Ювелиньная осень


I



Не бытие, а бытованье.

Не знание, а узнаванье.

И роза в пальцах скрипача –

как тишина до сотворенья.

Не просто зрение – прозренье.

И тьму поправшая свеча –



души бессмертной плач о мире

больном и тленном, что в порфире

листвы осенней не далёк

от завершенья и сверженья.

Идёт стервятник на сниженье

и гаснет алый уголёк



в камине. Полночь колокольней

молчит. И дышится привольней

средь обертонов тишины.

Бликует Будда плотью медной.

На полпути издох Конь Бледный.

И мёртвые погружены



в большую жизнь. Она подобна

морской пучине и подробна,

как свет, что радугой разъят

на души птиц, зверей, растений,

людей – детей грехопадений, -

тех, у кого не на закат,



а на восход глаза открыты,

кто верит в точные орбиты

своих планет, своих судеб,

кто зла не любит (их не много).

Как чистый лист, лежит дорога.

А в рюкзаке – надежды хлеб.



II



Порфиру сбрасывает лето.

И фотография аскета

из Катманду милее мне

вдрызг зацелованной иконы.

Что золочёные амвоны,

когда по горестной стране



гуляет тать – губастый, жирный

полувампир полуампирный,

полукупец, полуподлец,

вытаптывая веры озимь.

И Нового Завета осень

невестам-душам ни колец



не обещает обручальных,

ни солнечных торжеств венчальных,

а только вдовий чёрный креп

долготерпенья и смиренья.

Всепожирающее Время

глядит в рождественский вертеп



коварным оком азиата.

Абсцисса – дом. Но ордината

подпилена: кренится дуб,

что почитался Древом Жизни.

И варвар скалится на тризне,

скорей невежествен, чем груб.



Ржав кованой латыни вектор.

Безродный мат разносит ветер.

Конверт в грядущее пустой

венозной кровью запечатан.

А мы – по собственным цитатам –

уходим… в век свой золотой.



III



Рассудок не в ладах с надеждой.

Так под красивою одеждой

весьма уродливы тела.

А осень пламенем объята,

как за спиною Герострата

храм, что богиня не спасла.



Да и кого спасали боги?

Позорно уносили ноги,

когда Земли кренилась ось.

И вот она кренится снова.

Под каждым зыбится основа,

кому родиться довелось



в железном веке – в Кали-юге.

И Время на гончарном круге

нам лепит пустоты кувшин,

чтоб вновь его наполнить кровью.

Уже не снятся поголовью

злых баб и женственных мужчин



античные кариатиды

и ни сады Семирамиды,

тем паче райские сады.

Им вообще давно не спится:

холопье прошлое, как спица,

им колет битые зады.



Раба не выдавишь по капле.

Пересели его на Капри –

всё будет барина искать.

Найдёт! – хотя бы в эмпиреях.

И будет проклинать евреев,

что не позвали распинать…



IV



В продлении существованья

бред медицинского познанья

врачует тело, но не дух.

А дух болеет бренным телом

в матерьялизме закоснелом.

Неужто плоть – и впрямь недуг?



Но плотью осязать приятно

другую плоть; живые пятна

пунктирных родинок – как знать? –

быть может, карта небосвода

над садом райским, где природа –

тропическая благодать –



сплетает косы бугенвилий

под шорох ангеловых крылий,

и бабочка «павлиний глаз»

садится на плечо, как в детстве,

где помышленье о злодействе –

уже злодейство. И сейчас



средь оголённых лип и клёнов –

амуров и психей влюблённых –

подумаешь: что есть любовь?

Инстинкта злое исступленье,

сплетённых тел слепое тренье,

воспламеняющее кровь?



Нет, это – похоть. Есть другая

любовь: душа парит нагая

в соседстве с дружеской душой.

Им вечность напролёт не скучно

вдвоём. Их Бог творит поштучно…

И щей горшок, и сам большой.



V



Мы проживаем в новостройке.

По сути дела, на помойке:

заводы, трассы, серый смог.

Во что мы Землю превратили?

Мы духов бездны разбудили,

неукротимых, как амок.



Земле мы кровь пустили – нефтью

она зовётся. Чёрной смертью

она течёт в безбожный мир.

И дети пьют её покорно

под видом молока. И порно

сплошное – наш телеэфир.



Куда деваться? – Там цунами,

а там ислама злое знамя.

Сберечь хотя бы утлый кров

в бетонном типовом бараке,

пока нам забивает баки

власть предержащий суеслов.



А есть, наверное, иная

жизнь – не небесная, земная,

на тихом острове, вдали

цивилизаций громогласных.

