На Пушкинской


Моя родина – Пушкинская улица в Ленинграде, теперь Санкт-Петербурге. Здесь я родился всего за два месяца до начала войны. Отсюда мама, мой старший брат и я отправились в эвакуацию на Урал и сюда же мы вернулись в 1944 году.

Пушкинская улица находится в самом центре Ленинграда, рядом с Московским вокзалом. Улица короткая, всего двадцать один дом, она идет от Невского проспекта до Кузнечного переулка. Для Петербурга Пушкинская улица сравнительно новая, она была проложена только в семидесятых годах 19 века и даже поначалу называлась Новым проспектом. На улице, примерно на половине ее длины разбили круглый сквер, в котором в 1884 году по решению Городской Думы был установлен памятник А.С.Пушкину работы А.М.Опекушина. Это был его второй памятник Пушкину, небольшой и не такой торжественный, как первый, всем известный, на Тверском бульваре в Москве. Но вероятно именно потому, что Пушкин был небольшой, всего два метра высотой, стоял на черном, гранитном постаменте в центре сквера на фоне крон деревьев и неба, весь ансамбль оказался просто волшебным и очень домашним, правда понимание этого своеобразия и красоты пришло к городским властям совсем не сразу. Памятник, «недостаточно ярко отражающий величие главного русского поэта», к столетию со дня гибели Пушкина – в 1937 году – даже хотели демонтировать. Но, по свидетельству А.А.Ахматовой, окрестные дети памятник отстояли.

Вот как раз справа от сквера, в доме 11 на пятом этаже мы и жили. У нас была 16-метровая комната в огромной коммунальной квартире, кроме нас еще пятнадцать семей. И было нас в этой комнате четверо: папа, мама, мой старший брат и я. А тогда все так жили, поэтому ничего в этом удивительного не было. В квартире был длиннющий коридор, я учился на нем кататься на трехколесном велосипеде. Рядом с нами, стенка в стенку, жили Ковалевы. У нас даже печка была общая, половина у нас в комнате, а половина у них. Не знаю сколько их, Ковалевых, было, но я помню Люсю и Галю, девушек возраста моего брата, которые вечно со мной возились. С ними я ходил на салют Победы на Неву. Все плакали, смеялись и целовались и я, наверно, тоже. А с другой стороны жила Антонина, высокая, тощая женщина, которую мама почему-то терпеть не могла. Мужа Антонины во время войны арестовали как «врага народа», о чем будничным голосом рассказывала кому-то мама, а я запомнил. Мне понравились слова «враг народа». Было в них что-то завораживающее. Был он то ли слесарь, то ли токарь. Враг народа. Какого народа? Какой враг? Бред сивой кобылы. Но в этом бреду все и жили, и некоторые даже неплохо. А в самом конце коридора жил мой друг дядя Петя – трубочист. Да нет, конечно дядя Петя не был трубочистом, он был трубачом в военном оркестре и носил форму, но я в свои четыре года никак не мог понять разницу в словах «трубач» и «трубочист» и хвастался в садике мальчишкам своим другом, дядей Петей - трубочистом.

Вероятно, я был симпатичный мальчишка, потому что взрослые вечно со мной любили разговаривать и возиться. У родителей в соседнем доме жили друзья, семья Добиных. У них была большая отдельная квартира с множеством комнат, правда, и семья была очень большая - братья, сестры и престарелые родители. Все уже были женаты и замужем, и у всех было по комнате. В одной из этих комнат жил дядя Сема Добин с красавицей женой Лялей. Своих детей у них не было, и эта Ляля (кстати, это была первая женщина в моей еще не длинной жизни, про которую я понял, что она красивая) меня к себе затаскивала, тискала, закармливала шоколадом, но помню, что сопротивлялся я не очень, вероятно по причине, изложенной в скобках. А еще ко мне вечно приставали на улице с вопросом: «Мальчик, ты почему сегодня не мыл глаза?» «Я мыл!»,- кричал я и начинал реветь на радость спрашивающему шутнику. А все потому, что глаза у меня тогда были черные, а не как сейчас бледно коричневые, как вылинявший, старый ковер. Разумеется про меня, симпатичного малыша, остались семейные легенды. Некоторые довольно забавны. Подробно обстановку в нашей комнате я конечно не помню, но точно, что между двух окон, выходящих на садик, стоял письменный стол, за которым занимался мой старший брат, а над столом висела черно-белая репродукция картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Из каких соображений папа украсил нашу комнату этим шедевром ума не приложу, но боялся я этой картины очень. И вот однажды, вероятно вскоре после нашего возвращения из эвакуации, я, оставшись один в комнате, забрался на стул около обеденного стола, стоящего в центре комнаты, залез ложкой в сахарницу и начал есть сахарный песок. В это время в комнату вошел папа и сказал: «Яшенька! Нельзя так есть сахар» «Почему?» - удивился я - «Разве от этого умирают?» Папа, переполненный нежностью к сыну, схватил меня на руки, начал тискать и сказал, что сейчас меня съест, на что я ему абсолютно серьезно сказал: «А потом будешь жалеть , как Иван Грозный.» Вот, какой я был умный. Куда что девалось.

