Длинная песня


Сергей Петров

«Что такое Чирома»
или
«Когда я был маленьким»

В это трудно поверить, но было такое время.
Хотя, что такое – время?
Как говорят знающие люди, в отдельном, самостоятельном виде, его и вовсе не существует.
Время неотделимо от пространства, скорости, ещё от чего-то…
Так, что такое – время?
Может быть, промежуток между началом химического, физического, термоядерного процесса и его окончанием?
Промежуток между началом движения от точки ИКС к точке ИГРЕК и…
А вдруг, сначала был конец, а уже потом –
начало? Может быть точка ИГРЕК была точно
посередине, а не в конце и не в начале?
А может быть начала и вовсе не было?
Кстати, середины тоже, вполне, могло не быть…Миллион лет это много или мало?
А миллиард?
Много, для чего?Ерунда — это всё.
У времени, которое неотделимо, есть запах и вкус, я это точно знаю. Такой яркий вкус и такой ни с не сравнимый запах!
Вот, о вкусе и запахе времени я и хочу рассказать тому, кто по времени следует после меня. А может быть, наоборот, до меня? Главное – не вместе со мной и потому он этого вкуса, этого запаха, этих примет - не знает. Он – не знает, а я возьму, да и расскажу.

Баллада о детстве в прозе


Что такое Чирома

Мы все слушали радио, в те времена. Оно нам заменяло всё, и телевидение, которого ещё не было, то есть, было где-то там, за горами за лесами, но ещё не внедрилось в широкие массы, и всеохватный интернет, о котором даже представления не имелось, даже мечта такая не проклёвывалась, и проигрыватель, который, если и был, то далеко не в каждом доме. Оно вообще никогда не выключалось, наше радио, разве что на ночь. Или оно ночью само не работало… Мне это неизвестно. Чего не знаю, того не знаю. С утра, во всяком случае, здоровались. Я однажды слышал. Сначала в радио что-то там пикало, потом бодрый мужской голос произносил: «Московское время шесть часов ноль минут. С добрым утром, товарищи!» Потом звучал гимн Советского Союза. Хором.
И целый день, все всё слушали. Всё подряд, включая гимн. Ну, и я, конечно, слушал. Новости слушал, хотя мало что понимал, радиоспектакли, это уж обязательно, «Угадайку» слушал, артисты там пели, детскими голосами: «Кто загадки любит – тот нас и услышит, кто их разгадает, тот нам и напишет…» Отчётливо помню концерты, по заявкам радиослушателей… Там песни звучали. Песни я любил. Марш нахимовцев особенно мне нравился. Я его напевал, как мог.
В таких, вот, концертах часто звучала красивая песня с жутко непонятными словами. Мне эти слова слышались так: «Ариведер Чирома» Я недоумевал, - что бы это такое могло быть. Наверное, что-то важное, потому что в песне повторялось несколько раз, и так напевно, протяжно: «Ари-и-и веде-ер Чиро-ома…» Важное, но непонятное, вот, что обидно. Не менее часто звучала другая песня, «В парке Чаир» называлась. Там, ещё, розы распускались, в этом парке. Чаир, не очень понятное слово, чаи там, что ли, распивают… А парк – понятно. В парках я уже бывал. Может парк так называться – Чаир? Может. Но только если в парке повсюду стоят столы, на столах – горячие чайники и все пьют чай в накладку, а по бокам всё время распускаются розы, потому что там тепло – от горячих чайников.
А как насчёт Чиромы? Это теперь, с высоты неимоверного количества знаний, нажитых в течение долгих десятилетий, мне случайно стало известно, что говорить следовало не так, а вот как: «Ариведерчи Рома». Что на звучном итальянском означает «до свидания, Рим» …
Ну, то есть, приехал кто-то в этот самый Рим из какого-нибудь захолустья, скажем, из Бари, поболтался какое-то время по вечному городу, но не вечно же по нему болтаться - пора уже и честь знать, возвращаться в своё захолустье. Человек из Бари бросает монетку в фонтан и говорит: "До свидания, Рим, может, ещё увидимся. (Хлюп-хлюп – слезинка – и прямо в фонтан). Я, со своей стороны, не против. Надеюсь на взаимность». Или - что-то в этом же роде. А тогда... Я про себя прикидывал про эту Чирому, и так, и этак, наконец, решился спросить. У бабушки.
«Бабушка, что такое Чирома»? А бабушка была по-своему строгая. Она учительницей русского языка и литературы работала. Педагогом. Точнее – советским педагогом. Неточностей и неясностей не одобряла. «О чём ты говоришь, Сергей? (Заметьте, не Серёжа, не Сергуня, не Серёженька, как обычно, а именно Сергей. Это – включился педагог). Какая Чирома? Выражайся яснее». Я ей – «Ну, песня такая. Всё время поют про эту самую Чирому, буквально, каждый день, а я не понимаю, что это такое». «Не знаю – отвечает бабушка – я такой глупой песни не слышала. Вот, про летят перелётные птицы, например, – слышала, а про твою дурацкую Чирому – нет».
Я думаю, что она нарочно так сказала. В назидательных целях. Наверное, всё-таки слышала про Чирому, но в целом не одобряла песен на нерусских языках, потому что данные языки не преподавала. Вообще, в этих песнях на нерусских языках наблюдается какая-то фривольность. Некая злонамеренность ощущается, и отсутствие должной дисциплины. Вот, что, должно быть, думала бабушка.
Так я и оставался ещё долгое время в недоумении, по поводу Чиромы. А вечером, когда с работы вернулся отец, бабушка ему сказала озабоченным тоном: «Игорь, обрати, наконец, внимание на сына. Во-первых, он всё время крутит в руках прядь своих волос. Это ненормально. Во-вторых, у него слишком много нелепых фантазий в голове. Он часто атакует меня очень странными вопросами. По-моему, пора ребёнка показать психиатру».
Не помню, что на это ответил отец. Вообще-то, в это время он готовился к защите диссертации на тему «Высокопрочные, предварительно напряжённые болтовые соединения», так что ему явно было не до моей пряди волос. Короче, психиатру меня не показали. Ни в тот раз, ни позднее. Может, и зря, что не показали, потому что вопросы, которые у меня в голове вертелись, странными показаться могли кому угодно.

Большая стирка в дровяном сарае
Вот, например, никогда я не понимал, почему лиса – Патрикеевна. Кто такой этот таинственный Патрикей? Папа её, что ли? Покажите мне этого Патрикея, очень хочется его увидеть. Ну, медведь – он Топтыгин, это более или менее понятно. Заяц – он трусишка серенький, тоже понятно. Таким отчество не положено. А волк? У него какое отчество или фамилия? С волком всё гораздо сложнее. С одной стороны, волк кусается и даже способен кого-нибудь съесть. Целиком. С другой стороны, есть в нём что-то глубоко симпатичное. Он Ивану Царевичу, вон, как помогал. Где бы этот Царевич был, если бы не серый волк? Был бы он в глубоком пролёте… Тогда, может быть, серый волк – Никанорович? Или – Севастьянович?
С такими мыслями, наморщив лоб от усиленной работы извилин, я пошёл гулять. Вместе с бабушкой. Вообще-то я больше люблю гулять один, но в этом случае дальше двора дома №26 по улице Жуковского мне уходить нельзя. Попробуй только выйти со двора - порки не избежать. Если узнают. А они - точно узнают. Вот, к гадалке не ходи – узнают. Кто-нибудь - да расскажет. «Ваш-то Сергей выходил вчера на улицу». Ябеды-колябеды. Тут-то и прозвучит страшное: «Иди сюда. Снимай штаны. Нагнись…»
Словом, – мы идём по улице Восстания к Невскому проспекту. Бабушка ведёт меня за руку.
Впрочем, давай так, мой потенциальный читатель, если ты вообще у меня будешь, что далеко не факт, давай так; представь себе, что не бабушка ведёт меня за руку, а, напротив того, я веду тебя, потенциальный читатель, за руку по улице Восстания к Невскому проспекту. Мы поворачиваем с Жуковского на Восстания, направо, но ещё не повернули окончательно. Пересекаем Жуковского. Там, чуть вдалеке, улица упирается в Лиговский проспект, покрытый булыжником, и видна разбомбленная Греческая церковь. По булыжнику Лиговки грохочет телега. У неё деревянные колёса, а обода - жестяные. Жесть стучит по булыжнику, прыгая с одного на другой. Грохот здоровенный. Это, вообще, пожалуй, основной уличный звук. Телег-то много. А машин, маловато, хоть они и гудят о чём-то своём. На Восстания, недалеко от углового гастронома, стоит мороженщица с тележкой. «Ленхладокомбинат» - написано на её тележке. «Бабушка, купи мне мороженного, пожалуйста, ну, пожалуйста». «Нет, Серёжа, не сегодня. Ты во сне чего-то кашлял. Я слышала. Кто же есть мороженное, будучи таким простуженным, скажи на милость».
Хотя, что я путаю… Читатель, надеюсь, хотя бы ты – не простужен? Хочешь, я куплю тебе мороженного? По глазам вижу, что хочешь. Выбирай. Есть эскимо двух видов, с глазурью и без глазури. Без глазури – гораздо дешевле. Потому что – молочное. А с глазурью – гораздо вкусней. Хотя и дороже. Потому что – сливочное. Но я за деньгами не постою, по такому случаю. На тебе, читатель, эскимо. С глазурью. Держи, за палочку. Снимай серебряную оболочку и кусай. Только осторожнее, а не то – нос и щёки вымажешь и будешь, как чумичка. Кто такая чумичка? Я не знаю. Наверное, какая-то такая, у которой нос и щёки вымазаны в мороженном. А это – не дело. Мы же – идём не куда-нибудь, а к Невскому проспекту! Ты доел эскимо, читатель? Тогда достань носовой платок и вытри губы. Ах, нет носового платка? Беда мне с тобой, читатель. Ну, на тебе мой. Потом постираешь и вернёшь.
Вот, на другой стороне Восстания – автохозяйство, сразу за ним – вход в сад. Зимой там заливают каток, где отец однажды пытался научить меня кататься на коньках. У меня – не получалось. Я всё время падал, как подкошенный, а отец громко приговаривал, обращаясь к ловким конькобежцам, которые горделиво скользили вокруг нас: «Посмотрите на этого болвана, он не умеет кататься на коньках»! Отец, таким образом, надеялся пробудить моё самолюбие и стремление овладеть очередным навыком, но пробудил лишь стойкое отвращение к процессу катания, как к таковому. Ах, если бы только он не говорил: «Посмотрите на этого болвана…»
Сразу за входом в сад тянется длинное здание школы… Проходим школу. А вот и Невский. Сквозь остаток Восстания на противоположной стороне Невского проспекта виден огромный плакат – не плакат, короче, большое полотнище, на котором нарисован всадник в папахе и бурке, рядом с ним – заснеженная вершина и написано: «Курите папиросы Казбек». Я – сам прочитал. И тебе вслух прочту, запросто. Я ведь уже научился читать. По вывескам. Мама показывала, где буква А, где Б…
Левее полотнища с Казбеком – такой же по размеру портрет товарища Сталина. На углу Восстания и Невского что-то копают, за дощатым забором. Говорят, там будет метро. Как в Москве. Так говорят, что – как в Москве. По Невскому проспекту идут трамваи. Машин здесь больше, чем на Лиговке, а телег – меньше. Мы с бабушкой катаемся на троллейбусе, по всему Невскому и дальше, до самого троллейбусного кольца, а потом возвращаемся домой.
Вот он, наш двор. Около парадной стоит точильщик. Он принёс на плече точильное устройство, такой лёгкий станок, где наждачный круг приводится в движение ножной педалью.
Мастер жмёт на педаль. Всё жмёт и жмёт. Круг вращается, искры летят, точится, всё, что должно точиться.
Точильщик кричит во всё горло: «Ножи точить! Топоры-топорики! Точим, что хочим! Точим всё подряд, люди говорят!» Он призывает клиентуру. Клиенты – будут. Ножи, ведь, действительно нужно точить, время от времени. А также и топоры-топорики.
Всю середину двора занимает большой дровяной сарай. Вокруг этого сарая мы бегаем, когда играем в «казаков-разбойников» или «колдунов». Когда бегать надоедает – садимся на корточки и дуемся в ножички или фантики. Во всю длину сарая идёт коридор со множеством дверок и дверей. Почти у каждой квартиры в нашем доме – своя дверка в сарае. За дверкой – дрова, запасённые на зиму. В каждой квартире – своя печка. Печку нужно топить. Дровами. Дрова нужно хранить. Где? Правильно. В сарае. За своей дверкой. Никакого центрального отопления ещё не существует в природе. Никаких прачечных, куда можно сдать бельё и получить назад чистое – тоже не существует. Тем более – стиральных машин. Но в большом дровяном сарае есть полуподвал. В полуподвале есть топка и несколько огромных чанов, где можно нагревать воду. И есть такие горизонтальные подобия стиральных досок, где можно отстирывать пятна, и есть большое корыто, где бельё можно полоскать… Словом, все удобства.
Женщины нашего дома сговариваются о дате большой стирки, приносят по охапке дров, нагреваю воду до кипения в одном из чанов, в другом – просто нагревают, и – вперёд. В один чан – кипятим, на стиральную доску – отстирываем, в другой чан - ещё нагреваем, в корыто – полощем, добавляем синьки, потом, совместными усилиями, – выжимаем, выкручиваем, как следует, потом - раскладываем чистое постельное и прочее белье по тазам и лоханкам, несём на чердак – сушить. Там темновато, но натянуты верёвки через весь чердак. Развешиваем бельё по верёвкам, запираем чердак на замок, чтоб бельё никто не уворовал, и расходимся по квартирам.
Большое дело сделали, однако! Простыни – чистые, пододеяльники – как новенькие, подзорники сияют белизной. Что такое – подзорники? Такие полотнища с кружевами, что свешивались с боков кровати до самого пола. Красота, кто понимает. А сколько всего обсуждено и рассказано, пока стирали! А как смеялись, когда выжимали бельё, и одна женщина легко перетягивала другую. «Мясов в тебе, подруга, маловато…». А дровяная складчина!
И ты, читатель, всё ещё спрашиваешь меня, откуда брался этот самый коллективизм, о котором ходит столько толков, когда обсуждают «этих русских»? Полноте. Оттуда и брался, потому что друг без дружки – не выжить! По крайней мере – не выжать. Как хочешь – и не выжить, и не выжать. Кстати, читатель, тебе самому ничего не надо выстирать? А то – давай. Я могу. Меня жизнь научила.
Только сначала верни мне носовой платок, который я тебе одолжил на улице Восстания.
Кстати, читатель, ты случайно не знаешь, почему лось – сохатый? Нет? Жалко.
«Бабушка, почему лось – сохатый? Он, что ли, соху за собой тянет?»«Ничего он не тянет. Просто, сохатый и всё тут. Так его называть положено». И снова бабушка озабоченно говорит отцу: «Игорь, обрати, наконец, внимание на сына. Он, по-прежнему, крутит прядь волос и задаёт дикие вопросы».

По-собачьи, но – не топором

Успешно защитив диссертацию насчёт напряжённых болтов, после всех банкетов и славословий по этому поводу, отец наконец обратил внимание на сына. Но моя закрученная прядь волос его как-то не взволновала. Его взволновали совершенно другие аномалии. Дело в том, что когда я был маленьким, то плавать, почему-то, не умел совершенно, даже по-собачьи. Моего отца это раздражало. «Что значит никто его не учил... Это – неважно. Он кто? Он мальчик. Будущий мужчина. Мужчина должен быть мужчиной. В любом возрасте. Мужчина, в числе прочего, должен уметь плавать. Кролем, брассом и на спине».
Тем летом мой отец решил наконец-то преодолеть позорную нехватку мужских качеств и свойств у пятилетнего сына, у меня, то есть. Причём, не путём долгих и последовательных уроков и упражнений, от простого – к сложному, но одним махом. А чего тут, собственно, разменюкивать и рассусоливать? Долгие проводы – лишниеслёзы.Последовательные уроки и упражнения со страховкой – это для маменькиных сынков. А мы – не таковские.
Мой отец прошёл две войны. Финскую и Отечественную. Это было недавно. Я имею ввиду, когда я был маленьким, - его две войны были относительно недавно. Фронтовой дух ещё не совсем выветрился. На фронте подобные вопросы, как известно, решались быстро и кардинально. «Старший лейтенант Петров, выполняйте приказ!» «Есть, выполнять приказ». Раз – и решено.
Вот, примерно в таком духе и действовал мой отец. Мы с ним пришли на берег залива. Дело было в Дубках, где в то лето отец снимал для нас с бабушкой дачу, так что идти было недалеко. На берегу оказалась готовая к путешествию лодка – весла в уключинах. Откуда она взялась, я не знаю. Должно быть, отец время от времени арендовал лодку у кого-нибудь из местных, для рыбной ловли или других нужд. В этот раз я и оказался «другой нуждой». Я был посажен в лодку, отец стукнул вёслами, и мы поплыли. Плыть тоже оказалось недалеко – до глубины. На том месте, где отец бросил грести, было, наверное, метра два с половиной от поверхности до дна морского. То есть, чтобы мне утонуть, глубины хватило бы с гаком. «Ну-с, учимся плавать – сказал отец. Дело очень простое. Любой дурак может научиться плавать. Даже ты. Как именно болтать руками-ногами – сам поймёшь, если не хочешь пустить пузыри». С этими словами отец схватил меня за поясницу и выбросил из лодки метра, наверное, на два от борта. Я испугался. Я ударился об очень твёрдую воду, так мне, по крайней мере показалось. Я погрузился в твёрдую воду с головой. Солнце еле поглядывало сквозь зеленоватую толщу… Я чуть не захлебнулся, так мне тоже показалось. Я ошалело вынырнул на поверхность, сам не понимаю, каким образом. Я отфыркивался и отплёвывался. Борт лодки возвышался неподалёку. Он кругами расплывался у меня в глазах, потому что по лицу потоками лилось и струилось нечто, ставшее жидким. Я, отчаянно заболтал руками-ногами, в надежде ухватиться за лодку. Я совершенно не хотел «пускать пузыри». Если хотите, я героически боролся за жизнь… Борт лодки, слава тебе Господи, постепенно, но неуклонно приближался, глаза уже искали, за что бы там уцепиться, рука уже тянулась, как отец шевельнул вёслами, и лодка вновь отдалилась от меня на первоначальное расстояние. Ух, как страшно было! Реально, никакая опасность мне, конечно, не угрожала. Прекрасно плававший отец контролировал ситуацию и был готов в любую секунду прийти мне на помощь. Но в ту, данную минуту, сознание отказывалось понимать действительное положение вещей. Я ещё отчаяннее заболтал конечностями. Как будто бы, получалось уже немножко лучше. Так повторялось несколько раз, пока, внезапно, я не почувствовал под ногами твёрдую опору дна. То есть, понемногу от меня отгребая, отец «заманивал» меня к берегу. Я ошалело стоял по пояс в воде, не веря собственным ногам, а отец сидел в лодке. Мы молча смотрели друг на друга. Наконец отец промолвил: «Я же говорил, что любой дурак может научиться плавать. Вот, и ты, считай, научился».
Это чистая правда. Я научился. Я умею плавать кролем, брассом, на спине, на боку, даже баттерфляем умею. Любое умение даром не даётся. За него всегда приходится платить. Так или иначе. Какую цену – это другой вопрос. А в тот день я лежал на горячем песке и грелся. Солнце было в зените. (Заметьте, в зените, а не в динамо или спартаке. Зе-нит чемпион! Зе-нит чемпион)! Я обсыпал себя этим мелким песком, который налипал на мокрое тело, покрывая его ровным сплошным слоем. Получался – негр. Или – араб. Что кому больше нравиться. А потом, - потом я пошёл купаться, с гордостью миновав компанию не умеющей плавать малышни, которая скакала по колено в воде, с воплями: «Баба сеяла горох, прыг – скок, прыг – скок». Только по колено, и не глубже. А почему? А потому что им «слабо», вот, в чём дело. А мне – не «слабо». Я плыл по-собачьи, оставляя за собой мутную струю смываемого с тела песка. Я – плыл! Да, это здорово. Это здорово, плыть, выплывать, даже если по-собачьи. По-собачьи – лучше, чем топором – и на дно. Мне так кажется, по крайней мере.
Кстати, я догадался, почему лось – сохатый. Он в воде намок, а потом на солнышке сох. Сох, сох, да так до конца и не высох. Вот, такая Чирома.

День рождения со слоном

Не знаю, для кого устраивали такой обильный праздник, для детей или взрослых. Скорее – для взрослых. К нему долго готовились. Где-то что-то закупали, с утра жарили-парили… За стол у нас дома садилось человек пятнадцать родственников и знакомых. Стол специально раздвигали. Целая история.
Бабушка вносила свой знаменитый пирог с капустой. «Ах, Анна Николаевна, какой у вас всегда замечательный пирог!» Как жаль, что тебе, читатель, не доведётся его попробовать. Теперешний пирог с капустой – не чета бабушкиному. Не тот коленкор. И тесто не то, и капуста не та… Вообще, всё не то. А холодец с хреном? А селёдочка с лучком и заливкой? А солёные горькушки со смородиновым листом и чесночком? А мочёная брусника? А твёрдого копчения колбаса, нарезанная тоненько-тоненько?
Заметь, читатель, это всё - холодные закуски. Про горячие блюда, про гуся с яблоками, например, я и говорить не стану, чтобы ты слюной не захлебнулся. Словом, взрослые наворачивают всю эту закуску, чокаются, чего-то там говорят… А я - чуть поел и кинулся рассматривать подарки.
Вот, какая-то куртка… Так, волчок… Как будто у меня волчков мало. Да у меня их… Неважно. Это всё ерундовская ерунда. А вот это – дельная вещь. Набор «Юный охотник». Тут ружьё с курком, большая пуля с пружиной и мишень – Серый Волк Никанорович. На том конце пули, который летит в цель, байковая нашлёпка, чтобы била мягче. Пулю с пружиной вставляем в ствол, курок крючком зацепляет пружину и натягивает её, насколько нужно. Спускаешь курок – крючок отцепляется, пружина сжимается, и пуля летит прямо в Серого Волка. Или – мимо. Это, как получится.
«Таня, видишь, какое ружьё? Оно стреляет! По-настоящему! Нравится? Как это, неинтересно? Да, ну тебя. Ничего-то ты в ружьях не понимаешь».
Это мамина подруга, Лида Вишневская, привела к нам в гости свою дочку, мою ровесницу Таню, чтобы у меня была своя компания. Тоже мне компания – девчонка. Да ещё и задавака – в музыкальную школу поступила и воображает… Тут гости начинаю кричать: «Танечка, спой! Спой, Танечка! Вы слышали, как Танечка поёт? Это прелесть, что такое. Давай Танечка, залезай на стул и пой. Спой эту, вот… Которая смешная. Про Шуру».
Таня охотно залезает на стул и поёт: «Я Шура, ребёнок нежный. Я – Шура, я всё могу. Все мужчины меня знают, в кибинеты приглашают… Я - Щура, я всё могу». Чушь какая-то. Не понимаю, чего они хохочут. Да ещё и аплодируют так громко. Ей аплодируют. А она то. А ОНА ТО – РАСШАРКИВАЕТСЯ И КЛАНЯЕТСЯ! Интересно, это у кого день рождения, у меня или у Тани? Я тоже, может быть, желаю спеть. Я тоже хочу, чтобы аплодисменты…
Словом, я залезаю на тот же стул и громко-громко пою мою любимую песню, не про какую-то там непонятную Шуру, которая зачем-то ходит по кабинетам, а про юных нахимовцев. Такая здоровская песня: «Солнышко светит ясное, здравствуй, страна прекрасная! Юные нахимовцы тебе шлют привет. Туру руру ру. Туру руру ру». Ну, и так далее. Пою и чувствую себя на капитанском мостике, рядом с капитаном. Я – в бескозырке, на мне – большой воротник с тремя каёмками по краям, брюки-клёш, я – юнга, я - сигнальщик и надо мной, на ветру, гордо вьётся военно-морской флаг!
Взрослые опять хохочут. Чего они, глупые, хохочут? Ничего тут нет смешного в этой замечательной песне. Восхищаться надо такой песней, а не хохотать.
Оказывается, они надо мной хохочут. Один говорит: «Какой большой слон Серёже на ухо наступил». Другой говорит: «Слон был не большой, а просто огромный. Зато спето громко и старательно. За старание имениннику многое можно простить». И опять хохочет. Как я не люблю, когда надо мной смеются. Прямо-таки – не выношу. Если бы я специально сделал что-нибудь смешное, если бы я сам захотел их насмешить – тогда – ладно. Тогда – ничего. Даже хорошо, захотел – и получилось. Но, ведь я не хотел. Вернее, я – восхитить хотел – а не получилось. Так неприятно, когда не получается. Так стыдно…
Это - как с дверями на кухне. Как-то я сидел на кухне с бабушкой и соседкой, Полиной Алексеевной. Должно быть, я чего-то там хулиганил… Не помню, что именно произошло, только наша добрейшая соседка мне и говорит: «Серёжа, если ты будешь продолжать в том же духе, мы с бабушкой посадим тебя между дверей и запрём. Будешь там сидеть».
Там, такие двойные двери были, наружная – на лестничную площадку и внутренняя, прямо на кухню. Между ними маленькое пространство. Сантиметров тридцать, наверное. Тесно там, короче говоря. Вот туда меня грозились посадить. А я на это отвечаю: «Подумаешь, посадите… Я там всё разнесу, переломаю и выйду на волю». «Так что, посадить тебя, чтобы ты всё переломал и разнёс?» - спрашивает Полина Алексеевна. Я говорю: «Давайте, сажайте, если вам дверей не жалко». И сам иду, становиться между дверями. Потому, что, так был уверен в себе, так про себя верил, мол, только клочки пойдут по закоулочкам от этих дверей, даже и не сомневался ни секунды. Вообще верил – победителен я и неуязвим! Встаю в это пространство, между дверями, с непреклонным видом. Соседка захлопнула внутреннюю дверь и закрыла её на задвижку. Я бодро пытаюсь приступить к разнесению, но довольно быстро понимаю всю тщетность и бесполезность своих усилий. Двери оказались гораздо крепче, чем я думал. Много крепче. Я всё уяснил, про эти чёртовы двери. И ещё я понял, что не хочу оттуда выходить и не выйду никогда. Стыдно мне выходить, потому что – не получилось. Я сказал, что сделаю – и не смог. Не смог!
Эти двери я и потом, когда стал взрослым мужчиной, вряд ли бы разнёс. А вот с огромным слоном, который мне на ухо наступил, справиться можно. Не так быстро, как хотелось бы, но можно. Я, по крайней мере, справился. Я эту обиду так в душе затаил, что решил петь, без остановки. Пусть, себе, смеются.
Пел, пел, долгие годы, про себя пел, вслух, если в лесу или в ванной, пока не напел себе музыкальный слух и память.
Таким образом, тот день рождения можно считать днём рождения музыкальных возможностей автора. Читатель, хочешь, я и твой слух разовью? Не хочешь? И правильно делаешь. Я, с тех пор, остерегаюсь браться за невыполнимое, чтобы не позориться. Посему, не стану я браться за это дело, музыкальное твоё развитие. А если ты и без моей помощи вполне себе музыкально развитой, то и слава Богу. И флаг тебе в руки. Пой, читатель. Даже если про непонятную Шуру. Всё равно – пой. Хорошее дело.

Конструктор непонимания

Вечером отец свой подарок мне не показал. Отложил до утра, с тем, чтобы без суеты, без лишних разговоров, с толком и расстановкой, с максимальным, можно сказать, эффектом, мне его вручить. «Сергей, иди сюда. Смотри. Я купил тебе конструктор. Вещь очень интересная и очень-очень полезная. Так… Открываем коробку… Вот, запоминай – эти планочки с дырочками можно скреплять в любом месте, где есть дырочки. В дырочку (она правильно называется сверление) вставляешь винтик, вот, такой. Этот же винтик вставляешь в такую же дырочку на другой планке. Вот, так. На винтик накидываешь шайбочку. Потом надеваешь гайку, попадаешь в шаг резьбы и заворачиваешь её, вот, этим гаечным ключом. Видишь, планки теперь скреплены. Скреплять их можно в любом количестве – хоть столько, сколько есть в наборе. Теперь, посмотри на эти чертежи. Здесь показаны все элементы, которые есть в конструкторе, а здесь – принципиальные схемы того, что можно собрать из этих элементов. Обрати внимание – тут есть колёсики и платформы, можно собрать тележку… Можно собрать макет подъёмного крана. Паровоз… Башню… Что хочешь, можно собрать. Сначала мы будем собирать так, как показано на чертеже, а потом – включим собственную фантазию. Инженерную фантазию. Ну, что ты хочешь собрать первым делом?»
Как ты думаешь, читатель, что я хотел собрать первым делом? Правильно. Ничего я не хотел собирать ни первым делом, ни вторым. Я слушал всю эту ахинею, для меня, по крайней мере, ахинею, которую с увлечением произносил отец и понимал только одно – скука смертная, этот конструктор. Колёсики-шмалёсики… подумаешь, экая невидаль!
Отец, не дожидаясь ответа на свой вопрос, сел на пол и с горячностью начал что-там собирать, поглядывая на чертёж. Понятно, он – инженер-строитель, оттого ему и занятно было этим заниматься. Я посмотрел-посмотрел, да и пошёл куда-то, не в силах дольше выносить монотонность сборки конструкции из деталей конструктора, в соответствии с чертежом.
Лучше бы я этого не делал. «А-ну-ка, вернись!» - крикнул отец. Возвращаюсь. «Я тут для кого время трачу, этим конструктором занимаюсь? Для себя, что ли? (Честно говоря, по-моему – больше для себя). Тебе, что, даже конструктор неинтересен?» Отец посмотрел на меня долгим гневным взором. Я думаю, отчасти даже презрительным взором. Так на меня, однажды, смотрела, сидя на высоком суку, хищная птица с загнутым клювом. Смотрела птица и думала: «Что за глупое создание – не умеет летать. Подумать только, не уметь летать, когда это так просто».А я, в свою очередь, так смотрел на дождевого червя: «ходить не умеет, нелепое существо…»
Отец помолчал и добавил с горечью: «Из тебя, Сергей, болван ты этакий, наверняка, только говночист выйдет. Но на черпак тебя не поставят, учти. Не осилишь ты черпака. Останешься на подхвате».
Отец встал, оставив разбросанный конструктор на полу, отряхнул брюки и ушёл в свой кабинет.Ну, что тут сказать… Обидел я его. Сильно обидел. Отцу так хотелось вылепить из меня свою смену, будущего коллегу, сотоварища… Причём, с точки зрения будущего, строители всегда нужны, во все времена. Это же верный кусок хлеба. Настоящая мужская профессия…
Не вышло. Материал сопротивлялся. Хотя отец вполне мог эту ситуацию предвидеть. Он же был специалистом по сопротивлению материалов, по сопромату, то есть.
Вообще говоря, не стоит ни из кого вылеплять нечто, по разумению вылепляющего. Вряд ли получится. А вылепится то, что и должно было вылепиться. Что природа заложила. Разумеется, я это для себя сформулировал десятилетиями позже. А тогда просто почувствовал абсолютную чуждость для себя всех этих колёсиков, гаечек и шайбочек. А особенно – чертежей.
Но – не планочек. Планочкам я в момент нашёл применение. Эти планочки – мечи для моего театра. Богатырские мечи! Не исключено, даже, – мечи-кладенцы. Правая рука может сражаться с левой рукой? Может, если считать, что правая рука – это чудо-богатырь, а левая – из этих, самых, которые псы-рыцари… Посмотрим, какая рука победит, хотя наперёд было ясно, что победит правая. Русские чудо-богатыри всегда побеждают. Эхо прошедшей войны всё ещё стояло в воздухе, в самой атмосфере окружающей жизни. Слишком длинной и слишком жестокой была эта война, чтобы взять и разом закончится в один день, даже если это – День Победы. Эхо войны, постепенно затухая, ещё долго отзывалось в наших играх, в историях и байках, которые мы, дети, друг другу рассказывали, в книгах и фильмах, которые нам нравились.
А ещё у меня была любимая детская муфта, в виде медведя. Тогда зимой все ходили с муфтами. Женщины – точно с ними ходили. Удобная, кстати, вещь. Руки не мёрзнут. Внутри муфты есть карманчики. Там можно носить губную помаду, носовой платок, ключи от квартиры… Заменяет одновременно и перчатки, и дамскую сумочку.
Так вот, этот муфтяной медведь стал главным персонажем в спектаклях, которые разыгрывали правая рука вкупе с левой. Я держал переднюю лапу медведя вместе с планочкой и махал ею. Левая рука, с такой же планочкой, дралась с медведем, но всегда проигрывала сражение. Чего они сражались? Чего-чего, за Василису Прекрасную они сражались, понятное дело.
Василиса была нарисована в моей любимой книге сказок «Радуга-дуга». Она была очень красивая. В синем сарафане до земли. На рукавах – золотые позументы. В кокошнике. С длинной косой… За неё стоило сражаться. Правда, некоторые сказки утверждали, что Василиса была Премудрой… Неважно. Всё равно, Прекрасная. Так, и не иначе.
«Жаль, что теперь никто ни за кого не сражается, а только в сказках» - помню, думал я тогда. Я ещё не знал, что очень даже сражаются. Только не мечами. Хотя, мечами – тоже. Иногда.
А мы с отцом, как друг друга не поняли в тот раз, так это дело и тянулось долгое время. К сожалению. Только, теперь ничего назад не вернёшь. Хотя… Кто знает. Время… Таинственная штука. Оно есть или его нет?

