, сколько надо. Сколько потребовалось.

«Вы, может быть, доживёте»…

А деньги он не пропил. И не в кубышку – на чёрный день, как нэпман. Он землю купил и крестьянам отдал, оставил себе одну шхуну.

У них тоже шхуна. А то нет! Кричали же ему, Валерке, с берега: «Эй, на шхуне!» Не шхуна – так шаланда… Отец до войны на такой же дрова возил. Аж из муромского леса!

Опять контрабанда! Поймают – выгружай. Лучше пускай сгниёт.

Разве не гады? Хоть бы подумали: пятьдесят кэмэ! Против течения! Без мотора!

Зато теперь – и мотор, и «Москвич». На нём – хоть в Брянск, хоть в Киев.

А было время…



- Валерка, поедешь со мной в Москву?..

Продолжение следует




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Авторская песня
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 30.12.2020 в 08:20
© Copyright: Михаил Евгеньевич Струнников
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1