Хлястик


            Не то, чтобы природно склонен я нарушать дисциплину и порядок, или всегда только и делал, что попадался, но какими-то излишне громкими и показательными, что ли, "залёты" мои на первом курсе оказывались. И возникали они в большинстве своём на ровном, что называется, месте.

            Взять, к примеру, безобиднейший перекур в процессе уборки территории учебного центра, где проходили курс молодого бойца по зачислению в училище, с которого всё и началось.
            Сидели в отведённом для курения месте, кто дымил, а кто развлекался сам и других развлекал, наперебой анекдоты травя. Воспринял я за реакцию на анекдот про генерала и дневального команду командира отделения:       
      - Встать! Смирно!, - и то, как быстро и с каким выражением лиц повскакали со скамеек мои товарищи. Воспользовался образовавшейся паузой, небрежно сказал им:
      - Вольно-вольно, - и быстренько поведал байку об авиатехнике, побывавшем в фашистском плену.
      - Ох, матчасть знать надо, братцы, - завершил повествование уже в полной тишине, обернулся и узрел замполита факультета в чине подполковника у себя за спиной... Картина Репина: "Приплыли".
            Одно только опрометчивое деяние - и пышный букет нарушений сразу. Тут тебе и невыполнение команды, и неуважение к старшему по званию, а пуще всего - "облик аморале". Дело-то в 70-х годах было, когда малейший намёк карался уполномоченными на то лицами и службами, как покусительство на соцустои, - не только огрёб по наряду за каждое из нарушений, но и стал я тем примером, что "другим наука", в несчётных замполитовых воспитательных лекциях.
            Сразу запомнил меня замполит с первого того раза. Правда, и поводов не забывать предоставлял я ему, и не только ему, достаточно и самых разных.

            После трёх пристрелочных выстрелов из первого своего личного оружия (СКС 1949-го года выпуска) заявил я заместителю начальника училища по боевой подготовке (и какая нелёгкая занесла на стрельбище учебного центра столь высокий чин со всей его свитой?!), что карабин никуда не годится, так как разброс свидетельствует о недопустимом износе канала ствола.
      - Скромнее надо быть, молодой человек, - отечески напутствовал меня замполит на внеочередные кухонные работы, куда определил меня заместитель начальника училища.

            Первое увольнение после присяги стало и последним на последующие полгода. "Разинув варежку", любовался я позеленевшим от древности куполом Домского собора, а когда обратил взор на грешную землю, то увидел пред собой гарнизонный патруль, которому и мысль не шевельнулась у меня честь отдать. Но не только это нарушение явилось причиной, по которой командование прекратило поощрять меня увольнениями в исторические места красивейшего из всех виденных мной городов.

            Где-то уже в середине сентября в жаркий воскресный полдень надумал я искупаться (училище располагалось на берегу немалого озера). Купальня, после того, как утоп в ней абитуриент, и следом поработали над ней земснаряды, стала достигать глубины от силы полутора метров у самой ограничительной сетки. Посещать её можно было только в организованном порядке, что строго контролировалось патрульным нарядом, а купальный сезон был уже закрыт. Но и помимо купальни имелись манящие озёрной прохладой места на территории училища. Та же акватория возле эллинга, например, хоть и за запираемым на выходные дни забором.
            После водной процедуры, надев на шею, спрятал я мокрое полотенце под "х/б", перемахнул обратно через забор - и оказался нос к носу с училищным патрулём. По команде начальника патруля: "фас"! - кинулись мне вослед двое патрульных. Но и сами они были курсантами, почему не очень-то торопились меня изловить, и бег стал привычным состоянием для моего организма ещё года за три до поступления в училище, так что понадеялся я, что рассосётся ситуация. Ан не тут-то было.
            Припустил за мной и патрульный капитан. И очень нехорошо он припустил - легко свёл на нет образовавшийся гандикап и никак не отставал, сколь ни тужился я увеличивать скорость частотой и шириной маха. Ничего другого не оставалось, как сдаться на милость победителю где-то через полчаса нарезания кругов по всей территории училища.       - Молодец, - похвалил капитан, сдавая меня, взмыленного (как и не купался вовсе), дежурному по факультету.
            Но как же на факультетском построении в понедельник разорялся по этому поводу замполит:
      - Курсант первого курса!... Злостно нарушив дисциплину!!... Не только не выполнил команду патруля остановиться, а попытался позорным бегством скрыться с места преступления!!!... И от кого пытался убежать, наглец?!!... От призёра чемпионата Европы по десятиборью!!!... 
            Знать бы мне загодя, что он призёр, так нашёл бы десяток других путей, чтобы избежать встречи с ним.

