Затерянные в безвременье


Деревня прилабунилась у небольшой сопки, плешивой и единственной, засыпанной клубникой.

Был пруд. Чистый, маленький. Прямо посреди деревушки. Вокруг него рассыпались избы. Неказистые, бревенчатые, с палисадниками под узкими окнами. Домов мало. Всего две улицы. Улицы широкие, в мягкой траве закутанные.

Она появилась из ниоткуда. Никто не помнил, когда точно. Без вещей. Только на шее цепочка с маленьким медальончиком, а в нём бумажка с всего одним словом: Романова.

Она помнила имя, но, в силу возраста, говорила плохо. И стали называть её — Луша. Лукерия. Приютили, отмыли, нарядили, как могли.

Лет с семи пошла Луша в няньки — за хозяйскими детьми приглядывать. То у одних поживёт, пока детки не подрастут, то у других. Так и повзрослела.

Стали парни на неё заглядываться. Невысокая, тихая, с толстой косой, вся, словно из мрамора выточена. Глаза огромные, светлые, хоть и черны, как ночь.

Луша понимала, что пора ей своим углом обзаводиться, надоело по чужим домам скитаться. Никто ей не нравился, поэтому, когда заявились сваты, согласилась сразу и стала готовиться к свадьбе. А как могла готовиться бездомная сирота? Да, никак! Все её вещи умещались в небольшом узелке.



Петька пацаном рос вредным, злым, но умным. Для глухой деревни так и вовсе академиком был. Бегло читал, дружил с цифрами, знал, где какой город находится. Отец у Петьки — председатель колхоза. Обучал всему, что сам знал, а когда сын подрос, отправил учиться в район, В деревне школы в то время не было.

Петька выучился. Вернулся. Высокий, красивый, наглый. Девки посматривали. А он влюбился в Лушу. И решил жениться. Рассуждал просто: «Сирота. Красивая. Тихая. Можно из неё верёвки вить. Подогнать под себя. Никто не помешает. Будет на него, Петьку, как на бога смотреть. и деваться ей некуда».

С батей посоветовался. Тот выбор одобрил, крякнул только, —

— Петруха, девка-то она ладная, да просватали её, из соседней деревни жених. Свадьба скоро. Увезут нашу Лушу.

— Когда, — Петька отступать не собирался.

— Откуда ж мне знать. Вот-вот должны приехать. а точно — так у неё спроси, — заржал батя.

но Петька не веселился. Петька строил планы.



В деревнях в то время свадьбы играли осенью. После уборочной, после тяжких трудодней. Вот и за Лушей приехали в конце сентября.

Статная кобылка, запряжённая в простую телегу, пылила по просёлочной дорожке, увозя Лушу в её первый свой дом. Будущий муж сидел рядом. Впереди — будущий свёкор.

Луша многому научилась в няньках. Рано пришлось самой о себе заботиться. И сейчас она мечтала, как станет обустраивать свой дом, потому что специально для них выстроили новёхонький пятистенок на пригорке с баней, амбарами и хлевами. И корову дали, и ещё всякой скотинки да птицы немножко.

Луша счастливо закрыла глаза и поудобнее устроилась на душистой соломе.

Лошадка прервала Лушины мечты беспокойным ржанием.

