ЧИТАЯ РАССКАЗ…


ЧИТАЯ РАССКАЗ…

Какая-то книга всегда лежала в изголовье... Пошарив рукою, я выуживал её из-под подушки и сначала просматривал, обязательно прочитывал конец, зачем не знаю, но подобное встречал и у других. Потом мне было интересно, как можно больше знать об авторе и, только после подобных узнаваний, принимался за чтение... Не просто было меня завлечь, но за неимением выбора, приходилось довольствоваться тем, что было под рукой, под подушкой... Я и сейчас избирательный читатель, я не буду проводить время за «чтивом», за бульварной литературой... Однажды полюбив классику, литературу девятнадцатого, я остаюсь ей преданным и по сию пору... Но это не значит, что современные авторы заказаны моим интересам, вовсе нет, но учиться, увлекаться, следить за сюжетом повести, романа могу только за маститыми писателями, которые и составили гордость русской литературы...
В детстве, в пору шестидесятых годов, в тех условиях, где мне пришлось встретить жизнь, трудно было найти что-то увлекательное и затягивающее в себя своим сюжетом.
Искал...
На улице стояла зима, морозная, ядрёная... Днями, когда светило яркое солнце, шапка инея на стёклах окон подтаивала, и вода по верёвочкам стекала в подвешенные бутылки, они скоро набирались, тогда я с чувством выполняемого долга относил на кухню. Мама сливала с них воду, пустые я возвращал на место. В островки свободного ото льда стекла просматривалась улица, и можно было наблюдать в них, что же там творится... А творилось там следующее... Снег слепил отражённым от бесчисленных снежинок светом, что даже в окно невозможно было смотреть... Жмурился... И всё-таки можно было видеть, как по огороду носился конь, разминал свои затёкшие от долгого стояния мышцы, за ним неотступно следовал мохнатый друг, как и всегда, неразлучный пёс. Он обгавкивал его долго, методично, прям таки бомбардировал его лаем, не давая никакого шанса на отдых коню, ни на секунду не давал расслабиться. Это так надоедало объекту лая, что улучив момент, он припускал за собакой, стараясь хватануть зубами, но где там?.. Пёс существо вёрткое, и бегом своим не обделён... Моментом под забор и уже оттуда добивал дружка лаем.
Уже не раз и не два Отец выходил и шумел на него:
— Да отстань ты, зараза, от него... Я вот тебя задам!.. — действовало, но на время! Пока хозяин не скрывался из вида. После облаивание продолжалось настойчиво. Для чего так делалось?.. Возможно свою любовь к другу высказывал таким образом, а там иди знай, что почём... Происходило это всегда, конь убегал от него в другой конец большого огорода, но собака была и там, только её лай глуше доносился из дальнего уголка...
У меня, как это часто бывает у детей – прихватило горло, поэтому приговор был однозначный – сидеть дома... И разве усидишь на месте, когда «шило мешает», слоняешься по углам в поисках домашних приключений. Достал книгу, древнюю, потрёпанную, с зачитанными до дыр листами, с почти отсутствующей обложкой, на которой и названия невозможно было прочесть, видимо сёстры принесли. Мне ещё не удалось исследовать её до конца из-за болезни. Вот и настало это времечко, остальные занятия поднадоели...
В доме топилась печь, потрескивали в ней дрова, бока её отдавали теплом, оно разливалось по дому приятной волной, а я, усевшись перед окном, где было посветлее, принялся просматривать... Осторожно перелистываю ветхую книгу страница за страницей, ещё не зная за что зацепиться, на каком рассказике остановиться. На глаза попалось название «Зимовьё на Студёной»[1]... Небрежно начал читать, про какого-то старичка, который жил в лесу и у него была собака... Собака?.. Повеяло какой-то заманчивостью, уже гораздо интереснее стало читать. Подумалось о нашей собаке... И, совсем незаметно меня затянуло в повествование...
«... Его разбудило осторожное царапанье в дверь, - это просился Музгарко, небольшая, пестрая вогульская собака, жившая в этой избушке уже лет десять...».
Старик неохотно, ворча, но всё же впускает собаку в дом... Появилось существо живое, к которому можно было обратиться, поговорить. Мне понравилось, что старик разговаривал с псом как-то мило, по-отечески, заботливо, но и поругивал ласково:
« - Я вот тебе задам, Музгарко!.. - заворчал старик...».
Но я уже знал, что это нарочито серьёзно, для формы, чтобы показать, кто в доме хозяин, да и поговорить надо...
Нет никого рядом, вот и нагода[2] сталась, появилось живое существо, к которому можно обратиться и пусть слов не говорит, но ведь он, бестия, всё понимает, так и ловит интонацию, да и самому надо вспомнить знакомые слова, ведь можно и забыть их в одиночестве... Так порою разговаривают Мама и Отец с нашей собакой, с живностью... Вроде покрикивая, ворча на них, но в этом одновременно чувствуется, и доброжелательность, и попечение о «меньшом брате». Ворчливый тон их скорее воспринимается, как забота и любовь к ним. Мне нравилось слушать разговоры с животными. Было в этом столько милого, участливого, словно дают они наставление самым близким живым существам... Дети и старики близки к пониманию жизни животных, к её восприятию сердцем, а не рассудком. Отсюда и со стороны живности идёт такая же участливость.
В рассказе начиналась зима, нападало много снега, от этого шла ломота во всём организме старичка... Смена погоды отражалась на самочувствии чуткого в старости организма. Спину старика ломило от старости, от смены погоды, от моментов жизненных, пережитых в прошлом... Всё так живо напомнило родителей, когда вставали охая и ахая и принимались за ежедневные свои дела, жизнь такая штука серьёзная, что как бы ты не ойкал, а надо вставать в серый день и дело делать... Никто за тебя не переделает его... Всегда так, во все времена.
