Пир


Поэт – существо лёгкое, крылатое

и священное

Платон


Над мебелью мужского рода

и женским напоказ бельём

мелькали пятки антипода,

настаивая на своём,

невидимом, необходимом,

как вдох, поверх и без ума,

пока о Боге триедином

распространялся басурман,

пока к фригидной Афродите

румяный жался импотент

и чах поэт-производитель

на безымянной высоте,

в невероятном интерьере,
самовлюблён, как монумент,

сам-друг, сам - бык и сам - тореро.

Выходит кровь из полумер,

кагора слаще и священней,

ее ж разбавить норовят

теорией несовмещенья,

и вот уж выстроены в ряд

смещенья психики и зренья:

анализ в стиле рококо

сперва приводит в изумленье,

потом уводит далеко

от, собственно, предмета спора.

И Дух витает над водой,

как содержанье, скинув форму

на растерзанье молодой,

проворной своре практикантов -

блистает пламенный ланцет! -

бас увлекается бельканто

и вырождается в фальцет.

А Дух витает и сверкает

тем, что мы пятками зовём,

необходим, но обтекаем,

настаивая на своём,

на чем-то душном и душистом,

как дыня в мусорном ведре.

И робко совесть петушится,

настаиваясь на добре,

как спирт на цитрусовой цедре,

горька, безлична и чиста...

Желающие видеть «Федру»,

займите злачные места -

раёк и ложе в будуаре.

На солнечной сковороде -

он - в галифе, она - в ударе, -

сейчас отпляшут па-де-де.

«Херц либстер фюрер златокудрый,

мой дивный, нежный изувер,

я чту на поприще паскудства

тобою поданный пример.

Любовь идёт в поход крестовый,

жестока и всегда права.

Ты отлучён и арестован.

Качай теперь свои права!

Сжечь. Нет, пожалуй, обезглавить,

и пусть на блюде золотом

внесут трофей голубоглазый

с запёкшимся прекрасным ртом,

и бальзамические смолы

увековечат мой позор -

запятнанное местью Слово,

гордыни англицкий газон.

Но так и знай: палач и жертва,

как новобрачные враги,

в парадоксальном притяженье

суть неделимый андрогин.

И никуда уже не деться.»

И роза впрыскивает яд

в незавоёванное сердце

возлюбленного соловья.

В разгаре праздничная скука.

Шипит шампанское в мозгу.

Я к вам пишу с мольбой и мукой,

что я сказать ещё могу?

Вы мне, ей Богу, безразличны,

о вас не думаю совсем,

вы так невзрачны, так обычны,

как всякий василёк в овсе.

Я убедительно прошу вас

не сниться мне и не стоять

за каждой буквою, бесшумно

глаза мозоля, словно ять.

О, я отнюдь не одинока:

есть муза, есть змея в груди.

За мной божественное Око

заботливое приглядит,

убережёт свою зеницу,

на стрёме постоит, пока

живьём отчаянья границу

не перейду наверняка.

Как чёрный лебедь в белой стае,

на сём изысканном пиру

я выделяюсь и блистаю,

и даже в рифму говорю.

Нахваливаю угощенье,

превозмогая тошноту.

Хаос застольных обобщений

усугубляет духоту.

Невыносимо легковесны,

глубокомысленно пусты

все эти речи, эти жесты,

все эти шаткие мосты,

что карликовые страстишки

наводят от лица к лицу

затем, чтоб после, примостившись,

вести к бумажному венцу

сиюминутных джентльменов,

прекрасных - без извилин - дам.

Очнись, подруга Мельпомена,

пора за дело - за скандал -

приняться нам без промедленья,

иначе вовсе пропадём:

пообмельчаем, обмелеем,

поганой тиной зарастём.

Среда к тому располагает:

могильный взращивая цвет,

полушутя, полулегально

горит, гуляет «высший свет»,

сам по себе впотьмах гуляет,

точь-в-точь - болотные огни.