Из кустов выскочил очумелый Петруха, покидал на обочину мужиков, схватил вожжи и, развернув резко телегу, помчался обратно в деревню.
Телега лихо подкатила к добротной избе. Окна широкие, высокие, вымыты до скрипа. Под окнами — палисадник с черёмухой, сиренью да с яблонькой — дичкой. Сено сложено в аккуратные скирды, по-хозяйски накрыто брезентом. Важные, лоснящиеся от жира гуси, разлеглись у тесовых ворот. Добротный дом, полон хлев скотинки да птицы. В доме запах свежеиспечённого хлеба. Русская печь чисто выбелена. Чугунки. Ухваты На печи, за шторкой, на пропахшем подсолнухами овчинном тулупе, ребятня с кудлатыми головками. Вдоль стен — широкие некрашеные лавки. Перед ними — огромный стол. Полы дощатые выскоблены добела. За столом, на лавке, — хозяин. Петькин отец. Высокий, кряжистый мужик лет сорока с гаком, с окладистой бородой и крупным мясистым носом, в косоворотке, курил самосад. Глянул на Лушу из-под кустистых бровей, пыхнул трубкой, хмыкнул — отвернулся к окошку, проронил только, — Проходьте, барышня. Располагайтесь. Ну, ты, Петруха, и кобеляка! У Петьки рот разрывался от улыбки. Ходил гоголем по домотканым разноцветным половичкам, рожа красная от возбуждения. Глаза горят! Самец да и только! Луша стояла в пороге ни жива ни мертва. Жизнь сиротская научила её наблюдательности. И Луша подмечала все мелочи… В сенях, в углу, стоял бачок с водой. К нему прицеплена на короткую цепочку железная кружка. Луша испугалась. Она попала к старообрядцам. И ничего хорошего ей это не сулило. Появилась хозяйка, Петрухина мать. Баба статная, красивая. В длинной, до полу, юбке, пёстрой кофте, наглухо застёгнутой под горло, на голове плотно, до жгучих смоляных бровей, намотан платок. Губы сжаты, колючие глаза пронзают насквозь. Молча, мазнула взглядом по Луше, на Петра даже не взглянула. Повязала фартук, загремела чугунками. Луша прошла, села на лавку. Свёкор поглядел на неё, раздел липкими глазами, крякнул одобрительно, повернулся к жене, — Ты, мать, давай, собери стол, да графинчик-то поставь нам с Петрухой. Хозяйка застыла с ложкой в руке, — Ты чё это, старый, удумал, а? Чё удумал, спрашиваю.? — Цыц!!! Место знай! Свадьбу шас гулеванить будем. Давай сюды плошки свои. Да самогону, самогону поставь! И, это, постель-то, постели. Всё, как положено чтоб. И не перечь!!! — свёкор в сердцах стукнул кулаком по столешнице. Свадьбу отгуляли быстро, тихо. Петруха с батей напились, наелись. Батя велел невестке сеть поближе и бесстыдно тискал её между тостами. Матери за столом не было. А, когда пьянка закончилась, хозяин сгрёб Лушу в охапку и оттащил в комнату, где долго, до первых петухов, смачно кряхтя, жестоко насиловал невестку. Таков был у них обычай. Первая брачная ночь со свёкром. И потом он может пользовать невестку, когда захочет. Тихо зашла мать. На кровати, на сбившихся в комок и перепачканных кровью простынях, лежала полуживая Луша. Волосы растрепались и слиплись, на губах кровяные корки, тело в синяках и ссадинах. Свекровь погладила её по голове, — Терпи, девка, видать судьба у тебя такая — терпеть. Всё знаю. И жить не хочется, и плакать нечем. Через всё прошла. Мой свёкор-то кобель ещё тот был, здоровый, поболе этого супостата. Десять лет меня мучил. Да если бы он один. Ой, девка, девка, терпи пока. Помогу, чем смогу. А бог даст, так и преставится скоро. Да и Петруха тебя ему не отдаст. Ох, кабы беды не было… А щас мы с тобой, девонька, в баньку сходим. Ватрушек я напекла.. Ты поплачь — легче не станет, но хоть душу отведёшь. Мать долго мыла Лушу в бане. Отпаивала квасом да какими-то отварами. Потом кормила, смазывала ранки и синяки вонючей мазью. Когда невестка немного пришла в себя, свекровь решилась на разговор, — Лушенька, ты мне помочь должна. Замучает он тебя до смерти. И меня сживёт. Вон, недавно говорил мне, что бы я быстрее сдохла, а он бы соседку, Клавдию, вдову., привёл бы.. Я вот что надумала, слушай… У