А еще у родителей были друзья в нашем же доме, в бельэтаже. Это была семья Лейбовичей. Фаня Абрамовна - величественная, полная дама в пенсне и с выщипанными бровями, ее муж - Исаак Борисович и их сын, приятель моего брата, Сема по прозвищу Рыжий, понятно почему. С Семой случилась жуткая криминальная история. Поскольку она тогда вызвала много шума, я эту историю запомнил. Исаак Борисович был дамский портной и шил дома. Думаю, всем понятно, что семья не голодала, не то слово. Однако их сын, «умница», сумел связаться с какими-то хулиганами и грабануть продуктовый ларек. Предполагаю, зная Сему всю жизнь, что сам Сема не грабил, он, наверно, стоял "на стреме", но это уже детали. Сема "попал", как теперь говорят, и его надо было вытаскивать. За счет титанических усилий Исаака Борисовича по улучшению гардероба судейских начальников и их жен Сема избежал суда и тюрьмы, но ему пришлось быстренько попадать в Военно-Морской Флот. Правда службу ему тоже нашли не пыльную. Он служил коком, то бишь поваром, на каком-то корабле, который всю его службу простоял на Неве. Не думаю, что на «Авроре», но кто его знает, может и на «Авроре». Чем этот кок кормил матросов не знаю, но что он ел сам, знаю точно. Каждое утро его мама укладывала в сумку кастрюльки с едой для кока Семы и ехала через весь город кормить своего умирающего с голоду ребенка.

Меня у Лейбовичей или у Добиных довольно часто мама оставляла, когда уходила куда-нибудь надолго, поэтому я многое в их жизненном укладе запомнил. Например, помню, что Исаак Борисович каждый день выпивал стакан молока, куда капал несколько капель йода! Того самого йода, которым смазывают царапины, и это очень жжется. А он это пил! Меня это поражало. А у Добиных я помню, как иногда вечером к ним приходили старики и старушки. Они все шли в комнату родителей, и что там происходило я не знаю, но меня это озадачивало даже тогда, только я почему-то не спрашивал. Уже гораздо позже отец объяснил мне, что эти люди приходили к Добиным молиться. У них был еврейский молитвенный дом, тайный, конечно. В те прекрасные времена за такие собрания можно было запросто получить срок.

Мой первый друг Валерка Лотухов вместе со своим младшим братом Сережкой и их мамой, тетей Катей, жил в доме 9, рядом с нами. Папа у них тоже был, но он почти все время находился в командировках. Звали его Василий Васильевич, а для меня дядя Вася, и был он человек романтической специальности. Он служил начальником автопоездов, доставляющих продовольствие и оборудование полярникам, зимовавшим на берегу моря Лаптевых и в других местах побережья Северного Ледовитого океана. Дядя Вася в моих воспоминаниях предстает таким героем книг Джека Лондона. Он был красивый дядька, большой, широкоплечий. Тетя Катя и дядя Вася дружили с моими родителями и бывали у нас, когда дядя Вася был дома. Коммуналка, как тогда говорили, у них была еще больше нашей, но у них там было две комнаты и еще своя маленькая прихожая, поэтому получалась как бы отдельная квартирка. Это по тем временам было роскошью. А еще в гостиной у них было окно с широченным подоконником, которое выдавалось далеко вперед над улицей (потом я узнал , что это называется эркер). Мы с Валеркой очень любили стоять на этом подоконнике и глазеть на улицу и на садик (слово сквер было нам тогда неизвестно, да и взрослые никогда так не называли наш садик). А напротив дома, в котором жили Лотуховы, был дом, который ремонтировали пленные немцы! Мы с пацанами подбегали к ним поближе и кричали «Гитлер капут!» и еще «Хенде хох!», а потом быстро удирали. Но немцы почему-то не злились на нас. Наоборот, смеялись. Но конечно больше всего времени мы, детвора, проводили в садике. Бегали вокруг Пушкина, залезали на постамент, качались на цепях, которые окружали памятник. Это был наш садик и наш Пушкин. Поэтому я с полным доверием отношусь к воспоминаниям Анны Андреевны о том, что дети отстояли памятник от городских "ценителей прекрасного". Попробовали бы у нас отобрать нашего Пушкина, мы бы такой вой устроили.