«Геркулес» с рыбьим жиром

В театр я играл по понятной причине. Я уже побывал в настоящем театре. Настоящим театром я был очарован и пленён!
В кукольном, на улице Некрасова, я тоже побывал, он мне понравился, конечно, но не до такой степени, как живой, всамделишный театр, куда меня привела мама. Она ведь работала балериной в кордебалете Театра Музыкальной Комедии. Там я побывал за кулисами. За кулисами! Я видел всю эту механику, которая поднимала и опускала штанкеты, на которые подвешивали задники, горизонты и детали декораций. Я видел люки, из которых можно вылезать на сцену, как из погреба. Я видел прожектора и «пистолеты» с разноцветными фильтрами, по бокам и над планшетом сцены, которые то зажигались, то почти гасли, подчиняясь воле осветителей. Хочешь рассвет – вот, тебе рассвет, закат – всегда пожалуйста, молнию – молния на месте… Волшебство, одним словом.
Но самая сказка – это реквизиторский цех. Шпаги, кинжалы, копья, дротики, пистолеты, ружья… всё, что душе угодно! Зайдешь, посмотришь, глаза разбегаются. «Защищайтесь, дон Диего, я вызываю вас на поединок!» Хвать, шпагу в руки, пока не шуганули…Я подобного богатства и не видел никогда, и даже не думал, что такое возможно.
А вот, и мама, в театральном гриме и костюме. Вроде бы – мама, а вроде бы – уже не совсем мама. Поди, разбери…Мне здесь так нравится, так нравится – жалко уходить. Я хочу быть в театре. В гриме хочу быть. В костюме. Как мама, как весь кордебалет, как солисты, даже как оркестр.
Вот они, музыканты, в антракте вышли на закулисную лестницу покурить. Балагурят, ав руках кларнеты, флейты да гобои. То один, то другой – как задудит! Дирижёр во фраке прошёл. Фрак – вот это вещь! Красота! Не чета той куртке, что мне на день рождения подарили.
Если я стану артистом, то, может быть, тоже во фраке пройдусь, раскинув фалды, как крылья.
Третий звонок. Сейчас, сейчас музыканты займут свои места, инспектор оркестра даст ноту… Короткая настройка. В оркестровую яму входит дирижёр. Два световых луча на нём скрещиваются. Аплодисменты. Струнная группа стучит смычками по пюпитрам… Дирижёр поворачивается лицом к залу, слегка кланяется. Поворачивается к дирижёрскому пульту. Открывает партитуру. Поднимает палочку. Обводит музыкантов внимательным взглядом… Секунда – и грянет музыка! Начинается спектакль.
Это идёт «Фиалка Монмартра». Уличная певица бредёт по парижским улицам, поёт и всё пытается продать букетик фиалок, но никто не покупает. Или наоборот, певица поёт, ожидает заработать пару их монет, как там они называются, а ей, вместо монет, кидают букеты вчерашних, ни на что не годных фиалок. Вот, точно не помню. Но певицу жалко в любом случае. Как хорошо, что в нашей стране бедных уличных певиц не бывает. В нашей стране певицы в театрах поют… Собственно, почти так оно и было, в то ещё время…
Словом, театр был моей мечтой, а не по чертежам чего-то там собирать. Может быть, и на моём лице, когда-нибудь, скрестятся два световых луча, выхватывая меня из темноты, и публика замрёт в ожидании, что скажет или что сделает этот значительный, этот интересный человек!
Все остальные занятия представлялись чем-то, вроде рыбьего жира или «геркулеса», овсянки проклятой. И то, и другое, я на дых не переносил, хотя меня этой гадостью усиленно пичкали. Вроде, не отрава, но в рот взять невозможно, потому что нутро не принимает. Особенно «геркулес». Он такой слизкий, сопливый какой-то…
Отец, который всеми силами желал мне добра, благополучия и здоровья, категорически настаивал на «геркулесе» и рыбьем жире. Видимо, у него были какие-то основания считать, что два этих средства непременно доставят мне, как первое, так и второе-третье. Эти основания оказались слишком зыбкими.
Возвращаясь к театру, - всё остальное, помимо театра, какое-то слизкое, скользкое, маслянистое, безвкусное… Словно «геркулес». Так мне тогда казалось. Или – не казалось. Короче, подавайте мне театр, и всё тут.
Как, как это называется? Ах, вот как… Детский максимализм… Всё-то тебе, читатель, известно. Другое дело, что про детский МИНИмализм я никогда ничего не слышал. Не бывает такого явления. Только у некоторых это детское, это яркое, перегорает понемногу, а у некоторых – нет. Не перегорает. У некоторых детское слишком такое, огнеупорное, можно сказать. Слишком асбестовое, чтобы перегореть. Горит и светится ровным светом до самого конца.




С едой и без еды

Вспомнил, как эти монеты называются, которые в Париже – они су называются. На эти самые су бедная певица могла купить себе что-нибудь поесть, суп, например. Какой там, в Париже едят суп? Луковый. Как это так? Это что за суп такой, из одного лука? Из одного лука бывает только горе луковое. А где же картошка, морковка, мясо, или хоть кость? Бедность какая беспросветная в этом Париже – суп из голого лука едят. Небось, ещё и похваливают. То ли дело у нас. Возьмём, к примеру, борщ, который бабушка варит. Тут чего только нет, в этом борще. Вернее, там всё есть. И картошка, и капуста, и свёкла, и мясо, и кость мозговая… Кстати, а зачем кости – мозг? Она, разве, думает? А может быть, всё-таки, думает? Лезу я, к примеру, на сосну, залез уже высоко – все руки в смоле, а кость в это время думает: «Ой, сейчас он сорвётся. Сорвётся и упадёт. Хорошо, если не на тот камень. Как бы мне пополам не переломиться! Надо как-то так упасть, чтобы не сломаться, не треснуть… Не хочу я, берцовая кость, белая кость, между прочим, сидеть по уши в гипсе!»
Зато в грибном никакой кости нет, а всё равно очень вкусно, если со сметаной. Рассольник – тоже неплохо. Но больше всего я люблю солянку мясную сборную. Солянку бабушка почему-то не готовит. Солянку мы с отцом иногда ходим есть в сосисочную, на углу Невского и Восстания. На самом углу там – булочная, а уже за булочной – сосисочная. Ох, и вкусная же там солянка! С лимоном, с маслинами, с колбасными обрезками, с жирком… На второе, кстати, можно попросить шашлык. Хороший шашлык со вкусным соусом.
Я так рассказываю, что можно подумать – вся жизнь из одних вкусностей состоит. Конечно, это вовсе не так. Бабушка и рыбный суп готовит, я его не очень-то люблю, и гороховый, там такая жижа стоит в супе, несъедобная, и молочный… Пенки противные в этом молочном, и вообще – не вкусно. А приходится есть. Я говорю: «Бабушка, не люблю я этот молочный, дай мне, лучше, что-нибудь другое». А бабушка: «Все любят – один ты не любишь. Мне что, для тебя одного отдельный суп готовить, для такого фон-барона?» «Там пенки, я не хочу, чтобы пенки…» «А где ты видел молоко без пенок? Без пенок молока не бывает». «Ну, и не надо этого молочного совсем». «Надо-надо. Питаться нужно разнообразно. И потом, молочный суп я не так уж часто готовлю».
Что тут сказать? Питаться действительно нужно разнообразно. Особенно им – после блокады. Бабушка голодала, мама голодала, отца, правда, в армии кормили получше, но – всё равно. Продуктовые карточки отменили совсем недавно – в конце сороковых. Мне это всё так подробно рассказывают, и бабушка, и мама, и тётки, и отец, что я в точности запомню эти рассказы на всю жизнь, и постараюсь дальше передать, чтобы не забывали. Чтобы потомки мои не забывали, в первую очередь, кто они, откуда, и как оно всё было до их рождения. Хотя, как я уже говорил, ДО и ПОСЛЕ меняются местами, как противоположные концы качелей, то один взлетает вверх, то другой, теперь опять этот, опять тот…
Иногда, мне кажется, что я сам, всё, о чём сейчас расскажу, видел собственными глазами.
Мы живём на Жуковского, а моя вторая бабушка, мамина мама, с двумя моими тётями живёт на улице Толмачёва, дом 18. Давай, читатель, пойдём в гости на улицу Толмачёва, которая теперь вновь стала Караванной, и посмотрим, что там и как.
Второй этаж. Три комнаты и кухня. Кухня без окон. Одна комната, самая большая – прямо над аркой двора. Зимой там всегда холодновато. В блокаду, зимой, стоял такой мороз, что туда никто даже не входил. Бабушка (мамина мама), моя мама и две её сестры, все вместе жили на кухне без окон – самое тёплое место в квартире. На кухне стояла печка-буржуйка, её топили мебелью, которую было не так жалко. Ни света, ни воды… За водой пожалуйте на Фонтанку, там прорубь, набирай хоть ведро, хоть чайник, хоть чашку, и домой неси, если донесёшь.
Тётю Женю, которая в то время была маленькой девочкой, водили в детский сад. Вернувшись домой девочка Женя постоянно сидела на этой кухне с большой ложкой в руке. Час за часом, день за днём. Ложка – какой-то осколок, какая-то крохотная брызга прежней, довоенной, нормальной жизни. Ложка как будто внушала надежду, что она когда-нибудь наполнится настоящей, взаправдашней едой, её можно будет запросто поднести к губам и…
Эта ложка, которой я никогда не видел, стоит у меня перед глазами.
За пайкой хлеба (сто двадцать пять грамм в сутки на продуктовую карточку иждивенца) нужно идти на угол Толмачёва и Невского, в булочную, бывшую булочную Филиппова. Там стоит молчаливая, закутанная, кто во что очередь. Это очередь за хлебом. Нет. Не так. Это – очередь за жизнью. И слепой случай будет решать, кому жить, а кому – умереть.
Моя семнадцатилетняя мама стояла уже у самого окошка, из которого выдавали хлеб в обмен на соответствующий талон. У неё в руках были карточки всей семьи. Мама уже положила талоны на прилавок, перед продавщицей. Тут откуда-то высунулась рука, ухватила эти талоны и скрылась. Продавщица сказала: «Талоны выхватили у вас из рук – ваша проблема, хлеба не получите».
Жизнь моей мамы, а значит – и мою тоже - спасла очередь. Очередь загомонила: «Талоны лежали перед вами, уважаемая. На прилавке. Мы все видели. Талоны, значит, уже перешли к вам. Так что, это, как раз, ваши проблемы».
Раз все мы, или – многие из нас, до сих пор живы, значит хлеб на всю семью моя мама всё-таки получила. Это – вполне себе случайность.
Вторая случайность: маму, после седьмого класса хореографического училища, взяли в кордебалет Театра Музыкальной Комедии, единственный работавший всю блокаду театр во всём городе. Бабушка Инна устроилась в тот же театр билетёром. Боже, как люди мечтали попасть на спектакль и хотя бы на два-три часа забыть о войне и блокаде, обо всём этом ужасе, слушать музыку и пение, смотреть на яркие костюмы… Бабушке Инне как-то дали целую булку за то, чтобы она пропустила в театр без билета. Бабушка булку взяла – три дочери дома, а вокруг – беспросветный голод.
В театре – холодно. Публика сидит в зале не снимая пальто и шинелей, а на сцене обмахивается веером декольтированная дама в широкополой шляпе и жеманно говорит фрачному своему кавалеру: «Ах, как здесь жарко! Жермон, принесите мне скорее оранжад, силвуплэ». Изо рта дамы, которой так жарко, вырывается облачко замерзающего налету пара. Хотя, кто ж тогда обращал на такое явное несоответствие хоть каплю внимания.
Эта не вполне легальная булка стала целым сокровищем и поддержала силы четырёх голодных женщин какое-то время.
Третья случайность: однажды блокадной зимой тётка Алла сказала моей бабушке, что, мол, пойдёт в ту самую морозную комнату, поискать, нет ли там какой-нибудь еды. «Что ты, Аллочка, какая там может быть еда? - сказала бабушка Инна - и ты, наверняка простудишься». Но тётка Алла всё-таки пошла и, как оказалось, пошла не зря. Задолго до войны мой дед, известный в своё время актёр театра и кино Пётр Васильевич Кузнецов, к тому моменту уже ушедший в мир иной, купил большую жестяную банку кофе и такую же банку сахарного песка. Пусть, мол, будет, на всякий случай. Их поставили на полку в шкаф, потом сунули туда же ещё что-то, потом ещё что-то, и совершенно забыли о спрятанных припасах. Тётка Алла, дрожа от холода, но методично обыскивая комнату, всё это нашла, о, нечаянная радость! Мало того, посередине комнаты стоял круглый стол, накрытый скатертью, которая так и осталась лежать на нём, за полной неактуальностью подобных предметов домашнего обихода в суровую годину. Скатерть прикрывала второй круг, соединявший ножки стола ниже столешницы.
За этим круглым столом происходили семейные обеды в довоенные годы. Брат моей мамы и моих тёток Святослав, который уехал с хореографическим училищем в эвакуацию в Пермь, имел привычку недоедать куски хлеба и прятать надкушенные ломти под скатерть, на этом нижнем круге. Ломти за прошедшее время превратились в качественные сухари. Тётка Алла, счастливой рукой, нашла и эти сухари. В блокаду, когда лишние двадцать грамма хлеба могли вернуть к жизни умирающего от голода, подобная находка значительно превышала своей ценностью всё золото капитана Флинта.
И таких случайностей, от которых зависело моё появление или не появление на белый свет было столько, что одно их перечисление могло бы составить многотомный труд.
Мать в составе концертных бригад артистов театра путешествовала (какое-то штатское, довоенное слово, но чем заменить, плавала… ходила…) в Кронштадт на катере, по которому прямой наводкой вели огонь немецкие батареи с берега. Чуть левее или чуть-чуть правее, ошмётки катера взлетают на воздух и никакой вам Ирины Кузнецовой и никакого вам Сергея Петрова, тем более – никаких потомков этих, на тоненьком волоске подвешенных людей, не существует.
Мы рассмотрели только материнскую сторону, с точки зрения небывалых случайностей. Рассмотрим отцовскую. Две войны и ни одного ранения, всего одна не слишком тяжелая контузия, произошедшая при следующих обстоятельствах: деревня Стремутка в Новгородской области. Спиной к брустверу сидят и курят три приятеля, три офицера Красной армии. Мой отец сидит посередине. Ровно за его спиной в бруствер входит немецкий снаряд. Приятели моего отца, сидящие по сторонам, изрешечены осколками, разлетающимися под некоторым углом. Отец взрывной волной отброшен на несколько метров и легко контужен. А что стоили ему сесть слева или справа? Вероятность подобного развития событий была более чем высока.И опять – никакого вам Сергея Петрова и его потомков. Но это только один эпизод одного дня долгих лет двух военных компаний. Если сложить неимоверное количество неимоверных случайностей с материнской стороны с приблизительно тем же количеством случайностей с отцовской, то можно сделать вывод, что вероятность моего появления на свет составляла глубоко отрицательную величину. То есть, такой вероятности вовсе не существовало и существовать не могло, с чисто математической точки зрения.
А я – живу, вопреки всем теориям вероятностей, вопреки шквальному огню немецких батарей, вопреки голоду, вопреки краюхе блокадного хлеба, наполовину из опилок, вопреки ежедневным налётам юнкерсов. Соседнее к дому моей бабушки Инны Сергеевны здание разлетелось на куски, а бабушкин дом уцелел, вместе со всеми его обитателями, так же, как и дом моей второй (или первой, неизвестно, как тут считать) бабушки на улице Жуковского.
Мы все уцелели, и теперь праздник - на нашей улице. На всех ленинградских улицах праздник. Какой праздник? Первомай, или седьмое ноября.
Мы идём гулять на Невский проспект. Масса народа на Невском. Люди идут и в сторону Московского вокзала, и в сторону Адмиралтейства, навстречу друг другу по всей ширине проспекта, потому что движение транспорта в праздничный день запрещено. Мы идём в сторону Адмиралтейства. Доходим до Пассажа, и покупаем третий символ праздника – треугольное пирожное с тёмно-коричневой, рассыпчатой начинкой и вафельным верхом. Я не знаю почему, но такие вкуснейшие треугольнички можно было купить только два раза в году, по вышеупомянутым дням, только с лотка рядом с Пассажем. Как это странно…
Два других праздничных символа уже у меня в руках. В правой руке я держу раскидай, а в левой – глиняную свистульку в виде синего (всегда синего) петушка. Я свищу свистулькой, поднося её к губам левой рукой, а правой рукой швыряю раскидай туда-сюда. Раскидай послушно мотается на упругой резинке. Я – счастлив. Праздник! Настоящий праздник! Теперь надо раскидай спрятать в карман, взять пирожное в правую руку, чтобы через раз кусать пирожное и свистеть свистулькой. Так пирожное ещё вкусней. Много вкусней, если через раз. Какофония свистов стоит над Невским. И, к тому же, радио работает, уличные репродукторы передают праздничную музыку. «В буднях великих строек», «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «Слушай, Ленинград, я тебе спою» и другое такое прочее.
После праздничной прогулки, под праздничную музыку, мы вернёмся домой, и будет обед. Тоже праздничный. И пирог с капустой будет!
Бабушка, бабушка, послушай, ты забыла написать для меня рецепт твоего теста. И ещё я не успел спросить…
Поздно. Бабушка забыла. Бабушка не написала. И пирог, и его волшебную начинку, и всё остальное, памятное, до дрожи, безжалостно затянула чёрная воронка времени. Без возврата. Всё скрылось за горизонтом событий. Сингулярность, что поделаешь.

Зенит – чемпион?

Читатель, я рассказал тебе об отдельных, сепаратных, так сказать, случайностях с отцовской и материнской сторон. А ведь существовали ещё и общие, отцовско-материнские случайности.
Первоначально с моей мамой каким-то образом познакомился давний приятель отца, которого звали Димой. Он, что называется, за мамой ухаживал. Он на маму любовался. Она, правда, была очень красивой. Её даже для почтовой открытки сфотографировали. Мама в вязанной шапочке на лыжах стоит на этой открытке, якобы, она спортсменка и комсомолка, хотя в обычной жизни к лыжам даже близко не подходила. Однажды Диме страшно захотелось перед своим приятелем слегка похвастаться. Покрасоваться, понимаете ли, захотелось. «Игорь, если бы ты видел, с какой я девушкой познакомился, картинка! В театре работает. Танцует, там, чего-то… Представляешь?» - с томным видом сказал Дима. Отец ответил в том смысле, что, мол, пока не представляет, но с удовольствием представит, если только Дима покажет ему девушку-картинку. Дима имел наивность с гордостью продемонстрировать девушку (мою будущую маму, то есть) моему будущему отцу. Мол, полюбуйся, Игорь, каких мы красоток находим с лёгкостью. На этом Димины ухаживания и любования были безжалостно оборваны. Тогда Дима, чтобы не выглядеть глупцом и неудачником, переключился на мамину подругу, Лиду Вишневскую, которая тоже была весьма хороша собою, тоже работала в театре и тоже чего-то там танцевала. Вполне адекватная замена. Диме, в свете предыдущей неудачи, было очень важно наконец-то добиться решительного успеха в своих ухаживаниях. Дима задумал сразить Лиду Вишневскую наповал изысканным комплиментом. Учитывая вполне вероятное профессиональное тщеславие танцовщицы, Дима восторженно заявил, что Лида, скромная труженица так называемой «корды», несомненно внесла в мировой балет свежую струю. Мама и Лида – обе хохотали до слёз и с тех пор прозвали Диму - Свежеструевым. «Как там Свежеструев, всё ходит?» - спрашивала мама у Лиды. «Ходит – отвечала Лида – а куда он денется».
Добился ли Дима решительного успеха в отношении Лиды – история умалчивает. Сие мне, естественно, не известно. Однако, в моё появление на белый свет Дима Свежеструев, косвенно правда, внёс решительный вклад.
Так или иначе я имел родиться в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое марта тысяча девятьсот сорок шестого года, в родильном доме на улице Маяковского. Говорят, что при родах меня тащили щипцами за голову. Не знаю, насколько это соответствует действительности. Говорят, что щипцы слегка подпортили форму моей головы. «Фу, какой урод» - будто бы сказала измученная мама, когда меня ей показали. Форму тут же подправили, пользуясь временной мягкостью новорожденной головы. Уродство, таким образом, несколько сгладилось.
Потом, по воспоминанием очевидцев, мама и тётя Женя вдвоём несли меня в свёртке откуда-то куда-то. На прививки или с прививок – не суть. Их встретила одна наша хорошая знакомая. «Девушки, хватить болтать. У вас ребёнок сейчас на мостовую вывалится» - вскричала знакомая. Говорят, что я действительно уже наполовину вывалился из размотавшегося свёртка. Девушки спохватились и послушно исправили допущенную оплошность. Таким образом приобретался необходимый опыт в обращении с ребёнком для моих малоискушённых в этом отношении родителей и близких родственников. Бабушка Анна Николаевна была недовольна происходящим и оставалась недовольной вплоть до полного завершения брачных взаимоотношений между моей матерью и моим отцом. Говорят, что в этом завершении она сыграла немалую роль. С одной стороны, бабушка, как будто, мешалась не в своё дело, с другой стороны, причин для особенного довольства у неё, дочки священника и внучки священника, выпускницы епархиального училища, действительно не было. Всё делали не так, и не то, и не вовремя, с её точки зрения. «Бог знает, с кем породнились. Что это за семейка, сплошные артисты, и всё хохочут. Чего от них ожидать - неизвестно» - думала бабушка. Такова жизнь, в переплетении её дивных парадоксов.
Кроме подгулявшей формы головы меня в младенчестве преследовали и другие напасти. Никакого грудного молока у моей после блокадной матери не было. Меня кормили овсяными отварами и ещё какой-то лабудой. В результате развилась сильнейшая диспепсия. Организм отказывался принимать какую-либо пищу. Дело могло принять серьёзный и даже трагический оборот. Врачи ничем помочь не могли, хотя пробовали. Бабушка, по чьему-то совету, (дай Бог советчику благодати) вынуждено обратилась к знахарке. «Вот, такая картина. Что делать, не знаем». – сказала бабушка знахарке. «Плёвое дело – возразила знахарка – сварите ему борща, да пожирнее».«Как, борща – изумилась бабушка – почему борща? Ему ещё годик только-только исполнится. Он даже всё диетическое извергает. А вы говорите – борща!» «Слушайте меня, дамочка – посуровела знахарка – если хотите, чтобы дитя выжило, а вы, я полагаю, хотите, варите борщ – и вся недолга».
Делать нечего. Бабушка, нервничая и сомневаясь, сварила искомый борщ, неизвестно где достав во всё ещё голодном тысяча девятьсот сорок седьмом году нужные ингредиенты и орошая блюдо невольной слезой, дрожащей рукой поднесла ложечку к моим устам – и дело внезапно пошло. Быстро ли, медленно ли, но диспепсию как рукой сняло, младенец Петров начал принимать и усваивать любую пищу в значительных количествах, в результате чего вырос крепеньким и здоровеньким, даже с явной тягой к спорту, во всяких его видах и проявлениях, помимо конькобежного, по известной тебе, читатель, причине.
Однажды отец решил, что пришла пора приобщить меня к футболу. Мне было семь лет. Мы сели на трамвай и поехали на стадион имени Сергея Мироновича Кирова.
В день футбольного матча казалось, что все трамваи мира стремятся к стадиону. Трамвай набит до отказа. Несколько молодых болельщиков висят снаружи, на «колбасе». В вагоне разговоры только о футболе, вокруг футбола, около футбола. Даже на «колбасе» говорят о футболе, из последних сил держась за еле заметные выступы трамвайного корпуса. Кондуктора зажали со всех сторон. Кондуктор не в состоянии передвигаться по вагону и осуществлять свою основную функцию – продажу трамвайных билетов, которые стоили три копейки в те времена. «Ну вас с вашим футболом – вскрикивала кондукторша, придерживая свою объёмистую сумку с мелочью и катушки с рулонами билетов на груди – дайте пройти. Граждане, потеснитесь, дайте пройти, или я сейчас трамвай остановлю и ни на какой футбол вы не попадёте!» Граждане теснились, по мере сил и возможностей, кондукторша штопором ввинчивалась в толпу и скрывалась за взмыленными спинами, с причитанием «Граждане, покупаем билеты. Придёт контролёр – всех безбилетных оштрафуем и высадим».
Около стадиона трамвай останавливался на кольце, толпа лавиной вываливалась из трамвая и по центральной аллее парка, переговариваясь, следовала к чаше стадиона. Примерно на середине пути на центральной аллее была такая площадка, где стоял большой стенд с турнирной таблицей чемпионата СССР по футболу. Там всегда толпилась масса болельщиков, рассматривая таблицу и обсуждая шансы Зенита. «Мужики, вот, когда Борис Левин-Коган играл… а вот Марютин… а вот Леонид Иванов…» – сыпались фамилии действующих и экс-игроков команды.
Доходим до стадиона, занимаем свои места. По рядам разносят мороженное в переносных лотках, висящих на шеях у продавщиц. Народ активно лузгает семечки, кашляет, сморкается, переговаривается. Желающие бегают на самый верх чаши стадиона, где в розлив продают коньяк и на закуску дают бутерброды с сыром. Наконец звучит «Футбольный марш» композитора Блантера. Команды выбегают на поле, в сопровождении тройки судей. Вратари, поправляя кепки, занимают свои места в воротах. Короткая разминка. Судья даёт свисток к началу матча. Забегали игроки. Они, как разноцветные шарики на доске с краями, которую наклоняют то вправо, то влево, катаются из конца в конец поля. Отец, наскоро, объясняет мне правила игры. Он, как всегда, сдержан, немногословен, слегка нахмурен, как будто постоянно сосредоточен на одной какой-то мысли, которую никак не удаётся додумать до конца. Но что это? Зенит забивает гол! Гол!!! Общий восторг. А где этот немногословный, сдержанный викинг? Куда он делся? Вместо него, вскочив на скамейку, на которой только что сидел, прыгает, машет руками и что-то выкрикивает другой какой-то человек, радостный, до краёв переполненный чувствами. Наконец, он сглатывает комок энтузиазма, оглядывается вокруг, не причинил ли, мол, кому беспокойства своими прыжками, не сделал ли чего неприличного, слезает со скамейки, хлопает меня по плечу, садится и… вновь превращается в немногословного скандинава. Вот, такие метаморфозы.
Как часто мне оставалось лишь догадываться, что вообще за человек – мой отец. Судите сами, когда приходят гости он – радушный хозяин, галантен, предупредителен, оживлён, рассказывает забавные, занимательные истории. Захочет, как говориться, «на щелчок» может заворожить…
А с этим котёнком… Мы вернулись в город с дачи в Зеленогорске. На всю дождливую осень, снежную зиму и затяжную весну. Выгружаемся. Поднимаемся в квартиру. Несём какие-то вещи… «А где котёнок?» - вдруг спрашивает отец. Бабушка, всплеснув руками, виновато молчит. Котёнка в суматохе забыли. Бедного котёнка оставили одного, в темноте, возле опустевшей дачи… Он сидит там, наверное, под мелким дождём и тоненько плачет. Отец молча спускается вниз и отправляется назад, в Зеленогорск, за котёнком…
Так, какой он на самом деле? Молчун или балагур? Бука-злюка или душа компании? Добряк или как-то так… Поди, разбери… Что-то сломалось внутри или загнулось, под неправильным углом? Это - сама сгущённая атмосфера череды войн, взаимной ненависти, бесконечных пертурбаций, всеобщего недоверия, громких разоблачений, всенародных осуждений «бешенных псов», вынужденной суровости и вымученного аскетизма, пришедшаяся на пору его взросления и возмужания, учила, понуждала прятать доброту, вообще любую эмоцию, в задний карман, скомканную, как носовой платок, который пока не нужен. Делала это привычкой. Второй натурой. Исполняй свой долг, исполняй свой долг, во что бы то ни стало. Всё остальное – от лукавого. Знаете, а есть нечто привлекательное в этом прямоугольном мире…
Но подобные мысли начинают занимать меня позже. Гораздо позже. А сейчас – я заболел футболом. Мгновенно. Раз – и навсегда. И до сих пор болею. И вообще – Зенит – чемпион!

Учат в школе, поневоле

Когда я был маленьким, время тянулось страшно медленно. Так медленно, что дух захватывало от нетерпения, как бы поскорее вырасти. Каждый день тогда был, как три дня теперь. Целое утро, потом целый день, потом целый вечер… Ну, когда же, когда я стану взрослым, смогу делать, что мне хочется, ни у кого, ни на что разрешения не спрашивать, не пить рыбий жир, не ложится спать ровно в двадцать два тридцать, не завязывать колючий шарф под самым подбородком! Не ходить в школу каждый день, наконец…
Да, читатель, настала пора, и меня повели в первый класс школы номер двести на угол Маяковского и Некрасова.
(Потом, много позже, прочитав стихи и того, и другого знаменитых наших поэтов, я сильно удивлялся. Какой такой может быть угол между Маяковским и Некрасовым? Никаких между ними не может быть пересечений, а значит и углов. Вообще, ничего общего. Там, где Маяковский, Некрасовым и не пахнет. Там, где Некрасов, Маяковский даже не предполагался и предполагаться не мог. Маху дал тот, кто улицам названия давал. Но это – в сторону).
Школа, куда меня привели, была мужской. Да-с, читатель, в первом классе я ещё застал раздельную систему обучения. Тогдашние начальники народного просвещения считали, что разумнее держать мальчиков подальше от девочек, на всякий пожарный случай, и наоборот. Что-то смутное, должно быть, клубилось у них в головах.
На уроках мне было, мягко выражаясь, скучновато. Нас буквам учили, а я уже давно умел читать с такой же скоростью, как теперь. Бианки уже всего прочитал, «Что я видел» Бориса Жидкова, Калевалу, армянские сказки «Охотник Манук», азербайджанские…
И те мне понравились, и эти. Не знал я тогда, что два этих народа друг друга сильно не любят. Мне и в голову не приходило, что можно кого-то не любить только за то, что он на тебя не похож. Не похож – это же ещё интереснее. Вот, у меня бабушка, мамина мама – армянка. Я её люблю. Мальчик с нашего двора, мой одноклассник, Дима Хейфец, он – еврей. Мы с ним дружим. Соседи по лестничной площадке у нас – молдаване. Они меня к себе всегда приглашают, айвой угощают. У них – телевизор КВН-49 с линзой - у первых в нашем дворе появился. Они меня пускают телевизор смотреть! Соседка по квартире, Полина Алексеевна, немка. Фамилия у неё – Гильке. Она – добрая. Я её тоже люблю. Я – всех люблю. И сказки разных народов читать люблю.
Писать, правда, не умею. Вот, это жалко, что не умею. Придётся учиться. У меня в портфеле - пенал, в пенале – вставочка, пёрышки, которые в эту вставочку вставлялись, перочистка, стирательная резинка, карандаши… Я макаю перо в чернильницу на парте и, разбрасывая кляксы по всему тетрадному листу, куриной лапой вывожу знаки кириллицы. Получается не так, чтобы очень. Каракули, честно говоря, получаются. Жуткие каракули. Иногда, учительница Маргарита Петровна, чтобы как-то оживить атмосферу, повеселить детишек, читает нам вслух главу-другую из книги «Витя Малеев в школе и дома», писателя Носова.
На учёбу и обратно домой меня водила бабушка, потому что надо было через улицу Маяковского переходить, по дороге. Помню, ведёт меня бабушка домой, падает мягкий снег, на улицах толпы народа теснятся к громкоговорителям… Один из этих самых «колокольчиков» висел у самых ворот нашего дома. Под громкоговорителем по стойке «смирно» стоял седой полковник, сняв головной убор, смушковую папаху. Тучные снежинки очень красиво ложились на его седину. Белое к белому…
Голос из репродуктора был с еле уловимым кавказским акцентом. Это товарищ Лаврентий Берия речь произносил, потому что товарищ Сталин умер.
Не помню я своих каких-то особых чувств по этому поводу. Плакать я точно не плакал. Только, как и все, не понимал, что же теперь будет. Но учительница Маргарита Петровна нас в классе очень успокоила. На месте товарища Сталина, мол, товарищ Маленков теперь сидит, верный соратник, так что всё будет в порядке, дети, нет причин волноваться. Ну, коли учительница так сказала, мы и не стали особенно волноваться. Выводили литеры дальше. «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, раз, два, три, четыре, пять, будем мы опять писать». Произносим хором вслух эту кричалку, затёкшими пальцами в воздухе шевелим и – опять за работу. Пишем, пишем… Всё равно, так, как в прописи, не получается. У меня, по крайней мере.
Лето со свистом пролетело на новой, нашей собственной даче в Солнечном. О ней я отдельно расскажу. А к осени грянули революционные перемены. Оказывается, можно мальчикам вместе с девочками в одной школе учиться. Ничего в этом нет страшного. А если что-то страшное и было, в предыдущую эпоху, то теперь без следа испарилось. Пожалуйте, мальчики, к девочкам. Но, только при одном условии. Если мальчики будут в специальной школьной форме. Это – дисциплинирует. Вообще – вправляет мозги. Ответственность повышает. Кроме того, когда все одеты, как один – это красиво и стирает имущественные различия, которые, собственно, не очень то и бросались в глаза. Короче говоря, мне купили школьную форму. Суконную. Меня перевели в школу номер сто семьдесят один, на углу Маяковского и Жуковского. Тоже, кстати, сомнительное пересечение, но всё вокруг поэзии, что символично.
Мне понравилось, что теперь вместе с девочками. Первого сентября я провожал домой одну из них, миленькую такую, ученицу из моего нового, второго «А» класса, Нину Королькову. Провожать было недалеко, метров пятьдесят, до соседнего подъезда. Но – всё равно приятно. Тем более, что я ведь уже мог ходить в школу сам, без сопровождения бабушки, поскольку через дорогу переходить не надо.
В новой школе так много всего было. Разного. Во-первых, что самое главное, меня приняли в пионеры. Не всех, кстати, принимали. Пионерские галстуки продавались двух видов – сатиновые и шёлковые. Шёлковые – подороже. Мне купили шёлковый. Я – готовился к этому событию. Я выучил наизусть текст пионерской клятвы. Я волновался. Помню, мы, то есть все, кого в этот день в пионеры принимали, произносили торжественный текст хором, но я, всё равно, как бы отдельно клялся. В чём я клялся? О чём думал? Я думал об Александре Цюрупе, народном комиссаре продовольствия, который, находясь при этой хлебной должности, однажды упал в голодный обморок. А ведь мог бы, используя служебное положение, объедаться хоть с утра до вечера, каждый день.
Не помню, от кого я услышал эту историю, про голодный обморок. Неизвестно, имела ли она место на самом деле или всё это - выдумка умелых фальсификаторов. Но тогда – я поверил в неё безоговорочно. Я был ошеломлён душевным благородством такого человека, степенью его самоотречения, ради исполнения долга. Неподкупной честностью! Я хотел быть – как он. Я клялся в том, что постараюсь стать именно таким! Это ведь в высшей степени справедливо, если все станут чем-то жертвовать ради друг друга, может быть, даже жизнью. Все, все, все, как один… «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь…» Для меня это было, поверьте, более чем серьёзно.
Прошли месяцы, я, каким-то образом, каким – не помню, проштрафился, как-то сильно провинился, и учительница Лилия Деменьтьевна перед всем классом запретила мне носить галстук на положенном месте – на шее. Мало того. Мне написали замечание в дневник и, кажется, за что-то поставили двойку. С таким грузом совершённых за один день преступлений возвращаться домой было решительно невозможно. Стыдно. Не поймут. Накажут. Если не поркой, то в угол поставят точно.
Тебе, читатель, доводилось стоять в углу? Нет? А ты – попробуй. Стань носом в любой угол и постой хотя бы минут двадцать. Нравится? Ах, не нравится… Вот, и мне - не нравилось. Но ты то - чуть-чуть только постоял, даже двадцати минут не выдержал, а часа два постоять не хочешь?
Все рисунки и неровности на обоях уже изучены вдоль и поперёк. Вон там, чуть выше правого колена, жирное пятно. Это папа, в раздражении, отшвырнул бутерброд с маслом, в прошлую пятницу. Что-то ему бабушка не так и не то сказала. Тряпкой оттирали-оттирали, но до конца не оттёрли.
На что похоже это пятно? Пятно, пожалуй, похоже на головастика болотного. А что с ним случилось? А вот что: этот головастик живёт, я думаю, в Солнечном, не так далеко от нашей дачи. Там у нас такое болото имеется. Торфяное, должно быть. А может – и не торфяное. Я в этом не сильно разбираюсь. Однажды, головастику надоело в одном и том же болоте сидеть. Чего, в самом деле, свет что ли на этом болоте клином сошёлся? И решил головастик в другое болото перебраться. Тем более, одна лягушка знакомая говорила, что там, мол, много лучше и сытнее. Перебрался, кое-как, через голову кувыркаясь. Чуть не пересох на солнце. Бултыхнулся. Отдышался. Огляделся, и понял, что в другом болоте всё то же самое. Болото – оно и есть болото. Кувшинки, пиявки, жуки водяные, пузыри какие-то со дна идут… Спрашивается, стоило ли головастику беспокоится и кувыркаться?
Отвечается, стоило. Он – узнал много для себя нового. Мир повидал – себя показал. Тут и сказке конец. А что ещё придумать – я не знаю. И сколько мне ещё тут стоять, одному отцу известно.
Когда мы с бабушкой в очереди за мукой стоим, часа даже по четыре, там много веселей. Люди разные ходят. Валенки у них разные, бурки… Разговоры разговаривают. Муку дают белую и серую. Не больше четырёх пакетов в одни руки. Кто-то без очереди лезет. Его в шею выталкивают. Разнообразие. Жизнь кипит и бьёт ключом. А тут – стоишь, стоишь… Тоска зелёная. Нет. Хватит. Не согласен я больше по углам стоять.
И решил я из дома сбежать. Ну, его совсем. Где мне ночевать и чем питаться я не задумывался. Мол, как-нибудь само собой всё образуется. А пока не образовалось, я пошёл в соседний с нашим двор, спрятал портфель в штабеле дров и, чтобы отвлечься от душевных мук, от жгучего беспокойства, стал играть с соседними ребятами в прятки. Пришло время моего обычного возвращения из школы домой и прошло это время. Бабушка, естественным образом, взволновалась и кинулась меня искать. Благо, не слишком то далеко от дома я забрёл. Бабушке пришло в голову заглянуть в соседний двор, где она и обнаружила беглеца. Весь мой побег продлился час – полтора. Как мне удалось пережить вечер расплаты, вечер объяснений, осуждений и наказаний – не важно. Не будем вспоминать.
Со следующего дня я стал носить свой пионерский галстук отглаженным, аккуратно завёрнутым в чистую тряпицу, в кармане форменных брюк, за что получил в классе прозвище «карманный пионер». Это было до крайности огорчительно.
Потом меня простили, за хорошее поведение, что звучит странно, в отношении разгильдяя Петрова, но факт есть факт (может, просто пожалели), и галстук вернулся на предназначенную ему пионерскую шею.

