Музыка


Занятия музыкой я себе организовал сам, но не потому что очень хотел, а сдуру. Однажды мы были в гостях у брата отца, дяди Гриши. Он был скрипачом в симфоническом оркестре Кировского, теперь снова Мариинского, театра оперы и балета. После ужина дядя Гриша решил помузицировать. В тот вечер он играл красивую и мелодичную пьесу, только очень грустную. И я расплакался. Если бы я подумал тогда о последствиях, мог бы и сдержаться, не умер бы, но случилось то, что случилось. Папа и дядя очень умилились, что я такой чувствительный к музыке, и тут же было решено, что меня надо срочно учить. Отдали меня в детскую музыкальную школу. Музыкальная школа на Садовой 32 была довольно известной в городе, потому что возглавляла ее знаменитый музыковед и педагог Софья Соломоновна Ляховицкая. Каждый мальчик или девочка, которые занимались музыкой в то время, знали «Школу
игры на фортепьяно» С.С.Ляховицкой. Это была именно она.

Софья Соломоновна была пожилая, грузная и величественная дама. В школе ее побаивались, и не только ученики. Она сумела сделать из школы настоящее образовательное учреждение. Наряду со специальностью, у нас преподавали и сольфеджио, и музыкальную литературу. Для всех был обязательным предметом хор. А, начиная с четвертого класса, для пианистов – ансамбль (игра в четыре руки), который вела сама Софья Соломоновна, а для инструменталистов - симфонический оркестр. Конечно только единицы из учащихся школы продолжали потом свое музыкальное образование и становились профессионалами, но все без исключения заканчивали школу, не только овладев в определенной степени своим инструментом и пониманием основ теории музыки, но и научившись слушать и понимать серьезную музыку, без чего, я думаю, невозможно считать человека по настоящему образованным.

Моей первой учительницей музыки была Сарра Рафаиловна Аркинд, Саррочка. Она была чудная. Молодая, стройная, худенькая, красивая, с огромными черными глазами. Ее любила вся школа, а больше всех Саррочку любила Софья Соломоновна. Уроки с Саррочкой были приятны, она никогда не ругалась, и она нас любила, всех своих учеников. Саррочка часто болела, и тогда уроки переносились к ней домой, на Коломенскую улицу. Я часто опаздывал на эти домашние уроки, потому что на лестнице дома, где она жила, были витражи из ромбиков и треугольников цветного стекла в окнах, которые меня прямо гипнотизировали. Я подолгу глазел на них и никак не мог оторваться от этого занятия. Саррочка болела страшной болезнью, блуждающим туберкулезом костей, ей всегда было холодно, она вечно куталась в какие–то шали, пледы, на ногах у нее дома были короткие валеночки. Иногда Саррочка устраивала дома собрания всего своего класса, нас было человек пять. Это было здорово. Она придумывала разные музыкальные загадки, например, угадать музыкальное произведение по ритму, отбиваемому ею рукой на столе, играла нам, поила нас чаем с вкусным печением. Муж Саррочки, Лазарь, был концертмейстером альтов в Ленинградском Филармоническом оркестре. Ко мне он относился с симпатией и рассказывал мне о своем музыкальном детстве, довольно типичном для одаренных детей. Лет до двенадцати он уклонялся от игры на альте всеми доступными способами: топил альт в Фонтанке, запирался в уборной на стул, спасаясь от дедушки, заставляющего его заниматься. А потом вдруг внезапно повзрослел, поумнел, закончил музыкальную школу, потом консерваторию и стал музыкантом. Мне эти истории рассказывались, конечно, с умыслом. Я был не без способностей, но леноват, очень леноват. А музыка не делает скидок на возраст, и это факт. Особенно доходчивым для меня этот факт делал мой родной дядя Гриша. Именно дядя Гриша был одним из главных инициаторов моего обучения игры на фортепьяно и, видимо, считал себя ответственным за мои успехи на этом поприще. Он приходил к нам пару раз в месяц «позаниматься» со мной. Урок обычно длился часа три, дядя добивался выразительного звучания, увлекался, пел и абсолютно не понимал, да и не хотел понимать, что перед ним обыкновенный ребенок, который может уставать и мечтает только об одном - когда это все закончится. После урока мама кормила дядю обедом и он уходил с сознанием выполненного долга, а я закатывал бедной маме жуткую истерику и кричал, что ненавижу музыку, что найду топор и порублю это мерзкое пианино. Каких-либо других, положительных результатов дядиной «заботы» я не помню.

