Не где-нибудь в Арканзасе 2020 год


НЕ ГДЕ-НИБУДЬ В АРКАНЗАСЕ 2020 год

* * *
Буддийская Русь, ослеплённая блеском
продажных своих куполов,
тоскует на кухне о чём-то советском —
о власти партийных козлов.

Она отмечает посты мясоедством —
вообще, она любит покой
и чтит Эпикура, конечно, всем сердцем…
А кто это, кстати, такой?

И вот мы глядим на привычные свалки,
разруху и весь кавардак,
и в нашей душе расцветают фиалки,
и падают в мусорный бак.

* * *
Моя муза ездит на "мазерати"…
В. Бауэр

Вечеринки, круизы, яхты и всё такое,
а для нас у судьбы в наличии голый шиш.
Это время богатых, прОклятое, кривое.
Разве ты согласился с этим? Ну что молчишь?

Было дело, был я при камерах надзиратель,
и ходили зэки по струнке: — А ну-ка ша!..
И когда эта сука едет на «мазерати»,
так и тянет шмальнуть из табельного «калаша».

Только, братец, дадут за всё терроризм, измену,
будешь лопать баланду, шить рукавицы, эх…
Как сказал бы В. Бауэр: выебать Мельпомену!
Ты смеёшься? Ну что же,
нам только одно
остаётся —
смех.

* * *
Не где-нибудь в Арканзасе,
а здесь, на родине, ишь,
шагаем всю ночь по трассе.
Кругом сосновая тишь.

У, небо слегка розовеет,
раскачивает звезду
в туманности Птолемея.
Но ты смахнула слезу:

«Вот выпало это счастье:
дорога, столбы, кювет.
Разбитое сердце — части
собрать, и физкультпривет!

За хрупкую жизнь спасибо,
за шок, перелом, порез.
Мы жили… Жили красиво…
А всё остальное — лес».

Река под мостом бурлива,
вдали простучал
экспресс.

* * *
Жизнь огромна, как небо над степью,
и всесильна, как времени лёт.
Как заваленный рухнувшей крепью,
человек умирает, и вот
облака остаются и горы,
остаются могилы и рвы.
Словно поезд проносится скорый,
полный купол тугой синевы.
Лес шумит или пенятся реки —
бренный мир зарождается вновь,
но бессмертно одно в человеке
непонятное чувство любовь.

* * *
А помнишь, я нажарил сыроежек,
и ты сказала весело: — Серёжик,
почти как в ресторане! Ублажил!..
И то сказать, я потому и жил,
что вечером, с тобой за чаем сидя,
знал: точно, испаряется обида,
и на судьбу, и на людей, и на
того, кому все эти письмена
я посвящаю. Но и ты, лисичка,
читай стихи, покуда электричка
меня под Лугу… Что же, посмотри,
маслята, подосиновики, три
боровика — уже приличный ужин!
А там, когда дорогу нам завьюжит
хозяйка окончательная ночь,
останется…
Но прочь, гордыня!
Прочь!

* * *
Ни богатства, ни славы —
ничего не скопил.
Никнут горькие травы
у меня на пути,

облетают берёзы,
и бегут облака.
Ни расчёта, ни позы —
допишу и пока!

Суждено под забором,
в придорожной траве,
или в поезде скором
с матерком в голове —

всё равно только это
и останется: свет
и до Луги сквозь лето —
ладно! — льготный билет.

Три сосны у разъезда
и река под мостом,
звёзды, музыка, бездна.
А ещё… А потом…

* * *
Шагаю в направлении урочища Разлоги.
Уж мочи нет, а всё ж таки четыре дня подряд
совсем ушло уныние и все мои тревоги.
Звенит комар некормленый, ступни мои горят.

А что о жизни скажется? Что оказалась краткой?
Она мне даже нравится, хотя не из простых.
Хотя я и не пробовал саке, не жил с мулаткой —
зато за мной горели все железные мосты.

А водки нет, и пробовать дурацкую не хочется
за Малую Медведицу, за мох на валуне.
Зато сосна высокая, рукастая пророчица,
шумит-гудит, витийствует о людях — обо мне.

* * *
Замошье, Новины, Разлоги.
Темнее осенних ночей,
глядятся урочища, строги,
в озёрную влагу (ей-ей,
тут можно остаться). Заломит
суставы, и месяц, нырнув,
затерянный выплеснет омут —
барахтаясь, фыркает: уф!

И я тут хожу с неприметной
зелёной палаткой, грибы
варю в котелке, и вот этой
доволен судьбою. А ты?

Ты скажешь: какой-то я чудик,
юродивый, дурик… Ну-ну,
что если последние люди
у роботов сгинут
в плену?

* * *
Лоша озеро, а может быть, Лоша,
костерок ночной мерцает в темноте,
а душа тоскует — бедная душа —
по небесной, по крылатой красоте.

Но готические сосны, как ножи, —
ночь порезалась, беспомощная ночь.
Узелок себе на память завяжи,
что, бывает, человеку не помочь.

То болит моё пробитое плечо,
то карябает мне сердце коготок —
можно только помолиться горячо
на едва-едва светлеющий восток.

Затуманилась озёрная вода,
гаснет око беспечальное звезды,
и уходит эта осень в никуда
по дорогам неразмыканной судьбы.

* * *
Через кроны прорвался отвесно
первый луч на лицо горячо.
Завела насекомую песню
птица мелкая — глупый сверчок.

Я прижался щекою к ребристой,
к смоляной и шершавой коре.
Кто-то серый, отчаянно быстрый,
затерялся в глубокой норе.

Покачнулась еловая ветка,
я увидел — кричи не кричи —
с топором олдувайского* предка
в грозовой, первобытной ночи.

*олдувай — эпоха каменного
века, когда появились первые топоры.

* * *
Небо кочует на наших плечах,
и на планете, что снится,
мы умываем в холодных ключах
наши усталые лица.

Сёстры-берёзы, трухлявые пни —
воинство мудрой чащобы.
Всё-таки, думаю, мы не одни
в этой вселенной. Ещё бы,

счастья и горя суровая смесь —
даже булыжник заплачет.
Но человек умирает не весь —
просто летает иначе.

Солнце заходит, и солнце встаёт.
Здесь, на земле мотыльковой,
бьётся отчаянно сердце моё,
ласково и бестолково.



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 27
Опубликовано: 26.12.2020 в 18:55
© Copyright: Сергей Николаев (Аствацатуров)
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1