Капитан, капитан, вы уймитесь

Любимым уроком у меня было пение. Это только называлось – пение. На самом деле мы, практически, не пели. Так, только. Чтобы звуки из класса иногда раздавались. Мы на пении танцевали. Преподавательница пения, не помню её имени-отчества, была большим энтузиастом детского самодеятельного творчества и на своих уроках она готовила номера для праздничных концертов. Нужное дело! Никто и не возражал. Ей, учительнице нашей, нравилось придумывать танцевальные сюиты, на какую-нибудь хорошо известную музыку. Помню, под энергичного Ференца Листа мы разыгрывали танцевальную сценку «Интересная книжка», пластически изображая друг другу какие именно приключения в этой интересной книжке происходят.
Ей очень нравилось придумывать, а мне очень нравилось выступать, так что наши интересы прекрасно совпали. Я у неё, пожалуй, в любимчиках ходил.
В очередной раз учительница пения сочинила сюиту «На военном корабле». Там чередовались мелодии «Яблочка», «Раскинулось море широко», ещё чего-то, сильно морского. Меня назначили исполнять роль капитана. Ура! Дожил, таки. Другие мальчики исполняли партии рядовых матросов. Я был в восторге от такого повышения в чине и с энтузиазмом репетировал свою партию. Номер готовили к концерту в честь Дня Советской Армии и Военно-Морского флота. Дали нам задание на дом, вернее, получается, не нам, а родителям, соорудить себе соответствующие костюмы. Непростая, кстати, задача для тех времён, когда ткани в свободной продаже чаще всего отсутствовали. Все, кому это было необходимо, где-то скребли по тайным сусекам и доставали (или – не доставали) так называемые «отрезы», ткани, свёрнутые в рулоны. А какие названия были у тканей в те времена! Креп-жоржет, например. Песня, а не название.
А моя-то тётка Алла, на счастье родителей, как раз вышла замуж за капитана первого ранга Александра Павловича Чубарова. Он в Североморске целой эскадрой командовал. Какая нечаянная удача!
У Александра Павловича как раз нашёлся парадный белый капитанский мундир, который ему стал тесноват. Мне и был подарен этот мундир, с капитанского плеча. Ему – тесноват, а мне – сильно широковат и длинноват. Не беда – поправимо. Обратились к портному. Портной снял с меня мерку и стал перешивать капитанский мундир. Тянулось это перешивание, с примерками, довольно долго, почти до самого дня выступления. Короче говоря, в мундире я свою партию не репетировал. Да и вряд ли бы мне в нём позволили репетировать. Белоснежный, красивый мундир, глаз не оторвать. Одно золотое шитьё чего стоит! А-ну, как заляпаю или порву… С меня – станется.
Дома, когда мундир от портного наконец принесли, я его, конечно же, сразу надел, чтобы проверить, как сидит. В зеркало посмотрел, вижу - сидит замечательно. Родители и бабушка тоже оглядывали меня с заметным удовлетворением. Фуражка слегка сползала на уши, но отец подложил по краям форменного головного убора картонку, под отвороты.
Единственно, что точно посадить брюки на мою мальчишескую талию портному не удалось. Слишком сильно пришлось бы перекраивать. В талии брюки всё равно были широковаты, сползали, спадали, точнее. Петли для ремня были довольно узенькие, но бабушка нашла какой-то старенький ремешок, который в эти петли вошёл и талию мою худо-бедно затянул. Ремешок выглядел не очень, но под кителем не видно – сойдёт.
И вот вечер концерта наступил. Актовый зал школы заполнен родителями, прочими родственниками, учителями… Шум, гомон, суета… Мои мама и папа – в третьем ряду сидят. Я, в комнате за школьной сценой, переодеваюсь в своё капитанское великолепие. Всё надел. Всё застегнул и затянул. Учительница пения уже за роялем сидит, ноты разложила. Звучит музыкальное вступление. Поехали. Танцуем. Ещё танцуем. Там, сперва, по сюжету, сначала рядовые матросы выходили, а потом уж – я. На закуску, так сказать. Когда я вышел, в полном своём блеске, по залу аж гул пошёл.
Ага! Видали, каков он есть, Сергей Петров! Никакой он не «карманный пионер», а целый капитан!
Всё идёт хорошо. Всё, как надо идёт! И тут найденный бабушкой ремешок не выдерживает усилий танца и лопается. Брюки с меня спадают. Я успеваю поймать их около коленей, подтягиваю и крепко держу руками на уровне поясницы, ногами, при этом, продолжаю делать отрепетированные выкрутасы. Но наступает момент, когда руки нужны совсем для другого. Тут мы, под музыку «Яблочка», пластически изображаем, как моряки по канату на мачты лазают, перебирая руками в воздухе. Отпускаю брюки – они, подлые, падают к самым ботинкам. Теперь уж я и не знаю, что дальше делать. Стою посередине сцены, в окружении рядовых матросов – без штанов. Бесштанный капитан.
Такого поношения Военно-Морской флот СССР ещё не видывал. Да что там говорить, тень позора легла на всю многовековую российского флота историю. На Гангут, Чесму, Синоп, Корфу…
Хохот, иронические аплодисменты. Кошмар! Провал! Довыступался. То-то мама и папа порадовались. На всю школу я стал знаменит. Пальцами на меня показывали, даже кое-кто из старших классов… Так оно всегда и шло – через взлёты и падения.

Тёмная вода и светлая память

В тазике – мыльная вода. Вода сильно непрозрачная. Дна – не видно. Из кармана штанов в мутную воду что-то высыпалось. Может быть, кто-то собирался испачканные штаны в тазике выстирать… Что именно было в кармане – неизвестно. Всё, что угодно, могло быть в кармане и высыпаться. Вот, я опускаю руку в эту воду. Свою руку вижу только по запястье. Пятерня шарит в мыльной воде наугад. Что-то ухватила пятерня и вытащила на свет Божий. Монетку? Перочинный ножик? Жёлудь? Огрызок карандаша, с ластиком на другом конце? Неважно. Что-то значимое, раз в кармане лежало, вытащила.
Так и с прошлым. Темна вода времени. Сильно она непрозрачная. Сквозь неё не увидишь, что туда, в забвение, высыпалось, чтобы навсегда потеряться. Навсегда? Нечто слишком мрачное в этом «навсегда». Было – и нет? А если, всё-таки, не навсегда? Пробую сунуть руку в тёмную воду и наугад вытащить потерянное - на свет Божий. Посмотри, читатель, что я ухватил! Это – семь слоников. Все семь, как один, с хоботами. Первый – самый большой, второй – поменьше и так далее. Узнаю-узнаю симпатяг! Именно они стояли на полке, над изголовьем моей кровати. Когда? Когда я был маленьким, разумеется. Считалось, что слоники от всяких бед и напастей оберегают, каким-то им одним известным образом. Дом, без слоников, казался неполным, почти нежилым. Неплохо ушастая-хоботастая семёрка меня оберегала, по всей видимости, раз всё со мной более или менее в порядке, даже и до сегодняшнего дня.
А это – фильмоскоп. Замечательная, между прочим, штука. Фильмоскоп этот - тоже заменял нам телевизор, когда его ещё не было. Каналы с мультиками – во всяком случае заменял. Туда, внутрь фильмоскопа, вставляли плёнку с рисунками и надписями, крутили ручку, чтобы картинки менялись, и в кругленький окуляр смотрели на картинки. У меня на плёнках, которые в цилиндрических жестяных коробочках с крышками хранились, была сказка про Ивана Царевича и Серого Волка, Конёк-Горбунок в трёх сериях, на трёх разных плёнках, Колобок, крошечка Хаврошечка… Много чего было. Надоело по квартире носиться, сел почитать, надоело читать, берёшь фильмоскоп и в него смотришь.
А вот, никелированный шарик от кровати. В изголовье и изножье кроватей шли такие металлические прутья, к ним подушки прислоняли. Прутья заканчивались резьбой. На резьбу накручивались никелированные шарики, для красоты. По три с каждой стороны. Собственно говоря, как накручивались, так и откручивались. Тоже – развлечение, на худой конец, если не спится. Отвинтил – завинтил, отвинтил -завинтил… Так незаметно и заснёшь, порой, с шариком в кулаке.
Ёлочные игрушки – тоже здесь. Много их в забвение провалилось. Вот, что я вытащил из тёмной воды, знакомься, читатель - пилот в лётном комбинезоне, унтах, очках-консервах и шлемофоне. Сзади – парашют. За этот парашют пилота на ёлочную ветку и цепляли. Странный выбор персонажа для ёлочной игрушки? Вовсе нет. Когда я был маленьким, лётчиков почитали, как позднее – космонавтов. Героической считалась эта профессия, и – не без оснований. Спасение челюскинцев со льдины, перелёты через Северный полюс… Чкалов, Байдуков, Водопьянов, Слепнёв, Молоков, Леваневский – эти фамилии у всех на устах.
Маленький подсвечник с прищепкой. В нём – огарок тоненькой свечки. Представляешь, читатель, тогда на ёлках настоящие свечки зажигали, совершенно не думая о пожарной безопасности. Вернее, в каждой семье за этим делом должны смотреть самостоятельно, пристально смотреть, коли не хотят вместо новогоднего веселья и хоровода вокруг разукрашенного дерева, набирать номер пожарной части. Если, разумеется, в доме есть телефон. А нет – к соседям беги.
Пятиконечная звезда – её на самую еловую верхушку надевали. Это вам - не символ Звезды Рождества, а маленькая копия кремлёвских рубиновых звёзд. Высокое искусство пропаганды – религиозную традицию так легко переиначить на атеистический лад.
Ай! Палец уколол. Что-то острое в него впилось. Осматриваю руку. Колючку из пальца вытаскиваю. Да, это же патефонная игла! Читатель, ты, может быть, настолько молод, что и понятия не имеешь о патефоне? О, это такая вещь, без которой ни один праздник не обходился, в эпоху – до появления проигрывателя на электрическом приводе. На патефоне, покрутив специальную ручку, которая приводящую пружину закручивала, проигрывали пластинки с музыкой, а звук с пластинок эта самая игла снимала. Такой иглы хватало на проигрывание одной-двух пластинок. Потом иглу меняли, раз предыдущая затупилась. Никакого шнура у патефона нет, ведь он без всякого электричества работает. Патефон можно, раскрыв настежь окно, поставить на подоконник, чтобы весь двор песенку слушал, как там «одесский порт в ночи простёрт, огоньки за Пересыпью светятся»… Можно взять с собой на загородную прогулку, поскольку он в таком маленьком чемоданчике с ручкой смонтирован. Идёшь, например, по лесопарку, а с ближайшей лужайки аргентинское танго раздаётся или слоуфокс… Патефон на подходящий пень поставили, завели, и кто-то, вроде бы, даже танцует по вытоптанной травке.
Мы вдвоём с бабушкой Анной Николаевной гуляем по этому лесопарку, мимо танцующих проходим. Выходной. Народ воскресной свободе и первому весеннему теплу искренне радуется. Тут и правда неплохо, воздух свежий, по сравнению с городом… Но главное – как мы сюда попали. А знаешь читатель, как мы сюда попали? Не знаешь. На речном трамвае – вот как! Сели мы на кораблик недалеко от Зимнего дворца, где пристань причалена, и по всей Неве прокатились, по всем её поворотам и загогулинам. Виды – необыкновенные. С воды город совсем иначе выглядит, и вообще – здорово на палубе находиться, брызги в лицо летят, как юному нахимовцу! Баржи всякие навстречу, буксиры, катера… Жаль, бабушка меня во внутренний салон за руку тащит, мол, ветер снаружи сильный, он с Ладоги дует, как бы мальчику окончательно не простудиться, а то, дескать, я ночью что-то подозрительно кашлял.
Устал я, честное слово, от бабушкиной неусыпной заботы. Вот, стану взрослым, некому будет меня опекать. Никому не позволю. Первым делом куплю себе килограмм мороженного и весь килограмм разом съем на верхней палубе, когда стану взрослым. Желательно, при сильном ветре, переходящем в умеренный. При этом, возьму и не простужусь! На зло всем нарочно не простужусь. Поскорей бы пришло такое счастливое завтра. Так я думал, когда был маленьким.






Солнечное

Я обещал про Солнечное. Оно и правда было Солнечным. Мне кажется, что дожди в Солнечном – всегда большая редкость. Не помню я дождей. А вот солнце моего детства – очень хорошо помню.
Откуда у нас собственная дача взялась? А вот откуда. У мамы была подруга, Таня Хрусталёва. Они в хореографическом в одном классе учились и вместе в театре работали. У Тани Хрусталёвой был муж, какой-то чиновник по вопросам строительства. Этот муж где-то нашёл проект маленького, щитового, сборно-разборного дачного домика. Очень дешёвого в изготовлении. В Солнечном он отыскал довольно пустынное место, недалеко от дома отдыха «Кировец», как раз напротив Дома Малютки, там, где потом центр «Солнышко» расположили. Он, муж подруги, ничего ни у кого не спрашивая, взял, да и поставил такой щитовой домик на этом месте. Выгонят – значит выгонят. Разобрал домик, да и перевёз на другое место.
Этот муж подруги, как-то в беседе посоветовал моему отцу поступить так же. Ребёнку, мол, нужна дача, а каждую весну искать, где бы эту дачу снять, сам знаешь, себе дороже. За пару лет аренды – те же деньги уйдут, что и за домик. А дальше – в плюс!
Отец так и поступил. И свой домик мы поставили метров в пятидесяти от домика подруги. Приехал грузовик, собранные заранее ещё в городе щиты разгрузили и за день весь домик собрали.
Грузовик, грузовик, полуторка-трёхтонка, транспорт сороковых и пятидесятых. Сегодня ты показался бы каким-то допотопным чудищем, вроде плезиозавра, а тогда… С каким восторгом садился я в кабину, рядом с волшебником-водителем, предвкушая замечательное путешествие, чуть ли не на край света, чуть ли не приключение года. Да, так оно по существу и было. Катался я на машине скорее всего не чаще двух-трёх раз в год. Своей-то машины у нас не было. Машин в частной собственности вообще было крайне мало. Наличие машины у частного лица являлось неоспоримым свидетельством высочайшего ранга счастливого собственника и показателем его неимоверно роскошного благосостояния. У кого машина, тот либо генерал, либо профессор-академик, либо, вообще неизвестно кто.
Итак, мы едем на дачу. Я – в кабине, а бабушка – в кузове, в обнимку с каким-то тазом, в котором стоял чан, в чане две кастрюли, а кастрюле - глиняный горшочек, вся укутанная ватным одеялом, чтобы не продуло. Ишаас, знаете ли. У бабушки поясница побаливает. У меня, слава Богу, ничего не побаливает, я кручу головой во все стороны, чтобы всё увидеть и всё запомнить. Целое путешествие по городу, до нужного шоссе, потом, мимо Лахты, где уже виден залив, потом – до Лисьего Носа, где мы долго стоим у железнодорожного переезда, пропуская товарняк, потом - до Сестрорецка, потом – до Солнечного… А вот и наш домик.
Были в нём две комнатки и крохотная кухня. В маленькой комнате помещался топчан и ещё оставалось место, где ноги поставить, когда с топчана встаёшь. Там отец ночевал, когда по субботам приезжал на дачу. В комнатке побольше стояли две кровати. Моя и бабушкина. Ещё там стоял маленький стол, чтобы на нём поесть, если, паче чаяния, дождь в Солнечном всё-таки пойдёт. Кухонька – метра два квадратных. Там была полка, на которой стояли две керосинки, на них бабушка готовила, подставка, для ведра с водой из колодца…
Электричества в домике не было – только керосиновая лампа. При её свете вполне можно было читать. Обедали мы снаружи. Там был стол нормального размера и две скамейки. Всё – вкопанное в землю. Не хоромы, конечно, но жить можно. По мне, так просто замечательно можно жить. До залива – минут десять хода, хоть до дикого пляжа, хоть до благоустроенного, с кабинками для переодевания. «Ласковый пляж» он назывался. Наверное, и сейчас так же называется. Точно не знаю. Лес – недалеко, с грибами, с черникой, с голубикой. Брусничные места – тоже, за второй линией дюн. Песчаные дюны – красота!
Первое лето в Солнечном. Обхожу дозором новые свои владения. Первым делом выломал себе хорошую палку. Палка мне очень нужна. Куда же, без палки-то?
Во-первых, это – мотоциклетный руль. Я бегу, держу перед собой палку двумя руками и реву басом, изображая звук мотора. Так передвигаться интереснее, чем просто ходить, как скучные взрослые ходят, нога за ногу плетутся.
Во-вторых, это трёхлинейная винтовка Мосина, образца тысяча восемьсот какого-то года, от белофиннов отстреливаться. А белофинны вполне могут где-то тут спрятаться. Сулите сами, то там, то сям виднеются взорванные доты и дзоты, стреляные гильзы по песку разбросаны, какие-то батарейки там же, на песке, наверное, от военных раций, осколки снарядов… Тут шли бои, всего в паре километров - река Сестра – бывшая граница, откуда наши войска наступали. На каждом, почти, шагу - зримые следы недавней войны.
(Потом, с каждым новым летним сезоном, их оставалось всё меньше, пока почти совсем не исчезли. В первые два лета я почти каждый день встречал минёров, недалеко от нашего домика. Минёры ходили со щупами. Щуп, это такая длинная палка, на конце – проволока, штырь из закалённой стали, сгибай – не согнётся, где-то с полметра длиной. Этот штырь погружали в песок, не наткнётся ли щуп на что-то твёрдое, мину или снаряд. На том месте где что-то подозрительное под песком нащупывали, втыкали железный стерженёк с маленьким красным флажком.
Совсем недалеко от нашего домика был обнаружен неразорвавшийся снаряд. Его минёры на руках унесли за ближайшую дюну и там, на откосе дюны, взорвали. Бабахнуло – будь здоров! Такая отличная воронка с чистейшим песком образовалась – красота. Я разбегался, прыгал в эту воронку и мягко съезжал по песчаному откосу).
Так вот, палка… Я ходил с этой палкой на плече, как часовой с винтовкой калибра семь шестьдесят два, но спрятавшиеся белофинны так из своих логовищ и не вылезли. Испугались.
В-третьих, палка нужна рубить в капусту обнаглевшую крапиву, чтобы жечься не смела. И так все ноги в цыпках и волдырях.
В-четвёртых, от змей отбиваться. Боюсь я их, этих змей. По густой высокой траве предпочитаю не ходить, не прорубив себе предварительно той же палкой безопасную тропинку. Правда, пока ни гадюк, ни прочих гадов я ещё не видел, но нужно быть готовым ко всему, это закон жизни. Уж если я на болоте с тем самым сохатым лосем столкнулся, что называется, нос к носу, на узком переходе через трясину… Там шаг вправо или влево сделать невозможно – уйдешь в коричневую жижу с концами. Я замер на месте. Лось, такой огромный вблизи, скользнул мимо меня, лишь слегка прикоснувшись шерстяным боком к плечу и руке. Всё это стряслось так быстро, что я даже не успел ощутить, высох он до конца или ещё не высох. Даже испугаться как следует не успел…
Короче говоря, палка – самая незаменимая на даче вещь, для человека моего возраста. Вторая незаменимая вещь – велосипед. Но у меня велосипеда пока ещё нет. И неизвестно, когда будет и будет ли вообще. Велосипед, хоть он и незаменимый, я заменяю палкой – мотоциклетным рулём.
Что обидно, опять бабушка загоняет меня спать, когда на улице ещё вполне светло. Как будто я ей – воспитанник из Дома Малютки напротив нашего дома. Это их водят гурьбой на прогулку, где они обычно выстраиваются вдоль забора, все в одинаковых голубых панамках, и каждой проходящей мимо женщине кричат «Мама, мама!» Потом такой же гурьбой их уводят с прогулки. Много сирот после войны, очень много… Но я же – не сирота, чтобы меня силком туда-сюда гоняли.






Сопротивляюсь, конечно, начинаю канючить, спорить. В таких случая у бабушки есть безотказный способ моё сопротивление моментально подавить. Она говорит назидательным тоном: «Смотри, Сергей, суббота не за горами». Имеется в виду, что в субботу вечером отец на дачу приедет, и бабушка ему на меня пожалуется.
В воскресенье отец будит меня в семь утра, и мы идём за грибами. Почему так рано? Потому, что нечего бока отлёживать – надо делом заниматься. Так отец считает. Поди с ним поспорь…
Когда мы вернёмся с грибами, подберёзовиками, маслятами, моховиками, парочкой подосиновиков, не считая сыроежек и горькушек, бабушка засядет чистить грибы, эти под гнёт – отмачиваться, а эти – на жаркое. Мне в руки дают грабли, сгребать пожухлую листву и опавшую хвою со всех тропинок, ведущих к нашему домику. Как говориться, отсюда и до обеда. Сам отец что-то мастерит, починяет или газету читает, поглядывая на меня, не ленюсь ли, время от времени. Суровый день – воскресенье. Зато, с понедельника опять можно будет расслабиться, но осторожно, не то бабушка скажет назидательным тоном: «Смотри, Сергей, суббота не за горами».
Хорошо на заливе… Мелкий песок, рассыпчатый по всему пляжу и плотный, слежавшийся, у самой воды. На нём - рисунок волн запечатлелся. Рыбка–колюшка недалеко от самой береговой линии стайками плавает, прыскает в разные стороны от стремительно вбегающих в лоно вод купальщиков. Кронштадт отлично виден, кажется, что добраться до него вплавь – легче лёгкого…
А плавать-то я всё-таки здорово научился, хоть брассом, хоть кролем свободно доплываю до буйков на Ласковом пляже. Что тут в хорошую погоду делается не передать. На каждом метре какие-то подстилки разложены, народ загорает, с листиками на носу. Это отдыхающие со всего Солнечного понабежали. В первую очередь – из дома отдыха «Кировец», куда я часто хожу играть в пинг-понг, на биллиарде и вообще – с местными мальчишками якшаться. С генеральских и профессорских дач за высокими заборами – тоже приходят. Вон, на шоссе, недалеко от пляжа, огромный чёрный ЗиС стоит, кого-то важного поджидает, с купания. Милиционер мимо ЗиСа туда-сюда прогуливается, мол, граждане, обходите передвижной, охраняемый объект - стороною.
Подальше от воды – в волейбол играют. На второе или третье лето появился хула-хуп. Крутят стройные юноши и девушки эти штуки вокруг себя, а народ вокруг с уважением на них смотрит. Я попробовал – не получается. Транзисторы внезапно возникли. Тащит парень эту штуку у себя на плече, из неё музыка гремит. Прогресс.
Но это всё ерунда по сравнению с хомяками. Мне в подарок кто-то привёз пару хомяков в обувной коробке с дырочками. У нас как раз тётка Женя гостила. Она ещё совсем молоденькой была. Мы с ней вдвоём стали место жительства для хомяков обустраивать. Вырыли такую квадратную яму в песке, всю фанерками обложили, над половиной ямы сделали крышу – хомякам от непогоды прятаться. Положили туда капусты, хлебных корок, миску с водой поставили. Короче говоря, устроили грызунам полный комфорт и шикарные условия быта…Торжественно запустили в это жилище наших новосёлов. Сидят, капусту жуют. Полюбовались на хомяков, а потом и мы пошли обедать.
Обедали долго, с чаем. Когда вернулись к хомяковому дому – их там нет, как и не было. Сделали зверьки подкоп и ушли. Не оценили хомяки наших усилий. Мы с Женей расстроились поначалу, но потом Женя сказала, что, может быть, им так лучше будет. Что вольному – воля. А пропитание они, мол, себе сами найдут. Голод, мол, не тётка. В крайнем случае – могут в свой домик вернуться.
«Вольному – воля». Задумался я над этими её словами. Над ними и правда стоит задуматься. Даже теперь. Теперь, я думаю, особенно стоит. Какая воля, от чего воля, до какой степени воля… Вот, часто говорят, я - вольный казак, что хочу, то и делаю. Читал я в те годы книгу «Наша древняя столица». Там много про вольных казаков было. Про Кондратия Булавина, например… Про казаков, тоже вольных, что с Лжедмитрием на Москву шли. Пограбили немало. Что горьких бед принесли – не перечесть. Такая, вот, была у них воля. Воля воле – рознь.
А как у сбежавших хомяков судьба сложилось, я не знаю. Принесла им воля удачу или не принесла. Ночью, после того, как хомяки сбежали, в безоблачном, как правило, Солнечном пошёл дождь. Дождь меня разбудил. Он шуршал по рубероидной крыше, стучал в окно, шелестел ветками деревьев… Я слушал дождь и думал о бедных зверьках, как они, должно быть намокли. С другой стороны, а что не намокло и кто не намок? Разве что мы с бабушкой и тётей Женей. Нам-то хорошо в сухом домике, уютно. А всё остальное – в струях дождя. Всё Солнечное, весь пляж, от Лисьего носа до Зеленогорска, даже залив стал мокрее обычного. А птицы? Ну, они куда-нибудь спрячутся. А зайцы, ёжики, лось, которого яна болоте встретил? Так у бедняги сохатого и не выйдет высохнуть до конца. Никогда не выйдет. Им – не заснуть сегодня ночью. А мне – пора… пора… глаза закрываются. Спать. Спать.