Но что в мечтаниях напрасных? –

туда не ходят корабли



и не летают самолёты.

Там некогда дни и работы

замыслил мудрый Гесиод.

И мы глядим в глаза любимых:

вдруг в родниковых тех глубинах

нам Китеж куполом блеснёт?..



VI



Жена воюет с мужем, с нею

воюет муж. И Гименею

в чело впиваются шипы

роз, словно тёрн в чело Христово.

И ничего не стоит Слово

средь оболваненной толпы.



Честь, совесть, доблесть – это в прошлом.

Здесь, в веке суетном и пошлом

в цене лишь глянцевый стандарт

и плоти, и судьбы, и мысли.

Все философии прокисли.

Добро и зло смешал азарт



в колоду карт, где Бог – что джокер.

Душе противен этот покер,

и несварением она

больна от хлеба и от зрелищ, -

в компосте перлом не созреешь.

И, в целом космосе одна,



она, в лохмотьях и босая,

бредёт, и ей родней массаи,

чем богоносец-гегемон.

Притормозив, Ахмед Иваныч

ей предлагает двести за ночь,

и ни ЮНЕСКО, ни ООН



ей не помогут отвертеться.

И потный сладкий дух вертепа,

распада ударяет в нос.

Поэта треплет злая Муза,

а сам поэт – для всех обуза.

И с неба сыплет купорос…



VII



Холсты «Прибой» и «Асфодели».

И на расстеленной постели

котёнок моет лапкой нос.

«Мой дорогой!» - «Да, дорогая?»

«Меня ты любишь? Я – другая».

«Люблю ли я? Что за вопрос?»



Вот в этом-то и дело, друже.

Ответ мне хоть какой-то нужен.

Одни вопросы без числа.

«Какого хочешь ты ответа?

Пройдёт зима, настанет лето».

А я весну звала, ждала!



Ты помнишь: первые тюльпаны…

«Глянь, стукачи, как истуканы,

стоят со свечками, рядком».

Ты помнишь свечи, полночь, Листа?

«Опять избили журналиста.

В Твери сгорел сиротский дом».



О, Боже, сохрани хотя бы

то, что с упорством сельской бабы

я охраняла столько лет:

его, любимого, такого,

как есть, рифмованное слово

и очага неяркий свет.



Всем вопреки уродствам века

в нас образ просто человека,

всесильный Боже, сбереги,

и нашу маленькую кису!

…Как позабытую актрису,

хоронят осень. И ни зги.



VIII



Увы, мы все не безупречны,

увечны, не чистосердечны,

блюдём лишь личный интерес.

На ближнего из-под забрала

глядим как на врага, вандала.

Любви котёнка средь словес



амурных и нечестных топим.

Транжирим хохот, злобу копим,

как туча – зимнюю грозу.

У Господа подачки клянчим.

Покаявшись, грех новый нянчим.

Соринка в сестринском глазу



бревном нам видится под лупой

предвзятости. Нас учит глупый,

а мудрого мы гоним прочь.

Всяк немощен и всяк недужен,

и никому никто не нужен.

И в душах поселилась ночь



на веки вечные, должно быть.

Подлунный мир – иглой под ноготь,

а в рай не верим мы давно.

Безблагодатная работа,

жратва и похоть, и зевота,

да память – рваное рядно.



Чегой-то Троя натворила,

куда-то шли когорты Рима,

зачем-то был распят Христос.

Зачем-то родились мы сами

под нежилыми небесами.

И смерть целует нас взасос.



IX



Я верю: мирозданье мудро

устроено. За ночью утро

наступит. За зимой весна

придёт, и в срок настанет лето.

Кто ожидает конца света,

дождётся. Остальные на



Земле останутся простую

работу выполнять: пустую

жизнь наполнять своим добром

как в смысле праведного света,

так и полезного предмета:

сажать деревья, строить дом.



Умерив жадность и гордыню,

пшеницей засевать пустыню

и райский сад, что был в душе,

воссоздавать в пространстве внешнем

посредством грядок и скворешен.

Птенцы проклюнулись уже.



Делить с Творцом краюху хлеба

и всё распахнутое небо,

растить детей, а в них – друзей.

У них учиться удивляться

и с мудростью седого старца

любить и голубей, и змей.



Кто свят, того не видит Время.

А свят, кто светел. Это бремя

и впрямь легко – не лгал Завет.

Смысл жизни в том, чтоб стала вечной

жизнь богоданная. Заплечный

мешок мой пуст. И брезжит свет.



7-9 ноября 2010







Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 22
Опубликовано: 11.12.2020 в 15:21
© Copyright: Элла Крылова-Гремяка
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1