            Недели через две в субботу вечером объявился в расположении курсовой офицер. Человеком он был ответственным, душой болел за дело и не считал зазорным тратить время на работу с безалаберным и беспокойным личным составом вечерами и в выходные дни. Хоть и был женат.
            Обнаружил он многие нарушения в курсантском быте и послал меня (как свободного дневального, во время очередного моего отбывания внеочередных нарядов, уж и не помню, за что), за старшиной в клуб, куда тот после ужина увёл курс на просмотр художественного фильма.
      - Старшина первого курса второго факультета - на выход! - заорал я с порога в шумную темноту зрительного зала и тут же в глаз получил. Да так качественно получил, что самому понравился брызнувший из глаза сноп разноцветных искр. Ответно послал кулак в темноту, кто-то клацнул там зубами, а потом меня, словно пушинку, вынесло из зала...
            Надо пояснить, что как раз ко времени моего поступления клуб стал яблоком раздора и местом обмена мнениями с помощью жестов для кинолюбителей всех четырёх факультетов училища. В итоге предшествовавших двадцатилетних битв и сражений был достигнут консенсус (весьма шаткий, как оказалось) в распределении зрительного зала между исторически существовавшими тремя факультетами. А тут вдруг стал заявлять свои права на место под солнцем четвёртый факультет, который образовался два года назад. Это и послужило причиной резкого обострения геополитической ситуации в клубе и его ближайших окрестностях.
            Киномеханик из вольнонаёмных, ученый многолетним опытом ремонта кресел и прочего интерьера зрительного зала, точно в назначенное время гасил свет и включал кинопроектор, а если и содержание "фильмы" не прекращало прения, не мудрствуя лукаво, просто выключал проектор. В полной темноте сражаться, не видя ни противника, ни результата воздействия на него, ужас до чего неинтересно - и выплёскивалось воинство на лужайку перед клубом, основательно вытоптанную на момент описываемых событий...
            Еле отбился от орды (кажется, первого факультета), повалившей из зала, что та мошка на свет. Оценил, как безнадёжную, попытку разглядеть старшину или кого-либо из сокурсников в поднявшейся до небес пыли (шутка ли - до трёхсот воинов разъярёнными бизонами бодались на тесном пятачке!). Передумал принимать личное посильное участие в мероприятии (как-никак при исполнении дневальных обязанностей находился) и отправился в казарму с коротким докладом: старшину найти не удалось.
            Помню, с ехидным юмором спросил курсовой офицер: "Ты за тем только и ходил в клуб, чтобы "фингал" получить"? Но стало ему не до шуток, когда вернулся с просмотра кинофильма курс, весьма потрёпанный, включая и старшину.
            И совсем уж невесело стало всем, кроме бывших в законном увольнении, когда поутру выяснилось, что стационар медсанчасти пополнился шестью пациентами сразу.
            Трое угодило туда с переломами верхних-нижних конечностей и челюсти. Двое - с вывихами. А один, что с ушибленной раной лобной части головы поступил (имевшей, кстати, размер и форму звезды пряжки ремня), в довершение бед так и вовсе оказался сыном весьма высокопоставленного в армейских кругах папашки.
С понедельника начался "разбор полётов". Начался он с внеочередного училищного построения, на котором отборочная комиссия во главе с замполитом по неопровержимым внешним признакам отфильтровывала из курсантского состава ценителей высокого киноискусства.
            Набралось таковых человек шестьдесят. Оказался среди них и я (по настоянию начальника курса присутствовал на построении, хоть и без того полагалось мне ещё два наряда дневалить), и многократный чемпион училища по боксу, который получил лицевые отметины на тренировке в сборной округа.
             А дальше - по древней, как мир, методе. Члены комиссии по расследованию шумного ЧП (подключились к делу и начальник особого отдела училища и чины соответствующих служб окружного ранга) рьяно взялись за дело и неделю таскали подозреваемых на допросы. Разделяя и властвуя - вызывая поодиночке и группами, применяя кнут и пряник - стращая всевозможными карами и обещая всяческие поощрения, взывая к советской, комсомольской и даже партийной чести-совести, пытались добыть, как военную тайну, имена вожаков-зачинщиков.
            Но ни один из шестидесяти кинолюбителей так и не раскололся. Скорей всего, вождей-зачинщиков попросту не было, а произошло всё, как оно обычно и бывает - слово за слово,..., и понеслась...
            Отправили на гарнизонную гауптвахту по паре самых достойных представителей каждого факультета из старшекурсников, остальных в свободное от учёбы время месяц задействовали на укреплении береговой линии от осенних паводков (песок раскидывать, который земснаряды со дна озера намывали) - тем шумное то дело потихоньку и завершилось.