Кажется – окажется

Когда я был маленьким, то рос довольно быстро. Как именно я определял, что расту? Наверное, так же, как и ты, читатель. Ставил чёрточки на притолоке двери. Не сам, конечно, ставил, а кто-нибудь из взрослых прислонял меня к притолоке и рисовал карандашом чёрточку над моей макушкой. Потом - делал пару шагов назад и, вместе с родными, любовался на разницу между только что нарисованной чёрточкой и такой же – полугодовой давности. Последняя всегда оказывалась заметно ниже. «Ого, как ты вырос!» - радовалась бабушка Анна Николаевна. Действительно, вырос. Тут всё было наглядно и очевидно. Я имею в виду разницу в физическом росте. А замечал ли я свой рост в духовном смысле, если таковой имел место? Кстати, а ты, читатель, свой духовный рост замечал? Ладно, можешь не отвечать. Это я просто так спрашиваю. В качестве риторического вопроса. Я тоже не очень-то чувствовал, чем сегодня отличаюсь от себя же - вчера. Общаясь с самим собой с утра до вечера ежедневно, трудно заметить какую-либо разницу. Вчера завтракал и сегодня завтракаю. Вчера книжку читал и сегодня читаю. Это дело обнаруживается позже, иногда гораздо позже, но, всё-таки, обнаруживается.
Когда я был маленьким, то слишком многого не осознавал. Честно говоря, вообще мало в чём смыслил. Вряд ли оттого, что таким уж тупым родился. Не тупее других, однако. Зуб даю, что не тупее. Попросту, моё представление о том, что в этом мире твориться и что в нём должно твориться, кардинальным образом расходилось с действительностью, суровой, как те нитки из бабушкиного клубка. Я, например, почему-то воображал, что все люди – добрые. Быть добрым – это ведь так естественно, до такой степени естественно, что иначе и быть не может. Все люди друг с другом делятся. Чем-нибудь да делятся. Чем могут, что имеют, тем и делятся. Я, по крайней мере, делился с удовольствием. Не знаю, что именно доставляло мне удовольствие в таких случаях, но – тем ни менее.Я много чего воображал, без всяких к тому поводов и оснований, в силу внутреннего убеждения, совершенно, надо признать, иллюзорного убеждения. Прозрение происходило постепенно, исподволь. А иногда – резкими рывками. Один такой рывок помню в мельчайших деталях.
Я уже приглашал тебя, читатель, в квартиру моей бабушки с материнской стороны, Инны Сергеевны Кузнецовой, в девичестве – Короглуевой, но рассказал о ней как-то маловато, даже непростительно маловато. Маловато о чём? О бабушке или о квартире? И о квартире, и о бабушке, и о моих тётках, и о маме… Тут, поверь мне, читатель, есть о чём рассказать…
Входим в квартиру, с лестничной площадки. Прямо перед глазами – дверь. Она ведёт в коридор, две комнаты и кухню, где мои родные горевали-бедовали, коротая блокадные дни и ночи, о которых я уже кое-что рассказал. Справа и слева – тоже двери. Правая дверь распахивается в ту самую большую комнату над аркой, где тётка Алла чудесным образом нашла кофе и хлебные корки. Теперь её используют в случае большого нашествия гостей. Левая дверь - в комнаты, которые занимает выдающаяся супружеская пара, народный артист РСФСР Николай Яковлевич Янет, и заслуженная артистка РСФСР Нина Васильевна Пельцер. Оба - примы Театра Музыкальной Комедии. Того же самого, где и моя мама работает, с самого сурового года блокады начиная.
Насколько я знаю, когда-то давно, мой дед, Пётр Васильевич Кузнецов, уступил им эту часть квартиры. Ну, то есть, как уступил… Его – «уплотняли». «Жилищный кризис, понимаете ли. Из деревни, понимаете ли, поднимать свой культурно-политический уровень на должную высоту, народу прибывает – тьма тьмущая. Бездомных людей в городе, что сельдей в бочке. Жить, буквально, негде. А тут…. Нет, вы только гляньте. Экий непозволительный простор. Уплотнять, уплотнять. Причём, срочно. Нечего тут, по-буржуйски, ходить-бродить, мозоли нагуливать, по такому неимоверному количеству комнат. Сейчас, вот, в ту половину заселим какого-нибудь потомственного пролетария, с пятью детьми, женой, тёщей, золовкой и обширной роднёй в Малой Вишере. Значит так, выдаём «смотровые» на ту половину квартиры всем, кому положено».
К счастью, среди возможных кандидатов на заселение, кому «было положено», оказалась вышеупомянутая чета актёров. Естественно, что дед предпочёл видеть у себя в соседях товарищей по цеху, а не родню из Малой Вишеры. Отношения сложились. Ведь именно они помогли моей маме в театр устроиться, в качестве ответного жеста. Когда прихожу в гости к бабушке, мы, иногда, заходим к Пельцер и Янету, показать соседям, знающим меня почти с самого рождения, как я здорово вырос, поумнел, и всё такое прочее. Насколько им были интересны эти подробности – неизвестно. Я об этом не задумывался, когда был маленьким. Мне тогда казалось, что все-все страшно рады меня видеть. Мол, ой! Смотрите, кто пришёл! Это Серёжа Петров пришёл! Как мы рады, как мы рады!
У них – красиво. Мебель красного дерева, всякие штучки-дрючки, ковры на стенах и полу, афиши, фотографии из спектаклей, статуэтки всякие, люстра огромная, хрустальная… Когда лампочки в люстре включены, многочисленные хрустальные висюльки словно бы искрят и переливаются, иногда даже аквамариновым оттенком. Ровно под люстрой – круглый стол. В тот раз, о котором я рассказываю, на столе стояла объёмистая ваза, тоже, наверное, хрустальная, полная винограда и яблок, Вы бы видели, какой красоты были эти яблоки и виноград. Виноградинки крупные-крупные, одна к одной, продолговатые, слегка янтарного оттенка, почти прозрачные, так, что косточки внутри них проступают. Яблоки румяные, большие, сочные… На вид - сочные. На вкус я их не пробовал, хотя очень бы хотел. Такие яблоки, да и виноград тоже, на Выставку Достижений Народного Хозяйства впору. Бабушка с Ниной Васильевной о чём-то скучном разговаривают, а я хожу вокруг стола и от этой волшебной вазы глаз оторвать не могу. Буквально, загипнотизировали меня прозрачные виноградины.
Вероятно, с фруктами-ягодами, в то время, было сложновато. Во всяком случае, не помню, чтобы меня особенно ими баловали. Тем более – зимой. А на дворе, как раз, стояла зима, переминаясь с ноги на ногу на высоких сугробах. Ходил я ходил, сглатывая слюну, посматривал многозначительно на Нину Васильевну, мол, не сообразит ли тётя Нина, что давно пора угостить этим великолепием такого хорошего мальчика, как я. Ну, не может такого быть, чтобы не сообразила. Время идёт, а Нина Васильевна всё никак не соображает. Даже не смотрит в мою сторону. Для неё свежие фрукты – зимой - обыденность, не достойная внимания. «Ну, подумаешь, ну, фрукты… Что тут такого, особенного? На то мы народные и заслуженные, чтобы у нас даже зимой в вазе фрукты стояли. Заслужили мы у народа. Ещё и не то заслужили. Лечимся – в Свердловской больнице, вкупе с ответственными работниками ведомств и партийного аппарата. В отдельной, между прочим, палате пребываем. Обеды по спец меню каждый день разные заказываем, и специальная нянечка прямо в палату их приносит. Отдыхаем в таких санаториях, вращаемся в таких сферах, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Так заведено. Совершенно правильно и абсолютно справедливо заведено. Каждому – по труду. Вот, когда каждому будет по потребностям, тогда, может быть, и вам, незаслуженные мои сограждане, чего-нибудь перепадёт».
Наконец я этой пытки вожделением не выдержал. Я всё-таки попросил меня угостить. Решился. В каких именно выражениях – не помню.Нина Васильевна оторвала три виноградины и протянула мне, двумя пальцами. Я – взял. Представляете, взял! Покраснел или нет – не знаю, но сразу сунуть в рот, тем ни менее, постеснялся. Так и стоял с виноградом в руке, предвкушая, как я его съем, только бы нам с бабушкой выйти в прихожую. Наконец взрослый разговор завершился. Я ещё раз пробормотал «спасибо большое» и мы с бабушкой пошли на свою половину. Я, наконец-то, с наслаждением вкусил аромат солнца и юга, заветного юга, на котором ещё никогда не бывал.
Входим на кухню – обычное место пребывания семьи. На табурете сидит кошка Машка. Она всегда дома. Две моих тётки – тоже дома. Мама – на вечернем спектакле. Заберёт меня, когда освободиться, и мы пойдём к себе домой, на Жуковского. Тут бабушка и говорит… Привожу её монолог дословно, поскольку, запомнил на всю жизнь, не мог не запомнить: «Бедный-бедный Серёжа! Он такой голодный! Представляете, девочки, Серёжа, только что, попросил Пельцер угостить его виноградом. Я чуть со стыда не сгорела. Даже не знаю, почему такой жуткий конфуз у нас приключился. Наверное, на Жуковского несчастного ребёнка совсем не кормят, раз он ходит по гостям, попрошайничать. Вот, вернётся он домой, ему, должно быть, и ужинать то не дадут. Так и ляжет спать, рыдая от голода. Как же быть? Надо Серёженьке помочь, собрать хоть чего-нибудь и дать с собой, в дорогу, чтобы он дома перекусил, на сон, грядущий. Мы сегодня рыбу жарили… Аллочка, там рыбные головки остались, ты их случайно на помойку не вынесла? Вот, и хорошо, что не вынесла. Заверните-ка, девочки, вы их в газету и бечёвкой перевяжите, чтобы, не дай Бог, не выпали по пути».
Сладкое виноградное послевкусие в моей полости рта что-то начинает горчить постепенно, а Женя и Алла оживляются, переглядываются и начинают подчёркнуто демонстративно выполнять бабушкино распоряжение. Алла рыбные головки из мусорного ведра вытаскивает, Женя газетой шуршит, бечёвку ищет. Появляются рыбьи головы, с насмешливо разинутыми пастями – языки наружу. Глаза выпученные. Это они - мне языки показывают. Дразнятся, мерзкие рыбы. Издеваются. Алла делает свёрток, перевязывает найденной бечёвкой, мне протягивает. Бабушка меня подбадривает, мол, бери-бери, деточка, не стесняйся, мы – от чистого сердца предлагаем… Тут я, разумеется, запричитал, со всхлипами, что, мол, не надо мне никаких голов, что никто меня на Жуковского голодом не морит, что всё у меня в порядке, в этом смысле. «Если всё в порядке – резонно возражает бабушка – отчего же ты позволяешь себе попрошайничать, нас всех тут позорить перед Ниной Васильевной?»
Действительно, отчего это я себе позволяю? Вернее, позволял. Больше позволять не буду. А раньше позволял, потому что думал, тёте Нине приятно будет хорошо знакомого мальчика порадовать. Да, пусть и вовсе незнакомого, всё равно. Ведь, правда же, радовать других много приятней, чем радовать себя, любимого? Правда, да не вся. Частично правда. Частичка эта не столь уж значительная, оказывается. Малая такая частичка, к сожалению. Весьма малая. Вообще, много чего, оказывается. Много чего на проверку оказывается не тем, чем кажется на первый и даже на второй взгляд.
Простой пример – маслины. Когда я был маленьким, маслины были такими крупными… Просто огромными были тогда маслины. Однажды, бабушка Инна ставит на стол тарелку с этими огромными маслинами, которые я вижу впервые в жизни и, натурально, принимаю за сливы. Бабушка и тётки берутся за еду. Меня приглашают присоединиться. Я, с энтузиазмом, хватаю одну штуку и начинаю жевать. Но, что это? Какое разочарование! Какая злая шутка! Я же кусал сливу, а на языке, почему-то, оказалось нечто совершенно противоположное! Это нечто, оказывается, вовсе не сладкое, как я предвкушал, а какое-то солёное, кислое, горькое, терпкое, какое-то серо-буро-малиновое, вообще, не пойми какое. Я всё это дело непроизвольно выплёвываю на первую попавшеюся тарелку. «Ты что делаешь – строго спрашивает бабушка – чего это ты плюёшься, как верблюд? Это же такие замечательные маслины, первый класс маслины. Ах, ты думал, это сливы… Сливы, по сравнению с маслинами – ерунда. В маслинах – отменный вкус, здоровье и жизнь. Наешься маслин – мяса не надо. Мы, армяне, маслины любим значительно больше, чем какие-то там сливы. Кто не любит маслины, тот – не армянин».
«Почему бы мне не побыть какое-то время армянином – думаю я про себя – русским я уже долго был, я уже более-менее знаю, каково это – быть русским. Побуду немножко кем-нибудь другим. Это же так интересно, побыть кем-нибудь другим. - Бабушка, я тоже армянин – заявляю я и кусаю маслину, решительно жую это горько-кисло-солёно-терпкое, прожёвываю до конца и мужественно глотаю – Вот, видите? Я тоже люблю маслины!»
Прикидываю про себя, а каково это, быть армянином? Надо же как-то подготовиться к такому преображению. Что во мне изменится, если я стану армянином? Какими глазами я буду смотреть на мир, на те же самые маслины, например?Я знаю, как выглядят армянские глаза, если смотреть на них снаружи. Чего тут далеко ходить – вот, глаза моей бабушки.Они – тёмно-карие, с черными пятнышками и прожилками на зрачке. А если смотреть такими глазами изнутри, сквозь прожилки, что увидишь вокруг? Тоже самое или не тоже самое? Может быть, бабушка смотрит в окно на Манежный садик, а видит – снежные вершины Кавказского хребта?
«Бабушка, что ты чувствуешь, будучи армянкой?» - спрашиваю я. «Да, ничего особенного не чувствую. Просто знаю, что я – армянка». «В Армении - горы высокие, я читал… Ты, наверное, горы любишь и скучаешь по ним?» «Да, нет… Какие горы… Я ведь – из ростовских армян. Там, недалеко от Ростова, город такой есть – Нахичевань на Дону. Вокруг – степь, а не горы». Бабушка отвечает и одновременно заваривает калмыкский чай.
Это, такой сложный напиток, полу чай – полу суп. Туда входит чайная заварка в плотных плитках, молоко, сливочное масло, соль, ещё что-то… Бабушка и тётки с удовольствием пьют калмыкский чай. «А ещё, мы, армяне, любим такой чай – говорит бабушка, прихлёбывая дымящийся напиток из пиалы. - Кто не любит калмыкский чай – тот не армянин». Ага! Вот, в чём дело… Секрет преображения – в этом чае. Была – не была, пробую глотнуть. Ох, ничего себе! Или, как в моей любимой книжке «Наша древняя столица», вот тебе, бабушка, и Юрьев день…
Ладно, с маслинами я разобрался. Их – можно есть, даже – полюбить, в конце концов, можно. Но эта бурда, простите меня, бабушка и тётки… Никогда не смогу я такое пить, как никогда не приобретёт моя белая кожа этой врождённой легкой, ровной смуглости, как у бабушки. Боюсь, не выйдет из меня армянина, как ни старайся. Не удался мой эксперимент, а казалось… Много чего кажется на первый и даже на второй взгляд.

Зажжённые ёлки и страшные палки

Утро. Я – одеваюсь. Непростое это
дело - одеваться. Когда я был маленьким, я натягивал чулки. Что? Колготки? Какие колготки, читатель? Их ещё в природе не существовало. Ни детских, ни женских. По крайней мере – в нашей стране. Итак, я натягиваю нитяные чулки. Но прежде надо надеть такой специальный широкий пояс вокруг поясницы, к низу которого прикреплены свисающие резинки с защёлками, которые будут держать чулки и не дадут им сползти.
(Потом, когда я достаточно подрос, стал носить носки. Чтобы носки в свою очередь не сползали, вокруг икроножной мышцы надевалась широкая резинка с которой свисали защёлки. Резинка и защёлки удерживали носки на положенном месте. Современных носков, которые сами держатся на лодыжке, мы ещё и в глаза не видели. Почему? Я не знаю. Не умели их делать, видимо. Танк Т-34 делать умели, а с носками возникли непреодолимые трудности. Носков в продаже вообще было мало. Не всегда купишь. Их никто не выкидывал в мусорку из-за небольшой дырочки, как теперь. Они были натуральными, наши носки, без всякой синтетики, оттого и протирались регулярно. Их аккуратно штопали, надевая на такой специальный деревянный гриб с широкой шляпкой или просто на перегоревшую электролампу. Помню бабушку, которая подолгу сидела за штопаньем носков).
Уф-ф. С чулками управился. А может уже и с носками. Не помню точно. Позавтракал. Опять мне манную кашу с комками подсунули… Я гречневую люблю, на худой конец - пшеничку… Ладно Съедено и съедено, и забыто. Собираюсь идти гулять. Нет, не так. Гулять я хожу каждый день, год за годом, по триста с чем-то раз. Хочется чего-нибудь особенного, чего-нибудь, что не каждый день бывает. Зимние же каникулы на дворе! На «ёлку» я иду, вот куда! У меня билет на «ёлку», во Дворец Культуры имени Газа. (Почему газа, а не бензина, например, вот вопрос).
Добрались до Дворца Культуры. Может, метро уже запустили, не помню, как добирались… Вспомнил! Конечно, на метро! Такая новинка, такое удобство! Такие дворцы подземные! Вагоны тёплые, уютные… Строгая надпись на дверях вагонов «не прислоняться». Я и не прислоняюсь. Даже к попутчикам стараюсь не прислониться, на всякий случай.
Началось новогоднее представление. Как всегда, Дед Мороз и Снегурочка собираются зажечь огоньки на ёлке, но всё, почему-то медлят, откладывают, какие-то загадки нам загадывают, мол, два конца, два кольца и так далее. Сплясать просят вприсядку, под баян, мол, посмотрим, у кого лучше получится. Откуда у них в лесу баянист с баяном взялся, неизвестно. То ли он круглый год с большим баяном в чехле за ними бродит, то ли только на зиму вливается. А потом они и вовсе уходят куда-то. Вместе с баянистом. Вроде бы, за подарками для нас. Как будто не могли их раньше принести. Некогда им, понимаешь ли, было. Тут, конечно, поспевает Баба Яга и решает эту незажжённую ещё ёлку вовсе спилить. Шустрая такая Баба. Нога у неё, вроде бы, не костяная. Нормальная нога. Но всё равно злющая, спасу нет. Нечего, мол, детишкам радоваться. Слишком много они за истекший год шалили и хулиганили. Яга, даже, на одного мальчика пальцем показывала и кричала, что у него в дневнике есть тройки, она, мол, точно знает, а троечник нахально на «ёлку» явился, вместо того, чтобы над ошибками работать. Мальчик, помнится, не сдержался - заплакал от обиды.
Но сама Баба ничего пилить конечно не станет. Ещё чего! Не бабье это дело – ёлки пилить. Ей на помощь приходят два серых волка с большой двуручной пилой. Это какие-то другие волки, недобрые, не те, что Царевичам помогали. А раз недобрые, значит глупые. Пила то у них есть, а умения пилить – никакого. Они всё время пилят не той стороной, где зубья, а той, которая тупая. Мы уже измаялись следить за их бесплодными попытками. Так измаялись, что даже начали им подсказывать. «Не с той стороны – кричим мы серым придуркам – вы не той стороной пилите!» Волки меняются местами. Тот, кто справа был, переходит налево и наоборот. Но пилу к ёлке опять не так приставляют. «Да, неправильно вы пилите! Пилу переверните!» – мы надрываемся изо всей силы, а глупые волки так ничего и не понимают. Тут возвращаются Дед Мороз со Снегурочкой и баянистом, разгоняют нечисть волшебной палочкой, и всё заканчивается благополучно. Ёлку наконец-то зажгли, с нашей, детской помощью, поводили нас хороводом вокруг светящегося дерева и подарки раздали. Открываю коробочку. Хороший какой подарок! Две мандаринки, два крымских яблока, три таких конфеты – снаружи леденец, а внутри не то повидло, не то варенье, на вкус и не скажешь, что именно. И ещё – молочная шоколадка. Весело было. И вкусно. Я почти всё съел, пока пальто одевал. Жалко, что «ёлки» не каждый день бывают. Лучше бы - каждый день…
А в следующий раз меня ведут в музей. Мол, надо ребёнка приобщать к прекрасному, чтобы он не рос таким охламоном, каким пока растёт. В разных наших музеях я много бывал, по случаю приобщения. Ну, что я могу сказать – красиво… Очень мне стенные росписи нравились. Гораздо больше картин, там, всяких, пейзажей… Особенно – амуры на потолках, пузатенькие такие, розовощёкие, с маленькими луками. Такие они, что ли, реалистичные… Почти, как живые.
Я всё думал, где эти амуры живут и чем питаются. Вот, к примеру, муравьи живут в муравейниках. А чем амуры хуже? Амуры тоже могли бы жить в специальных таких амуровейниках. Добывали бы какой-никакой нектар из роз, которые в парке Чаир распускаются постоянно, и в амуровейник носили. Зимой все входы-выходы законопатили и сидят себе, накопленный нектар уплетают, в тепле. Лето придёт – опять за работу – из луков стрелять, нектар носить… Муравьи все, как один, муравьеда боятся. Я этого муравьеда на картинке в книжке Брема видел. Острая-острая такая мордочка и язык длинный. Надеюсь, что никакого амуровьеда я у Брема не найду, хоть всё перелистай.
Про амуров, правда, я моментально забыл, как только в оружейный зал в Эрмитаже попал. Тут уж не до амуров. Вот, где сила. Ну, до чего же мы, люди, изобретательны, когда речь идёт о том, чтобы друг другу глаз выбить или ещё что-нибудь, похуже. Сколько разных штук, предназначенных для славного удара по кумполу! И круглые, и цилиндрические, и со стальными шипами, и на цепочке, и на специальной палке, и палицы, и боевые цепы, и ещё такие особые приспособления – моргенштерн называются. Мне отец объяснил, что по-немецки это значит – утренняя звезда. Как врежут тебе по темени таким моргенштерном, ну, не тебе, а кому-нибудь другому, сразу перед глазами утренняя звезда поплывёт-поплывёт и растает. Одна темнота перед глазами.
Кинжалов разных штук, наверное, сто. Подлиннее, покороче и с такими волнистыми лезвиями. Алебарды, шпаги, рапиры, сабли. Боевые копья. Аркебузы, мушкеты… Мне даже страшно стало от такого обилия. Но, с другой стороны, вот тебе и шлемы, для защиты кумпола, и латы, и кольчуги, и кирасы, и стальные поножи с железными башмаками. Даже для коней специальные панцири, кольчуги и шлемы. Запрыгнул в эти латы, шлем нахлобучил, - бейте-бейте хоть палицами, хоть моргенштернами, мне это – что слону дробина. Стал я мысленно представлять себе такое сражение, в котором все эти штуки используют. Жуть. Надо очень во что-то верить, чтобы без колебаний выйти на поле боя, идти в атаку с боевым кличем и принимать на себя страшные удары моргенштернов.
Даже не то, чтобы верить, хотя это важно, но любить, любить без памяти всё, за что драться вышел. Всё целиком. Свою страну, свою семью, род свой, откуда ты пошёл, маму, мысли свои, своё детство с игрушками, в котором эти мысли прорастали, в котором тебя за руку вели, до Невского, скажем, проспекта…
Правда, от большой ненависти тоже вполне можно выйти. «Так ненавижу, так ненавижу тех, которые напротив стоят, что аж зубы скрипят и крошатся…» Даже победить можно в каком-то сражении. В отдельно взятом. Но выиграть войну от большой ненависти невозможно. Пороху не хватит. Порох весь выйдет, в конце концов. Сгорит, закончится в пороховницах. А любовь всё не кончается, если это настоящая любовь.
Я тогда попытался представить себе, что это мне выходить на поле боя. Смог бы? Не струсил бы? Не убежал бы от боевого цепа, от страшного моргенштерна? Во всяком случае крепко хотел бы не струсить и не убежать.
Это было бездну лет тому назад. Странно, а может и не так уж странно, что те же вопросы задаю я сам себе и теперь. Смог бы? Не струсил бы? За свою страну. Свою! Не бывает никаких, там, сталинских стран или брежневских… Не верьте в эти подловатые выдумки. Целились, мол, в коммунизм, а попали, ненароком, в Россию… Куда целились, туда и попали, Вильгельмы наши Телли.
Страна всегда одна. Моя. Собственная. Родина.
Выйти на бой за то, чтобы, как и у меня, у всех, кому суждено родиться, были мама и папа, которые объяснят, что можно, а чего нельзя так, как их мамы и папы им объясняли, а не безликие - родитель номер один, родитель номер два. Объяснят, и ты им поверишь, потому, что любишь, как они своим родителям верили, а те - своим.
Чтобы моим маме и папе не смели пенять, что они, мол, грубо навязывают ребёнку гендерную принадлежность. Я своего пола, которых, всё-таки два, а не семь и не восемь, не выбирал. (Именно два, хоть вы тресните, хоть вы головой о стену бейтесь). Родился мальчиком – ну и ладно. И хорошо. Мужчиной стану, если смогу. Не мне, конечно, судить, стал я мужчиной или не стал. Во всех смыслах, а не только в смысле возможностей продолжения рода. Надеюсь на то, что стал, как станут или уже стали мужчинами мои сыновья, станут мои внуки, а женщинами – мои дочери.
В добрый путь, дети мои. Идите, себе, куда зовёт путеводная звезда и подталкивает ангел-хранитель. Полная вам свобода – идти, куда зовёт путеводная звезда, с учётом того, что можно, а чего нельзя, насколько мама и папа объясняли.
Только вспоминайте, иногда, как звучало радио, которое все слушали в ту пору, когда я был маленьким. Ну, и я слушал. «Московское время шесть часов, ноль минут. С добрым утром, товарищи».
Там очень часто песню исполняли, с красивыми, но не слишком понятными словами: Ариведер Чирома…

Во всём виноват водолаз

На Фонтанке, прямо под нашими окнами, поставили такую штуку, которая называется – понтон. Как это, откуда я знаю, как она, штука эта, называется? Знаю, да и всё. Я читаю много. Вычитал откуда-то про понтоны, вот и догадался, хотя раньше никаких понтонов в глаза не видел. Будете, друзья мои, читать таким же запоем, как я, ещё и не о таком догадаетесь.
Какие-то механизмы на этом понтоне стоят, металлические детали валяются, люди чего-то там копошатся. Что они там затеяли – непонятно. Потому и интересно, что непонятно. Мне бы ещё полюбоваться на такое любопытное зрелище, лёжа животом на подоконнике, но – не могу. Надо идти – балетом заниматься, а не то – опоздаю на урок. Как так, балетом? Почему, вдруг, балетом? И отчего это мои окна выходят теперь на Фонтанку, а не на улицу Жуковского, как я рассказывал?
Очень просто, хотя, вообще-то, совсем не просто. Всё потому, что папа с мамой разошлись, как в море корабли. Так бывает. Мне все об этом говорят, что так бывает. Ты, мол, Серёжа, не расстраивайся уж очень-то. Оно, конечно, неприятно, развал семьи, и всё такое, трагедия для тебя - несомненно. Особенно – в твоём уязвимом возрасте. Но, держись, жизнь на этом не кончается. Не ты – первый, не ты – последний. Так бывает! Помни только, что так очень даже бывает.
Ну, я знаю теперь, что так бывает. Только от этого не легче. Всё-таки гораздо приятнее жить, когда все самые твои родные – под рукой, когда из одной комнаты в другую можно позвать хоть маму, хоть папу, если вздумается. Мама в другое место жить переехала и меня к себе забрала, оттого то я и смотрю сейчас на Фонтанку, а не на привычную улицу Жуковского.
Отец, насколько я понял, возражал, но не так, чтобы категорично, как мог бы, с его то характером. Дело в том, что теперь он живёт вместе с другой женщиной, и она, женщина эта, как-то не приходит в восторг от перспективы жить вместе со мной, и взваливать на свои хрупкие плечи часть забот о благополучии чужого, в общем то, ребёнка. Хотя, насчёт хрупкости плеч, это я, так сказать, фигурально выразился. Плечи у неё – ничего себе. Плотные такие плечи. Много плотней, чем у моей мамы.
С отцом мы видимся, время от времени, и ходим в ту же сосисочную на Невском проспекте, есть солянку мясную сборную. Так же, как и раньше ходили, как будто ничего особенного в нашей жизни не произошло. Хотя, солянка, она и есть солянка. Маслинки, лимончик, колбасные обрезки, кусочки сосисок… Вкусно, как и раньше.
Нет, не так. Вру. Вкусно, но не совсем так, как раньше. Что-то, как будто, подмешивается к солянке, типа лишнего перца или соли или других каких-то специй, и аппетит понемногу отбивает.
Теперь, насчёт балета. Тут, вот, в чём дело. Отец, при упоминание балета, всегда как-то кривится и морщится, он балет не очень то одобряет. В целом и в частности. Особенно мужчин, которые в балете танцуют. Он этих мужчин презрительно называет грузчиками. Они, мол, всё больше своих партнёрш на руках по сцене таскают, чем танцуют. Как ни глянешь на какой-нибудь балет, так и видишь – таскают. Туда-сюда, туда-сюда… Небось, тяжело им, беднягам. Вот, оттого и грузчики. Не мужское, мол, это занятие. Это тебе, мол, не высокопрочные, предварительно напряжённые болты. Я с ним не согласен, но помалкиваю. А уж про маму и говорить нечего. Мама балетом живёт и дышит. Для неё лучше, чем балет, ничего на белом свете не наблюдается. Разве что только опера и драма. Вот, с мамой я согласен.
Короче говоря, пятый класс я отучился в ещё одной новой для себя школе на Пролетарском переулке (где пролетарии, видимо, жили) потом переулок, почему-то, стал имени Марии Ульяновой (которая здесь никогда не жила), а затем - Графским переулком (хотя и графы здесь тоже никогда не жили, да и жить, скорей всего, не могли).
А следующей осенью мама спросила меня, мол, не хочу ли я, часом, стать артистом балета. Разумеется, не сейчас же, не с завтрашнего утра начиная, но в близкой перспективе, если в хореографическом училище успешно натренируюсь.
Хочу ли я стать артистом? Конечно хочу. Ещё как хочу! Артистом балета, оперы или драмы – не важно. Лишь бы на сцену выходить, как мой дядя, мамин родной брат Святослав Кузнецов выходит. Особенно мне нравилось, как он, солист балета, в конце спектакля кланяется, сдержанно так, без всякой угодливо согнутой спины, одним благородным кивком головы, да жестом на партнёршу, мол, я что… я тут только так, её, вот, по сцене на поддержке потаскать, ей, мол, хлопайте, а персональные почитатели (и почитательницы в особенности), оглушая Кировский театр, лупят в ладоши и кричат: «Куз-не-цов! Куз-не-цов! Бра-во! Бра-во!» Мне бы так.
Вот, и пошли мы с мамой поступать меня в хореографическое училище. Как там меня проверяли и что просили сделать – не суть важно. Вроде бы, чего-то там портновским сантиметром меряли… Да и не помню я этого хорошенько, поскольку волновался чрезмерно.
А решение по моему поводу вынесли такое: Вообще-то, Сергей Петров предъявляемым критериям более-менее соответствует. Может из него балетный артист получится, при соответствующих стараниях со стороны оного Сергея. Но, есть серьёзное препятствие. Первый класс по хореографии в училище соответствует пятому классу по общеобразовательным предметам. Однако Сергей то - уже перешёл в шестой. Значит, пришлось бы ему сидеть в пятом классе второй год, что неправильно и несправедливо, и непедагогично, и никто, конечно, не позволит.
Короче, за всеми переменами и переездами, переживаниями и переустройствами, пропустили мы с мамой, проворонили, точнее выражаясь, прошляпили, прощёлкали целый, бесценный, определяющий год. Поэтому предложено было Сергею Петрову, если он всё-таки горячо желает стать артистом балета и блистать в каком-нибудь па-де труа, не говоря уже о па-де-де, за один год пройти целых два годовых курса по хореографии. Если сумеет -сможет воссоединится со своими сверстниками в седьмом классе (третьем по хореографии). Трудно? Да, трудно. Но, трудности, если их с твёрдостью преодолевать, как известно, закаляют. В особенности тех, кто решил посвятить себя искусству балета.
Для преодоления закаляющих трудностей следовало найти хорошего частного педагога и очень плотно с ним заниматься, так плотно, дабы за один учебный год научиться всему тому, чему в нормальных условиях, те, кто ничего не прошляпил и не проворонил, учатся за целых два.
Ну, нашли мне педагога. Звали его Леонид Петров. Жил он во дворе хореографического училища, на улице Зодчего Росси. К нему домой я должен был ходить пять дней в неделю, после своего обычного учебного дня в школе, на графско-пролетарском переулке.
Ничего себе, оттрубил пять уроков в обычной школе, пришёл домой ненадолго, чем-то, слегка, закусил и марш-марш дальше учиться, когда все остальные мои соученики развлекаются и прохлаждаются. А на уроке хореографии не пофилонишь, как на какой-нибудь биологии, на задней парте с книжкой не отсидишься. Там вкалывать надо. В классе то всего один ученик, то есть я, один педагог и две палки.
Одна палка, горизонтальная, к стене приделана. Я за неё держусь и выделываю батман тандю вперёд, в сторону и назад, деми-плие, из всех пяти позиций, гранд батман жете, батман фондю и прочие штучки-дрючки из богатого арсенала классического танца. (Не хотите ли попробовать батман ретире, к примеру, или батман релеве лян? Если хотите, я покажу, как эти выкрутасы делаются. Не хотите? Как хотите. Не бывать вам танцовщицами и танцорами, в таком случае).
Вторая палка, покороче, в руках у педагога. Ею он бьёт меня по ноге, если она недостаточно вытянута или напряжена. Такая палка – добрая традиция преподавания хореографии в нашей балетной школе. С подобной тростью ещё сам Мариус Петипа ходил. Без палки – никуда. Без палки ни один ученик никогда ничему не научится. Хочешь научиться танцевать – терпи. Это мне сразу объяснили. Или – не терпи. Иди себе, гуляй, наслаждайся жизнью, хоть в кино, хоть по крышам лазать, но о балете – забудь, как будто его вовсе нет и никогда не было. Поначалу, здорово я от этой педагогической палки натерпелся. Как что – бац по ноге. «Тянуть ногу! Тянуть, как следует!».И ведь не пожалуешься никому. Сам захотел в артисты выйти, в лучах славы выкупаться, сам и получай. Но, месяца через полтора после начала занятий, стало у меня выходить лучше прежнего. Я это и сам почувствовал, да и палкой по ногам доставалось мне всё реже и реже. Тётка Женя пришла, как-то, на урок, посмотрела и осталась очень довольна моими успехами, в области экзерсиса. «Давай, говорит, давай, Серёжа, старайся. Мне нравится, как ты спину держишь. Вырастешь, будешь как Аскольд Макаров или как Вахтанг Чабукиани».
И тут, как на зло, появляется понтон. В прошлый раз я не досмотрел, чего они там возятся, а сегодня вижу – на одного здоровенного дядьку водолазный костюм надевают! Он, дядька этот, в шерстяном свитере, рейтузах, двое других скафандр на него натягивают, тяжеленую такую штуку, вроде бы, из свинца, из свинца, представляете, что-то, типа слюнявчика, через голову на плечи нахлобучивают и собираются шлем на голову привинчивать. И тут мне, как раз, уходить на урок надо. Как не вовремя. Жалко, как! Самое интересное пропущу. Чёртов батман релеве лян! Ладно, думаю, может быть завтра удастся мне посмотреть, как водолаз в воду по лесенке спускается.
И верно. Назавтра вижу, как водолаз, в полном снаряжении, в железных таких ботах, спускается, потихоньку, в воду, а за ним разные кабели тянутся. Спустился. И шлем с круглым окошком для лица под воду ушёл. Только пузыри на поверхности время от времени появляются. Ага! Это водолаз лишний воздух из скафандра через специальный клапан стравливает, чтобы скафандр не раздувало. Я знаю, я читал про это. Очень полезно много читать. Теперь надо дождаться, когда водолаз из-под воды обратно на понтон вылезет. Как долго он там на дне просидит? Неизвестно. Что он там, вообще, делает? Неизвестно. Может, он на дне сокровища ищет? Очень даже может быть, что богатые люди, которые по берегам Фонтанки жили, от большевистских обысков в воду сокровища побросали-попрятали. Золотые слитки, к примеру. Или их реквизируют – или в воду. А теперь эти утаённые от трудового народа богатства ищет здоровяк-водолаз.
Кстати, там, на дне, должен мой родовой кинжал лежать. Слышал я, что моя армянская родня, опасаясь этих самых обысков, выбросила в Фонтанку родовой кинжал, который должен принадлежать старшему в семье мужчине. Холодное оружие, как-никак. Старший мужчина у нас – Святослав, а уж потом я иду, по старшинству. Так что, не исключено, что там лежит отчасти и мой кинжал, который я, когда-нибудь, мог бы привесить к своему наборному поясу, отделанному серебром.Красота! Вдруг, вылезет водолаз, а у него в руке наш кинжал! Тут я как закричу: «Отдавайте, гады, наш кинжал, он не для смертоубийства предназначен вовсе, а для поддержания родовых национальных традиций. Такие у нас, у армян, обычаи. Народные обычаи принято уважать! Хоть армянские, хоть ещё какие. Отдавайте, и всё!».
Пора на балетный урок бежать, итак я, наверное, минут на пятнадцать опоздаю…Не могу я ждать, когда водолаз на поверхность выйдет с кинжалом ли. со слитками ли... Но, уж завтра…
А назавтра я на урок не пошёл. Не пошёл – и всё. Нет больше моих сил всё на свете интересное пропускать из-за всяких там «батман релеве лян». Ну их совсем, батманы эти. Сегодня не пошёл и завтра не пойду. Буду на водолаза любоваться, сколько влезет.
Через три дня тётка Женя пошла к педагогу извинятся, что он на меня зазря время потратил. Говорят, педагог несколько сожалел о таком неожиданном повороте. Вроде бы, сказал даже, что, мол, парень способный, жаль только, что характером не вышел. Вот, так и рухнули все мои надежды на па-де-труа, и на па-де-де, в особенности. Так я и не стал артистом балета.
Может, оно и к лучшему? Не стал этим – стал другим… Хотя, может и не к лучшему. Никому это неизвестно. Хочешь, так думай, хочешь – сяк. От настроения зависит. Иногда, бывает, пригорюнишься от какой-либо причины и думаешь: «Ах, зачем, зачем не стал я солистом балета. Ведь, был бы, как Вахтанг Чабукиани, как Аскольд Макаров, на худой конец. Мешками цветы домой бы таскал. Как сыр в масле бы катался. А теперь что? Где моё масло? Где мой сыр? Нету».
Кто, кто во всём этом виноват? Ясно, кто. Во всём виноват водолаз! Тем более, что ни кинжала, ни слитков золотых он со дна так и не достал. Так и осталось неизвестным, зачем он вообще в воду спускался. Тайна. Я думаю, что он судьбу мою направлял. Незачем, мол, тебе в балет идти. Не твоя это дорога. Направляйся - куда угодно, но только не в эту сторону. Судьба! Никто ничего о ней не знает. А вот это – точно к лучшему. Поживешь – постепенно сам узнаешь, куда же вели все эти повороты, спуски и подъёмы. А теперь, почти все они - позади остались. До свиданья, прошлое, каким бы ты ни было. Ариведерчи, Рома.