Над подмосковными полями

витает Дух, сияет нимб

луны, достигшей просветленья.

Русь погружается в буддизм.

Потерянному поколенью

претит посмертный парадиз

и нечем жизнь разнообразить:

все было: суицид, восторг,

любви целительные грязи,

быт, гений, далее - повтор.

Но нам нирвана не доступна,

как не по Сеньке - чистый дух:

в России мысль - уже поступок,

и тяжкий груз ревнивых дум

о судьбах родины и роли

своей в трагедии её

не умалишь и не уронишь.

А он, понятно, не даёт,

как говорится, отстегнуться

и воспарить, и там витать.

И скучно потому, и грустно.

И обжигает угол рта

обглоданная «козья ножка»

с начинкой типа «пластилин».

Господь, мы помычим немножко,

а Ты, родимый, отелись!

Мамонов Пётр наготове -

про-рок, святейший акушер,-

смотри, в тылу консерваторий -

в оскале пасть и дыбом шерсть –

постыдной правдою исходит.

Ах, Авва Отче, гой еси,

мы не обучены свободе,

помилуй, в ночь не понеси

неведому сию зверушку,

а мы покаемся ужо

за тех, кто старый мир разрушил

до основанья и ушёл

в последний бой с самим собою -

в концлагерь или в стройотряд,

в непротивленье и любови,

как велено, ко всем подряд:

к Малюте, Лукичу и Кобе.

Народ, сговорчивый, как блядь,

и нищий, как пустыня Гоби,

поскольку нечего терять,

готов к вселенским катаклизмам!

От мессианства не устал!

Нам Запад вновь вставляет клизму,

а мы в ответ ему - Устав

«ума и совести, и чести»,

одной на всех, как «Сандуны».

Будь дядя Сэм на нашем месте -

наклал бы полные штаны.

Им опыт наш не по карману,

а ихний нам - не по плечу.

Однако, радоваться рано,

и я нисколько не шучу.

Нам матери своей стыдиться

не гоже, кем бы ни была.

Но ею мыслимо ль гордиться,

сквозь пальцы глядя на дела

её, когда они преступны,

идиотичны и темны?

Века, века не воду в ступке

отчизны верные сыны

толкут, а кровь свою. Что толку?

Уста устали толковать.

Ища злосчастную иголку,

уже успели подковать

всех блох в вопросах диамата,

а сена стог и ныне там -

там, где вничью, но не без мата

сыграли Виктор и Натан.

Довольно патоки и перца.

Перехожу на сухари.

Кто лучше - греки или персы,

не Бог решает, а Парис,

корыстный, потому пристрастный.

От эго, впрочем, не уйдешь.

И вот с заглавной буквы красной

сказаний пристальную ложь,

кристально чистую, благую

заводит новый Геродот

и Клио нищую, нагую

осадой краткою берёт.

И вот, от Зайцева одета,

лавандою умащена,

придворной лирою воспета,

раба, покорная жена

цезарианца-демократа,

его влиятельных друзей

ласкавшая неоднократно

(и вовсе муж не ротозей:

он деловой и современный,

притом умеющий дружить

и чем угодно непременно

друзьям готовый услужить),

она, отрекшись от былого,

как будто лотоса вкусив,

не чует близость эпилога,

который крут и некрасив.

Я - чую. Полный гноя, гнева,

страданья, скверны, злых страстей,

растёт фурункул жерлом в небо.

Созреет - будет пострашней

Везувия и Санторина -

у нас особенная стать:

последний день в последнем Риме

для всех последним может стать.

Жестокая надежда гложет

мне сердце: может быть, опять -

прости меня, великий Боже! -

пора кого-нибудь распять?

Устроим конкурс «Мисс Мария»,

рискнём святой стерильный дух

извлечь - породистый, арийский -

из спермы докторов наук.