В коротенький рассказ писатель смог вмонтировать, впрессовать всю нерадостную жизнь старого человека, его горе и печаль, его маленькие радости, его преданность другу, собаке, за отсутствием своей семьи, которую потерял в давние молодые годы... А жить надо, вот и случилось у него место лесника-охотника в далёкой тайге, куда и караваны не могли пройти из-за многочисленных топких болот и таёжных рек в летнее время... Рассказал автор обо всём, словно сам и присутствовал при жизни старичка, рассказал словами простыми, незамысловатыми, такими, что пользуются все наши соседи...
«- И не страшно тебе в лесу, дедушка?
- А чего бояться, Христос с нами! Привычное наше дело, В лесу выросли.
- Да как же не бояться: один в лесу...
- А у меня песик есть... «…» Умнеющая собака: только не скажет, как человек. Я с ней всегда разговариваю, а то, пожалуй, и говорить разучишься...»
Написанное вроде само изливалось на тебя, всё более и более вовлекая в атмосферу его жизни. Долго ли коротко сказывается, но в этих условиях теряет верного друга своего, собаку...
И как представилась мне вся картина его горя, стало грустно вообще, однако оторваться от книги не мог, прикипел до неё, страшно, муторно читать про людское горе, но как не узнать? Чем же закончилось повествование - продолжал читать... Всё больше и больше горюя вместе с Елеской, так звали старика, как я его понимал, так мне казалось... Вся его жизнь надвинулась на меня, надвинулась опечалено, прискорбно... Не понять нельзя было, ведь и мои родители пожили всяко, в горе и радости, часто слышал их разговоры...
И как-то почуялись все запахи, звуки той жизни таёжной, и чудился хрипловатый старческий голос старика Елески. Когда уходишь «с головой» в суть рассказа, то начинаешь воспринимать не только сам вид, описываемые картины, но все запахи и само повествование начинает в тебе жить своей жизнью, в которую ты встроен. Всё зависит от автора, как написан рассказ.
— Да как же теперь жить-то будет без собаки-то и поговорить не с кем... Господи, как же? — проговаривал я, подражая взрослым, слова не раз слышимые в доме нашем... Дом многих перевидал, и многое здесь можно было услышать...
Рассказ продолжался, продолжал и я его читать...
На том бедствия Елескины не закончились, заканчивались съестные припасы, медведь разорил, впереди долгая жуткая зима, с ветрами, морозами и надо было готовиться к дальнему переходу, по тайге через болота и реки, ближе к людям, а там, как Бог даст... Последний караван, как шёл мимо оставил ему петушка, всё ж какая никакая живность, не оставишь погибать, с собою брать надо...
«... Остался один петушок, который по-прежнему будил старика ночью. Проснется Елеска и сейчас вспомнит про Музгарку. И сделается ему горько и тошно до смерти. Поговорить не с кем...»
Собрал котомку, посадил в неё петуха и тронулся в путь...
Здесь бы автору и остановиться, закончить рассказ, всего уже было, но он настойчиво подводит к развязке... Какая она? Мне совсем не хочется дальше читать... Остановись писатель, достаточно, и так понятно, что как-то с горем пополам доберётся лесной человек к людям, а они уж и не бросят его, как бросить живого человека, да ещё и старенького немощного, одно слово – человека Божьего, хорошего человека... Сколь горя мыкнул по жизни своей... Один остался, как перст один!
Но тем и сила рассказа, чтоб до конца, чтобы читателя проняло, чтоб закрыв книгу долго бы предавался он размышлениям, что к чему и как... Не дошёл Елеска до людей, не суждено было, а судилось ему закончить свою жизнь в этих необъятных просторах лесов и гор, чтобы сказывали о нём былины, пели песни, писали повести:
— Ой ты гой еси, добрый молодец, да зачем оставил свою сторонушку, да ушёл за края земли в сторону дальнюю, погибельную...
«... Дунул холодный ветер, рванул комья снега с высоких елей и пихт, и посыпался он на мертвого Елеску; к утру от его ямки и следов не осталось».
Я закрыл книгу, дальше читать другие рассказы не хотелось. Всё живо стало перед глазами, какая трагедия... Степь, снеговой холмик и ещё одна ушедшая душа в мир иной. Я уже понимал, что такое это. Душили слёзы, я держался какое-то время, но вот они прорвались и надрывно, давясь комом в горле, я расплакался. Горько, тяжело... Вся картина от прочитанного рассказа предстала предо мною, нарисовалась красками. Краски были серы, неутешные, так и виделось мне мрачная сцена кончины Елески, главного героя... Мама всполошилась, что это со мною, но я показывал на книгу и всё повторял: «А петушок, петушок как же?.. Что с ним будет?»
Ничего не понимая, Мама недоумённо посматривала то на меня, то на книгу, на которую я показывал, но никакого петушка узреть не могла: «Уж не бредит ли?» — подумалось ей...
Позже я прочитал родителям вслух... Внимательно, молча, выслушали, не проронив и слова... Покачали головой:
— Правильно написал...




[1] Рассказ Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка [2] Нагода (укр.) – возможность   




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: воспоминания,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 20
Опубликовано: 10.12.2020 в 22:08
© Copyright: Леонид Куликовский
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1