Сергей Петров«Она мне жала в проймах»или«Длинная песня про бейбу»

(Записки странного странника)
«… Неужели ж и в самом деле есть какое-то химическое соединение человеческого духа с родной землёй, что оторваться от неё ни за что нельзя, и хоть и оторвёшься, так всё-таки назад воротишься».
Ф.М. Достоевский «Зимние заметки о летних впечатлениях»

Толкотня в небе над аэропортом Джей Эф Кеннеди была неимоверная. Самолёты на подлёте роились, точно мухи над большим гниловатым яблоком. С непривычки казалось, что вон тот лайнер, слева, неминуемо заедет хвостищем нам по мордочке, а другой, тот, что справа, вражина, вот-вот отхватит ИЛу какой-нибудь плавник. Понятное дело – воздушные лайнеры летят в Столицу Мира.Народ, опасливо отвернувшись от иллюминаторов, по складам заполнял какие-то розданные стюардессами анкеты, а я, я – готовился к неимоверной, наконец-то в боях обретённой радости. Я – в Нью-Йорке! Сила небесная!Не пройдёт и часа, как я увижу взаправдашние небоскрёбы и настоящие салуны, целое море самых настоящих салунов, с блестящими в загадочной полутьме бутылками виски (нет, правильнее, кажется, уиски), в каждом из которых сидит по натуральному ковбою, это самое виски (уиски) пьющему. И над каждым ковбоем, поигрывая великолепными синкопами, победительно гремит мой любимый джаз… Короче говоря, сплошная «Великолепная семёрка», сплошной Фенимор Купер и Диззи Гиллеспи!Не пройдёт и часа, как познакомлюсь с этими смелыми, справедливыми и трудолюбивыми людьми, которых столько раз видел в кино, о которых слышал столько захватывающих историй!Это был день, когда казалось, что небесного цвета мечта вот-вот воплотиться в реальность самую ошеломительную, такую ошеломительную, что я изойду от зависти к самому себе…
«Не пройдёт и часа» – это я погорячился, поскольку первым впечатлением на земле обетованной была вполне советская по своей протяженности очередь к стойке иммиграционной службы. Представитель мощнейшего ведомства, призванного «впущать» или не «впущать», не спеша обнюхивал претендентов на попадание во все остальные пределы и загогулины американских просторов, расположенных за его монументальной спиной. Претенденты заискивающе улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу, протягивали Представителю разверстые документы. Те, кому удалось просочиться сквозь иммиграционную стойку, попадали на проверку к таможенникам, вкупе с прочими спецслужбами, выяснявшим, не тащит ли претендент в своём багаже клубней картофеля, стручков фасоли, плодов тыквы и семян пшеницы элитной в бумажнике, дабы не занёс он ненароком вместе со всей этой флорой нелегальных микроорганизмов, вредителей и жуков. Хотя реэмиграция из России в Колорадо того же колорадского жука, выглядела бы более чем несерьёзно.
Всё это время где-то вдалеке журчало радио в FM-диапазоне. Где джаз? Не слышу джаза.Ничего похожего на джаз. Нечто усреднённое-эстрадное. Певицы сменяли певцов, певцы – певиц, менялся аккомпанемент, но отдельные образчики этого рахит-парада странным образом сливались в одну длинную, я бы сказал – безразмерную песню, лейтмотивом которой были незатейливые слова: «О, бейби, бейби, ай лав ю, мей би! О, бейби, бейби, о, бейби, бейби» и так далее, и в том же роде.
Ну. да ладно. Это же ещё не сама Америка, а только врата в неё. А врата рая и должны охраняться тщательно.Это всё – мелочи, и вообще, я нервничаю, что естественно, ведь еще несколько минут формальности закончатся, и… Шаг наружу. Как легко дышится. Вокруг гул непонятной, но элегантной речи. Невероятные лица. Невероятные механизмы. Невероятный простор. Невероятное солнце на удивительном небе. Едем. Едем-едем. Едем через мост. Говорят, это Уайт Стоун Бридж. Как звучит, чёрт возьми, как лучшая джазовая музыка. А с моста – вид. Вид на Манхеттен. Небоскрёбы-ы-ы! Америка! Господи, благослови Америку!

Бегом – от врачей
В Новой Англии лето. Духота такая, что хочется залезть в ближайший холодильник и сидеть там, по крайней мере, до октября. Я копаю траншею. Я получил работу. Это хорошо. Пять долларов в час. Сколько мне копать? Чем дольше, тем лучше. (Умножаю доллары на часы). Когда докопаю до конца эту траншею вдоль всей стены дома, мне надо будет зацементировать откопанный фундамент и промазать поверхность цемента битумным лаком, чтоб сырость не проникала. Сырость в доме – это беда.(Так. Знаменатель увеличивается. Соответственно, увеличивается и произведение. Хотя, в данном случае, произведение – это сумма. Сумма в долларах). Кстати, после гидроизоляции, в траншею надо положить дренажную трубу. Трубу надо укутать специальной материей, типа войлока, чтобы песок не забивал мелкие отверстия, куда должна просачиваться из почвы избыточная влага. Далее, траншею следует засыпать, сначала до половины – песком, а потом – гравием. Песок и гравий хорошо фильтруют влагу.Потом надо сделать сверху желобок, для стока дождевой воды. Зацементировать желобок.(Знаменатель ещё увеличивается). Как хочется пить. Впрочем, при такой температуре и влажности, пить – это лишний пот, который будет затекать в глаза. А вытереть его нечем. Руки по локоть в глине. Жара. Духота. Час дня. Мимо меня, за забором, проносятся бегуны. Ненормальные. Как можно в такую погоду бегать? У них, у бегунов этих, оказывается, сейчас обеденный перерыв в своих офисах. А перерыв надо провести с максимальной пользой. Быстро сжевать бутерброд с арахисовым маслом (знали бы вы, какая это редкостная дрянь, но зато – никакого холестерина), и на пробежку. Лучше помучатся и быть здоровым, чем потом платить докторам немыслимые, неподъёмные для бывшего советского рассудка деньги. На головах у бегунов болтаются стереонаушники. Бегуны на бегу слушают «О, бейби, бейби». Не знаю, будут ли они здоровы впоследствии, но на мой взгляд, от бега на таком солнцепёке и от этой музыки легче умереть прямо здесь и сейчас.
Осень. (Ах, какая красивая в Коннектикуте осень. На одном и том же дереве слегка дрожат на ветру и жёлтые, и красные, и коричневые листья. Всё вокруг в резких цветных пятнышках, как на полотнах пуантилистов…Интересно, что это за деревья?) Впрочем, мне деревья рассматривать некогда.Я тащу по откосу речного берега такую геодезическую штуку, названия которой по-русски не знаю до сих пор. Я только что вылез из реки, где, по грудь в воде, таскался с этой штукой часа четыре, а меня на разных точках «ловили» теодолитом. Ничего. Обсохну. Четыре часа, на пять долларов, это двадцать баков. Годится. Выползаю на дорогу. Мимо меня с наушниками проносятся бегуны. Звучит «О, бейби, бейби».
Земля закоченела, не хуже, чем у нас в России. Снег скрипит. «Судя по плану, он должен быть где-то в этом квадрате». Мне надо найти и откопать камень, на котором выбиты точные координаты данного места. Высота над уровнем моря и так далее… Потом, танцуя от этой печки, мы будем вести топографическую съёмку. Вот он, искомый камень. Жаль, только, лопатой землю не взять. Надо разбить верхний слой ломом. Бью. Опять бью. Снова бью. Под свитером – пот, а руки и ноги – ледяные. Но показывать этого нельзя.«Как же так, – скажут мне, – ты же из снежной России. Сын, так сказать, изморози и снега. Ты не должен замерзать». И правда, не должен. Надо работать. Пять долларов в час на улице не валяются. Я проверял. К тому же, я женат на польке, у которой есть американское гражданство. Если я не буду приносить в дом деньги (чем больше, тем лучше), то моя временная (на два года) «зелёная карта» вряд ли превратиться в постоянную. Мне на это намекали. Не так, чтобы впрямую, но понять можно: «Тебе дали шанс, а ты…»Я ожесточённо копаю разрыхлённую ломом землю. Копаю. Ещё копаю. Остальные ждут, когда я закончу копать. До вечера ещё далеко. Мороз. Час дня. Мимо нас, в шерстяных шапочках, под которыми угадываются стереонаушники, проносятся бегуны.

Неделя за неделей в плену знакомых трелей
Раз, уж, так получилось, что мне суждено среди них жить – я должен их хоть как-нибудь, хоть плохо, но понимать.Пусть превратно, но я должен истолковать себе этих странных людей, которые восклицают «ауч!», когда я мычу «уй, мать твою!». Людей, которые тянут «ва-а-у», когда я восклицаю «ну, Ё!».Людей, которые каждую свою фразу непременно начинают с «велл» (типа русского «ну…», «это…», «как его…»), а завершают «ю ноу» (типа русского «знаете ли»).Людей, которые думают, что петух поёт «кок-а-дудл-ду», а вовсе не «ку-ка-ре-ку»
Поначалу я смотрел на всё окружающее и всех окружающих с интересом, восторгом и умилением: «Смотри, – ходят! Смотри, – здороваются! Смотри, – камешек из обуви вытряхивают!» Но затем пришло время привычке, анализу и выводам. Я видел их будни, их выходные и праздники. Я работал на них в качестве топографа и маляра, плотника и коммивояжера, мойщика посуды и повара, исполнителя русских романсов и грузчика, землекопа и автослесаря, консультанта по русской литературе и уборщика на фабрике. Я жил их жизнью: снимал жильё, платил налоги, покупал обязательные страховки…Я бывал в их домах, и богатых и бедных, развозя пиццу, за пять двадцать пять в час, плюс пятьдесят центов на бензин на каждый заказ. Я слышал, что они говорят друг другу, когда ещё не осознали приближения «пицца-мэна», моего приближения, то есть. Ведь, в конце концов, я эту пиццу почти три года развозил…Всё, что я здесь рассказываю – чистая правда, увиденная глазами человека, который думал, думает и будет думать, что петух кричит «ку-ка-ре-ку», а вовсе не «кок-а-дудл-ду».
К тому же, время обобщений пришло довольно рано, поскольку сама жизнь усреднённого американца не особенно балует крутыми поворотами и мёртвыми петлями.
Пять дней в неделю, с понедельника по пятницу, жизнь усреднённого американца течёт монотонно. С раннего утра миллионы автомобилей съезжают с личных «драйвеев» (асфальтированных парковочных дорожек на приватной территории) и вливаются в многомильную процессию, следующую из пригородов к дверям офисов страховых и прочих компаний в деловой части города. По дороге, с помощью автомобильного радио, процессия слушает дежурную «О, бейби, бейби».
Примерно с полвосьмого примерно до полдесятого по «хайвэям» невозможно проехать. Я имею в виду – «с ветерком». И это – по сухой дороге. А уж если, не дай Бог, начнёт падать лёгкий снежок, процессия неслабых автомобилей превращается в вереницу сильно битых драндулетов. Американцы, граждане самой автомобильной державы мира, умеют ездить только по сухому. Если же лёгкий снежок перерастает в метель – это катастрофа и конец света. Жизнь замирает. Всё, что может быть закрыто, будет закрыто. Школы, концертные залы, библиотеки, конторы, социальные учреждения, церкви – всего и не перечислишь. (Но не магазины. Это святое. Бизнес превыше всего). Примерно с десяти утра, примерно до часу дня, деловая часть города напоминает пустыню. В это время здесь даже попрошайку не встретишь – не у кого просить.С часу до трёх – ланч-тайм.Полно народу и все что-то жуют. (Потом, вероятно, бегают). С трёх до четырёх – вновь пустыня. С четырёх начинается разъезд. Процессия движется в обратную сторону, достигает своих престижных предместий, постепенно втягиваясь на личные «драйвэи», и рассасывается к началу восьмого. Двери домов закрываются, «а дальше – тишина». Американцы по улицам не гуляют принципиально. (Если встретишь прогуливающегося человека, это иммигрант из России, так и знай. Особенно, если под сандалетами у него просматриваются носки. Американцы носки под сандалетами не носят принципиально). Для меня лично эта американская особенность – сидеть по домам и смотреть бейсбол – поначалу была большой проблемой.Представьте: рядом со мной, на пассажирском сидении автомобиля, лежали картонные коробки со свежей пиццей.Коробки укутаны тёплым чехлом, чтобы пицца не простыла. На коробках квитанции заказов с адресами. Но номера домов на американских улицах идут совсем не так, как в России, – «два», «четыре», «шесть» и так далее. Здесь соблюдается лишь чётность-нечётность, и то не всегда. А сами номера домов следуют примерно в таком порядке: «шесть», «восемнадцать», «сто тридцать четыре» и далее – что угодно. Причём эти номера могут быть размещены на дверях, на воротах, на крышах, на придорожных камнях, на стенах (в том числе, повёрнутых в обратную от улицы сторону), выложены цветами на газоне, и я не знаю где ещё. Вот пойди и найди этот адрес, по которому пиццу заказывали, тем более, что доставить её необходимо в течение получаса с момента заказа. И спросить не у кого. Улицы пусты. (Как с этими номерами разбираются американские почтальоны, ума не приложу). Это уже потом, по прошествии какого-то времени, я изучил американский городок Фармингтон в штате Коннектикут со всеми его дальними и ближними околицами, как пять своих пальцев, и помню по сей день, лучше любого аборигена.
В некоторых домах мне доводилось бывать практически ежедневно, поскольку американцы никакой еды (в нашем понимании слова) дома почти никогда не готовят. А зачем? Кому нужно это добровольное рабство у кухонной плиты? Ведь всегда можно заказать что-нибудь в китайском ресторане, или в нашей пиццерии.Приготовят, привезут и на стол поставят. Остаётся лишь жевать, запивать и смотреть бейсбол.
Выходные дни – совсем иное дело. С утра в субботу миллионы американцев высыпают на свои участки и подстригают травку на газонах. Кажется, что в эти часы вся Америка тарахтит моторчиками газонокосилок. Трава на американских газонах должна быть пострижена «бобриком» и не может быть длиннее двух-трёх сантиметров. ((Иначе – участок такого безалаберного американца станет бросаться в глаза, что чревато). Где-то с одиннадцати утра в субботу начинается время недельных закупок. Американские семьи в полном составе со списками нужных товаров, с кипой вырезанных из газет купонов на разнообразные скидки, ныряют в автомобили и устремляются к супермаркетам. (Эти купоны – любимая национальная игра американцев. Их вырезают ножницами в течение всей недели и бережно хранят. При этом, благосостояние каждого отдельно взятого американца не имеет никакого значения, купоны вырезают и богатые и бедные. Игра есть игра). Закупки приходится делать по разным адресам, мотать в противоположные, иногда далёкие концы, ибо уценённые «стэйки» дают там, кетчуп со скидкой – сям, а почти «дармовую» кока-колу − где-то ещё. Главное в истории с купонами заключается в том, что американец получает в супермаркете чек на оплаченные товары, где указаны две суммы: одна, которую он заплатил бы без купона (эта сумма больше), и вторая, которую он заплатил в реальности (эта сумма меньше). Разница может достигать полусотни долларов при закупке долларов на двести.Сальдо, условно говоря, в его пользу, будет искренне радовать покупателя в течение всей следующей недели, в конце которой всё вышеописанное повторится.
В этот же день вечером американец везёт свою жену или «гёрл-фрэнд» в какой-нибудь театр, а после театра – в ресторан, поскольку театральное действо традиционно пробуждает аппетит.
Воскресенье – время заботы о душе.
Американцы, как правило, совершают в этот день автомобильную прогулку к морю (озеру, реке, пруду, ручью, роднику) или к ближайшей достопримечательности, типа винтообразной секвойи, посаженной в давние дни самым пьяным вождём индейского племени «карманчей» в честь Могущественного Духа Огненной Воды.После прогулки у плещущей водички или обозрения причудливых форм похмельной секвойи, они возвращаются домой, тщательно переодеваются и вечером отправляются в храм. Регулярно ходить в храм – признак хорошего тона. К тому же, это удобнейшее из мест, где можно, как бы невзначай, показать собратьям новый костюм в полоску (новый галстук из магазина Блуминдэйла, ботинки из чёрт его знает чьей кожи и т.д.) или новую шубу (платье, палантин, колье и т.д.) – сосёстрам во Христе, в Иегове, Аллахе, Будде и т.д.
Посещение храма никого не обременяет, ибо в любой (даже православной) американской церкви все сидят на удобных лавках, а для преклонения колен служат специальные рейки, обитые мягкой байкой(«Велл, комфорт должен быть обеспечен, ю ноу» – скажет американец), и ни одна служба дольше часа не длится («Велл, таковы темпы современной жизни, ю ноу» – скажет американец).С понедельника начинается новый круг бытия. «Велл, будут дети потом, всё опять повториться сначала, ю ноу» – мог бы сказать американский поэт, если бы он не был неимоверно занят написанием очередной лирико-драматической истории про «бейби, бейби».
«О, бейби, бейби, ай лав ю, мей би» – эта трель столь настойчиво, столь безостановочно стучала мне в висок, что я начал сожалеть и мучатся, будучи так непохож на них, окружающих. Взять, что ли, и влюбиться в какую-нибудь ихнюю сладкую детку, для лучшей ассимиляции и интеграции в «америкен сосаети» (американское общество).Например, в кинозвезду какую-нибудь…В какую-нибудь Хрю Дерримор. Тем более, что она – уже «стар», а я ещё не так, чтобы стар.Влюбиться насмерть и звать её в глухой ночи: «Хрю! Хрю! Дерримор!» И стон мой музыкальный станет замирать в кустах рододендрона, не вызвав никакого отклика.А я всё равно буду её звать, но вернётся ко мне лишь тоскливое эхо: «Хрю! Хрю!! Хрю!!!»
Крутые горки

С утра шёл «ледяной» дождь. Такое впечатление, что с неба падает жидкий лёд, который, едва достигнув мостовой, тротуаров, стен и крыш, твердеет и через секунду начинает пронзительно похрустывать.Моя очередь на выезд. Еду отвозить заказанную пиццу. Эх, сейчас бы хорошо на коньках, а не автотранспортом. До машины дошёл, хватаясь за перила и прочие подручные предметы. Открывая дверцу поскользнулся и со всего размаха приземлился на «пятую точку». Брюки на упомянутом месте мгновенно намокли. Точка отозвалась тупой, ревматической болью. Пицца, однако, не пострадала, а это главное. Клиент, ради которого мы живём и работаем, страдать не должен. Доехал до «адреса» с превеликой осторожностью, практически, не снимая ноги с педали тормоза. «Мама дорогая!» (или «о, бой!», как говорят в нашем штате). Оказалось, что искомый дом стоит на вершине довольно крутого холма. Пробую заехать на обледеневший холм. Ничего не получается. Колёса крутятся вперёд, а машина скользит назад. Нет, так ничего не выйдет. Надо идти пешком.Выхожу из машины и несу на вытянутых руках тёплый чехол, в котором покоится свежая, горячая пицца с беконом и оливками (я её сам делал). Вижу, как в доме на холме раздвигаются занавески на традиционных для американцев стеклянных дверях. Кто-то поджидает пиццу. Как будто женщина. Как будто молодая. Надо поспешить. На молодых голодное нетерпение сказывается острее. Клиент может разозлиться и сунуть «на чай» какие-нибудь жалкие центы, вместо моих «законных» двух долларов.(Чаевые неотъемлемая часть нашей работы. Ведь в час нам платят «федеральный минимум». Меньше платить просто нельзя. Закон не позволяет. Но подразумевается, что каждый заказчик суть нашего ремесла понимает, и хоть что-нибудь да даст, от щедрот своих. Даже в рекламе нашей пиццерии, носящей гордое название «Пиплс чойс» (Выбор народа) сказано: «доставка наших блюд нашим уважаемым клиентам совершенно бесплатна, но мы надеемся, что Вы не забудете дать нашим водителям «на чай». Чем больше ездок с пиццей, тем больше чаевых. Эти деньги никак и никем не учитываются и налогом не облагаются. Это приятно. Но, с другой стороны, с них и не идут отчисления в пенсионный фонд. Какие-то дополнительные доллары в будущую пенсию не попадают. Это печально. Хотя, честно говоря, на последнее обстоятельство мне наплевать. Я вряд ли доживу до пенсии, во всяком случае, в Соединённых Штатах. А вот если работать как можно больше часов ежедневно, то это даёт двойной эффект: во-первых, нарастают чаевые, во-вторых, если набираешь больше сорока рабочих часов в неделю, то начисляют уже полуторную оплату за каждый час сверх сорока. То есть, не по пять долларов двадцать пять центов, а по семь долларов шестьдесят два цента. Я всегда стараюсь переработать. Остаюсь вместо своих коллег, которым надо куда-нибудь сходить. С удовольствием выхожу на смену вместо заболевших и т.д.Я стараюсь набрать часов шестьдесят. Двадцать лишних часов в неделю – это лишние сто пятьдесят долларов, которые пойдут на мой «чек». «Чек» я постараюсь положить в банк, а кормиться буду на чаевые.)
Итак, я пробую взойти на скользкий холм с пиццей в руках. Шага через два я оскальзываюсь и падаю на колени (а колени у меня и так битые, после юношеских упражнений на велосипеде).Внезапно понимаю, что единственный способ взойти на скользкий холм с ношей, которую надо держать обеими руками, это медленное, но неуклонное передвижение на коленях. Плетусь на коленях передвигая их осторожно (чтобы окончательно не покалечить) и последовательно (в доме на холме ждут пиццу). Стараюсь находить в поверхности холма ямки и ставлю туда колени, чтобы, не дай Бог, не соскользнуть вниз. Правое колено в эту ямку, а левое – в эту. Правое в эту, а левое в эту. Через стеклянную дверь за моими эволюциями наблюдают уже двое. Плетусь, но продвигаюсь. Коленей давно не чувствую. Штанины мокры до промежности, но от меня валит пар усилий. Только бы мне не просрочить декларированный рекламой временной лимит доставки. Могут быть неприятности. Беру чехол с пиццей в зубы, стискиваю, так, чтобы не раздавить коробку через утеплитель чехла, поддерживаю второй конец чехла правым плечом, из-за чего могу выбирать дорогу лишь левым глазом, и иду уже не на коленях, а на четвереньках. Так быстрее, но рот слишком уж разинут. Как бы челюсть не вывихнуть. Осталось уже не так далеко. Сквозь стеклянную дверь ясно видны силуэты женщины, мужчины и двух деток. Семья ждёт пицца-мэна. Ау! Не волнуйтесь! Я уже рядом! Я уже почти пришёл! Какие милые! Они машут мне руками и ручонками. Они, внутренне, помогают мне ползти. Когда тебе сочувствуют, любые трудности не так уж велики. Уф, я уже у самого крыльца. Я, с трудом, встаю на две положенные конечности. Я выдергиваю чехол с пиццей из одеревеневшего рта. Я горестно смотрю на свои брюки. Плохо дело, хотя, может быть, в пиццерии найдутся запасные. Дверь открывается. На крыльцо выходит леди заказчица. Леди звонко кричит, оборачиваясь через плечо: «Дети! Пицца-мэн уже здесь. Садитесь за стол». Да, дети любят пиццу, я замечал. А родители любят своих детей. Всё хорошо.Леди берёт у меня свой заказ, расплачивается и даёт мне «на чай» целых десять долларов. Это щедро. Не зря все мои усилия были предприняты прямо у неё на глазах.
Так я поставил свой рекорд по одноразовым «чаевым». Так я понял, что сказать, будто в Америке меня «не ценили» я никак не могу.

Бой с фрэндами
«Ит ис фри кантри» (это – свободная страна) неустанно повторяют американцы. Ничего удивительного тут нет, их так учили. Общее место неизменно становится всеобщим убеждением. Да и то сказать: варясь в этом котле с рождения, трудно и даже невозможно посмотреть на действительность со стороны. А вот у меня такая возможность была. Украли у меня как-то автомобиль. Ну, бывает, в конце концов. Тем более, погоды стояли плохие. Мокрый снег повалил, вот и не захотелось кому-то пешком чапать по такому климату. Ладно. Украли и украли. Я и полисмена вызвал, заявил, как положено, о пропаже, приметы сообщил и так далее. Полисмен, составляя протокол, меня даже утешал: «Ничего, говорит, такое у нас часто случается. К сожалению, никакого средства нет воспрепятствовать подобному произволу. Все эти замки-сигнализации – чушь. Если захотят угнать, обязательно угонят, верьте слову полисмена. Но мы будем неустанно искать. Не исключено, что − найдём». И правда. Где-то через неделю звонят мне из полиции: «Нашли мы, мистер Петров, ваш автомобиль. Он на паркинге у одного многоквартирного дома стоял».Спрашиваю, мол, как я теперь могу забрать эту заблудшую овцу. Мне отвечают, что овцу, то есть автомобиль мой, отогнали в такой-то гараж по такому-то адресу. Там я его и могу, мол, получить, по предъявлению соответствующих документов и за соответствующую плату. Про плату я не очень отчётливо понял, кто, кому и за что должен платить. Там, думаю, разберёмся. Прихожу в гараж, предъявляю документы. Мне говорят: «Чудно. Платите, мистер Петров, семьдесят баков и забирайте свою колымагу». «За что семьдесят баков? Это ж не я украл, это у меня украли. Это я виктим, жертва, то есть».«За буксировку в наш гараж, мистер Петров».Я, честно, был страшно удивлён. Тоже, ведь, верил в эту присказку относительно «фри кантри». Спрашиваю: «Не покажете ли подписанное между нами соглашение о буксировке за вышеупомянутую плату, или не напомните ли о нашем вербальном договоре на тот же предмет?» Отвечают, что не покажут и не напомнят. Я говорю: «Что же вы, господа, оказываете мне услугу, которую я не заказывал? Навязчивый сервис. Он вполне способен вызвать раздражение. Как, там у вас, насчёт «фри кантри»? По мне, свобода, в том числе, это когда я, если чего хочу, то за это плачу, и желаемое получаю. Или, если не хочу, не плачу и не получаю». Мне отвечают, что им, мол, полиция велела отбуксировать мой автомобиль в их гараж. Я спрашиваю: «Вы что, в полиции служите?» Нет, − отвечают, − ни в коем случае, мы независимые бизнесмены. Я говорю: «Тогда, господа, чего ж вы их так беспрекословно слушаетесь? А если уж это полицейский заказ был, так пусть полиция и платит. Я бы до того паркинга и ножками дошёл». Молчат. А я по-прежнему жду ответа на вопрос о незаказанной услуге. А они по-прежнему ждут денег. А у меня на руках на протяжении всей дискуссии двухлетняя моя дочка сидела, поскольку не с кем мне её было дома оставить. Как последний аргумент, прижимаю я дочку покрепче, подкидываю повыше и говорю, подбородком кивая на невинного ребёнка, что, мол, на эти же деньги я мог бы купить милой крошке много-много яблок и груш. А они показывают на фотографические снимки своих семейств, что в обязательном порядке непоколебимо стоят или висят на каждом рабочем места в Америке (Сто пятьдесят миллионов рабочих мест, сто пятьдесят миллионов семейных фотопортретов, потому что в Америке так принято, даже если брак на грани развала. Кто не вывесил жену или мужа с детками, тот странен, на других не похож, следовательно, подозрителен, следовательно, будет уволен в первую очередь). Они возражают, что у них, мол, тоже есть дети. Как будто это не они у моего ребёнка, а я у их детей семьдесят баков забираю. Короче говоря, подключив красноречие и пафос, загнал я их в моральный угол и логический тупик, что, в целом, не так уж и трудно, довёл до нервного срыва и тремора, вызвал обильную алую краску на упитанных рожах, яблоками на снегу, но от упорного желания урвать деньжат отвратить не сумел. Слабо, оказалось. Когда у американца есть такая легальная, в рамках закона, возможность урвать, он скорее умрёт, чем отступит. Хоть ты оплюй его с ног до головы. (врагу не сдаются их морды вояк). И пришлось-таки, скрепя сердце, заплатить. От сердца, можно сказать, оторвал.
На прощание, высунулся я в окно с боем возвращённого автомобиля и говорю: «Запомните, мистеры, в одной и той же стране может быть или сама Свобода, и тогда её наличие очевидно любому и каждому безо всяких дополнительных статуй, или Статуя Свободы, тем большего размера, чем самой свободы меньше,с надписью крупными буквами: «СТАТУЯ СВОБОДЫ!!!», чтобы визитёры ненарокомне перепутали её со статуей «Электрификация Всех Соединённых Штатов», например, или «Несущая Олимпийский Огонь Прометея Кью Вандербильд».И тому и другому, и Свободе и Статуе, то есть, в одной и той же стране было бы слишком тесно, и не ужиться».
Вот он, классический пример того, как пар Свободы, извергаемый миллионами глоток на лёгком политическом морозце, уходит, главным образом, в её пронзительный, в целом мире слышный свисток.