            Стоит только "засветиться" пару-тройку раз, и фамилия твоя, так же, как и Иванов-Петров-Сидоров, в лучших армейских традициях становится нарицательной, на первом курсе в особенности. Да дурная привычка смотреть, не мигая, прямо в глаза начальству при сознании своей правоты, упёртое нежелание объясняться-оправдываться или клясться-обещать исправить поведение - все эти объективные обстоятельства только усугубляли положение.
            Вот так и получилось, что первые полгода упорно числился и поминался я командованием курса, факультета и даже училища, как злостный нарушитель дисциплины. Так что витали даже сомнения в умах командования и моём собственном: "А в том ли месте я нахожусь, и моё ли это призвание вообще - воинская служба"?
            Если товарищи мои первые полгода страдали от голода (а харчевали в столовой училища вполне прилично, в буфете никогда не переводились сосиски со всякими, там, конфетками-булочками, и не зарастала туда народная тропа), то я хронически не высыпался.
            Какой уж тут спорт, когда и времени не было посещать тренировки, поскольку не вылазил из нарядов, и сам ходил, как ёжик в тумане, от недосыпа! Но пару раз отметился спортивными достижениями во славу родного факультета, что до некоторой степени сгладило остроту складывавшейся со мной и вокруг меня ситуации.

            По осени начались всевозможные соревнования-первенства училища, в том числе и по лёгкой атлетике. Коротал в очередной раз свой досуг у тумбочки дневального, как неожиданно появился заместитель начальника факультета по учебной работе. А был он и сам дядькой крепким, поджарым, мастером спорта по лыжному спорту, и большим энтузиастом спортивного движения на факультете.
            Пробежал он мимо меня в расположение, так что я еле успел подать команду: Курс, смирно! - потом вернулся и вопросил меня в упор:
      - Ты только от патрулей бегать горазд или гранату сможешь метнуть"? - Оказалось, что команда факультета безнадёжно проигрывала первенство училища извечным своим конкурентам - первому факультету, в том числе из-за нехватки участников.
            Рысью домчались с ним до стадиона. Подполковник своей властью остановил судейскую бригаду, которая уже расходилась из метательного сектора, и молча подал мне учебную "лимонку".
            Без разминки, разбежавшись, со всей дури-злости запулил я её. Судьи в поле шарахнулись, было, в разные стороны, потом, присев на корточки, только проводили взглядом её полёт над своими головами на 85 метров.
            Первая же попытка ("потянул" нетренированное плечо, и две следующие попытки не удались) принесла мне личное "серебро" и несколько поправила позиции факультета в первенстве училища.
            И после кого вторым я оказался? - всё того же призёра чемпионата Европы по многоборью. В соревнованиях принимал участие и офицерский состав, повышающий образование (или числящийся таковым) после средних учебных заведений...

            Ну, а первенство училища по боксу выиграл я в силу счастливо сложившихся обстоятельств. Пару раз всего перед соревнованиями удалось мне по мешку и груше потюкать и поспарринговать на тренировках, а первым же соперником оказался кандидат в мастера спорта, прошлогодний чемпион училища и призёр первенства округа.
            Но, видать, зазнался он, будучи уже на завершающем обучение курсе. После гонга сделал два шага в мою сторону, при каждом шаге похлопывая одну об другую опущенные перчатки, на третьем шаге в такт гулким тем хлопкам получил от меня скачкообразного крюка правой в челюсть и, сидя на брезенте ринга, прослушал он счёт рефери до десяти, еле слышный сквозь восторженный шум-гам публики.
            Второй соперник излишне впечатлительным оказался и, поскольку видел мой предыдущий бой, оберегал левую половину своей головы, словно хрустальную, и нисколько не заботился о правой. Нахватал он от меня в правую половину столько, что сплошь красной она у него стала, и бой был остановлен в виду явного преимущества во втором раунде.
            Зато третий бой удался на славу. Как прорвало меня тогда. И застоялся-соскучился я по грязному этому делу, что "кроме мордобития - никаких чудес". И сколько же всего накипело на душе за первые месяцы учёбы-службы!
Как заведённый, в какой-то прямо истерике, все три раунда пластался с атлетичным и хорошо координированным перворазрядником-старшекурсником третьего факультета. После боя поинтересовался он даже в раздевалке : "У тебя что, с учёбой нелады"?