тро в деревне начинается рано. До вторых петухов поднимались Луша с матерью. Хозяйство огромное. Коров две штуки, козы, овцы, птица всякая. Всех накормить, напоить надо, убрать. К тому времени, когда просыпались мужики, всё было сделано. Румяный, хрустящий запах горячего хлеба гулял по избе, дразнился. Мужики завтракали плотно, сытно. Уезжали. Батя — в контору. Петька — в МТС, к тракторам. Уклад в доме был странным. Чужаков не обижали, но и не любили. За стол с ними не садились, из одной посуды не ели, не пили. В сенях стоял бак с водой. К ручке его короткой цепочкой пристёгнута железная кружка. Рядом лежит ковш. Пить из кружки могли только хозяева. Для чужих — ковш. Если же, случались гости, и приходилось их угощать, то посуду после мыли тщательно и споласкивали святой водой. Икон на стенах не было, они хранились у матери в сундуке. Крестов не носили. Брака, как такового, не признавали. Мужик мог взять себе любую женщину, находящуюся в доме. Все эти извращения были отголосками известной церковной реформы патриарха Никона, когда произошёл раскол церкви, ввели троеперстие, добавили букву «И», тогда и расплодились эти старообрядческие течения всех мастей. Кто во что горазд. Столько разнообразнотей было, столько причуд, что, в конце концов, никто и не помнил почему да зачем всё это нужно. Шли по накатанной, от отца к сыну передавали, иногда более, чем странные, обряды и запреты. Были, например такие, которые полностью отвергали иконы. Мотив прост — иконы писать стало некому, а старые осквернили «еретики». И стали они молиться на небо, на восток. Летом-то, да, хорошо. Молись себе сколько душа просит. А зимой? Да в Сибири? Холодно! И что делать? Молиться в окна или в двери — нельзя. Но наши русские ребята не лыком шиты! Они прорубили в восточной стене дырку приличных размеров и (опа!) вот тебе светлое и чистое небо, куда ушла с земли вся благодать, а на земле, как они считали, правит бал антихрист. Отведя душеньку свою и намолившись вволю, дырники затыкали дыру и шли по своим делам. Интересно, что само отверстие они чем-то сверхестественным не считали, а так и называли — дыра. Так вот, Петька, а по большому счёту батя, и был этим самым дырником. Петрухе-то по барабану любая вера. Ему ни царь, ни бог не указ. А вот батя свято чтил заповеди деда и отца своего и домочадцев держал в чёрном теле. Был у них и свой земельный надел. Выращивали пшеницу, рожь да овёс. Сено косили. Возле дома имелся необъятный огород, но это — для овощей Была ещё и пасека. В общем, пахали от зари до зари. Батя всем заправлял, делал записи в толстую книгу, подсчитывал. Кроме Петьки ещё три брата и две сестры. Жили отдельно, по соседству, в гости не ходили, только внуков подкидывали, иногда на несколько недель. Петруха — самый младший в семье, самый злой и преданный бате. Брачную ночь, однако, пережил тяжело. Но стерпел. Батя сказал, что так надо, что это ещё от прадедов идёт… После той ночи Петька рьяно следил, чтобы батя жену не трогал. А тот беседы вёл с сыном, что, мол, всё общее у них, а все эти регистрации от лукавого. Петька выслушал молча, а потом сказал, — Батя, я тебя уважаю, но если тронешь — убью. И ушёл. Свёкор прыть свою поумерил.

Мать полюбила Лушу, как дочь. Отогревалась возле неё, и Луша льнула к ней, разрешала себе подышать свободно. Они много времени проводили вместе. Луша рассказывала о своём. Мать — о своём. Бывало, что и поревут вместе, и пожалеют друг дружку. А бывало, что и дурачились, и смеялись или пели. А голоса у обеих чудесные, словно колокольчики серебряные переговаривались. Спокойная жизнь. Муж Лушу не обижал. Иногда покрикивал, но, скорее так, для важности. Это случилось в конце весны. Петька в полях пропадал, домой приезжал редко, а если и приезжал, то ещё затемно уезжал обратно. Луша, намаявшись за день, уснула раньше, чем подушки коснулась. Мать с ребятами устроилась на печки. Сказки им рассказывала, песни пела. Рассказчица она была знатная. Она проснулась ночью. В комнате кто-то был. Потная широкая ладонь легла на лицо, плотно закрыла рот. Сдёрнули одеяло. Начали душить подушкой. Луша потеряла сознание. Очнулась от навязчивого жужжания. В комнате тихо, чисто, уютно. На стуле сидит мать и ловко орудует спицами. По оконному стеклу ползает оса и противно жужжит.- Мама, — тихо позвала Луша. Мать отложила вязание, подошла.- Как ты, дочка? — она волновалась.- Не знаю …, — Луша прислушалась к своему телу. Всё спокойно. Боли нет.- Ты не переживай. Ничего он не сделал. Напился вчера. А я-то уснула. Услыхала шум. Бегом к тебе. А там …Я сковородником-то его по башке и приложила.- Мама! А жив он? — Луша испугалась.- Да, чё ему, чёрту, сделается? Зато теперь он во где у нас с тобой! — и мать показала крепко сжатый маленький кулачок.- Я ему пригрозила, что Петьке расскажу. А Петька его убьёт. Так что не бойся, теперь близко не подойдёт. Свёкор присмирел. Но Луша старалась не попадаться ему на глаза. И уговаривала Петьку построить, пусть маленький, но свой дом. Петька подозрительно косился, но, ни о чём не спрашивал. А вскоре принялся класть сруб.