Зачнём Спасителя в пробирке,

пупок завяжем - отдадим

на воспитание в «Бутырку»,

чтоб насмотрелся дивный див,

ума набрался, ну а дальше -

в народ его, к лицу лицом.

Тебя же, Господи, нижайше

попросим крестным быть Отцом...

Скрипя от ярости зубами

и сердце кое-как скрепя,

в пристойном общем прозябанье

я застаю врасплох себя.

Да, это я, в витринной позе,

в табачных буклях-облаках,

под возгласы «сантэ» и «прозит»

опустошаю свой бокал

со всеми вместе и соседа

свожу на нет по пустякам

в интеллектуальнейшей беседе,

с полуулыбкой знатока.

А он под юбку, а не в душу

нацелен - видно по глазам.

В чем дело? Неужели трушу?

На баррикады, и - банзай!..

«Покоя, воли...» - Ну, уж дудки!

Сперва в колодках попляши,

к баланде приучи желудок,

царя в объятьях задуши.

Пиши в общественных уборных,

смущая вялые умы,

на стенах тюрем, на заборах:

«Мы не рабы, рабы не мы».

Да что ты знаешь о свободе,

самонадеянный юнец?

Ты родился в котором годе?

Во-во, «отечества отец»

уже лет дцать, как нас покинул.

Что в жизни видел ты, щенок?

Про комсомольскую богиню

слыхал хотя бы? Тяжело

глядеть на вашу бездуховность.

Наследнички, такая мать!
Танцульки, левые доходы

да с потаскухой на кровать.

«Дедуля, сами виноваты.

Закон возмездья знать пора.

У нас забиты уши ватой,

зане полвека в рупора

вы славословили и выли.

Вы жили в долг, а нам теперь

за вас расплачиваться или

бежать в Америку, в Тибет.

Оставь меня в покое, старче.

Не знаешь, чем заняться, так

о всяких там маёвках-стачках

воспоминанья накатай.

(Еще один учитель жизни.

Как тараканов, развелось.

Чекист какой-нибудь паршивый

иль автор «Девушки с веслом».

Дриопитек, а всё туда же -

свой ценный опыт передать.

Прошли века, но ты всё та же,

о Русь моя, такая мать!)»

Я чёрный лебедь в белой стае,

а в чёрной стае - голубой,

зане о большем не мечтаю,

как только быть всегда собой.

Я слову каждому антоним,

любому эго - антипод,

продукт соитья антиномий -

не М, не Ж, а третий пол.

Я доски собственного гроба,

бескомпромиссный кипарис,

металл, на коем - негде пробы,

пророк Мамонов и Парис.

Я джокер королевской крови,

обобществленный мозг машин,

и профиль мой на шведских кронах

слегка античностью грешит.

«Я - всё во всем. И нет иного.

Во Мне родник живого дня.

Во тьме томленья земного

Я - верный путь. Люби Меня».

Не любишь? Так тебе и надо.

Томись покуда в темноте.

Не дам ни уксуса, ни яда.

Гори на медленном кресте.

Ты прав, ну как любить такое?

Уймись, тебе не по зубам.

На сём оставь меня в покое.

Умри, не то - спущу собак.

Мы все - немного динозавры

на этой лучшей из планет.

В не столь далёком светлом завтра

для наших игрищ места нет.

Души прекрасные потёмки

не сохранятся в мерзлоте.

И дальнозоркие потомки,

в пылу космических затей

наткнувшись на окаменелость,

её бесчувственный оскал

окрестят «гомо неумелый»,

и узнавания тоска

им не нашепчет: «Бедный Йорик!»

Что остаётся от эпох? -

руины, черепки майолик,

монарха именной топор.

Конечно, остаётся Слово -

луч в будущее из вчера,

неугасимый, безусловно,

когда б язык не умира.

Август 1989




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 11.12.2020 в 15:19
© Copyright: Элла Крылова-Гремяка
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1