            Если бы! Претензий к моей учёбе военному делу не только не было, а отдыхал я душой в освоении немногих на первом курсе воинских дисциплин. В силу природного любопытства небезуспешно постигал и общеобразовательные предметы.
            Единственный за всю учёбу "неуд" я схлопотал месяцем позже, в зимнюю сессию на экзамене по любимому со школы предмету-математике, и то при обиднейших обстоятельствах. Попросил товарищ помочь в решении задачки по математическому анализу. А когда передавал я ему "шпору", не поторопился он её принять, и зависла на полпути к нему моя рука с зажатой в ней бумажкой. Тут же бдительный преподаватель скомандовал:
       - Товарищ курсант, встать! Ко мне! Шпаргалку - на стол! На пра-во! Из аудитории шагом марш! - Так и лишился я зимних каникул.

            Ну, и собственно о хлястике - причине названия опуса и, в более узком смысле, очного знакомства с замполитом училища.
            Не принято выносить сор из избы, а вынужден таки признать: процветало "крысятничество" на курсе и не только нашем.
            За время учёбы что только ни исчезало бесследно и самым необъяснимым образом! Начиная с "гражданки", сданной по зачислению в курсанты на хранение в "каптёрку", и заканчивая военным имуществом, в том числе и боевым.
            Отправляясь поступать в училище, высокопарно заявил я родителям: "Мама-папа, спасибо, что вырастили. Паспорт и билет на поезд у меня в кармане, руки-ноги-голова на месте. Дальше я сам". Родители пытались слать денежные переводы, но сперва отправлял я их обратно, а потом, чтобы не тратиться, просто перестал получать, и через месяц они благополучно возвращались отправителю. Так что мама даже и обижалась: "Ты нас за родных не считаешь".
            Но не только стеснённые курсантским жалованьем обстоятельства приводили к тому, что частенько на мне замыкались цепочки пропаж, а ещё и некоторые наивные по-молодости и преждевременные соображения об офицерской чести.
             Именно пропажу хлястика (перчаток у меня тогда уже не было) обнаружил я декабрьским утром, когда старшина простужено просипел: "Курс, подъём! Форма одежды - номер пять"! - и командиры групп и отделений продублировали его команду. Двадцать градусов мороза да с ветерком в Прибалтике похлеще полтинника в Якутии будут, однако.
            Напялил я шапку с опущенными ушами, потом шинель, и какой-то излишне свободной она мне показалась. Не обнаружив хлястика, сонно подумал о незначительности пропажи и вклинился в один из двух зомбированных потоков, покидающих казарму каждый по своему лестничному пролёту. Построились-посчитались на плацу перед казармой и побежали все три курса укороченными по случаю морозной погоды маршрутами на физзарядку. Но, хоть и укороченный, каждый маршрут пролегал мимо штаба, перед которым с утра пораньше бдил почему-то замполит училища, переминаясь с ноги на ногу.
      - Курс, смирно! Равнение налево! - Подал команду старшина. Уже протопали было мимо, как вдруг подпрыгнул на месте и завопил замполит:
      - Курс, стой! - А дальше не очень понятно - возмущённо тычет рукой в сонную "коробочку" и приказывает:
      - Курсант, ко мне! - Старшина к нему за разъяснениями, но замполит отмахнулся, подбежал и самолично выдернул меня из строя.
            Зрелище я представлял из себя, прямо сказать, не очень приглядное. Уже ко времени окончания школы моя фигура была нестандартной (верх 50-го, а низ 46-го размера), и шинель досталась мне предпоследнего номера из имевшихся на вещевом складе. В карауле тепло было оборачивать её чуть не вдвое под поясным ремнем и руки по локоть прятать в широченных её рукавах, но без ремня и хлястика достигала она изрядного диаметра понизу, и выглядел я в ней ожившим караульным тулупом. Что и было замечено бдительным замполитовым оком.
      - Товарищ курсант, где ваш хлястик? - задал он мне вопрос, а когда тянул я руку к шапке отдавать ему честь, заметил и отсутствие перчаток: И где ваши перчатки?
            В простоте своей я возьми да и брякни ему:
      - Украли.
            А дальше состоялся примерно такой диалог:
      - Кто украл?
      - Не знаю.
      - Почему же вы заявляете, что их украли?
      - Вечером были, а утром исчезли.
      - Так вы утверждаете, что ваши товарищи - воры?
      - Я этого не утверждаю.
      - Советские курсанты не могут быть ворами. За нарушение формы одежды и клевету объявляю вам пять нарядов на кухню!
- Есть - пять нарядов на кухню.