В новый дом въезжали осенью. Петька построил не дом, а терем. Брёвнышко к брёвнышку. Окна большие, доски на полу широкие, ровнохонькие, ни щёлочки между половицами. Печь сложили русскую. Стол, лавки. Кровать забрали свою у родителей. Матушка перину подарила пуховую. Тонешь в ней, как в облаках. Новоселье справили. Петька, плюнув на отцову веру, позвал всю деревню. А как иначе? Всей деревней помогали — всей деревней и гуляют. Луша счастлива была. Через несколько месяцев родился их первенец. Назвали Володей. Потом дочку бог дал — Евдокию. Всего шестеро деток. Четыре сына, две дочери. Дети росли крепкими, здоровыми. Старшие приглядывали за малышами, по хозяйству помогали. Володя радовал и пугал одновременно своим умом и спокойствием. Дуська была девкой вредной, жадненькой и не очень умной. Лёнька — открытая душа, добряк и шутник, везунчик. Сашка — балагур, хитрец, злостью в отца пошёл. Самыми младшими были Мишка с Манюней. Мишка на два годика постарше. Мишка — красавец. Черноволосый, а глаза, как два неба — чистые, синие, да такие глубокие, что голова кружилась, если заглянуть. Шустрый, гулёна и лодырь. А Манюня со второго раза только родилась. Первая прожила всего четыре месяца. Заболела да так и не выкарабкалась. Через год родилась ещё раз. Ей и имя не меняли, и документы оставили старые. Так и жила Маня за ту, другую, чужую жизнь, сама того не ведая. Шёл 1939 год. В 41 — м ушли на призывной отец со старшим, с Володей. Отца забраковали, отправили домой. Он вернулся понурый, весь вечер прорыдал..Как же так? Сына — на смерть, а сам к бабе под бок. Но никто его в колхозе оставлять не собирался. Направили в город, на оборонный завод. Всю войну он там и проработал. Спали мало, но кормили хорошо. Он даже умудрялся детям изредка посылочку передать. Через год, весной сорок второго, ушёл Лёнька. А в сорок третьем получили похоронку на старшего, Володю. Луша трудилась в колхозе. Дома оставались дети. Самой старшей 10 лет, самой младшей — 2 года. Так и тянули. Лёнька присылал редкие письма. В 45-м, летом, Лёнька в форме, с трофейным перламутровым аккордеоном в громоздком футляре, шёл по деревне, сверкая медальками и орденами. Он честно прошёл почти всю войну от начала до конца. Ему (как он считал) посчастливилось побывать в Берлине и брать Рейхстаг. И там, на стенах, среди тысяч других, была и его подпись. Хранил Лёньку бог. Почти за четыре года ни одного ранения, ни одной царапинки! А воевал он в пехоте, прополз на брюхе до Берлина, открытый всем ветрам. Какая же жестокая и коварная ты, судьба! Бережёшь в аду и убиваешь в раю…
В колхозе голод, разруха. Мужиков с фронта пришло раз два и обчёлся. Бабы, дети, старики, калеки… И надо жить дальше. Батя давно умер. Мать не на много пережила его. Братья разъехались по соседним деревням, виделись редко. Петра выбрали председателем колхоза. Мужик он грамотный, хваткий, крепкий. И стал Петруха вместе с односельчанами тянуть себя за уши из болота. А сверху придавливали да лупили по этим ушам да рукам. Да ещё как лупили! Людей кормить надо, вот и сдавали колхозники всё, что было у них, да ещё половину от этого. Так и жили. И не дай бог утаишь! Страшное время. Пётр крутился. Детей поднимал. Дуська совсем невеста стала. Лёнька жениться надумал. Мишку с Машкой молочком бы побаловать. Да где уж там! Всё сдавали, всё… Пасеку забрали, земли отцовские, покосы, — всё колхозу. Остался огород да скотина, которую кормить надо. Лёнька от темна до темна пропадал в поле. Дуська коров доила. Приходила с распухшими руками. Денег не давали, изредка пшеницы немного, а так, трудодни напишут и хватит. Как хочешь, так и выживай. А не выживешь — не велика беда. Много вас таких. Война проредила, прокосила. Ещё наплодитесь. Чего вас жалеть? Солдатики оловянные, петрушки на ловких пальцах. Но выжили. Выкарабкались. Приучены. Лёнька нашёл себе невесту в соседней деревне. Девка — огонь. Их в семье пятеро. Все, как на подбор, красавицы, в руках всё кипит, горит. Не только парни холостые, но и мужики бородатые, по ним с ума сходили. Потому и слава о девчонках дурная ходила. Аксинья сразу условие поставила — замуж пойдёт только в новый дом. Построили дом, крепкий, светлый. Свадьбу сыграли. Но недолго они прожили… Лето случилось дождливое, грозовое. Август, самый сенокос, а ливни превратили луга в болото. Прибили сочную траву, перемешали с землёй. Косили в редкие часы перемирия дождя и людей. Лёнька, мокрый, уставший, но счастливый, пришёл домой. Аксинья, вопреки гадким сплетням, женой была верной, отличной хозяйкой, мамой нежной и доброй. У них подрастали двое малышей. Старшая, Валька, шустрая, с вострыми глазками, с листопадом веснушек, седёлком устроившихся на вздёрнутом носике и пухлых щёчках, рыжая, как летнее солнышко. Брат же, всего на полтора года младше неё, был чернявым, худым, угрюмым. Сейчас Валька гостила у бабушки Луши. Она любила там бывать. Один раз сбежала и протопала пять километров. Лёнька скинул у порога мокрую одежду, прошёл в горницу, сел на кровать, прислонился спиной к тёплой бревенчатой стене. Ленька добрый, как крокодил Гена. Весёлый. Вечерами доставал из футляра свой трофейный перламутровый аккордеон и пел мягким красивым баритоном. Аксинья подпевала ему высоким звонким голоском, словно перезвон бубенцов на резвой тройке. Сидели на лавочке подле дома и пели. А вся деревня слушала… Часто даже из соседнего Михайловска приходили. Красиво пели, душевно… Сидел Лёнька на кровати, улыбался каким-то своим мыслям, ему одному известным. Аксинья хлопотала у плиты. Щебетала о чём-то. Счастливая, красивая, любимая … — Лёнька, …, — гром заглушил её слова. Врезало так, что затрещали брёвна, испуганно задребезжали открытые окна. — Лёнь …, — но гром всё бил и бил над самой крышей. Аксинья заглянула в комнату. Лёня сидел, смотрел вдаль и улыбался. — Лёнь, ты чего? Я тебе го …, — Аксинья осеклась на полуслове. Перестав дышать, она тихонько, на носочках, подошла к мужу, и кончиками пальцев тронула его за плечо. Лёнька, не переставая улыбаться, мешком завалился на бок. Страшные раскаты грома заглушили крик Аксиньи. Вот так. Прошёл через пекло, выжил, а смерть нашла его дома. Лёньку убила молния… Так с улыбкой на губах его и похоронили.