С высоты больнее падать

Вчера в очередной раз был страшный гололёд. Я отвозил пиццу в самый дорогой и престижный район Фармингтона – изолированный «посёлок», построенный в глубине прекрасной хвойной рощи. (Здесь не было ни одного дома дешевле полумиллиона долларов. И то – по сравнению с более дорогими – даже полумиллионные выглядели жалкими лачугами.Я был в нескольких домах этого «посёлка». На первых этажах – сверкающие никелем и белоснежным лаком кухни, постепенно переходящие в гостиные и столовые. Тамошние кухни, по-моему, способны вместить несколько наших трёхкомнатных квартир. Системы охлаждения, подогрева и вентиляции круглый год сохраняют заданную температуру. На второй этаж, к спальням, ведут прихотливо и кокетливо изгибающиеся лестницы, с резными балясинами перил. Камины, выложенные из красного кирпича, широко разинули свои бардовые зевы. Каминные решётки, щипцы и прочие причиндалы огненной потехи искусно выкованы из чугуна… За опушкой рощисобственное поле для гольфа. «Вот это жизнь, – думал я, – хоть одним глазком посмотрю». Посмотрел одним глазком, посмотрел вторым – понравилось. «А кто ж там живёт, – гадал я, – какие такие магнаты и «прушники»?». Сколько же надо зарабатывать, чтоб позволить себе купить подобный дворец, оплачивать его содержание и страховку? О, сия тайна велика есть.
На выезде из посёлка мою «рабочую лошадку» поочерёдно обогнали две «навороченные» машины: «Вольво» и «БМВ». Газовали они явно не по погоде. Впечатление было такое, что чёрный «БМВ» гонится за серым «Вольво». На ближайшем перекрёстке дорожек висел знак «стоп», требующий от водителя хотя бы секундной остановки. «Вольво» вынужденно остановился. Тормознул и «БМВ», из которого выскочил мужчина и бросился к сидящей в удирающем «Вольво» женщине.Та шустро рванула с места и, до резкого сужения дорожки, успела проскочить мелкий грузовичок какой-то развозки.Мужчина, досадливо махнув рукой, скакнул обратно, в свой сверкающий автомобиль. Когда он догнал грузовичок, дорога вновь резко сузилась, и обогнать медлительную колымагу он не мог, как ни пытался. Тем временем, «Вольво» уходил всё дальше и дальше. Когда дорога стала достаточно широкой для обгона, «догоняла» дал по газам с такой силой, что даже этот замечательный автомобиль, в котором всё учтено и предусмотрено, где бортовой компьютер рассчитывает тормозной момент для каждого колеса по отдельности, улетел с дороги на замёрзший газон и остановился, уткнувшись капотом в кусты. Мужчина выскочил, сделал попытку побежать вдогонку, мгновенно понял полную бессмысленность этой затеи, рухнул на колени и зарыдал. Я остановился.Остановился и грузовичок. Мы оба, его водитель и я, побежали к рыдающему мужчине, посмотреть, что с ним такое случилось и не нужна ли какая-нибудь помощь. На изысканном теле «БМВ» были видны несколько свежих царапин, нанесенных обломанными ветками, а сам мужчина выглядел целым и невредимым. Но как он рыдал, Бог мой! Никогда, ни до ни после, мне не доводилось слышать подобных рыданий от мужчины. Казалось, целый ад был в этом рвущем душу звуке. «Я потерял всё, – преодолевая булькающие спазмы пытался выговориться страдалец, – я потерял работу! Я потерял дом! Он показал на оставшийся позади элитный «посёлок».Я потерял жену!Она уехала! Уехала от меня! Он показал вслед еле видному на горизонте «Вольво», помолчал немного и добавил глухо: «А теперь мне осталось лишь намылить себе петлю»! Чем мог утешить его я, столь безнадёжно далёкий от этой, случайно прошумевшей мимо меня лакированной жизни? Положение спас водитель грузовичка: «Да, плюнь ты на всё это, – сказал он, – я сам три раза терял работу и находил новую. А что до жены, то если она может так легко оставить мужа в трудный час, может она и вообще не нужна». «Такую работу я уже не найду, – продолжал печалиться потерпевший жизненную катастрофу мужчина, – меня уволили с поста вице-президента страховой компании (названия фирмы он, на всякий случай не привёл). Я получал в год целых…»
Не стану называть эту сумму. Она всё равно нереальна для большинства из нас. Более того, она совершенно иррациональна. Помогая вытолкать «БМВ» на дорогу я успел высчитать, сколько стоила каждая рабочая минута этого человека, подчёркиваю: каждая, включая минуты, проведённые в туалете, умывальнике, за чашкой кофе, за праздным разговором и т.д. Почесал, скажем, в затылке – пятьсот долларов на его счету. Порвал ненужную почту и выбросил обрывки в корзину. Ещё семьсот накапало. Совершенно непонятно, какие сверхчеловеческие сверхумения и сверхвозможности должны присутствовать у индивидуума, получающего подобную зарплату и что такого особенного наш топ-менеджер мог натопать за этакие деньги. И тем ни менее, всё куплено в кредит, поскольку хочется именно всё и именно сразу. Дом – в кредит. Газон вокруг дома – в кредит. Автоматизированная система полива на газоне вокруг дома – в кредит. Водовод к автоматизированной системе полива на газоне вокруг дома – в кредит. Эта дорогущая «БМВ» – в кредит. Хочется сказать: даже жена – в кредит. И вот (звучат шаги командора), подходит срок очередных месячных выплат за всё это великолепие. Срок-то подходит, а от прежней зарплаты остались одни лишь призрачные воспоминания да горькое похмелье. Месяц – нет выплат. Второй – нет выплат. На третий месяц – одна фирма отнимает дом, без предоставления какой-либо жилплощади взамен, другая фирма отнимает газон со всеми приспособлениями, третья фирма – отнимает «БМВ», а что до жены, так её уже который месяц как отняли.
Мы с водителем грузовичка, наконец, вытолкали «БМВ» с неприспособленного для движения автомашин газона и помахали вслед уезжающему экс-магнату. «Держись» – закричали мы хором. Потом – посмотрели друг на друга. «Сумасшедшая штука, эта жизнь» – сказал водитель грузовичка.«Не без этого» – согласился я.Мы задумчиво закурили. Мы расселись по своим поношенным экипажам и расстались навсегда.«Ну его к чёрту, – думал я, возвращаясь за очередной порцией пиццы, – пожалуй, не пойду я в вице-президенты. Мы уж лучше как-нибудь так… бочком проскочим. Там – заработаем, сям – «на чай» получим. Глядишь, и проживём. И не надо нам этих чертогов и всего прочего. А то – увольняют их, вице-президентов этих, почём зря. А вот меня, с моего поста искателя впечатлений, хрен уволишь. И к тому же, я вспомнил кое-что важное. Когда я заходил в эти великолепные дома, − при всём их блеске и роскоши, − мне каждый раз чего-то недоставало. И только теперь я внезапно и без повода понял, чего именно. Ни в одном из них не было библиотеки. Столовая, гостиная, курительная, прихожая, многочисленные спальни, гардеробная, кладовая, ванная (размером с нашу баню, да ещё и не одна), холл, гараж на три машины, инструментарий – всё в наличии. А библиотеки – нет. Больше того, малой книжной полочки, и той я не видел. Отдельного томика, забытого на кушетке, и того не сыскать. Уж если так, уж если за «изящную» жизнь следует платить столь высокую цену, нет никаких сомнений, что я в вице-президенты – ни ногой.
Не пойман, не Саймон

Ничего подобного я не видел до того, и, скорее всего не увижу после. «До» и «после» – имеется в виду посещение маленького отдалённого района Нью-Йорка на самом берегу Атлантического океана, который называется Брайтон-бич. Как широко известно, район этот населяют евреи, выходцы из бывшего Советского Союза. Согласно местной легенде, когда-то здесь были типичные городские «джунгли», по которым привольно гуляли вооружённые банды чернокожих сынов Америки. Как случилось, что нашим евреям приглянулся именно этот район, не может объяснить никто. По моему мнению, свою роль сыграло местоположение, а именно, − близость к берегу океана. На берег, к примеру, можно выйти и долго смотреть приблизительно в ту сторону, где по идее должна быть Россия. Можно слегка загрустить и думать при этом: «Ну что, башибузуки, где теперь вы, и где теперь я? А у меня теперь одного пособия по безработице – шестьсот долларов, да ещё фудстэмпсы (талоны на питание) да ещё у Лёвы в лавочке подмету и прихвачу пару сотен «на кэш» (наличными), а что у вас? А у вас – свет погас». Так или иначе, нашим евреям этот район приглянулся, и решили они вышвырнуть упомянутые вооружённые банды вон, где им самое место. Застрочил ли при этом из пулемёта пулемётчик молодой, и были ль схватки боевые, легенда умалчивает. Лично я думаю, что и в драке НАШИ люди с НАШЕЙ закалкой наверняка бы не подкачали, но не исключаю, что были запущены какие-то более тонкие механизмы удаления нежелательных персонажей. Может быть, и, скорее всего, применялись оба способа одновременно. Чернокожих сынов успешно вышвырнули, осколки гранат и пустые пулемётные гильзы убрали, дома, изгаженные граффити, покрасили и отремонтировали, навели полный ажур во всём том, что нынче модно называть «инфраструктурой». Селились здесь одесситы, швартовались бывшие жители Могилёва, Жмеринки и прочих культурных центров канувшей в небытие Страны Советов, невольно принося с собой на этот лоскуток земли кое-какие замашки и отрыжки. Визуально, с высоты птичьего полёта, Брайтон-бич ничем не отличается от соседствующих районов: машинки бегают, людишки ходят... Но стоит лишь перешагнуть его незримую границу, как отличия невольно начинают бросаться в глаза. Во-первых, ни одной надписи на английском языке. Никаких тебе «Watchyourstep» или «Keepout», но «Смотри под ноги» или «По газонам не ходить». Повернув голову направо, вы видите яркую вывеску «Кавказ», рядом с дверью в ресторан и табличку «Одесса-мама», рядом со входом в кафе, повернув голову налево. Большой книжный магазин называется «Чёрное море» и в нём можно купить «Детей Арбата» А. Рыбакова и газету «Час пик».А там, где у глупых американцев помещено название супермаркета, красуется большая неоновая надпись «ГАСТРОНОМ». Вот, вообще «ГАСТРОНОМ» и всё тут. Во-вторых, (отчего и возникает, во-первых) весь район говорит примерно так: «Интересуюсь знать, что вы себе думаете, когда несёте такие чуши», и не желает произносить ни одного слова по-английски. Попросту, не видит в этом никакой необходимости. Я приехал сюда на «экскурсию». Меня привёз мой бывший одноклассник и настоящий друг Сёма. Правда, Сёма уже давно не откликается на это несолидное, как ему кажется, имя. Теперь он – Саймон, преуспевающий владелец таксобизнеса в Манхеттене.Раньше его фамилия была на «Пу», а теперь на «Ку» – Саймон Кудров, хотя от кудрей остались лишь смутные воспоминания.Здешним он не чета и держится демонстративно свысока. «Ладно-ладно, – думаю я про себя, – не пойман, не Саймон. То есть, уже Саймон, но почему-то ещё не пойман». Мы с ним заходим в вообще ГАСТРОНОМ.«Здесь очень смешно, но еда хорошая» – говорит Саймон Ку. Еда действительно очень хорошая: селёдочка «залом», рыбец, какие-то ветчинные рулеты с чесноком, приготовленные по старинным русским рецептам… И запахи стоят, безошибочно вызывающие слюну. И здесь действительно очень смешно. Пока мы с Саймоном укладываем покупки, в торговом зале появляется неизвестно откуда взявшийся на Брайтон-бич американец. (То есть, известно, откуда, но зачем?)Американец подходит к прилавку, и что-то просит по-английски.Я (в то время) не понимаю ничего. Три продавщицы, (одна в кондитерском отделе, одна – в гастрономическом и одна – в винном) тоже ничего не понимают. Одна из них истошно кричит в приоткрытую дверь, ведущую куда-то в закрома: «Муся, иди сюда быстро! Муся, тут пришёл американец. Я не знаю, чего он хочет, Муся, но он чего-то хочет».Из глубин закулисья доносится ответ неведомой Муси: «Чего бы ни хотел, дура, точно не тебя. На чёрта ты ему сдалась. Запомни, хлеб, это брэд, молоко, это милк, а мясо, это миит. Так ему что, милку или брэду»? «Дайте мистеру банку холодного пива, – высокомерно переводит Саймон, – вот того, с синенькой этикеткой».
Мы выходим из ГАСТРОНОМА и движемся по направлению к берегу. Мы проходим мимо местной школы, которая сообщает, посредствам рукописной афиши, что в её актовом зале в субботу вечером имеет выступать «НАШ ЛЮБИМЕЦ РОЗЕНБАУМ», а в воскресенье − «Новые абзацы предыдущих глав своей первой и пока последней книги «Мои интимные встречи с прекрасным» будет читать никогда неповторимый Михаил Казаков». Мы идём мимо многочисленных фруктовых лотков со сливами такого размера, словно их накачивали велосипедным насосом. Может быть, именно эти сливы метали в чернокожих сынов, обратив последних в беспорядочное бегство? Над нашими головами на многочисленных металлических столбах, идущих посередине улицы, проложена эстакада, по которой грохочут поезда нью-йоркского сабвэя (метро). По верху проносится сугубо американская жизнь, со всеми своими обязательными признаками, а здесь, внизу, идёт своя, брайтоновская, с южно-украинским акцентом: «Когда цветёт акация, гулять выходют Кац и я». Уже стемнело. На берег методично накатывается всё, что положено. Безумные огни невероятного города отражаются на поверхности залива. Поверх отражённых огней тянется лунная дорожка.Я смотрю приблизительно в ту сторону, где по идее должна быть Россия. Лунная дорожка тоже смотрит приблизительно в эту сторону. «Позвать бы сюда всех наших за покупками, – думаю я, – могли бы мотнуть прямо по лунному тротуару. Когда ещё они попробуют «залома». Правда, боюсь, что после этого визита Мусе из ГАСТРОНОМА неделю будет нечем торговать». «Ладно, поехали отсюда, – брезгливо говорит Саймон, – цирка на сегодня хватит». Мы грузимся в его новый «мерседес» и несёмся прочь, сквозь невыразимую путаницу перекрещивающихся и сопрягающихся дорог. «Как он находит дорогу в этом критском лабиринте? – думаю я, и спрашиваю вслух: «слушай, как ты находишь дорогу в этом критском лабиринте»? «Для Минотавра это дело привычки, – небрежно говорит Саймон, – когда я ещё сам водил такси по двадцать часов в день, а водил я гораздо лучше тех придурков, которые теперь на меня работают, я эти трассы выучил, как Отче наш. Поспишь пару часов, чтобы глаза не слипались, и снова за баранку.Поневоле выучишь. «А вот «Литл Итали» (маленькая Италия), где живут одни итальянцы» – показывает сквозь окно Саймон, и я вижу украшенные цветами открытые террасы кафе вдоль всей улицы. Многочисленные люди, оживлённо размахивая руками, пьют кофе с пирожными.Похоже на Пизу.По крайней мере, мне так кажется.«А вот Чайна Таун (китайский город), где живут одни китайцы», – и на другой стороне улицы, ровно напротив открытых террас, я вижу китайские пагоды и свисающие отовсюду цветные фонарики. Весь этот неимоверный город, если приглядеться, похож на огромную кучу разноцветных и разновеликих кубиков, которыми забавлялся некий великан, а потом отшвырнул и пошёл спать. Кубики упали, как придётся, да так и лежат, по сей день. У великана случайно вышло весьма неплохо.
Честно говоря, с тех пор очень хочется «залома», но где ж его взять, кроме как на Брайтон-бич?
Лестница в небыль

Лето, не менее душное и жаркое, чем обычно в Коннектикуте. Теперь я работаю в бригаде маляров. Кроме меня, все в этой бригаде, включая подрядчика (босса), – поляки. Ну и ничего страшного. Поляки, – так поляки. Я ведь насобачился говорить по-польски до такой степени, что на утреннем сборе бригады, где босс распределяет нас по объектам и даёт инструкции, никаких проблем у меня не возникает. Я даже ворчу вместе со всеми: «О, курда, знудила мне та праца невем як» (Мать-перемать, кто бы знал, как мне осточертела эта работа).Но я вру, как и все остальные. Работа нам нужна. Очень нужна. Так, что, проблем действительно нет. Я, всё равно, всегда делаю одно и то же. Меняются лишь адреса. Как самый новоиспечённый маляр в бригаде, я подготавливаю фронт работ для моих более опытных коллег. Это означает, что моя единственная задача – содрать старую краску со стен домов, владельцы которых решили окрасить их заново в модный цвет, и наняли для этой цели нашего босса. Представьте себе, к примеру, дом, длина противоположных стен которого, десять и восемь метров, при высоте в пять метров. Соответственно, мне необходимо содрать толстый слой старой краски, до чистого дерева, с поверхности в сто восемьдесят квадратных метров. Для этой цели у меня есть специальная электрическая машинка, на крутящийся диск которой закреплена абразивная (наждачная) насадка. Технология весьма проста. Я устанавливаю высокую лестницу, упирая её под самый обрез крыши. Я забираюсь на самый верх этой лестницы, удерживая в одной руке тяжёлую машинку. Далее, я вытягиваю правую руку настолько далеко, насколько могу, и включаю пусковой тумблер. Когда справа от меня вся досягаемая поверхность очищена, я перекладываю машинку в левую руку. Потом я спускаюсь на несколько ступенек ниже, и всё повторяется снова. Когда весь участок, сверху донизу, очищен, я переставляю лестницу немного дальше и опять лезу на самый верх. Я стою на узких перекладинах этой лестницы по десять часов в день. В субботу – восемь часов.Старая краска, которую я сдираю, – на свинцовой основе. Если я не хочу вдыхать свинцовую пыль, мне нужно работать в респираторе. Для человеческой кожи эта злокачественная пыль тоже не столь полезна, как репейное масло. На мне рубашка с длинными рукавами, и не шорты, а длинные брюки. О том, как мне жарко, говорить излишне. Но ноги! Когда стоишь на узкой полоске металла десять часов кряду, кажется, что этот беспощадный металл уже пронизал подошву кроссовок, прорезал плоть под кожей ступней, и упёрся в самую кость, не имея до времени сил раздробить и её. Вверх – вниз. Вправо – влево. Вверх – вправо – влево – вниз.Пыль – столбом. Машинка жужжит, как большая гневная оса. Да это и есть оса. И не одна. Оказывается, я потревожил большое осиное гнездо, спрятанное за водосточной трубой. Роняю машинку и съезжаю по лестнице на брюхе. Буквально, сваливаюсь вниз. Надо уходить на другую сторону дома и работать пока там, а сюда можно возвращаться только со специальным спреем, который мигом уймёт разбушевавшихся ос. Попробуйте перетащить эту лестницу. Она – трёхсекционная и секции скользят относительно друг друга по особым полозьям. Развёрнутая полностью, она достигает метров двенадцати в длину. И весит соответственно. И цепляется за всё подряд при переноске. А если нести её вертикально, то центр тяжести оказывается слишком высоко. Уронишь её и повредишь. А она – денег стоит. Тащу лестницу. Устанавливаю лестницу. Лезу по лестнице. Лестница. Это – лест-ни-ца. А по-английски – это «лэддер». А по-польски – это «дробина». Почему «дробина»? Какая тут логика? Наверное, так. Наверное, у неё ступеньки дробные. И шаги по лестнице дробные, потому что рывками. А по-русски «дробина» – это совсем другое. Это, кажется, какая-то субстанция, которая остаётся после варки пива, или что-то в этом роде. Русские дают «дробину» скотине. А поляки «дробину» скотине не дают, они по «дробине» лезут. В этом и разница. Потому мы и разные, кое в чём. А вот если я работаю в польской бригаде, то как называется предмет, по которому я лезу? Почему я лезу мне известно, но вот по чему я лезу, по лестнице или по «дробине»? Поляки думают, что я лезу по «дробине», а я их нагло обманываю и лезу по лестнице. Как это некрасиво с моей стороны по отношению к братьям-славянам. Вверх – вверх – вверх. Как далеко я отсюда вижу, даже сквозь облако пыли. Мне сверху видно всё, ты так и знай, Америка. Во дворе дома напротив – бассейн. Там плавают дети. А мне, наверное, плавать уже никогда не придётся. Я буду лезть по этим ступеням до скончания века. Я доберусь до самых облаков и машинкой сдеру с них старую, жухлую серую краску. Сдеру до чистого дерева. Потом братья-славяне покрасят их охрой, сусальным золотом, или берлинской лазурью. Вот будет красиво! Ради этого я готов отказаться от любых купелей. Купелей, капелей, елей… Вверх – вниз… Вниз? Нет.Вверх. Только вверх.
В конце недели я получаю от босса чек оплаты за пятьдесят восемь моих рабочих часов. Я депонирую его на свой счёт в банке и в свою очередь выписываю собственный именной чек на оплату электричества и телефона. Через какое-то время выясняется, что чек босса оказался необеспеченным. На этом его счету просто нет такой суммы. Соответственно, и мой чек оказывается необеспеченным. На моём счету тоже нет такой суммы. Мало того, что услуги телефонной и электроснабжающей компаний остаются неоплаченными, банк ещё штрафует меня на сто долларов за выдачу необеспеченного чека. При таких условиях, я больше по лестнице не полезу. По «дробине» тоже категорически не полезу. В результате, американские облака так и остаются не отреставрированными.
Модель мирового класса

Многие беззаветно верят в свою звезду. Иначе, неимоверных размеров игровые залы в казино Атлантик-Сити (штат Нью-Джерси) и прочих местах пустовали бы. Но они отнюдь не пустуют. Я проверял. Понятное дело, что азарт – чувство плохо совместимое с христианским смирением, но мне ли осуждать, если я и сам, так сказать, его не чужд. В России я всегда с большим трудом проходил мимо «напёрсточников», и ведь знал же, что остановившись, «влипну», но так и подмывало испытать удачу. В том же славном штате Нью-Джерси я тоже «отметился», правда, разово и совершенно безуспешно. Пробовал и на бегах играть, но, конечно же, остался в «минусе». Тем не менее, в течение первых двух лет моей американской жизни, в душе постоянно трепыхалось предвкушение какого-то крупного выигрыша. Что за выигрыш, в чём он должен состоять, когда стрястись – оставалось неясным, но надежда теплилась. Я много раз в самой резкой форме задавал себе нелицеприятный вопрос: «Чего ты хочешь достичь в Америке? Какое положение тебя устроит? К чему именно намерен ты приложить основные усилия? Куда, короче, собираешься мыло тереть? И не говори, что ты хочешь «вообще хорошо жить». Всё хорошее сокрыто лишь в предельной конкретизации и беспредельной детализации». Английским я к тому моменту владел совершенно недостаточно ни для чего, поэтому, в поиске подходящей «для такого парня, как я», вакансии мне приходилось использовать газеты русскоязычные. Такие в Америке издаются, в том числе, в ближайшем к моей Новой Англии Нью-Йорке. Не желая заниматься ни рекламой, ни антирекламой, назову это издание: «Новое русское нечто», хотя на самом деле оно называется иначе. В упомянутой газете печаталась масса самых разнообразных объявлений, начиная от: «Евреи! Наконец-то, английский без слёз! Занимаясь по методу Ивоны Пшик, вы начнёте балакать на этом варварском наречии за неполных двадцать восемь дней» или «Оратор! Приходи на Брайтон-бич, мы тебе напишем спич» или «Нет на свете такого еврея, которому всемирно известные гробовщики, братья Бакштаг-Ниппельбаум, не дали бы небывалой скидки при комплексном захоронении нескольких родственников одновременно». Одна моя знакомая из Питера нашла там объявление о возможности оплаты продуктового набора в Америке с его последующем вручении родственникам в России. Время было голодноватое (начало девяностых), продуктовые наборы (судя по рекламе) сказочные, цены – умеренные. Моя знакомая решила сделать своим детям подарок к Новому году. Она купила «мани-ордер» (те же наличные в виде чека «на предъявителя»), и послала его по обозначенному в объявлении адресу. Разумеется, никаких продуктовых наборов её дети в России не получили ни к Новому году, ни ко Дню Парижской Коммуны. Знакомой чудом удалось дозвониться до фирмы-обидчика. На другом конце провода ей сказали: «Вы, там, под объявлением, крупными буквами, что ли не читали? Ясно же было сказано: «Только в случае недоставки продуктовых наборов по независящим от фирмы обстоятельствам, деньги будут возвращены».«Я читала. Отдайте деньги обратно».«Но мы-то не доставили, потому что сами не захотели. А наше желание – вполне зависящее от фирмы обстоятельство. Не хотим, не доставляем. Вот если бы поставка сорвалась из-за падения астероида в Атлантический океан, тогда – другое дело. А так, все условия договора полностью соблюдены. В следующий раз читайте договор внимательно и думайте пристально». Правда, газета «Новое русское нечто» в этом обидном происшествии никаким боком не виновата. Она печатает то, что ей дают. Она за содержание объявлений никакой ответственности не несёт. И вообще, бизнес превыше всего.
Так вот, однажды нахожу я в упомянутой газете объявление следующего содержания: «Преуспевающему модельному агентству требуются новые лица для съёмок в рекламных клипах. Желательно наличие хорошей внешности и актёрских данных. Звоните и приходите. Мы сделаем из Вас модель мирового класса».«Ну, что ж, – подумал я, – актёрский стаж на профессиональном уровне у меня имеется, значит и данные должны быть». Я посмотрел в зеркало. Моя внешность мне показалась вполне приличной. Да, чего там, просто замечательная внешность. «Что, друг сердечный, – говорил я себе, придирчиво инспектируя овал лица, – хочешь миллион? А меньше миллиона модель мирового класса и взять-то погнушается». Я набрал обозначенный в объявлении номер, и вступил в переговоры. Мне предложили приехать и продемонстрировать овал лица лично. Ну, что ж, дороги от Фармингтона до Нью-Йорка, да летом, да в хорошую погоду, часа на три. Я сел в автомобиль и отправился в путь. Поездка была прекрасной. Настроение, приподнятое. За окнами автомобиля разворачивались живописные американские пейзажи: то есть, в основном, «Макдональдсы» вперемешку с «Бюргер Кингами», километровые распродажи новых и подержанных автомобилей, корпуса вертолётного завода Сикорского, который расположен в Коннектикуте, как раз по дороге в Нью-Йорк, снова «Макдональдс», снова «Бюргер Кинг»…
Какое удовольствие переть по хайвэю со средней скоростью в сто километров и почти не тормозить. Вокруг великий, разноликий народ, строитель постиндустриального общества, обделывал свои мелкие, повседневные дела.Короче, я и не заметил, как въехал в Нью-Йорк, нашёл по карте нужную улицу (она находилась в Манхеттене), и запарковал автомобиль. Менеджер агентства (без сомнения, моя соотечественница) даже зацокала языком «от восторга», когда я уселся перед ней на удобном кресле и величаво повернул свой правильный овал слева направо. «Как давно мы вас ждали, голубчик, – сказала мне она, – такие лица, как ЭТО (она показала пальцем) встречаются раз в десять лет». Я зарделся.«Немедленно в нашу студию, – горячилась дама, – сейчас фотограф запечатлеет ваши чудные черты и сделает негативы. Вы пойдёте нарасхват. Кстати, за съёмку с вас сто пятьдесят долларов». Мне слегка не понравилось, что я не был предупрежден о столь значительной для меня цене по телефону, но, в конце концов, бывает и так. Тем более, что нужную сумму я наскрёб, правда, не оставив ни цента на бензин. Меня отсняли (фотограф тоже долго гугукал про мою удивительную внешность), и я вернулся в Фармингтон, впритык дотянув до дома. Через неделю дама позвонила мне по телефону, сообщила, что негативы готовы, пригласила посмотреть их и поговорить о деле.На следующее утро я вновь помчался в Нью-Йорк. Доехал без приключений, запарковал машину там же, где и в первый раз и поднялся в агентство. «Смотрите, какие негативы, – тараторила дама, – пёрфект, пёрфект, замечательно. Ах, какая фотогеничная мордашка, извините меня за эту вольность, но мы же почти коллеги. Теперь только напечатать позитивы, и вы пойдёте нарасхват, просто нарасхват. Слава и бешеные гонорары обеспечены. За позитивы с вас двести долларов». Тут-то до меня, наконец, дошло, какого дурака я свалял и каким «лохом» выгляжу перед говорливой дамой, родом, судя по выговору, откуда-то из-под Мелитополя. Я долго молчал. Потом я сказал ей: «Ну-ка, быстренько, давай сюда мои негативы, с паршивой овцы хоть шерсти клок, и я пошёл из вашего фотоателье». Дама слегка покочевряжилась, но, осознав, что я очень зол, и в гневе страшен, хуже того, что я всё понял, негативы всё-таки отдала (они и посейчас у меня дома). Я выскочил на улицу как ошпаренный. Бац! Моего автомобиля на прежнем месте не было. Минут десять я ходил взад-вперёд, пытаясь отыскать свой старенький форд среди сотен иных, стоявших у обочины. Я не мог поверить, что его угнали, кому, мол, нужна такая развалюха, особенно в общепризнанной Столице Мира. Наконец, над тем местом, где была запаркована машина, я увидел знак «Стоянка и остановка запрещены». Когда я парковался здесь впервые, этого знака не висело. Всему виной, как оказалось, был мой малый нью-йоркский опыт. Власти этого города только и думают, где бы ещё запретить и ограничить, как бы ещё спровоцировать на нарушения правил парковки, посылая именно в те места, где повешены новые знаки, машины-ликвидаторы, которые уволакивают проштрафившиеся экипажи на штрафные стоянки, с которых экипажи необходимо выкупать. Запарковать машину в Нью-Йорке и при этом не нарушить ни одного правила – почти невыполнимая задача. На её решение можно потратить и час и два. Я стоял, как столб, посередине гигантского чужого города и не знал, что делать дальше. От обиды хотелось плакать и материться. Денег при себе (долларов пятнадцать) даже на автобус не хватит, да и можно ли покинуть свою машину, пусть и старую, неизвестно где. Наконец, я додумался позвонить другу, который прожил в этом Вавилоне уже лет двенадцать (как мы с ним дружили в Питере! Какие надежды он подавал, как молодой питерский актёр. Теперь он состоял при англосаксонской жене и пытался продать написанную им по-английски пьесу, в которой крупный рогатый козёл из Оклахомы становится «звездой» Бродвея). Когда я дозвонился до друга, он был страшно рад открывшейся возможности наставить на путь истинный меня, наивного провинциала и типичного российского неумеху. Он позвал меня к себе. Он по телефону выяснил, где содержат мою арестованную машину. Он даже согласился одолжить мне восемьдесят долларов на уплату выкупа: «Но, только на один день. А вообще-то, сидел бы ты лучше в своём Коннектикуте, – сказал он мне, – ещё лучше, сидел бы в Ленинграде. Таких лопоухих, как ты, здесь только и ждут. А точнее говоря, вовсе не ждут. Каждый сверчок, знай, свой шесток (он всегда гордился прямотой и резкостью собственных суждений)».
Препираясь и ссорясь, мы колготились с выкупом моего автомобиля несколько часов. Уже вечерело, когда я пустился в обратный путь. Весь Нью-Йорк был под завязку забит хаотично движущимися автомобилями. Армада, ныряя в тоннели и выскакивая на эстакады, катила (а вернее, пропихивалась, спазматически дёргаясь) из городских офисов в пригородные дома. Пересекать Южный Бронкс, населённый почти исключительно шпаной, экзотических национальностей (а что, в недрах любой национальности встречается своя шпана) было любопытно, но очень жутко. Здесь, словно бы, пару часов тому назад закончился налёт юнкерсов и ещё не рассеялся дым от беспощадных бомбёжек. Посреди общего развала стояла одна уцелевшая, перекособоченная железобетонная хибара, украшенная надписью «Колд бир» (холодное пиво). По всей очевидности, это был духовный центр данного района. Почти на каждом мосту по направлению к Новой Англии было необходимо платить, за его пересечение. Миллионы автомобилей тормозили, водители, сквозь опущенные боковые окна, совали деньги в амбразуры сторожевых будок. Деньги падали, водители выскакивали их поднимать… Столпотворение длилось до самой полуночи. Когда я, наконец, вырвался из цепких объятий Нью-Йорка и твёрдо встал на нужную дорогу, было совсем темно. Мне навстречу скользила уходящая за горизонт вереница светящихся фар и сам я был мелким фрагментом такой же вереницы, скользящей вдаль от Нью-Йорка.«Ну что, модель, – сказал я себе, – дави на педаль. Часам к трём ночи может и доберешься. Только не забудь, что вставать тебе в шесть тридцать, а ровно в восемь ты уже будешь что-нибудь копать, или где-нибудь скоблить. Хватит валять дурака!За работу!».