Из садиковых пацанов помню немногих. Кроме Валерки Лотухова, о котором я уже рассказывал, еще помню Серегу-шестипалого. Он и правда был шестипалый. У него на каждой руке рядом с мизинцем был еще один маленький пальчик. Это было здорово, и мы очень гордились таким необычным другом. Но помню я его не только из-за шестого пальца, а потому что Серега стал первым человеком в моей жизни, который меня обманул. Он мне на день рождения обещал подарить шоколадного петуха с меня ростом! Как я его ждал! На день рождения Серега пришел, но без петуха. Очень было обидно.

Садик было видно из окон окружающих домов, и поэтому мамы могли иногда поглядывать на своих чад. Садик казался им безопасным уголком. Однако наиболее «удачливые» и «ловкие» дети, к котором я вынужден отнести и себя, находили для своих мам и пап поводы для волнений. Однажды мне зафитилили камнем в глаз. Кровищи было море. Чудо, что остался с глазом. Шрам на веке до сих пор виден.

А дома сидеть было скучно. Игрушек тогда почти ни у кого не было. У меня, например, было три. Плюшевая такса, которую мне подарила Тося, девушка моего брата. Если нажать ей на живот, собаке конечно, а не Тосе, она лаяла. Вторая игрушка–мотоциклист, который сначала даже ездил, пока я его не сломал. Ну а самым любимым был надувной слон из серой резины. Наверно он был склеен из автомобильной камеры. Слон был чудовищно вонючий, но я его очень любил и мыл слюнями. Вот и все мои игрушки.

Однако скучал я только, когда был дома один, а бывало это нечасто. Мой брат Мойсей старше меня на 14 лет и значит, когда мне было четыре, ему было восемнадцать. И почти всегда, кроме тех часов, которые он был в институте, у нас крутились его друзья студенты. Они были молодые, веселые, пели песни военных лет, читали стихи Константина Симонова. Разумеется, они были и моими друзьями, во всяком случае я так считал. А самым частым гостем у нас, да и не гостем, а абсолютно своим человеком, был друг Мойсея еще со школы, с довоенных времен, Юра Грузинцев. Грузинцевы жили напротив нас, по другую сторону нашего садика, в огромной полуподвальной отдельной квартире. Юрин отец, Петр Георгиевич, был полковником, командиром полка, а может и дивизии, и когда мы вернулись в Ленинград, он еще был на фронте. Юра и его мама Александра Алексеевна, очень ждали его домой. И вот наконец, в первых числах мая 1945 года, пришла телеграмма из Таллина о том, что отец приезжает домой. А назавтра пришла другая телеграмма, страшная и ужасная. В ней сообщалось, что Петр Георгиевич погиб. А потом Александре Алексеевне и Юре военное начальство сообщило подробности. Как оказалось, Петр Георгиевич перед отъездом зашел к эстонцу-сапожнику, чтобы забрать у него сапоги после ремонта. Только вместо сапог этот сапожник выхватил пистолет и в упор расстрелял русского полковника. И вместо отца получили Грузинцевы похоронку. Папа и мама дружили с Грузинцевыми и старались как-то утешить Александру Алексеевну и Юру, но это было невозможно. Спустя совсем немного времени, полгода наверно, Александра Алексеевеа умерла. Конечно от горя.