Пётр детей своих любил. Наверное. Но как-то по-своему. Если что не так, мог и вдоль хребта поленом перетянуть. А если под рукой ничего подходящего не находилось — бил кулаком. Бил сильно, зло, так, что острая на язычок Дуська лежала несколько минут без сознания. Маня, та спокойная, со своими чёртиками в тихом, но обманчивом омуте. Отца она не боялась, огрызалась ещё больше старшей сестры, но знала как, когда и где. Если отец сильно допекал её, она подходила к окну, открывала его, и говорила бате своё конкретно «бе». Батя хватал полено — Маня пулей вылетала в окно. С ними теперь жили Лёнькины дети. Аксинья смерть мужа перенесла плохо, запила, загуляла. Дети часто оставались одни в нетопленой избе. голодные, грязные, напуганные. Луша с Петром забрали их к себе. Шурка тенью слонялся по дому. Валька же, как маленький, бестолковый и вездесущий щенок, крутилась веретеном. Деда допекала нещадно. Тот багровел, гонялся за ней — да куда там! Сдружилась Валька со своей молоденькой тёткой Маней. Так и летали летом в окно, а зимой в двери. В общем, младшие дети выросли вольными, умными, за словом в карман не лезли. Баловали их. Они малышами перенесли голод в военные годы. А в послевоенное время голодали ещё сильнее. Практически перешли на подножный корм. Ели всё: лебеду, «сладкие» дудочки, одуванчики, всякие листики. Поздней осенью и ранней весной голыми руками рылись в стылой земле на колхозном поле — искали мороженую картошку. Какое там мясо, молоко, яйца! Муки не было. Мать наскребёт остатки в амбаре, смешает со жмыхом, да и напечёт лепёшек. Или суп из крапивы сварит. А ведь ещё и одеть что-то нужно. Про обувь и не мечтали. До первых заморозков босиком бегали, а как холода настанут — одна пара обуви на троих. Носили по очереди. А ведь были у них и корова, и овцы, и птица. Да только ничего они с них не имели. И не спрячешь. Ходили по домам, искали, отбирали… Много детей умирало. Почти в каждом дворе малышей хоронили. Луше как-то удалось насобирать немного мёда. Мишке с Машкой одежда нужна. Хотела обменять мёд на базаре на пальтишки с ботинками. Припрятала на чердаке, подольше от ребятни. Маня искала брата. Опять он куда-то запропастился. Увидала лестницу, приставленную к стене дома. Забралась, тихонько заглянула в полумрак чердака. Мишка сидел на земляном полу и, жмурясь от удовольствия, облизывал деревянную ложку. Обмакнёт в жбан и лижет. Маня подошла поближе. Ага, мёд! Ах, какой пахучий! Хоть бы капельку на язык попробовать… Но потом вспомнила маму, — Мишка! Ты зачем мёд таскаешь? Я вот маме скажу. Брат приоткрыл глаза, оглядел тощую фигурку Маньки, хитро подмигнул, — Хочешь мёду? На! — Нет. Нельзя, мама заругает, — Маня мужественно боролась с собой.- Да мы чуток, только лизнём, она и не заметит, — соблазнял сорванец.- Неа, врать нехорошо, — Маня сопротивлялась из последних сил. Мишка обмакнул палец в мёд и намазал губы сестричке.- Всё! Теперь ты тоже мёд таскала, как мамке расскажешь? — захохотал братец. Маня облизнула губы. До чего же вкусно! — Ладно, давай, лизну ещё. Через несколько минут они вылизали жбан чисто, до блеска! Мать не ругала. Плакала. Детей жалко было. За что их ругать? А на печке рыдала Маня. Стыдно. И маму жалко. Только Мишка бегал где-то счастливый, что всё ему сошло с рук. Дуська вышла замуж и уехала в большой город. Саня съездил к ней в гости, познакомился с продавщицей из винно-водочного отдела, недолго думал — женился и уехал. Остались Маня с Мишкой да Валька. Шуру забрали родители Аксиньи. Мишка — лентяй. Работать не любил. Зато девки, а особенно вдовы, его любили. Рано начал гулять, выпивать. Мать с отцом махнули на него рукой. Всё одно не слушался. Так и болтался, пока в армию не призвали. Маня — совсем другое дело. С малолетства матери по хозяйству помогала. И хлеб пекла, и корову доила, и табак выращивала да продавала. А с 12 лет в поварихи в бригаду лесорубов подалась. Дали ей клячу, телегу, флягу с котелками и мисками. Вставала Маня часа в 3 ночи. Запрягала Люську, грузила продукты, набирала в колодце полную флягу воды, ехала в лес. Там разводила костёр, кипятила воду для чая, варила нехитрый завтрак. Приезжали лесорубы, она их кормила, мыла посуду и начинала готовить обед, потом ужин и так по кругу. Приезжала домой, когда родители уже спали, уезжала — ещё спали. И так два года. А с 14 лет пошла сама деревья пилить. Зимой, по пояс в снегу, пилой двуручкой, с такой же соплячкой, как и она сама, пилила берёзы. Когда руки начинали нестерпимо гореть, снимала рукавицы и погружала в снег. Ложилась на спину в сугроб и глядела в небо через зелёные ветки сосен и голые, беспомощные руки берёз. И мечтала… До 16 лет валила она деревья, обрубала сучки, рассматривала небо в редкие минутки отдыха. Так бы и работала, но, видимо, тяжёлая работа, холод, скудная пища, сделали своё дело. Маня заболела. Тяжело заболела. Лежала в бреду, капельки холодной испарины покрывали всё тело. Позвали фельдшера. Тиф. Как лечить? Ни лекарств, ни денег. Лукерия сидела возле дочери сутками. Но чем она могла помочь …Маня тихо умирала. Ни ела, ни пила, вставать не могла, по всему телу появились пролежни. Лукерия решила везти дочь в районную больницу. Пошла к мужу просить лошадь, — Ты же председатель. Дай лошадь, дочь в больницу нужно везти. Помрёт ведь.- Да что ты с ней возишься? Всё одно сдохнет. Ладно, бери лошадь. Но сама с ней, с этой дохлятиной, возись. Лукерия запрягла клячу, настелила соломы на телегу. Пошла за дочерью. Маня идти не могла. Луша дотащила её до телеги. Пётр презрительно наблюдал. Никак не получалось поднять и положить больную, — Петь, помог бы, — попросила мужа.