А потом Саррочка умерла. Совсем была молодая, лет 35 наверно. Бедная, бедная девочка. Мне дали другую учительницу. Это была пожилая и необычайно занудная дама. Уроки у нее были чистой мукой. Она заставляла играть все медленно, очень медленно, даже этюды Черни. Это был кошмар. Меня она все время пилила, что я мало занимаюсь и ставила мне в пример свою любимицу Беллу Дерош, которая на отчетном концерте музыкальной школы играла Гайдна с оркестром! Помню, как я плетусь по Садовой на очередной урок и как бы нечаянно спотыкаюсь на левую ногу. Это я себе организовывал хорошую примету. Нет. Занятия музыкой не приносили мне много радости. А дни рождения. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Мама родила меня в свой день рождения, поэтому в этот день у нас собирались все родственники. Лично моим гостем был только мой друг Володя, который жил в соседнем доме. Когда гости уставали от обильной закуски и хорошей выпивки, папа говорил ласковым голосом: «А сейчас Яшенька нам что-нибудь сыграет». И Яшенька, послушный сын, плелся к инструменту и играл. Но это было еще не все. После того, как я заканчивал свое выступление, должен был высказаться дядя Гриша и оценить, насколько я продвинулся за год. В результате я возненавидел свои дни рождения и ждал их с ужасом и отвращением. Это продолжалось долго. И только когда я стал уже взрослым, научился подбирать немудреный аккомпанемент к нашим студенческим, туристским песням, мое довольно посредственное владение инструментом стало доставлять мне определенное удовольствие, но, ей-богу, грустных воспоминаний, связанных с занятием музыкой, гораздо больше.

Впрочем, справедливости ради, я должен сказать, что все это мое нытье относится только к занятиям специальностью, то есть именно к тому, для чего меня и отдали в музыкальную школу. И это понятно. Занятия специальностью требовали, кроме уроков в школе, каждодневных длительных занятий дома. Конец каждого полугодия заканчивался обязательным концертом в актовом зале школы, где ты был обязан показать свои достижения за полгода перед преподавательским коллективом. Это было очень страшно и волнительно. И, самое главное, мне это было абсолютно не надо. Это было почему-то надо папе, но не мне. Зато все другие предметы, кроме специальности, а их было, как я уже говорил выше, немало, я посещал с удовольствием. У нас был обязательный хор, а петь я любил всегда, и были прекрасные уроки «музыкальной литературы», где очень милая учительница Екатерина Арсентьевна знакомила нас с творчеством различных композиторов. Иногда даже приглашались профессиональные исполнители. Это было очень интересно. Я до сих пор помню тот ужас и восторг одновременно, когда я услышал впервые балладу Шуберта «Лесной царь». Аж мурашки по коже. Эти уроки, конечно, очень много мне дали, и, прежде всего, научили слушать серьезную музыку.

Каждый учебный год заканчивался отчетным концертом музыкальной школы, который давался, как правило, в Капелле. Зал, разумеется, был заполнен, в основном, родителями и родственниками учащихся, представителями музыкальной педагогической общественности, но, наверно, были и просто зрители. Ни я, ни мой друг Володя, которого из-за меня отдали учиться играть на скрипке, что он осуществлял с еще меньшим удовольствием, чем я на фортепьяно, солистами в этих концертах никогда не бывали и поэтому своих родителей на эти концерты не приглашали. Зато мы пели в хоре, а когда Володя стал постарше, он еще играл в симфоническом оркестре школы. Оркестром руководил чудесный пожилой дирижер Дмитрий Дмитриевич Румшевич. Это был высокий, красивый человек с великолепной осанкой и седой гривой волос. На репетиции в школу Дмитрий Дмитриевич приезжал на велосипеде, и даже во время езды вид у него был такой же гордый и вдохновенный, как за дирижерским пультом.

Как правило, отчетный концерт как раз и начинали хор и оркестр. А потом мы с Вовкой были абсолютно свободны. Мест не занятых было много, особенно на балконе, и мы туда бежали и продолжали смотреть оттуда, как выступают наши выдающиеся товарищи по учебе. Честно скажу, даже намека на зависть не было, скорее наоборот. Мы-то знали каково это, выйти на сцену перед таким залом и не опозориться. Были и смешные моменты. В нашей школе учили игре на многих инструментах, в том числе и на «медных» духовых. Даже были несколько человек, уже взрослых парней, обучающихся игре на тубе - самой большой трубе. В тот раз мы после нашего блестящего выступления в хоре почему-то решили сесть в один из первых рядов. И вот на сцену выходит здоровый парень с тубой и начинает играть ни больше не меньше элегию Масне! На тубе! При этом рожа у него надувается, краснеет, как свекла, и он старается извлекать из своего гигантского инструмента нежные звуки элегии. И тут мы с Вовкой взорвались диким хохотом. Все на нас начали шикать, а мы умираем и не можем остановиться. Пришлось нам удирать по проходу почти на четвереньках из зала.

На выпускном экзамене я играл сонату Бетховена и прелюд для левой руки Скрябина, который мне очень нравился. Сыграл, по-моему, неплохо. Получил аттестат с четверкой по специальности и с большим облегчением расстался с музыкальной школой.




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 03.12.2020 в 12:34
© Copyright: Яков Ходорковский
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1