Для меня, малыша, это было первое знакомство с такими явлениями, как смерть, похороны, поминки. Меня почему-то никто никуда не отдавал на это время, и поэтому я помню все отчетливо. И похоронную карету на Пушкинской с парой лошадей под черными накидками. И раздирающий душу оркестр. И поминки с какими-то странными кушаньями, кисель, кутья.

Так, в одночасье, от благополучной и красивой семьи Грузинцевых остался один Юра. В это тяжелое для него время наша семья, как он потом много раз говорил сам, стала его вторым домом. Они приходили вместе с братом из института, мама ставила перед ними на стол огромную сковороду с жареной картошкой. Обедали, потом занимались, уходили вместе гулять или к друзьям. Только ночевать Юра уходил домой. Так продолжалось довольно долго, пока Юра немного не пришел в себя.

Каждую неделю мы втроем, Мойсей, Юра и я ходили в баню, которая находилась в начале нашей Пушкинской улицы, на углу с Невским. Я эти походы просто обожал. Юра окатывал каменную скамью горячей водой, клал меня на нее и делал мне массаж. Я вякал, но терпел. Когда мне исполнилось шесть лет, Мойсей и Юра решили, что пора заниматься моим воспитанием. Они из меня решили сделать лорда. Для меня нашли учительницу английского языка, так что английским языком я начал заниматься раньше, чем пошел в обычную школу. Остается догадываться, виновата ли в этом методика преподавания иностранных языков в России или я такой тупица, но английского я не знаю и сейчас, хотя изучал его в школе, институте, а потом еще и в аспирантуре.

Уроки английского я полюбил, потому что учительница была у меня очень добрая, звали ее Татьяна Николаевна Юстова. Татьяна Николаевна приходила к нам домой. Она меня называла Джек, приносила мне конфеты и давала смотреть потрясающе красивые старинные книги. Татьяна Николаевна меня любила и я ее тоже. До сих пор у меня в книжном шкафу стоит ее подарок, великолепно изданная в Лондоне в 1892 году, синяя с золотым тиснением книжка под названием «Hero» (Герой). У Татьяны Николаевны была дочка Наташа, очень красивая девочка. Красивая и нарядная, как кукла. При этом Татьяна Николаевна одевалась ужасно бедно, всегда ходила в бархатном жакете, такие обычно носили молочницы, привозившие из деревни в Ленинград молоко. Татьяна Николаевна растила дочку сама, потому что была в разводе со своим мужем, известным профессором. Рядом со своей нарядной дочкой она выглядела, как ее служанка, да и держалась так же. Помню, как Наташа сидит на стуле, а ее мама сидит перед ней на корточках и обувает ей сапожки. Что-то в этом было не здоровое, поэтому я, наверно, и запомнил. Впрочем, ко мне они обе относились прекрасно.

В это же время , то есть когда мне было лет шесть, в нашем доме появилась тоненькая и очень хорошенькая девушка, ее звали Люся Полякова, это была новая девушка моего брата, они вместе учились в институте. Мне она понравилась сразу. Мы подружились. Люся читала мне книжки, научила понимать часы. Короче говоря, похоже, я Люсю признал первый в семье. Из-за Люси я единственный раз в жизни получил по попе от старшего брата. А дело было так. Лотуховы устраивали какую-то вечеринку и пригласили на нее Мойсея и Юру, при этом тетя Катя сказала, чтобы они приходили одни, потому что будут хорошие девочки. Вот именно это я без всякой задней мысли и изложил Люсе вечером в присутствии брата и всей семьи. Поделился, так сказать, радостью с близким человеком. Мойсей встал, поднял меня со стула, трахнул по заднице и сказал «Иди сейчас же спать!». И я пошел спать, рыдая и шмыгая носом. Мне, конечно, не было больно, не так уж сильно он меня ударил. Но за что? Вот это было обидно.

В 1948 году отцу предложили обмен, и мы вместо нашей шестнадцатиметровой комнаты получили шикарную комнату целых 32 метра в коммунальной квартире в доме на Гороховой, между Фонтанкой и Садовой улицей. Эту комнату мы поделили на две, и у родителей впервые в жизни образовалась своя спальня. Итак, мы переехали на Гороховую. Прощай дошкольное, беззаботное детство. Прощай Пушкинский садик.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мемуары
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 17
Опубликовано: 03.12.2020 в 12:22
© Copyright: Яков Ходорковский
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1