- Сама. Буду я заразу цеплять, — и ушёл. Луша кое-как устроила Маню на телеге, накрыла тулупом, под голову подушку подпихнула, села сама, взяла вожжи, — Нно! Давай, милая, не подведи. Лошадь не двинулась с места. Отощала старая. Луша слезла с телеги, взяла кобылку под уздцы и потянула животное вперёд. Медленно, неуверенно, на дрожащих ногах, лошадка пошла. Так и «ехали». Луша тянула лошадь, лошадь — Маню. А Маня умирала… До райцентра 15 километров. Только ближе к осени Маня вернулась домой. Вид у неё был экстравагантный. Колючий «ёжик» на голове, огромные карие глаза на худом, измождённом лице. Если на Маню смотреть с боку, то можно её и не заметить. Зато волосы начали отрастать густые, крепкие, блестели на солнышке каштановым глянцем. Она была ещё очень слаба. Отец косился, обзывал дармоедкой и доходягой. Но Маня не обращала на него внимания. Мать заботливо подсовывала ей самые вкусные кусочки. То мясо где-то раздобудет, то молочка кружку. Постепенно Маня окрепла, порозовели щёчки. Стала вечером бегать с девчонками на танцы в соседнюю деревню. На работу мать пока её не пускала, а погулять — пожалуйста, только на пользу. До соседей не больше пяти километров. Вечером гармошку далеко слышно. Как начнут парни играть да петь — девчонки гурьбой выдвигались им навстречу. Топали весело, грызли сушёные семечки или орешки калёные. До утра отплясывали. А Маня больше на брёвнышке сидела да огонь в костре рассматривала. Слаба ещё — не до танцев. Был у соседей один парень. Красивый! Как выйдет на круг плясать — глаза горят, всё тело, словно на пружинках. И на Маню поглядывает да поглядывает. И Маня нет — нет, да стрельнёт глазками. Девчонки, подружки, их переглядки заметили. Всполошились. Как же! Подумают ещё, что они сюда за женихами ходят! Вот ещё! У них и свои парни в деревне не хуже. Они просто попеть и поплясать приходят, а Манька вон как уставилась — того и гляди дырки в парне просверлит. Надо срочно подругу спасать! — Маня, мы договаривались, что если кто в провожатые будет набиваться — ни- ни! — Конечно, ни с кем не пойду, — спокойно ответила Маня.- А если вон этот? Если он пойдёт провожать? С ним пойдёшь? — не отставали коварные подружки. Маня, не задумываясь, ответила, — С ним — пойду! Девчонки залились задорным смехом. До утра они прогуляли с Костей. О чём-то говорили, а спроси, о чём, — не вспомнят. Когда Маня пришла домой, мать уже не спала. Глянула на дочь и поняла — Манюня её влюбилась по самую маковку. До весны Маня набиралась сил. Костя, как штык, каждый вечер приходил под окна, бросал камушек маленький в стекло — «дзинь». А Маня ждала… Морозы закончились. Ручейки, солнышко — весна! Маня окрепла, пошла работать в полевую бригаду. Сеяла, косила, молотила и т. д. … Всю ночь с Костей прогуляет, прибежит домой, перекусит на ходу и на работу. В деревне летом спать некогда было. Иногда засыпала то в стоге сена, то на меже в поле. Мать приданое готовила — дело шло к свадьбе. Маня вернулась с работы, сбегала к пруду освежиться, поужинала наспех и ждала Костю, прислушивалась — не стукнет ли камушек. Тихо… Давно должен прийти, а его всё нет… Может быть случилось что… или… Нет, такого быть не могло. Вон как вчера смотрел на неё — чуть не съел глазами, а потом предложение сделал. Маня, так, из гордости, сказала, что подумает. А думать не о чем было, давно понятно, что готова полететь за ним птицей куда угодно. Костя так и не появился. Не пришёл он и на следующий день, не пришёл и через неделю… А потом сорока принесла на хвосте горькую весть — Костя женился… Она не плакала. Не могла. Работала, как робот. Никуда не ходила. Парни под окнами дорожку протоптали, а она сидела, читала книжки. Читать она любила. Зачитывалась так, что потом не могла отличить реальность от вымысла. Маня любила учиться. в деревушке школа только начальная. Да и школой её назвать можно с большой натяжкой. Была учительница молоденькая. Вот она и выбила у председателя ещё в военные годы обычную избу — пятистенок. Детки приходили с полешками для печки. Садились на длинные лавки за большой стол. Тетрадей и учебников не было. Учительница раздавала им листки бумаги, бог весть откуда ею добытые. На всех — один старый, потрёпанный букварь. А ещё учительница вытрясла у председателя каждому ученику по краюхе хлеба и кусочку сахара, чай заваривала из разных душистых трав. Маня на лету схватывала всё, чему учили. Окончила четыре класса. Чтобы учиться дальше, нужно ехать в райцентр. Так и закончилась её учёба. Но книжки она читала. Брала у той же учительницы. Откроет книжку, зачитается — глядь — уже утро. Вот и сейчас она проводила всё своё свободное время с умными книжками-подружками. А Костя… Что ж поделаешь, видимо нашёл другую… Как-то отправил отец Маню в райцентр. Дал ей старый грузовичок, фляги с молоком в кузов, а на обратном пути нужно продукты для магазина забрать и почту. Подъехала машина, посигналили. Маня вышла, открыла дверцу и онемела… За рулём сидел Костя. Маня в нерешительности остановилась. — Маша, садись. Не укушу я тебя. Не бойся, — Костя виновато улыбнулся.- Да больно надо тебя бояться. Я трусов не боюсь, — язычок у Мани, как бритва. Села. Поехали. До райцентра недалеко, всего километров пятнадцать. На машине — это тебе не на дохлой кляче. Выехали за деревню. Костя остановил машину, вылез из кабины и распахнул дверцу, — Выходи. поговорить надо. Давай пройдёмся. Маня вышла. Идут по обочине. Молчат. Мане надоело, развернулась и пошла назад, к машине. Костя схватил её за руку, притянул к себе и хотел поцеловать, но получил хорошую оплеуху.- С женой иди целуйся, — тихо, но чётко произнесла Маня- Да не люблю я её! Не люблю… Я тебя люблю…, — Костя чуть не плакал. Маня насупилась. Зачем же он женился, если всё так …? Костя словно прочитал её мысли, заговорил сухо, как плёткой стегал, — Понимаешь, Маша, … как бы тебе объяснить …, даже не знаю… девчонка ты ещё совсем сопливая… а я …а мне… Короче, баба мне нужна была, баба. Я нагуляюсь с тобой до одури, а потом на стены лезу, ну, и… с одной… пару раз. Вот. А она забеременела. Да что обидно-то, она ведь не со мной первым… Родители её пришли к бате моему… Пришлось жениться. но я разведусь, как только родит — сразу разведусь… ты… Маня не узнала свой голос, когда начала говорить, — Садись в машину. Поехали. Молоко прокиснет. До райцентра она не произнесла ни слова. Костя что-то говорил, но она не слышала и не слушала. Она уже всё решила. Сдали молоко. загрузили продукты, почту и… Маня захлопнула дверцу машины и ушла. Костя долго ехал рядом, но Маня его не видела. Так и протопала все пятнадцать километров, ничего и никого не замечая. Мать сразу подметила, что дочка не в себе. С вопросами приставать не стала. Зачем ковырять больное? Захочет — расскажет. А нет, так и не надо. И без слов понятно. Мать всё чувствует. Через несколько дней Маша уехала в город.