            Ничем не отличались столовая училища и работы в ней от любых других армейских столовых. Разве только столы на четверых человек были покрыты белыми скатертями, да ещё между столовой и свинофермой курсировал старенький самосвал с наращенными бортами, доставлявший хрюшкам сытные и питательные пищевые отходы.
Честь заполнять кузов самосвала всегда предоставлялась "внеочередникам". Взяв за ручки заполненные доверху высокие тонкостенные баки, пара кухонных работников подносила их к самосвалу. Один взбирался на колесо, второй подавал ему бак, и совместными усилиями опорожнялся он в кузов. На следующем баке менялись местами - технология, отработанная годами.
            В первый же из объявленных мне замполитом нарядов колесо самосвала оказалось скользким от заледеневших отходов, потерял я равновесие и, тщетно пытаясь рукой нащупать дно кузова, погрузился с головой в сытную и питательную жижу...
            Не только губы тряслись у меня тогда от обиды-огорчения, а и всего меня колотило. Два года спустя, когда маялся бездельем в госпитале (угодил в реанимацию после плясок нацсознательных граждан на моих "оккупантских" костях), сформулировал я и даже записал в дневнике впервые возникшую после погружения здравую мысль: "Это всего лишь тело! С ним можно сделать всё, что заблагорассудится. В него можно легко и с самой мучительной болью войти. Но в душу, мою бессмертную душу, нет входа никому"!..

            Опасаясь, что опала командования, как инфекция, может перекинуться и на них ("скажи мне, кто твой друг",...), сокурсники стали меня сторониться. Признаться, и я не торопился "кучковаться по интересам".
            "Сколько волка ни корми",... - Таким уж я уродился, и словно тугая пружина всегда сжимается у меня внутри от пребывания в многолюдных сборищах. Тем крепче она сжимается, чем больше и дольше длится многолюдье, и просто жизненно необходимо мне время от времени полное одиночество.
      "Простор целебен! После тесноты,
      В которой слишком много значишь ты,
      Полезно обретение масштаба
      Ценой самосвержения хотя бы"! - И шлялся я в свободное время и ночами, когда не спалось, в лесистых местах училища и по берегу озера, таясь от патрулей, караульных и кого бы то ни было, пополняя безлюдьем израсходованные силы.

            В целом не очень веселым было начало взрослой и самостоятельной жизни. Но всяк ищет и находит утешение, где и в чём только может. Мне утешением (и друзьями-собеседниками-советчиками) были книги.
Знатна и богата была трудами-авторами библиотека училища. Да удалось втереться в доверие к прелестнейшей библиотекарше скорочтением и своевременным возвратом прочитанного, благодаря чему вначале стала она меня включать в очередь на прочтение неизведанных ранее вкусностей, а потом и "правом первой ночи" при поступлении новинок наделила.
         "Страдайте, обреченные на страдания! Идите к смерти, обреченные на смерть! Иди, страдай, умри, но будь тем, чем ты рождён - Человеком"! - Вдохновлённый этой рекомендацией Ромена Роллана своему герою Жан-Кристофу, все две недели зимних каникул остервенело долбил я скребком накатанные ледяные дорожки, до пота лопатил нескончаемо падавший снег и метлой вносил заключительные штрихи в чистоту территории училища в компании таких же, как сам, двоечников и "залётчиков".

         И разгоралось негасимое никакими силами невидимое пламя внутри: "Врёшь - не возьмёшь"! Теплее даже от него становилось, когда ночами ворочался я с боку на бок в пустой и холодной казарме.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 29.11.2020 в 08:52
© Copyright: Владимир Иванов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1