И никаких исключений
А потом я попал под суд. Дело было так: в одну ненастную ночь, когда шёл «ледяной» дождь, мгновенно покрывавший полупрозрачной скользкой чешуёй всё, что только могло быть покрыто, я возвращался из ресторана. Были мы вдвоём с дамой. Наш автомобиль неторопливо плыл по безлюдным, обездвиженным улицам. До дома, в котором я арендовал «аппартмент», оставалось всего ничего, когда мне пришлось проскользнуть между двумя полицейскими автомобилями, сиротливо стоявшими на противоположных обочинах узкой, метра в четыре шириной, улицы.«Вот, бедняги, – подумал я, – город категорически пуст. Как же они выполнят свой суточный план по арестам?» Очень быстро я узнал, как именно они его намерены выполнить. Через пару минут наш автомобиль был припаркован у дома, двигатель выключен и я, через водительскую дверцу, начал выходить наружу, с целью немедленно отправиться в туалет. Но не тут-то было! У самой дверцы меня перехватил полисмен, который, как выскочил, как выпрыгнул из своей боевой машины. Полисмен решительно посветил мне фонариком прямо в глаза, которые, естественным образом, от неожиданности, испуга, некоторого воздействия алкоголя и понятного нетерпения разъехались в разные стороны. Полисмену это явно не понравилось.«Сэр, вы должны простоять на одной ноге три минуты!» – сурово приказал мне полисмен. Я честно попытался, но у меня почему-то не получилось. (А у Вас бы получилось)? «Ю ар андер аррест! (вы арестованы)» – заорал полисмен.«Офицер, – начал канючить я, – позвольте на секунду отойти за эти бачки с интимной целью, а потом уж и арестовывайте» Но американский полисмен (он если и не Аристотель, то арестуйтель, уж это точно), страж порядка с радостной готовностью надел мне за спиной наручники, явно узкие для моих рабочих запястий. Дама, бывшая со мной, осведомила стража, что автомобиль вела она, а вовсе не этот, невинно арестованный мужчина. «Ноль внимания, фунт презрения» – так я могу охарактеризовать его реакцию на слова дамы. Звеня кандалами (любопытное ощущение, знаете ли) я был вынужден проследовать за полисменом к его автомобилю, где был усажен на зарешёченное заднее сидение. (В Америке, кстати сказать, ЛЮБОЙ арест по ЛЮБОМУ поводу сопровождается почти демонстративным надеванием наручников. С наножниками тоже всё в порядке. Лично я «шёл» в зал суда в ножных кандалах, передвигаясь мелкими скачками, этаким зайчиком.Таков приказ, а приказы американец привык выполнять неукоснительно, следуя не столько духу, сколько букве.И НИКОГДА НИКАКИХ ИСКЛЮЧЕНИЙ. Причём это касается не только полиции, армии и флота. Как-то раз, без одной минуты одиннадцать, я подъехал к бензоколонке, которая закрывалась в одиннадцать ровно. Двое служащих шустро готовились закрыть дверь своего павильона.Надвигалась морозная ночь. Горючего в моём баке оставалось «кот наплакал». До следующей заправки я бы точно не дотянул. Но сколько я ни упрашивал сделать для меня исключение и продлить рабочий день на три минуты, ибо, дескать, иначе я замёрзну в заглохшем посреди зимы автомобиле. «Ноль внимания, фунт презрения». Так можно охарактеризовать их реакцию на все мои просьбы. Когда американец в своём праве, с таким же успехом о снисхождении и понимании можно молить арифмометр).
Где-то с полчаса полисмен заполнял рапорт о моём задержании. Всё это время я терпел, сколько мог, а потом отменно любезно задал вопрос: «Офицер, Вы не сочтёте себя оскорблённым, если, к моему прискорбию, я буду вынужден слегка запятнать Ваш замечательный кар?» Уместный вопрос, поскольку после него я был мгновенно доставлен в участок. Меня, как весьма опасного субъекта, везли на одной полицейскоймашине, и эскортировали при помощи второй.Когда мы вошли в помещение участка, я заявил первому полисмену и его напарнику, могучему, приземистому парню с челюстью нильского гиппопотама: «Всё, ребята, теперь я точно никуда не денусь, ну так снимите наручники и пустите меня в туалет».Как бы мне поточнее описать этого напарника, даже и не знаю. Попробую так: например, известный в обеих российских столицах деятель изящных искусств Андрей Кузнецов называет своего дородного кота Сеню «меховым квадратом». Так вот, второй полисмен был, несомненно, кубом, кубом мышц. В ответ на моё «наглое» заявление он, со всхлипом и выкриком, резко, изо всех сил, толкнул бедного русского иммигранта своим чугунным плечом. «Бедный русский иммигрант» стремительно полетел по направлению к стене, и скованные за спиной руки, увы, не могли ему помочь амортизировать соприкосновение с твёрдой поверхностью. В стену я въехал основательно. Левая рука с неделю могла только безвольно болтаться.«Почему вы думаете, что я ваш заклятый враг?» – только и смог я спросить, хриплым шепотом, одновременно пытаясь потирать ушибленное плечо подбородком. «Это – моя работа» – удовлетворённо выдохнул кубический полисмен. «Сдаётся мне, что у бандитов примерно та же работа» – сказал я, уже громче. И тут меня пустили в туалет. Потом привели в комнату, где стоял специальный аппарат для измерения содержания алкоголя в крови. Здесь полицейские решили меня слегка проучить. Видимо, я им был до крайности несимпатичен. Они принялись оживлённо расспрашивать друг друга о семейных делах, с подчёркнутым интересом выслушивая ответы. «Велл, а ты, русский, мучайся неизвестностью» – вероятно думали полисмены.Я же, со своей стороны, постарался поддержать и даже повысить «градус» беседы, с целью чего и принялся громко декламировать монолог Марка Антония из трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь». По-английски, естественно. «Френдз, романз, кантримен, – на полном звуке голосил я, – лэнд ми ёр ирз. Ай кам ту бэрри Сизар, нат ту прейз хим». (Друзья, римляне, сограждане, внемлите мне. Не восхвалять я Цезаря пришёл, а хоронить.) Беседа полисменов прервалась. Недоуменными глазами они следили за богатой мимикой моего вдохновенного лица. Больше всего их поражало, как мне удаётся столь долго читать стихи, не заглядывая в книгу. «Велл, он что, фокусник, этот русский»?Я дочитал монолог до конца, после чего мне измерили то ли уровень содержания алкоголя, то ли уровень эрудиции, и отправили в камеру. Примерно через час я был выкуплен из темницы, за семьсот долларов, которые были незамедлительно внесены моей дамой
«ВА» банк
Далее события развивались если и не стремительно, то увлекательно и напряжённо. В назначенный мне день я явился в суд и публично отказался подтвердить собственную вину. (Я же, в конце концов, не сумасшедший). «Нат гилти (Не виновен)» - очень громко заявил я.В соответствии с американским правом моё дело передали на рассмотрение суда присяжных. Как человек малоимущий, я даже получил от государства персонального защитника, практикантку лет двадцати двух, с веснушками и заиканием, и всего лишь за тридцать долларов. Основанием для отказа признания собственной вины с моей стороны являлось то обстоятельство, что я, хоть и был под некоторым воздействием алкоголя, зафиксированный, надо признать, факт, тем не менее, автомобиль отнюдь не вёл, а вела его, как она сама недвусмысленно заявила, моя дама. Однако именно этот факт в рапорте почему-то не был зафиксирован, хотя живой свидетель – вот он (она). Вообще, когда я этот полицейский рапорт прочёл (на что имел законное право), был страшно обрадован. Когда Бог хочет наказать американского полицейского, он лишает его даже той урезанной квоты разума, которая положена служивому от природы.
Напомню, что в ночь ареста шёл «ледяной» дождь и сквозь окна автомобиля обзор был не слишком-то хорош, не считая лобового стекла, которое очищали «дворники». Поэтому, когда мы проезжали между «Сциллой» и «Харибдой», двух полицейских автомобилей, стоявших фарами в том же направлении, что и мы, стражи порядка сквозь боковые окна явно не могли рассмотреть, кто именно из нас двоих был за рулём. Сообразив это (видимо, с помощью прокурора), полицейские нашли из трудной для них ситуации два выхода, и оба губительные для себя. Во-первых, попытаться отрицать факт нахождения в автомобиле второго человека (что абсолютно невозможно). Во-вторых, они сговорились, как мысленно, так и документально, в полицейском рапорте, развернуть свои лайбы ветровыми стёклами к нашему приближавшемуся автомобилю.Более того, они приплели какой-то третий автомобиль, который они, якобы, обыскивали на предмет обнаружения наркотиков именно в тот момент, когда к ним подъехали мы. И мало того, что обыскивали, – они, якобы, перекрыли ему путь, поставив свои лайбы в «ви-формейшн» (капот к капоту под углом 45°). И потому в свете спаренных фар своих автомобилей, якобы, ясно видели, что за рулём был именно «мистер Петров». Потом, когда мы уже подъехали и, очевидно, не собирались останавливаться, один из них, якобы, был вынужден дать задний ход, чтобы нас пропустить.(Зачем, спрашивается? Если решил задержать и проверить, то удобней позиции не придумаешь). Затем он же, якобы, развернулся на 180°, подъехал к нашему автомобилю и «арестовал мистера Петрова». Всё это было чистейшей воды брехнёй, и слава богу, что было брехней.Я не поленился взять рулетку и измерить ширину улицы, на которой, якобы, происходило всё вышеописанное. Зная размеры полицейского автомобиля, я без труда вычислил, что все пертурбации, описанные в ОФИЦИАЛЬНОМ полицейском рапорте попросту не могли иметь места. У полицейского автомобиля не было никакой возможности ни дать задний ход в описанной ситуации, ни, тем более, сделать разворот. При совершении первого манёвра, он разбил бы себе багажник о стену дома. При совершении второго – протаранил бы сначала автомобиль своего напарника, а затем – «обыскиваемый» автомобиль. Поскольку никаких повреждений никто не зафиксировал, то полицейский рапорт был несомненной ложью, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я готовился к суду присяжных с тревожной уверенностью. «Вроде бы всё правильно, но чёрт его знает, как обернётся». Кстати, люди, обиженные российской бюрократической машиной, наверняка, никогда не сталкивались с её американской разновидностью, а недовольные медлительностью российского судопроизводства, слава богу, не прошли сквозь тягомотину американского суда. Моё, неизвестно в чём состоявшее преступление, разбиралось судом присяжных через год, после того, как оно, якобы, было совершено, хотя что тут расследовать, скажите, на милость?Кто пострадал? Что разбито или повреждено? Какая над кем нависла опасность? Автомобиль был запаркован, и все, в нём находящиеся, собирались выйти из него. Какая, в конце концов, постфактум разница, кто им управлял? Я и вам не скажу, на всякий случай.
Перед судом меня пригласила моя «защитница» и передала предложение прокурора: если перед началом процесса я всё же признаю свою вину, прокурор (прокуресса, вернее) будет просить судью «вручить» мне не больше месяца тюрьмы и всего-то долларов пятьсот штрафа. Если же я буду упорствовать в своём заблуждении («уйду в несознанку»), так сказать, а присяжные признают-таки меня виновным, меня, упрямца, ждут не менее двух лет тюрьмы и штраф в пару тысяч «зелёных». Я не колебался ни минуты.«Война, так война, – думал я, – ну же, мистер Петров, поставь всё на карту. Пан или пропал. Ва-банк, етит твою мать! Когда ещё у тебя будет такая возможность? Эхма, от тюрьмы и от сумы!»…
«Я готов к полноценному процессу, – твёрдо сказал я адвакатессе, – ибо верую, что моя очевидная правота не может не стать очевидной и для каждого из присяжных. Передайте прокурору: русские не сдаются!».

Окончательная справедливость
Три дня мы отбирали присяжных. Правом отвода кандидатур, первоначально отобранных с помощью компьютера, обладали как мы с адвакатессой, так и прокурорша. Присяжных заседателей, не менее чем на две недели отрывали от их основной работы, обычных забот, понятное дело, с некоторой ежедневной материальной компенсацией. Таким образом, американская судебная машина была готова потратить на моё осуждение (как они думали, неизбежное) или оправдание (как они думали, вероятное лишь в теории) неизвестную, но, наверняка, немалую сумму. Затем присяжным долго доказывали, что я – это, несомненно, я, что у меня были «права» на вождение автомобиля за таким-то номером («права» предъявили присяжным), но их, в соответствии с таким-то законом, изъяли (в подтверждение чего присяжным вновь продемонстрировали те же самые «права»). Ещё дня два ушло на подобную же процессуальную лабуду. Наконец, приступили к опросу фигурантов – свидетелей и участников инцидента.
Оба полицейских, спустя год, «на зубок» помнили все детали официальной версии, включая марку и цвет моего автомобиля. Свидетели с моей стороны утверждали, что автомобиль вёл не я– они, дескать, сами видели. Мой адвокат зачитала сводку погоды на данное число и данный час, из которой следовало, что «ледяной» дождь в момент ареста действительно шёл. (Ещё одна моя домашняя заготовка: ведь полисмены в своём рапорте про дождь «забыли»). И тут настала пора моего «выхода». В принципе, любой подсудимый в Америке имеет право отказаться от личной дачи показаний. За него будет говорить его адвокат. Но я-то, как раз, настаивал на том, чтобы меня непременно допросили. Я приготовил им некий сюрприз. И вот, когда меня стали приводить к присяге, обязуя поклясться, что я буду говорить правду и только правду, я заявил следующее: «Господа, все вы, как я надеюсь, читали Библию. Осмелюсь напомнить вам, что в Евангелие от Матфея, глава пятая стихи 34 – 37 устами Господа моего Иисуса Христа, сказано следующее: «А Я говорю вам: не клянитесь вовсе: ни небом, потому что оно Престол Божий; Ни землёю, потому что она подножие ног Его… Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого». И вы хотите заставить меня нарушить заповедь Господа моего? Я этого не сделаю, даже ради вас. Я не клянусь, но обещаю: да, я буду говорить правду и только правду».
Воцарилось мёртвое молчание. Фактически, я наглядно показал, что в течение столетий во всех судах Соединённых Штатов ежедневно нарушается одна из заповедей Христовых, содержащаяся в Нагорной проповеди. Никогда не забуду, какими глазами смотрели на меня присяжные, простые американцы: клерки, рабочие, домохозяйки, бизнесмены. Процесс, вероятно, был выигран мною именно в эту минуту.
Но допрос, тем ни менее, начался. В числе прочего, прокурор спросила меня, отчего, мол, столь разнятся показания полицейских и мои объяснения, относительно взаимного расположения автомобилей в момент ареста и в минуты ему предшествовавшие. «Оттого, что ваши полицейские лгут, – ответил я (и объяснил, почему лгут, приведя свои измерения и расчеты), – а если хотите в этом окончательно убедиться, вызовите их поодиночке и спросите, какой марки и какого цвета была та машина, которую они, по их словам, обыскивали. Если уж офицеры так дружно и точно помнят всё это относительно моей «старушки», которую видели считанные минуты, то просто обязаны припомнить и автомобиль, который обыскивали, вероятно, не менее получаса» (я то ведь знал, что никакого «обыскиваемого автомобиля» не было и в помине. Следовательно, допрошенные поодиночке, полицейские или сказали бы, что не помнят, а это прозвучало бы более чем странно, или врали бы, но вразнобой. Действительно, попробуй в деталях припомнить то, чего не было. Да ещё и на допросе, и без подготовки). Прокурор моё предложение отверг, чего и следовало ожидать, но ведь присяжные всё слышали и делали выводы.
Судебное действо продолжалось ещё какое-то время, прокурор и защитник произнесли свои финальные речи (одна утверждала, что я – преступник, другая, что – страстотерпец и аскет), и наконец, проинструктированные судьёй, вершители моей судьбы, присяжные, удалились на совещание, в результате которого должны были вынести решение: «виновен» или «не виновен». Их не было минут пятнадцать. Потом они вернулись и прослушали фонограмму допроса того полицейского, который рассказывал о своих невероятных манёврах пред моим арестом (весь процесс был записан дважды – стенографисткой и на фонограмму), после чего опять удалились в совещательную комнату. Вторично они вернулись ещё через десять минут. «Пришли ли вы, господа присяжные, к определённому мнению»? – спросил судья. «Да, Ваша честь». «Виновен ли мистер Петров в том…» – торжественно начал судья и поочерёдно произнёс аж три пункта обвинения, на что старшина присяжных, афроамериканка лет сорока, трижды внятно ответила: «Нет, не виновен!». «Ну что ж, хорошая работа, – с задумчивой горечью сказал судья, – всем спасибо, все свободны». Адвокатесса бросилась мне на шею, какие-то зрители, бывшие в зале, бурно аплодировали (хотите – верьте, хотите – нет), а я мстительно следил за прокурором. Пожав руку моей «защитнице», что положено по протоколу, она пошла к выходу из зала и, дойдя до него, со всей силы шарахнула злобным кулачком по притолоке двери. И тут я понял, что произошло. Елки-палки, ведь процесс-то назывался, как это принято здесь: «Соединённые Штаты Америки против Сергея Петрова». Самая могущественная держава мира, со всеми своими ракетами, подводными лодками, бомбардировщиками, словом, с силой немереной, пошла войной против одного меня, слабого и сирого, малой песчинки в её людском океане, и проиграла. Проиграла!!! О, этот миг торжества: «Ну что, раздолбаи, получили? Так распишитесь, в получении». Нет-нет, я не причислял к «раздолбаям» ни этих замечательных присяжных, почуявших правду, ни сопереживавшим мне зрителям, но понимал, что сопереживание нужно было заслужить.Клянусь, умирать буду, а это воспоминание скрасит последние мои минуты. Чёрт возьми, жизнь прожита не зря. Я терпел поражения. Это правда, но мне довелось изведать и вкус восхитительной, неимоверной победы!
Я вышел на улицу, – вот как, оказывается и Рождество Христово уже на носу – гирлянды подмигивали мне в сумерках, и вдалеке звучали рождественские напевы. «Джингл белл, джингл белл…».
День независимости от здравого смысла
Кристмас (Рождество Христово, то есть) грянул и отгремел. Все положенные индюшки и индюки съедены и почти переварены. Виски (уиски) выпито (выпиты), и так далее… Закончена огромная работа по закупке и дарению сувениров и прочих милых пустячков, а также (и это главное) во все цветастые, глянцевые поздравительные почтовые карточки, с заготовленным фирмой-изготовителем задушевным текстом, вписаны имена и фамилии всех мало-мальски знакомых персонажей. Карточки отосланы всем адресатам. Все поздравили друг друга и недруг недруга, выплатив таким образом свои долги дружбы и родства на год вперёд. Казалось бы, любой здравомыслящий человек захочет какое-то время почивать на лаврах, отдохнуть от предпраздничной суеты, опомниться от непривычной писанины, задуматься о смысле жизни, опохмелиться, в конце концов…Но американец не таков. Не таков американец, чтобы вот так, за здорово живёшь, пропустить сэйл, дешёвую распродажу, то есть. Короче говоря, халява, сэр!
На следующий после Рождества день поздравительные карточки повсеместно распродаются с пятидесяти процентной скидкой.Таким образом, на следующее после Рождества и соответствующего пиршества утро десятки миллионов американцев рассаживаются по автомобилям, и вся эта армада устремляется на закупку поздравительных карточек, которые будут использованы лишь через одиннадцать месяцев и двадцать девять дней.(Весь этот немалый срок, пока карточки будут лежать мёртвым грузом, путаясь под ногами и под руками, романтичную американскую душу согревает мысль о сбережённой полусотне долларов.)Итак, наступило следующее утро. Федеральные и местного значения трассы забиты, паркинги перед торговыми центрами переполнены. У касс супермаркетов и специализированных магазинов выстраивается небывалая очередь.Но всеобщая толкучка никого не смущает и даже не раздражает. Незнакомые американцы в очереди дружелюбно переулыбываются и почти перемигиваются. Как, мол, это прекрасно и правильно, что все мы здесь не охламоны какие-нибудь, и выгоду свою знаем. Пр-р-равильно, мол, живём, фрэнды! А дураки и недотёпы, – ну пусть они едут покупать почтовые карточки тогда, когда это будет действительно необходимо. И перерасходуют, болваны, целых пятьдесят или даже семьдесят баков. То есть, почти по двадцать центов в каждый из дней до следующего Рождества, что, если вдуматься, не так уж мало. Ведь центик – он долларчик бережёт.

Неокончательная справедливость
Однако, «права» то мне так и не вернули. Вот тебе и «файнал джаджмент» (окончательная справедливость), как называется решение жюри присяжных, которое, в соответствии с американским законом, никогда и никем не может быть пересмотрено. Как же я буду работать? Как буду снискивать хлеб насущный? Ведь в Америке общественным транспортом фиг куда доедешь. А после шести вечера он и вовсе не ходит. Без машины здесь попросту не выжить.Звоню в американское ГАИ – «мотор виикл департмент» – и спрашиваю, когда мне за «правами» приходить. «Через два года, мистер Петров, как это и было решено нашим дознавателем». «Как, через два года? Ведь жюри присяжных признало меня невиновным в управлении автомобилем под воздействием алкоголя! У меня и официальная бумага из суда есть. Могу показать. «А такое решение отменить нельзя». «Это вы для суда невиновны, мистер Петров. А для нас – виновны». «Как может один и тот же человек быть одновременно и виновен, и невиновен в одном и том же проступке? Как это понимать? Нижняя половина туловища – виновна, а верхняя – нет»?«Велл, приходите через два года, мистер Петров. Желаем всего хорошего».«Ладно, – думаю, – ещё поборемся. Они же, «мотор виикл департмент» этот, приняли такое решение на основании одного лишь полицейского рапорта и его показаний. Иных свидетельств и доказательств в расчёт не принимали. А полицейский, он лишь при несении службы имеет передо мной какое-то преимущество. А на дознании мы с ним на одной доске. Люди, это же прямое нарушение американской конституции, в соответствии с которой все равны, вне зависимости от…Надо писать апелляцию, на решение этого глупого департамента». Звоню адвокату. Спрашиваю, сколько он возьмет за составление апелляции от моего имени. Оказалось, полторы тысячи. Не по карману.«Сам, думаю, составлю». Пошёл в публичную библиотеку. Взял «Основной закон штата Коннектикут». Нашёл в нём все, относящееся к разделу апелляции. Сделал ксерокопии. Унёс домой и тщательно, со словарём, изучил. Всё сделал по закону. Послал письменные уведомления всем правоблюстительным инстанциям, с оплаченным подтверждением факта вручения. Составил апелляцию и понёс её в суд. Клерк в канцелярии суда взять у меня бумагу категорически отказывается.«Не по форме составлено, сэр». Протягиваю ему ксерокопии основного закона и прошу показать, где там хоть одно слово относительно какой-либо специальной формы апелляции. Он отвечает, что это не в законе.«Что не в законе, того и вовсе нет?», − спрашиваю я. Он молчит. Я спрашиваю, где эту «форму», вообще, можно найти. Он говорит: у адвоката. Я спрашиваю: «А если у меня нет денег на адвоката? Почему эта «форма» недоступна обычным образом? Почему, например, она у вас в суде на стенке не вывешена? В Америке, что – двойной стандарт справедливости – для богатых и для бедных»?Молчит. Я говорю: «Хорошо. Не берёте, не надо. Вы только напишите на моей апелляции, что отказываетесь её принять и распишитесь». «Писать ничего не буду». «Тогда возьмите бумагу». «Не возьму». «Тогда напишите». «Не напишу». «Давайте, уж, что-нибудь одно из двух. Или берите, или распишитесь, что не берёте, примите на себя ответственность, так сказать. Третьего не дано». Он побежал к начальству консультироваться. Потом, всё-таки взял. Квитанцию выдал: «принято такого-то числа».«Ну, думаю, уж и накажу я этих бездушных чиновников за всю мою нервотрёпку. Я им покажу, как американскую конституцию нарушать.Не марайте, гниды, нашу святую американскую конституцию своими инфицированными руками». Но рассмотрения этой апелляции я так и не дождался, до самого своего отъезда. Американский закон нельзя обойти, но можно легко объехать на лимузине. Ау, правозащитники! Где вы? Дайте ответ! Не дают ответа.
Тогда я всё проклял, на всё плюнул и ездил себе без «прав». Пока не получил их установленным порядком. Через два года.
Даже и не знаю, как можно отвлечься от всех этих прелестей американского образа жизни. Водку пить, как выяснилось, рискованно. Поговорить не с кем…
Сходить, что ли, в кино?


Из всех искусств для них вкуснейшим…
В фойе любого американского кинотеатра царит автомат для приготовления поп корна. Он такой нестерпимо блистающий и такой неподражаемо функциональный! Он – один из символов «америкен бьюти». Так или иначе, в кино американец непременно должен вкушать попкорн, обильно запивая его пепси-колой. Это условие необходимое и достаточное для получения от фильма того удовольствия, которое может быть сопоставлено с затраченной на данное удовольствие суммой. То есть, тот же «гамбургер» в кино уже категорически не годиться. С «гамбургером» фильм не только не может быть воспринят, он не может быть увиден. Точно так же фильм не может быть воспринят и увиден без бадейки попкорна и ушатика пепси-колы, любовно прижатых к груди. Американец смотрит, и кусает, смотрит, и прихлёбывает. В кинозале стоит постоянный, вкрадчивый шум, в котором органично сплетаются шуршание разгрызаемого попкорна и присвист вдыхаемой через соломинку пепси-колы. В этих условиях и зародилось чудо долби звука, поскольку без него саундтрек фильма попросту хреново слышен. Чем сильнее наслаждение, доставляемое комедией или триллером, тем интенсивней работают тяжелые, волевые американские челюсти. Но верх наслаждения доставляют уже знакомые и давно полюбившиеся ситуации. Если демонстрируется триллер, то один из его героев после мощнейшей плюхи должен пролететь сквозь стекло, но ни в коем случае при этом не поцарапаться. Это – как «сталинский ряд» в советских кинофильмах соответствующей эпохи.(То есть, в кадр время от времени должны были попасть то бюстик, то статуя, то портрет вождя. Не выдержал «сталинский ряд», нет фильма). Пролёт сквозь стекло традиционно сопровождается аплодисментами и одобрительным свистом. Если он есть, успех обеспечен. Нет пролёта сквозь стекло, нет триллера.
Вот уж если демонстрируется комедия, то тут совсем другой эстетический критерий. Все ждут момента, когда один из героев получит тортом по морде. В том, что это обязательно произойдёт, никто не сомневается. Иначе, и на фильм бы не пошли. На худой конец, герои должны обильно полить друг друга кетчупом или горчицей. С крайним одобрением воспринимается ситуация, при которой каждый из находящихся в каком-либо узле общественного питания от неизбывной радости бытия внезапно начинает метать этим питанием во всех остальных, а остальные – в него и во всех присутствующих без разбору. Американцы видели подобное раз по пятьсот, но и на пятьсот первый раз от хохота корчатся и падают на заплёванный поп корном пол. К тому же, подобное отношение к еде наглядно демонстрирует обильность американских закромов и общую эффективность фермерского сельского хозяйства. У нас, мол, этих разносолов – кидать, не перекидать, не то что в какой-нибудь нищей Замбии или России, что наполняет чувством законной гордости и пепси-кольным патриотизмом. «Велл, отчего же не доставить дорогому соотечественнику невинную радость, ю ноу», – думают голливудские режиссёры, типа культового, оскароносного Понтина Карантино с его любимым культовым актёром Халтурро впридачу, и они доставляют, доставляют, доставляют... В конце концов, когда из-под толстого слоя крема торчат только уши и нос, это ведь так убийственно смешно!
Серьёзно говоря, если внимательно всмотреться в знаменитые фильмы Камерона, Спилберга и многих других американских режиссёров, мысленно удалив из них всю «мишуру», выяснится, что по своему идейному и художественному уровню они ничем не превосходят детские ёлочные представления в ДК «Дюймовочка» при картонажной фабрике имени Стучки, только выполнены при помощи высоких технологий. Ну как же, всё взрывается, к едреней фене, и от фильма к фильму взрывается всё в больших масштабах, всё тонет, всё рушится, всех поразгрызают «челюстями» на мелкие половинки. Вот это искусство!

Ты рукой не маши

Фармингтон – городок богатый. Атмосфера чинная, благопристойная, с восьми вечера до восьми утра – тишь да гладь да Божья благодать. Состоятельных людей в городке абсолютное большинство. Все, короче, состоятельные, помимо меня, кто затесался в приличное общество по явному недосмотру и в результате нелепой ошибки. Следовательно, здесь живёт абсолютное большинство людей «сознательных», законопослушных, «глянцевых», ласкающих взор власть предержащим.«Вот эти, они, наверняка, пойдут на выборы, – думал каждый потенциальный кандидат в какой-нибудь выборный орган любого уровня, – они отдадут голоса, кому надо, то есть, мне, как самому достойному». И вот грянула какая-то там очередная избирательная компания. Привлечь на свою сторону электорат Фармингтона и его окрестностей было настоятельной необходимостью для любого здравомыслящего кандидата. Однажды утром, как обычно двигаясь на работу в Хартфорд, я проехал сквозь весь Фармингтон, но ещё медленней, чем обычно.Движение, то и дело, замирало секунд на тридцать, затем возобновлялось и вновь замирало. «Чёртовы пробки, − думал я, – объясняйся теперь с работодателем, почему я припозднился». Наконец, я дотянул до крутого зигзага, за которым эта дорога примыкала к трассе федерального значения ведущей в Хартфорд. Здесь машины двигались ещё медленней.«В чём дело?Что там впереди? Опять авария»? Но это была никакая не авария. На самом повороте, где машины должны, так или иначе, притормаживать, стояли огромные транспаранты с портретами кандидатов, чьи благообразные физиономии я уже видел наклеенными на стенах местного супермаркета. Перед транспарантами в разноцветных элегантных пальто стояли и сами кандидаты (каждый перед собственным портретом) и поочерёдно «делали ручкой» любой проезжающей машине. Не знаю, кому из кандидатов (вернее, штабу какого из кандидатов) это «ноу-хау» пришло в голову раньше, но и остальные штабы тоже, видимо, не дремали. В результате, все проезжающие по этой дороге (затрудняюсь сказать, сколько тысяч, но точно, что не одна) имели счастливую возможность лично обозреть всех претендентов на народное доверие и на себе ощутить всю степень их демократичности. На лицах претендентов застыли дежурные широкие белозубые американские улыбки №17, обозначающие честность, открытость, деловитость, трепетное отношение к своей семье, внимание к нуждам народа, горячее желание снизить налоги и решимость отдать все без остатка силы на улучшение жизни среднего класса Америки вообще и Фармингтона в частности. Я затрепетал от любопытства. Я решил, что, уже опоздав на работу, могу опоздать и ещё больше, но пропустить подобное зрелище не имею морального права. Я включил «тревожную» сигнализацию и съехал на обочину. Я поднял капот и, с отвёрткой в руках, делая вид, будто что-то подкручиваю, принялся наблюдать. Дело было осенью. Транспаранты с портретами смотрелись особенно живописно на фоне разноцветной листвы. Утренний воздух ещё не успел прогреться. Кандидаты явно зябли. Кандидаты перебирали ножками и пружинисто подпрыгивали. Некоторые прихлёбывали горячий кофе, одновременно продолжая заниматься предвыборной агитацией. Вот, один из них натянул на машущую руку перчатку. Перчатки немедленно натянули и все остальные. Они махали и махали народу руками так же старательно, как виляет хвостом прохожему исходящая человеколюбием, всю жизнь кормящаяся у придорожной забегаловки дворняга. «Когда же им надоест махать, болезным»? – думал я. И понял, что никогда. Любой из них, свернувший свои манатки и ретировавшийся, проявил бы недостойную американского общественного деятеля слабость.Я сел в машину и поехал на работу. Когда я возвращался, уже в сумерках, транспаранты с портретами как раз сворачивали, ибо поток машин иссякал. Лица тех, кто сворачивал транспаранты, выглядели утомлёнными, но довольными собой. Все члены кандидатских команд, по всей видимости, полагали, что день прожит не зря и важнейшее предвыборное мероприятие проведено успешно. Самое забавное, что они действительно так полагали. Я заехал в ближайший бар, взял бутылку «бадвайзера», сел у стойки и задумался.«Что ещё, кроме того, что ему любезно «сделали ручкой» может сказать обо всех этих кандидатах рядовой избиратель? Все их (якобы их) программы, во-первых, и читать никто не станет (в Америке значительная часть населения вообще читает «через пень-колоду», я в этом не раз убеждался), а во-вторых, и нет смысла читать, потому что все они, варьируясь десятилетиями, носят чисто «ритуальный» характер и в действительности не имеют никакого отношения ни к чему и ни к кому. Но, если «ручкой» сделали все, то как осуществлять выбор? На основе чего? У кого длинней рука и дороже перчатки?Или на основании партийной принадлежности? Но разве партийная принадлежность говорит хоть что-нибудь о личных качествах человека, степени его мудрости, знания жизни, стратегическом мышлении, совестливости, наконец? Ведь для того чтобы осуществить осознанный выбор, надо, прежде всего, знать о кандидате всю подноготную, включая потаённые мысли и заветные желания. А ещё важнее, понимать, какие именно качества и свойства в принципе должны быть присущи человеку, претендующему на роль законодателя. А кто объяснил всё это рядовому избирателю, какому-нибудь Бабу Смиту или какой-нибудь Шерон Томагавк? (Между прочим, Анне Петровне, Руфине Наумовне и Зульфие Сулеймановне этого тоже никто не объяснял). Так что, Шерон Томагавк будет вынуждена выбрать того, чей цвет глаз окажется ближе её любвеобильному сердцу и холеному телу. Чем будет руководствоваться Баб Смит, не может предугадать вообще никто. Но каким же «мёдом» намазаны эти «места», если, ради завоевания оных, кандидаты готовы хоть на брюхе ползать, хоть лизать толпе пятки?Нет, это явно не миссия и не «служение народу», это явно синекура. Ой, ребята, по-моему, нет ничего смешнее и лицемернее этой вашей «демократии», кроме расширенного пленума обкома КПСС, посвященного внесению уточнений в моральный кодекс строителя коммунизма. Хотя, одно другому полностью соответствует, одно другого стоит и продаётся по три двадцать за кило, что от того куска, что от этого. Я допил «бадвайзер» и взял водки.«Да пошли вы все к Елене Марковне, – думал я, – адрес сообщу дополнительно, по личному письменному запросу». В баре мягко журчал голос популярного певца: «О, бейби, бейби»…
Кто из махавших кандидатов в тот раз успешно домахался до желанного избрания, а кто промахнулся, я, к стыду своему, так и не выяснил.