Поселились у Дуси. Из деревни приехали вдвоём с Аннушкой, маленькой пампушкой, белокурой, кудрявой, весёлой и смекалистой. Сестрёнка выделила им небольшую комнату. Маня устроилась работать на завод и пошла учиться в вечернюю школу. Иногда, по выходным, ходили в кино, на танцы. А душа болела, нарывала… Пыталась забыть, но не получалось. Работа ей нравилась, учиться любила. А работала она стеклодувом. Огромный цех, от пола до потолка — окна. На маленьком столе — лампа, горелка, разнообразные трубочки. Через них Маня и выдувала всякие детальки. Цепляла при помощи резинки увеличительное стёклышко на один глаз и, нагрев стекло до вязкого состояния, принималась за работу. В цехе полно девчонок и молодых женщин. Работали весело, дружно. На обед бегали стайками в заводскую многоэтажную столовую. Зарабатывала Маня хорошо. Всю зарплату отдавала отцу. Тот складывал её в свой сундучок, записывал, подсчитывал. Если что-то купить хотела, надо было спросить у Петра. К тому времени отец с матерью и Валюшкой перебрались в город. Купили половину крошечного дощатого домика. В другой половине, за стенкой, жили цыгане. В доме кухню и комнату разделяла печка. Имелись просторные, но холодные сени. После работы Маня бежала в школу. Домой приходила за полночь. Падала на матрас, расстеленный прямо на полу, забывалась тяжёлым снов. Подъём в пять утра. Делала уроки, приводила себя в порядок, помогала матери по хозяйству. У Дуси подрастали девчонки — погодки. Дом — настоящая хибара. Решили они с мужем построить новый, кирпичный. Строительство дома — тяжёлая работа. Наняли бригаду строителей-солдатиков. Маня — на подхвате. Кирпичи зачищала, помогала раствор замешивать, убирала мусор… Уставала. А ещё работа, школа. Всё лето трудилась на стройке. В школе каникулы и теперь, после работы, она бежала к сестре. Добираться приходилось на трамвае. Она стояла на остановке. Аннушка увязалась с ней. Лето. Тепло. Воскресенье. В саду, напротив, играл духовой оркестр. Не то польку, не то фокстрот — Маня в музыке не разбиралась. Рассматривала людей. И вдруг! Он — Костя! Идёт прямо на неё. Подошёл, поздоровался, хмуро поинтересовался, — Замуж не вышла? — …, — Маня не могла сказать ни слова. За подругу ответила Аннушка, — - Не вышла. Тебя, гада, забыть не может, дура. Костя повеселел, — Маша, давай, поговорим, а? Нет мне покоя без тебя ни днём, ни ночью. стоишь у меня перед глазами.- Не о чем разговаривать, — отрезала Маня.- Маш, ну, ошибся я, что же теперь всю жизнь ломать? Да посмотри ты на меня!! — разозлился Костя.- Только о себе и думаешь. Уйди. И не приходи больше. Подошёл трамвай. Аннушка потянула Маню, — Поехали. Наш. Девчонки зашли в вагон. Двери закрылись. Поехали. А Костя, размахивая кепкой, бежал за ними и кричал, — Всё равно я тебя найду! Слышишь, Машка! Всё равно я тебя найду! Она познакомилась с парнем. Хороший, добрый, симпатичный. Будущий лётчик. Познакомились на танцах. Проводил, спросил разрешения прийти ещё. Маня кивнула. Решила клин клином вышибать. Нового знакомого полюбили все, кроме Мани. Она умом понимала, но сердцу не объяснишь. Потом всё-таки решила для себя — позовёт замуж — пойдёт. Слава, так звали парня, шёл с букетом, вином, закуской и колечком. Петра он уже раскусил и знал как, с какого бока к нему подступиться. Луша же души в нём не чаяла и лучшего мужа для дочери не желала. Лето. Тёплый, приятный вечер. Сумерки душистые с акациями, недозрелыми подсолнухами. Он почти дошёл до калитки, когда появился странный парень. Высокий, белобрысый, здоровый. Парень преградил Славе дорогу, спросил, — Ты куда, голубь, хвост напушил? К Маньке? — Да, вот, жениться хочу, — простодушно ответил Славик. Парень взял букет и со всего размаху хлестнул Славу по лицу, потом ещё раз, и ещё … — Я тебе покажу, жениться! Я тебе дам, жениться! — бесновался Костя. Потом развернул Славку и влепил ему от души под зад коленом. Забрал бутылку, пакет с закуской и направился к калитке. Потом обернулся, зло предупредил, — Ещё раз сунешься — ноги переломаю. И пошёл к Мане.
Мать готовилась встречать гостя дорогого. Батя ждал. принарядился, пыхтел трубкой. Вальку забрали Михаил с женой, ушли к сестре, чтобы не мешать. Лукерия накрывала на стол. Маша читала. — Мань, ты бы переоделась, причипурилась. Что ты лежишь лёжнем? Маша, не отрываясь от книги, пробурчала, — Пусть привыкает. В двери постучали. Луша пошла открывать. Пётр за ней. Тишина. Затем какой-то непонятный разговор, шум, возня. Но Маша зачиталась и не заметила бы и выстрела. Он зашёл. Маню словно током ударило. Она продолжала смотреть в книгу, но уже знала, кто рядом. Медленно подняла глаза. Стоит. Лицо испуганное. «Знает, что могут прогнать. Знает, а пришёл. А жена, дети? Нельзя. Дети-то причём?» — так рассуждала Маша.- Маша. Я развёлся. Пошли жениться, — Костя всё это выпалил на одном дыхании, без пауз между словами. Долго говорили. Костя не отставал. Приходил каждый вечер, понуро бродил под окнами, ждал, убеждал, что им нужно быть вместе. Да и она вот-вот сдастся. Заканчивалось лето. Завод собирал бригады в подшефный колхоз. Маня решила поехать. Костя проводил до автобуса. Сказал, — Как только вернёшься — сразу поженимся. Маня грустно улыбалась, качала головой. А в голове этой прочно, железобетонно, засел план: «В колхозе выйду замуж за первого, кто позовёт».
Ехали долго. До подшефного колхоза 800 километров. Для шефов в деревне подготовили два длинных барака. Один для парней, другой — для девчат. заселились. Начались пьянки-гулянки, шум-гам. Маня и ещё две девчонки ушли на квартиру к одинокой пожилой тётушке. Работали в поле. Выросшая в деревне, привыкшая с малолетства к тяжёлому крестьянскому труду, Маня работала легко и проворно. Вечером ходили в клуб, где после просмотра фильма устраивали танцы. Она сидела на лавке у стены, думала о своём, разглядывала свои мысли. Подружки танцевали. Никого не хотела, ничему не радовалась. Местные парнишки поначалу пытались познакомиться, потом отстали, так как Маня на них абсолютно не реагировала. Смотрела сквозь, будто их и не было. А она действительно их не видела и не слышала..вот так и сидела все вечера. Митька заглушил трактор. Поздно. Хотелось успеть в соседнюю деревню на танцы. Девчонки городские приехали, а Митька ходок был ещё тот. Любовь его первая уехала, пока он на подлодке ходил. Обещала ждать, когда провожала, но не дождалась. Он закончил курсы трактористов — механизаторов и шоферил в колхозе. Работал трактористом. И как-то попросили съездить в соседнюю деревню (на тракторе!) и привезти новую медсестру, которая только — только закончила обучение и получила направление к ним в деревню. Сестра Митькина работала фельдшером. Вот и попросила братцы доставить девчонку. Ехать нужно было километров 20 — 25. На машине даже и соваться не стоило — Васюган, дороги размыты. А гусеничный трактор пройдёт легко. Митька и поехал. А как увидел эту медичку, так и влюбился. Два года ночевал у него. Потом в подводники пошёл. А Елена вышла замуж и уехала. Погоревал, но парень молодой, кровь бурлила, девчонок много. Но Митьку ни одна из них надолго удержать не могла. Походит, покуражится — и к другой, потом к третьей. Почти всех девок перепробовал. Заскучал. Вот сейчас и бежал, как молодой, застоявшийся жеребчик, в клуб, к девчонкам городским.

Прибежал. Народ танцует. Пошёл к парням обстановку разведывать.- Слышь, мужики, введите в курс дела — есть девчонки свободные или всех расхватать успели? — Да, есть одна… Вон. Сидит. Только бесполезно. Она даже не смотрит ни на кого. Все подходили. Не суйся.- А чего так? Отшить может? Так я не из пугливых.- Нет. Она молчит. Смотрит и молчит. Странная деваха. — А сейчас, — крикнул кто-то из девчат, — белый танец! Дамы приглашают кавалеров! «Вот не пруха, — подумал Митька, — ладно, на следующий приглашу». — Можно Вас.- приятный, мягкий голос прозвучал неожиданно. Митька повернул голову. Ну, ты ж смотри, что делается!!! Снежная королева, неприступная недотрога и пригласила его! Сама!!! Когда они вышли на круг, замерли все в клубе. Кто-то из парней присвистнул, но, тут же, получил тычок в бок и примолк. Девчонки шушукались, — Смотри -ка, Манька -то какого парня отхватила. Действительно, пара очень красивая. Она — высокая, стройная, с точёной фигуркой, огромными, влажными, как у молодого оленёнка, глазами. Он — невысокий, но с великолепной мускулистой фигурой, с копной иссиня чёрных волнистых волос, на смуглом, с широкими скулами, лице тёплый румянец. После танцев Митька пошёл провожать. Шли через лесок. И тут, словно кто за язык его потянул, — Выходи за меня замужМаня посмотрела на него и заявила, — Донесёшь до дома на руках — выйду. Митька легко подхватил её и побежал. -Эй, ты куда меня тащишь? Дом мой давно прошли, — испуганно закричала Маня. Митька, не останавливаясь, удивлённо ответил, — Как куда? Домой к себе. Замуж же выходишь — должна у мужа жить. Вот так, на руках и пронёс все 7 километров. Тая спала. Проснулась от непонятного шума. Накинула на плечи шаль из козьего пуха, вышла. Митька, с идиотской улыбкой от уха до уха, стоял посреди кухни и держал на руках какую-то кралю. Тайка развернулась и пошла досматривать сны. Когда проходила через спальню матери, та спросила, — Таисия, что за шум? — Да, Митька с добычей пришёл, — бросила Тая на ходу. К Митькиным девчонкам она привыкла, как к утреннему солнцу. Только она устроилась под тёплым одеялком, как в дверном проёме показалась шкодная рожица братца.- Чего разлеглась? Иди — знакомься! — Отстань ты. Мне на работу рано вставать, — отмахнулась сестра.- Иди, кому говорю! Я женюсь! — гордо заявил Митька.- Чего-чего ты делаешь? Сдурел совсем? — Таисия поднялась и пошлёпала знакомиться. — Здравствуйте. Я — Мария. Пришла замуж выходить, — протянула руку девчонка.- Здрасьте. Кровать — там, — пожала руку и, собралась было уходить Тайка. Но Маша подошла к кровати, сдёрнула с неё простынь и протянула ей, — Поменяйте, пожалуйста. Тайка выпучила глаза. Ничего себе! Деваха-то отчаянная. Девчонка, а не побоялась с Митькой, с кобелём этим, ночью да в чужой дом! Молодец! Достала свежую, хрустящую белоснежную простынь, — На, — и ушла спать. Утром Маша вышла на кухню, протянула Тайке скомканную простынку, — Поменяйте, пожалуйста. Тайка довольно хмыкнула, — Ну-ну… Вечером сыграли свадьбу. На следующий день Маша пришла в комнату, которую они снимали с подружками. Девчонки сгорали от любопытства, но она их опередила, — Я за вещами. Замуж вышла. В ответ — звенящая тишина. Когда закончилась уборочная, они с Митькой уехали в город. Председатель попробовал не отпустить его. Трактористы колхозу ой как были нужны. Да куда там! Митька — парень настырный, грамотный, быстро ситуацию разрулил. Через пару недель он работал на заводе слесарем.
Жить им было негде. Пока не наступила зима, поставили кровать в сенях, отгородились ситцевой занавеской в мелкий цветочек. Так и жили. Кошка к ним привязалась. По ночам не то их грела, не то сама грелась. Приближалась зима. В дощатых, неотапливаемых сенях жить стало невозможно. Сашка, брат Маши, строил новый дом. Всё было готово, осталось дело за малым — печь сложить да внутреннюю отделку довести до ума. Туда они и отправились. Выбрали самую маленькую комнатку, поставили буржуйку., кровать да табурет. На холодной кухне — стол, сделанный Митькой. Вот и всё хозяйство. Кошку забрали с собой. Работали на одном заводе. Вместе на работу, месте с работы ездили в промёрзших насквозь трамваях. Экономили на всём. Копили деньги на дом. Сашка летом планировал перебраться с семьёй в новый дом, а старый, засыпушку-барачок предложил им по сходной цене. Так что денег у молодожёнов хватало на хлеб да маргарин. Делали бутерброды — брали с собой на обед. В столовую не ходили. Выручали овощи с огорода. Летом въехали в полуразрушенный, но зато свой, барачок. За стенкой жили Манины родители. Митька практически полностью дом пристроил. Крышу перекрыл, выгреб кучу земли, чтобы опустить полы, так как ходить в доме невозможно — потолок мешал. Печь переложил, залатал все «дыры» и всё сам. Воду носили из колонки, квартала за два приходилось бегать. А ещё они ждали ребёнка, оставалось всего несколько месяцев. Лукерия вовсе сдала. Хорошо, что Маша рядом, прибегала несколько раз в день. кормила, переодевала, облегчала боли, как могла. Но лучше маме не становилось. Она с трудом вставала с постели, на улицу не выходила. Маша повезла мать в больницу. Сделали полное обследование. Результат — страшный диагноз. Смертельный приговор — рак. Назначили день операции. Маша отпросилась с работы и сидела возле операционной. Операция длилась не более 20 минут. Когда Лушу на каталке увезли в палату, подошёл врач, — Мне жаль, но операцию делать поздно. Мы только разрезали, а там… Готовьтесь. Осталось совсем недолго. Маша из больницы забрала мать к себе. Оформила отпуск. постоянно находилась рядом. Иногда заходил Пётр. Зло смотрел на жену, брызгал ядом, — Скорее бы ты сдохла. Я бы хоть женился на ком-нибудь. Баб незамужних полно. К старости он стал таким же жестоким, как и его отец. Перед смертью Луша притянула к себе Маню и прошептала едва слышно, — Не хороните его рядом. Прошу… Это были её последние слова. Маша тяжело перенесла смерть мамы. Как следствие — преждевременные роды. Девочка умерла. Через пять лет не стало Петра. Умирал долго. Инсульт. Парализованный пролежал несколько недель. Как ни просила Маша, как ни ругалась, сестра и братья похоронили отца рядом с Лушей. Поставили памятники. На Лушином только одна дата написана — дата смерти. Год, а тем более число и месяц, никто не знал. Не знала этого и сама Луша. Не знала никогда, кто она, кто её родители и как она очутилась в этой богом забытой крошечной деревеньке.

Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 24.12.2020 в 07:15
© Copyright: Наташа Корнеева
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1