Параллельные миры Как-то у меня выходит, что все американцы одинаковы. Вовсе они не одинаковы. Во многом, конечно, схожи, но и различий тьма. Во-первых, социальное расслоение. Но это не так интересно и наглядно, не считая того, что значительные средства позволяют покупать продукты не в обычном супермаркете, а в магазине экологически чистых продуктов. Никаких тебе трансгенных куриц и фруктов.Всё на чистых кормах и чистом навозике. Во-вторых, покупай себе хоть целый берег вокруг озера, если денег хватит, и ставь таблички через каждые десять шагов: «Частная собственность. Не пересекать». И ведь лучше не пересекать, уж вы мне поверьте. Ибо хозяин имеет право взять «манлихер-каркано», например, или «смит энд вессон» и выпустить в нарушителя границ целую обойму. Придётся только доказать, что он опасался за свою жизнь. Но это он легко докажет, не сомневайтесь. Там и свора адвокатов наготове потявкивает да натягивает поводки, и вообще,опаска дело сугубо индивидуальное. Имела она место или не имела это, практически, недоказуемо. Короче,покойный сам виноват. В следующий раз не будет лезть, куда не просят.
Можно и целый остров себе купить. Тут уж никакая шваль, вроде меня, даже к берегу не подплывёт. Саданут из крупнокалиберного пулемёта,и поминай, как звали. Ну, опасался хозяин, что поделаешь. Купивший остров имеет все шансы попасть в список «богатых и знаменитых». (Американцы очень любят читать рубрику: «Богатые и знаменитые». Люди из этой рубрики квинтэссенция «американской мечты», предмет их восхищения, достойнейший идеал, к которому следует стремиться всю свою жизнь. Я только не понимаю, где набрать такое количество островов, чтобы удовлетворить всех желающих, если они тоже разбогатеют. И порядок слов в рубрике, по моему мнению, перепутан. Богатый потому, что знаменитый, как Павел Буре, например, или Майкл Джордан, Аль Пачино или Джек Николсон. Это вопросов не вызывает. Уникальность дарования подразумевает уникальность вознаграждения. А, вот, знаменитый, потому что богатый, тут что-то не так. Быть знаменитым, потому что у тебя хватательный инстинкт превалирует над всем остальным, или обломилось «крутое» наследство, мне кажется, в этом есть нечто унизительное для самой «знаменитости». Но это – к слову. Вообще, подобная тема попахивает вульгарной социологизацией).
Самое наглядное различие в американском обществе национальное. При всём декларированном конституцией равенстве (и оно действительно наличествует, в этом смысле), национальные общины, как правило, существуют, словно бы, в параллельных мирах, пересекаясь лишь в особых обстоятельствах и в специальных местах. Этих общин, большей или меньшей численности, вероятно, столько, сколько на белом свете национальностей. Мне доводилось сталкиваться в Коннектикуте даже с компанией гагаузов (малая народность на юге Молдавии). Более или менее подробно я расскажу лишь о нескольких национальных общинах, с которыми меня сталкивали обстоятельства. Я жил среди поляков, в городе Нью-Бриттен, штат Коннектикут. Я жил среди пуэрториканцев тоже. Так вот, изучение американских пуэрториканцев, это особая отрасль человекознания. Говорят, законопослушные, трудолюбивые, аккуратные пуэрториканцы предпочитают пребывать на своём прекрасном острове. В Америку рвутся, в основном, любители лёгкой жизни. Дело в том, что Пуэрто-Рико ассоциированная с США территория. Поэтому въездные визы для островитян не проблема. У них налажена целая справочная служба. В каком штате нынче повыше выплаты по безработице, обширней список бесплатных медицинских услуг и так далее. Пуэрториканцы в Америке работают в исключительных случаях. Я жил в одном доме с работающим пуэрториканцем (снимать жильё в пуэрториканкском районе – гораздо дешевле).Как-то в воскресенье я вышел на крыльцо. Мой сосед сидел там, с детской коляской, делая вид, что читает газету. Его лицо было в красных пятнах. Напротив нашего дома, через дорогу, располагался пуэрториканкский бар, По случаю солнечной погоды (дело было ранней весной) все его посетители тоже высыпали на крыльцо. Они показывали на моего соседа пальцами и демонстративно хохотали, с выражением крайней брезгливости.«В чём дело, спросил я парня, почему они над тобой смеются». И он открыл мне душу. Видать, накипело. Оказывается, для пуэрториканкского мужчины в Америке ежедневно и добровольно ходить на работу значит запятнать своё доброе имя и опозориться на веки вечные. Нормальный пуэрториканец должен получать пособие по безработице (лучше в двух разных штатах одновременно), приторговывать краденым, распространять наркотики, служить сутенёром для своей «гёрл-фрэнд» и тащить, что под руку попадётся. Вот тогда он авторитетный мачо. «Ну, не умею я воровать, расстраивался мой сосед, нет таланта. Приходится работать. У меня ведь трое детей.Да и вообще, − тут он смутился окончательно и понизил голос до шепота, – мне нравится моя работа».Здесь налицо другой идеал, к которому стремится другая группа. Как и почему он возник могу только догадываться. Впрочем, если на всём вышеперечисленном авторитетный мачо заработает кучу денег, он тоже с удовольствием купит остров (если к тому времени ещё останутся незанятые острова). Быть может, ему повезёт войти в реестр «богатых и знаменитых». А пока, пуэрториканцы выбрасывают из окон пакеты с бытовым мусором, ибо дойти до мусорных бачков для них это целая история.(С моими соседями по дому, я, правда с трудом, но договорился, что они, впредь, делать этого не будут.«Жара же, убеждал я их, мухи же разведутся… дети же вокруг. Ну, ребята, я вас прошу. Очень прошу: дойдите вы до помойки. Постарайтесь, во всяком случае»). Иногда я ходил в пуэрториканкский бар поиграть на биллиарде. Те, кто хотели играть, записывали свои имена мелом на чёрной доске, чтобы знать, когда чья очередь. Красиво выглядели эти записи: Хосе, Хуан, Рамон, Сергей, Карлос…
Польское гетто это «что-то особенное» (хотя начинается на соседнем участке улицы). Польские магазины, польские аптеки, польские рестораны, польская почта, польский банк, Польский народный Дом с польским баром, польское телевидение, польские дискуссионные клубы, польское агентство по трудоустройству, польский кар сервис (нечто вроде такси), словом, поляк может жить в Америке десятилетиями и не знать ни слова по-английски, что и происходит на каждом шагу. Я работал мойщиком посуды в «Рэдиссон Инн», какое-то время. Вместе со мной работал такой поляк. Целыми днями я был вынужден переводить с польского на английский и с английского на польский. Каждое распоряжение менеджера требовало перевода. Каждое уточнение поляка требовало перевода. Наконец, я потребовал доплаты за переводческую деятельность. Мне отказали. Я обиделся и вскоре ушёл оттуда. Каким образом расскажу позже. Поляки во многих своих проявлениях похожи на русских. В частности, поляки настроены весьма скептично по отношению ко всему американскому. Но при этом, на родину не уезжают (обросли хозяйством, да и зарплаты здесь выше, ну и «зостали тутай»).Их горячая, я бы сказал, трепетная любовь к «пенензам» (деньгам) чисто польское явление. Поляк может работать на трёх работах одновременно, перескакивая с одной на другую, и ещё подхалтуривать по выходным. Такому «трудоголику» остаётся что-то около пяти часов на сон. Засыпая, он соображает, на сколько вырос его счёт в банке за последнюю неделю. Результат он уносит в счастливую, глубокую грёзу о грядущем процветании. Но если поляк запьёт, эх, раззуди плечо! В этом состоянии он может не моргнув глазом пустить по ветру все тяжким трудом приобретённые «авуары». Так что, любовь поляка к деньгам, это зачастую, несчастная, безответная любовь. В энциклопедии «Британика» можно найти статью «алкоголь». В этой статье, в частности, приводиться смертельная для человека доза. Там написано: пятьсот граммов чистого алкоголя это безусловно смертельная доза (не относится к русским и полякам).


Пусть народу народ –полстакана нальёт

Надо сказать, что винные магазины в штате Коннектикут работают с восьми утра до восьми вечера. По воскресеньям не работают вовсе. После восьми вечера и по воскресеньям спиртное можно получить только в баре (крохотная рюмка водки два доллара пятьдесят центов). После часа ночи – вообще нигде. Но был один ресторанчик,«У Джозефа», где всё было иначе. Этот ресторанчик держал пожилой поляк родом из Чикаго (в Чикаго живёт больше поляков, чем в Варшаве). «У Джозефа» открывали в полтретьего ночи и работали до одиннадцати утра. Сам Джозеф не имел никакой лицензии на продажу спиртного, но продавал его «в полный рост». С полицией никаких проблем не возникало. Если полицейские ночью заходили к Джозефу хлебнуть горячего кофе, они делали вид, что вовсе не замечают, как лихо здесь глушат водку. (Не могу этого доказать, но не сомневаюсь, что неподкупный полицейский во многом, вымышленный персонаж). Первые посетители подтягивались к Джозефу в 2.30. Они были из числа «недопивших». «О, курча, говорили такие, пилем-пилем, еднак недопилем».Около пяти утра подходили проснувшиеся с головной болью.Некоторые приходили без денег. «Курча, немам пененз, вшистко стратилем, – вздыхал безденежный, –поченстуй пшиятеля, проше». Безденежному, как правило, наливали. (Лично я делал это не раз). В ресторанчике царил дружеский дух польской кнайпы (пивной), пока не возникала драка. Драку решительно и бесповоротно пресекал сам Джозеф: «Запачишь, выжучу стонт и венцай тутай не войдеш» (Смотри, выкину отсюда и больше никогда не впущу).
А теперь, о том, как я ушёл из «Рэдиссон Инн». Я ехал на утреннюю смену,к половине седьмого утра. И вдруг понял, не хочу. Не хочу, и всё тут. Осточертела мне вся эта суета. Надоели мне все эти постные рожи. Обрыдла грязная посуда и этот посудомоечный паровой монстр, длиной в пять метров.В печёнках у меня вся эта картонная, игрушечная жизнь. (Не должен человек делать того, к чему не лежит его сердце, ни за какие деньги, – тем более, за семь долларов в час). Короче говоря, не хочу, вот и весь сказ. А хочу я немедленно выпить водки.«А где её в этот час выпить? Поеду-ка я к Польскому Дому в Хартфорде. Там кто-нибудь да трётся. Чего-нибудь да сообразим». Я переехал с одного хайвэя на другой и помчался к Польскому Дому. Там, у закрытой ещё двери, как я и надеялся, ошивались какие-то двое. Я не имел чести быть их знакомцем. Но у них была водка (Бог весть, где они её взяли в этот час). У меня была закуска, и запивка, и бумажные стаканчики (всё это я купил ещё вчера и забыл отнести домой). Мы поняли друг друга без лишних междометий. Мы сели в мою машину. Мы выпили по одной и закусили пряными куриными ножками. Мы закурили. Нам стало намного лучше. И тут на горизонте возникла какая-то фигура с огненно-рыжей шевелюрой. «Ну, проше, сказал Кшышек (мы уже познакомились), то есть такий смешный ирландчик» (Тут я перейду на русский, для Вашего удобства) «О, смотри, опять этот забавный ирландец». «Какой ирландец»? «Ходит тут один ирландец. Когда у него есть деньги,нам наливает. Когда нет, – мы ему». Рыжеволосый ирландец, который вчера явно злоупотребил в честь святого Патрика, подошёл и стоял в трёх шагах от машины, с понурым видом. Вся его фигура выражала затаённую, робкую надежду. Кшышек опустил оконное стекло. Кшышек спросил меня: «То може запросим хлопака»? (Может быть, пригласим парня). Я не возражал. «Ходь тутай, Майк (иди сюда) хцешь килишка? (Хочешь рюмку)? Майк подошёл и принял сквозь окно протянутый ему бумажный стаканчик с водкой. Майк выпил, но жестом, отказался от закуски. Он взял предложенную мной сигарету. По его лицу скользнул крохотный солнечный зайчик радости и задержался на его набухших глазах. «Сэнк ю, фрэндз, (спасибо, друзья) сказал Майк, прикуривая сквозь слова, сэнк ю вери мач. Ай вилл ремебэр тзэт… лонг-лонг тайм… (большое спасибо. Я этого никогда не забуду). «Нема за цо (не за что), сказал Кшышек, як захцеш еше кропельке, − то проше бардзо (если захочешь ещё – не стесняйся). «Ес, ай вилл (да-да, непременно), сказал Майк, бат нау ай маст гоу (а сейчас – мне пора идти). «До видзенья», – сказал Кшышек. «Си ю лейтр», сказал Майк. Они, не понимая друг друга, всё правильно поняли. Они всё поняли, как надо, не скользя по поверхности слов, но проникая в самую сердцевину движений души друг друга. Майк повернулся и пошёл. Но это уходил другой человек. Этот другой человек был не одинок. Тысячами нитей он был связан с миром, где сотни добрых людей встанут на его защиту, если придёт лихая година.Если понадобится. До тех пор, пока народнароду (если другому народу с утра это действительно необходимо) может налить полстакана водки, ничего не ожидая взамен, этот мир не безнадёжен (Не верьте моей природной сдержанности, он − прекрасен!). Мы разлили ещё по одной. Мы выпили и закусили. К Польскому Дому подтягивался народ.
Венки плывут под звуки полонеза

Ровно через полгода после Рождества Христова христиане всего мира отмечают Рождество Святого пророка и Предтечи Господня Иоанна Крестителя (Яна Купалы).По григорианскому календарю этот день приходится на 24 июня, католики и протестанты празднуют его на две недели раньше. Честно говоря, не знаю, сохранились ли в наших русских деревнях какие-то мистериальные традиции этого дня. Я – не этнограф. Может, да, может, нет. А вот у поляков они сохранились и были перенесены в Америку. Это вызывает уважение.Однажды я удостоился чести быть приглашённым на польский праздник в день Яна Купалы. Пикник был назначен на собственном участке земли одного из членов польской общины. На этом обширном участке с хорошим домом и довольно большим прудом, было достаточно места для нескольких десятков людей. На зелёном лугу растянули большой тент на случай дождя, поставили столы с напитками и лёгкой закуской. Приглашённые съехались из многих городов Коннектикута. Возле дома весь изгиб дороги по обочинам был заставлен автомобилями. Собралась масса давно не видевшихся людей. Они радостно приветствовали друг друга. Над темнеющим зеркалом пруда (уже вечерело) разносились возгласы и смех. Старые знакомцы обменивались новостями. Многие несли на руках некие плоские предметы, завёрнутые в лёгкую материю.«Что бы это могло быть, – подумал я, – пироги, что ли? Только зачем такое количество пирогов, кто будет всё это есть»? Но это были вовсе не пироги. В самом начале вечера, неожиданно для меня, хозяин пикника объявил всем присутствующим имена тех, наиболее авторитетных гостей, кто вошёл в жюри конкурса. («Какой конкурс? Зачем»?)В него вошли ведущий программы на польском телевидении, социолог, архитектор, известный актёр, профессор театрального факультета в Университете Коннектикута и ещё пара заметных особ. Затем были объявлены номера участников. Все вместе, – члены жюри, участники конкурса и обычные гости, вроде меня, недоумевающего, – мы дружно подняли заздравные кубки в честь праздника Яна Купалы. И вот, таинственный для меня конкурс начался. Кто-то включил принесённый из дома магнитофон. Зазвучала мелодия полонеза. В тишине июньского вечера музыка отражалась от подошвы близлежащего холма и волной возвращалась к берегу пруда, где сгрудились гости. Участники конкурса, словно по команде, скинули покровы с того неведомого, что они держали в руках. Это были венки.Самые разнообразные, круглые и прямоугольные, сплетённые из белых, красных и жёлтых цветов, с колосьями и без колосьев, украшенные цветными лентами и золотой канителью, на подставках из пенопласта и фанеры, дерева и пробки. Лишь в одном эти венки оказались схожими: на каждом из них были в той или иной конфигурации укреплены свечи.Поочерёдно участники конкурса зажигали тяжелые, витые свечи на своих венках и пускали венки на воду. С каждой минутой темнело всё больше, и светящиеся венки неторопливо и торжественно скользили по глади воды под музыку полонеза. Это был гимн воды и огня: гимн воды, в которой Иоанн Предтеча крестил Спасителя и гимн божественного огня, сопровождавшего тот самый Голос «…глас с небес глаголющий: сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Моё благоволение».(Евангелие от Матфея, глава 3, стих 17).
Когда все принесённые венки оказались на воде, члены жюри принялись обсуждать, чей венок более оригинален и декоративен, объявляли имена победителей, вручали какие-то призы… Я не слишком прислушивался ко всему происходящему. Для меня каждый, принесший сюда венок, каждый, засветивший свечу и пустивший произведение рук своих по воле волн, был победителем. Каждый из них победил в самом себе жестокий и необратимый дух унификации, который пытался вселить в нас надвигающийся век. Внезапно, я вспомнил рассказ председателя жюри, польского профессора театрального факультета. Поставив новый спектакль, он привёз своих американских студентов на гастроли в Японию. Первое, что сделали молодые американцы, сойдя с трапа самолёта, это − пустились искать ближайший «Макдональдс». Их не интересовала японская самобытность. Их не интересовал иной уклад, не занимали иные традиции. Но ведь «Макдональдс» – не есть нечто сугубо народное американское. Это, в последнюю очередь, ресторан быстрого питания, а в первую очередь – это символ безликого интернационального, холодного, утилитарного, не имеющего никаких реальных корней, шизофренического устремления привести всё и вся к единому удобному знаменателю. Если хотите, этот каменно-стеклянный куб, есть подобие храма некоей новой религии, религии без Любви и Веры, а значит, – и без Надежды, где, в качестве причащения, жрецы нового идола, биг-маклеры, предлагают нам просвирки биг-маков …
А венки всё скользили в темноте, свечи, отражаясь в мелкой ряби пруда, всё горели… «Мы ещё посмотрим, – думал я, – ещё посмотрим, чья возьмёт».

Герой Советского Союза

Почти на самой границе между богатым Вест-Хартфордом и бедным Хартфордом, расположена реформистская синагога «Бэс Изриэл», возле которой, в основном, живут выходцы из бывшего СССР, члены российско-еврейской общины. Синагога, при этом, является для них в первую очередь – не религиозным центром (большинство наших бывших сограждан – настроено атеистично), но центром общественной жизни, и главным помещением в синагоге, с их точки зрения, был шикарный концертный зал, где, на общественных началах, раз в месяц, устраивались русскоязычные концерты. Узнав об этом приятном для меня обстоятельстве, в первый раз я явился на очередной вечер с гитарой, представился, попросил слова, и что-то там спел. На второй раз, как человеку в этом деле опытному (всё-таки актёрское прошлое за плечами), мне доверили вести целый концерт. После этого концерта в моей монотонной американской жизни появилась настоящая отдушина. Я сам определял тематику этих ежемесячных концертов, сам придумывал их сценарии, сам осуществлял какую-то режиссуру и сам вёл очень важные для всего нашего русско-еврейского сообщества, (где я наконец-то стал абсолютным национальным меньшинством), встречи-концерты.Среди нашего «сообщества», как водится, были выпускники советских консерваторий: пианисты, скрипачи, виолончелисты, были «мастера художественного слова», пара самодеятельных поэтов, один пожилой еврей из Черновцов играл на балалайке (правда, паршиво, но с большим энтузиазмом, что, в какой-то мере, компенсировало отсутствие виртуозности (фигурально выражаясь).Он же, был готов показывать карточные фокусы, чревовещать, бить чечётку, стоять на голове, если потребуется, словом, − делать что угодно, лишь бы выходить на сцену.Такие энтузиасты встречаются довольно часто, их энтузиазм подлинен и вызывает сочувствие. Когда человек до такой степени рвётся услаждать взоры и слух зрителей, рука не поднимается отвергнуть подобного фанатика самодеятельного «искусства». Я каждый раз выпускал его на сцену в каком-нибудь новом качестве, ибо перед каждым концертом он горячо заверял, что уж в этот то раз не подкачает, и всех потрясёт и повергнет в восторженную истому.И на каждом концерте, после трёх минут его пребывания на подмостках, зрители начинали кричать: «Моня, генух! Кончай трепаться, Моня. Ты всех уже достал»!
В качестве источника тем для встреч-концертов я использовал старый советский календарь, который кто-то, по счастливой случайности, захватил с собой «на новую родину». Мы отмечали дни рождения Тургенева, Толстого, Пушкина, Лермонтова, Шолом-Алейхема. Мы не оставляли своим вниманием Глинку и Чайковского. Мы, естественно, отмечали Новый год и Международный женский день 8 марта (о котором никто в Америке и понятия не имеет).Но главным праздником оказался День Победы, что не удивительно, поскольку больше половины российско-еврейской общины составляли довольно пожилые люди.Когда я вышел на сцену 9 мая, уже знакомые зрители предстали передо мной в совершенно новом виде: первые ряды сияли боевыми медалями и орденами. Я даже оробел, находясь в столь заслуженном обществе. Мы начали с минуты молчания в память о павших, а затем (это была чистая импровизация) я предложил сделать перекличку. Все участники Великой Отечественной, начиная с правого кресла последнего ряда и кончая левым креслом первого ряда, должны были поочерёдно вставать и называть свою фамилию и чин, фронт, род войск, перечислить основные награды. Артиллериста, майора Зеликсона, воевавшего в Прибалтике, сменял танкист, подполковник Вейсман, с Первого Украинского, и связист, гвардии старшина, Дворкин раненый в сражении за Балатон, и пехотинец старший лейтенант Шверубович, участник боёв на Невской Дубровке… Фигурировали ордена «Боевого красного знамени», медали «За отвагу» всех степеней… Сжатая история сражений на полях Второй Мировой складывалась на наших глазах. И здесь (каждый раз, когда я вспоминаю это, в горле, как и тогда, перекатывается комок) с одного из кресел поднялась старая-старая, согбенная, с седыми патлами женщина. Но что это у неё на груди? Не может быть! «Партизанка Дора Берлин, – сказала она, – Белоруссия, Герой Советского Союза».
Ах, Дора Моисеевна, простите, я не успел узнать, в чём именно состоял Ваш Подвиг, но в героизме Вашем не сомневаюсь. Я пытаюсь представить себе, каково Вам пришлось в болотах Полесья! Так, что же занесло Вас в эту страну, Дора Моисеевна, где Ваша Звезда Героя, – не большая ценность, чем опорожненная консервная банка, а Подвиг Ваш – пустой звук? Может быть, Вы, как всегда молча и терпеливо, последовали за детьми Вашими и внуками. А если Вас погнала в этот не по возрасту дальний путь горькая обида, – простите меня, Дора Моисеевна, очень прошу, ибо персонально я должен нести ответственность за всё, что происходило в той стране, откуда мы оба с Вами родом.
С чистым сердцем я занимался этой общественной «нагрузкой» больше двух лет, а потом, председатель «клуба любителей искусств» (так называлась организация, которой позволяли занимать концертный зал синагоги), человек амбициозный и самолюбивый, посчитав, видимо, что моя «популярность» в рядах любителей искусств из бывшего Советского Союза может ненароком превысить его собственную популярность, ради которой, по всей видимости, он и затевал этот клуб,дал мне понять, что в услугах моих более не нуждается. Я испарился. (Ещё никому не приходилось просить меня выйти вон дважды). Всё правильно. В конце концов, а что на белом свете не имеет какого-то начала и какого-то конца?
Секонд хэнд

Поскольку по грибы в Америке никто не ходит, я тоже не хожу. И не из стадного чувства.Просто – нет азарта, когда не перед кем похвастаться добычей. Вместо леса я хожу в «секонд хэнд» (магазин подержанных вещей) и не по грибы, а по то, что попадётся. Попадается там много чего. Можно купить кухонный комбайн за двадцать пять долларов. Набор мебели для столовой (стол и шесть стульев) за восемьдесят. Детскую коляску за тридцать. Короче говоря, что долго ищешь, то и найдёшь. Хотя вещи подобного рода не всегда разумно покупать. Иногда их можно взять бесплатно. В штате Коннектикут существует два дня в году, когда ты можешь вытащить на улицу ненужную тебе громоздкую вещь, и ночью её заберёт специальный грузовик. Это очень удобно.Не нужно тратиться на перевозку. Кроме того, любой человек может бесплатно взять то, что ему нужно.Для каждого отдельного района отведён свой специальный день вывоза этого «барахла», нужно лишь знать расписание. Поскольку районы вокруг Хартфорда очень чётко делятся на богатые и бедные, важно знать расписание вывоза ненужных вещей именно из богатых районов. Там может быть выставлено на улицу всё, что угодно, причём хорошего качества. (Лично я подобрал себе на улице пару кожаных кресел и резной письменный стол). Просто люди купили себе, что-то поновей, а что делать со старым, которое мешается под ногами и занимает жизненное пространство? Давать объявления о продаже им некогда, и неохота связываться. Можно отдать в тот же «секонд хэнд» и списать какую-то сумму с налога, ежегодно взимаемого государством, что делают многие, но не все, потому что и это хлопотно.Надо платить за погрузку и перевозку. Выиграешь на налоге, проиграешь на транспортировке, и не понятно, больше выиграешь или больше проиграешь. Проще всего – выставить на улицу.С ненужной одеждой дело обстоит проще: её можно покидать в большой мешок и отвезти в «секонд хэнд» на собственной машине.Дальше благодетель предъявляет дирекции «секонд хэнда» список сдаваемых вещей с собственной оценкой, поштучно и всей партии вместе. Потом вся эта сумма, на основании заверенного дирекцией списка, вносится в налоговую декларацию и уменьшает сумму, которую человек должен обществу или увеличивает ту, которую общество должно человеку.Известно, например, что супруга экс-президента Клинтона, Хилари, (теперь она – сенатор от штата Нью-Йорк) сдавала в «секонд хэнд» поношенные трусы Билла по два доллара за штуку. (Если бы я жил в Вашингтоне Ди Си, я бы обязательно купил трусы Клинтона, с тем, чтобы подарить их знаменитому американисту, профессору Арбатову). Подобная хозяйственная рачительность и рациональный подход к ведению домашнего хозяйства в Америке вызывает всеобщее уважение. Думаю, что политические «очки» Хиллари Клинтон набрала не столько на спокойном и рассудительном отношении к совместным занятиям Билла и Моники Левински в оральном кабинете Белого Дома, но, главным образом, за выгодно помещённые мужнины трусы.
Итак, я регулярно ходил по громадному залу «секонд хэнд», что находится как раз посередине между Хартфордом и Нью-Бриттеном, в поисках чего-нибудь симпатичного из одежды или обуви. Моей задачей было, например, собрать коллекцию штанов фирмы «доккерс» всех мыслимых цветов радуги и их оттенков, помимо розового.Кроме того, я долго охотился за таксидо (так по-английски называется смокинг), и, наконец, купил его в комплекте с брюками и жилеткой за двадцать пять долларов. Таксидо мне почти подошло (или подошёл?), но оставалось непонятным, куда в нём (в ней?) ходить. Правда, однажды я был приглашён в дом миллиардера Монихена, где пел русские романсы, в качестве экзотического гостя, но таксидо не надел, поскольку от него сильно пахло нафталином, а я предпочитаю запах мужского одеколона Ральф Лоррен. И правильно, что не надел, – все присутствующие были в пиджаках.Рассматривая одежду и обувь, я часто думал, кто был хозяином этих вещей и почему он с ними расстался, хотя они ещё «хоть куда». Вот эта прореха на боку свитера – не след ли гангстерской пули? Или, напротив того, невинный прохожий был нечаянно застрелен полицейским в перестрелке с бандой грабителей банка, а безутешная вдова поспешила убрать их с глаз долой, как возможный повод к дальнейшему расстройству? А эти новые белые туфли, по какой причине они оказались отринутыми их бывшим владельцем? Может быть, в следующую за покупкой ночь ноги у него внезапно распухли и с тех пор не отпухают? Вообще, когда вещь перепродают, это ей самой безразлично, или она чувствует себя оскорблённой и покинутой? Может вещь привыкнуть к новому хозяину и полюбить его больше «своего первого»?Кстати, уверен, что меня купленные там вещи полюбили. Многие из них и сейчас в строю. Разумеется, мне известно, что с точки зрения снобов покупать вещи в «секонд хэнде» – дурной тон. Культ престижных магазинов в Америке чтится ещё выше, чем у российских нуворишей. Самое забавное, что точно такую же вещь, как у Альтмана, вы можете купить и в другом магазине, но чуть попозже. В более дешёвый магазин по более низкой цене она попадёт, когда повисит в самом престижном месте недели три и не будет продана. Да и здесь через очередные три недели она подешевеет процентов на сорок. Потом – ещё на пятьдесят. Словом, месяца через два после появления «крутой» новинки, вы можете купить её в сети «Ти джей макс», например, за бесценок, по сравнению с первоначальной стоимостью. Так чего же не потерпеть? Ан нет. Для американцев основную ценность представляет не сама вещь, а её упаковка. То есть, у Альтмана и Блуминдейла вам дадут специальный фирменный мешочек, в который упакуют обновку. В том-то и соль. Только представьте себе: вы медленно идёте к своей машине, и все-все видят, что в руках у вас шикарный «знаковый» мешок, как пропуск в высшее общество, в супер-пупер элиту, в самый, что ни на есть, шарман-бомонд. Все расступаются на вашем пути. Вокруг шелестит восторженный шепот. Красивые женщины (мужчины) смотрят на вас почтительно…Этот пятиминутный проход – ваш звёздный час.Но ещё более важный момент – выйти из машины и дойти до дома так, чтобы мешок видели соседи. Ведь тогда-то приятных для вас разговоров хватит, как минимум, на неделю. Здесь всё должно быть рассчитано досконально и до мелочей.В какое время подъехать, чтобы соседи наверняка были дома. Где запарковать машину. Как погромче хлопнуть дверцей, чтобы привлечь внимание. Может быть, будто случайно, включить автосигнализацию на несколько секунд. Проверить почтовый ящик, пока зрители занимают свои места. В конце концов, вы гордо идёте к дому с мешком в руке, затылком чувствуя, как соседи, прильнувшие носами к окнам, завистливо шепчут: «Смотрите. Эд Пиггсон что-то купил у Альтмана. Парень идёт в гору.Надо бы и нам поднапрячься».
Признаюсь, честно, лично мне на мнения снобов как-то наплевать. От кутюр или не от кутюр (чудный образчик новояза) та вещь, которая сегодня на мне, – не важно. Лишь бы мне самому нравилась. Я – сам себе кутюрье, сам себе имиджмейкер и сам себе критик. Поэтому я спокойно иду по огромному залу «секонд хэнда», неторопливо рассматривая самые разнообразные вещи. Я не боюсь подмочить репутацию, если меня здесь кто-нибудь увидит. Ведь, с другой стороны, а что в Америке не «секонд хэнд»? Во-первых, это страна иммигрантов, а тот, кто уже имел какое-то гражданство, а потом получил американское, несомненно «секонд хэнд» гражданин, то есть, гражданин уже бывший в употреблении. Какое-то государство гражданина уже употребило, а Америке досталось то, что осталось. Во-вторых, – государственные языки. В Америке их два: английский и испанский. Поскольку оба они, как известно всем и каждому, сформировались не здесь, а издавна употреблялись в иных странах, то это языки «секонд хэнд» для Америки, языки, полученные из чьих-то рук. В-третьих, где оригинальные идеи, помимо джаза, который сами же американцы загнали в подполье, водрузив на пьедестал «о, бейби, бейби»? Нет оригинальных идей. Даже основные джазовые идеи привнесены извне. Вообще, все плодотворные идеи, начиная с кино, автомобиля, телевидения, правовых норм, метрической системы, вертолёта и кончая ракетой и атомной бомбой, пришли сюда из первых рук во вторые, и были жадно подхвачены. Правда, чутьё на «подхват» чужих идей отменное и воплощение грамотное, это следует признать, но, всё равно, эти идеи – типичный «секонд хэнд». Припоминаю, истины ради, что американец Эдисон кое-что, всё-таки, изобрел, и вообще, нельзя же, мол, судить так сурово, все страны мира что-то заимствуют друг у друга постоянно. Ладно, оставим идеи. Но мнения! Мнения американский обыватель извлекает из газет. Адаптированные к своему читателю американские газеты (тем, кто их читал) по общему уровню и глубине анализа живо напоминают советский боевой листок для приготовишек «Ленинские искры» (если, кто читал и помнит). Но, раз в газете напечатали, значит, так оно и есть. Сомневаться, во-первых, некогда, а во-вторых, сомневаться бесплатно просто глупо. И вот, ходят вокруг меня люди, одетые по «секонд хэнд» моде, высказывающие «секонд хэнд» мнения на «секонд хэнд» языке, уж не они ли могут меня в чём-нибудь пристыдить? Я ведь хожу в «секонд хэнд» почти по грибы. У меня такая «тихая охота».
Три сестру

«Ох, скучно, как скучно в этой «благополучной» Америке», – иногда думалось мне. Грущу я, как Антон Павлович Чехов, от несовершенства окружающего. Надо бы, как он, по этому поводу пьесами разродиться.Напишу-ка я, для начала, драму «Диванов», а потом, к примеру, несколько грустных комедий: «Чарка», «Три сестру», «Дядя Воня» и «Вишнёвый ад». Совсем уж, было, собрался писать, но мысли текли как-то вяло и неторопливо, от стила и стола отвлекала работа или поиски работы, или хождение на бесплатные муниципальные курсы: «Как правильно искать работу, писать резюме и разговаривать с работодателем при первом к нему визите».Но не зря, оказывается, поминал я Антона Павловича. Мне передали, что меня ищет пан Стрымень, глава театрального факультета местного университета. Я незамедлительно сам явился к пану профессору. Пан профессор сообщил, что собирается поставить со своими американскими студентами одноактные комедии Чехова, «Медведь», «Юбилей» и «Предложение» и, от имени факультета, официально приглашает меня на должность консультанта по Чехову, музыкального редактора постановки и исполнителя «цыганских» романсов в самом спектакле. Пан профессор сказал, что мой контракт уже готов и мне остаётся лишь его подписать (или – не подписать). Сумма контракта составляла немыслимую цифру в пятьсот долларов всего-то за месяца полтора напряжённой работы. Думаете, я колебался? Да, ничего подобного. Я подписал контакт так быстро, что пан профессор, по-моему, даже не заметил, как я вынимал и прятал авторучку. Просто, на пустом месте в рубрике «сигначюр» (подпись) внезапно появился мой автограф.«Снова театр, – думал я, – снова эта неповторимая атмосфера репетиций.Костюмерная реквизиторская, гримуборная, планшет, софиты. От одних только этих названий, от одного только нашего театрального жаргона веет таким ласковым ароматом. Снова этот голос помрежа по местной трансляции: «Внимание, начинаем спектакль! Прошу господ актёров пройти на сцену»!Ты только вспомни, как всё это для тебя начиналось в театре».
Мне – шестнадцать лет. Я работаю радистом в Ленинградском ТЮЗе. Нет-нет, театральный радист – это совсем не то, что вы думаете. Я – не диверсант, я не знаю морзянки, я ничего не выстукиваю «ключом». Ключом я открываю радиоцех, где стоят магнитофоны и, по сигналу помрежа, в определённый момент спектакля, включаю магнитофон. Через динамики в зрительном зале начинает звучать нужная музыка, или свист ветра, или удар грома, или автоматная очередь, словом, − что угодно. Иногда я не включаю магнитофон, (это делает кто-то другой), а вытаскиваю на сцену какой-нибудь дополнительный динамик, или «подзвучку» для актёров, ожидающих реплику на свой выход. Как я завидую этим актёрам, кто бы знал! Должно быть, это такое счастье – выходить на сцену, даже в самой крохотной роли»! И вдруг, у меня возникает такая возможность. В спектакле «Конёк Горбунок» действует рыба-кит, у которого умный дурак Иванушка что-то спрашивает, а добрая рыба-кит выплёвывает для Иванушки ценный сундучок. Так вот, был сделан макет морды этого самого кита, кит мог, якобы разговаривая, шевелить челюстями, из оскала которых, впоследствии, и вылетал сундучок. Устроено это было просто: один из студентов студии ТЮЗа, спрятанный за китом, шевелил нижней челюстью, второй – водил зрачками китовых глаз, дёргая за тягу, которой они были соединены и, в нужный момент, выбрасывал сундучок. Я же – приносил дополнительный динамик и ставил его в глубине китовой морды, поскольку речи кита были записаны на плёнку и звук его голоса должен был издаваться именно разинутыми китовыми устами. Далее, я просто стоял и ждал окончания этой сцены, чтобы забрать динамик и унести его. Обратив внимание на моё бездействие, один из студентов, тот, что водил зрачками и выбрасывал сундучок, (его фамилия – Хочинский, может, слышали)? – спросил меня, не хочу ли я его на этом поприще заменить (ему было скучно всё это проделывать, он то уже «нюхнул» настоящей сцены). Я с восторгом согласился. Никогда не забуду день премьеры спектакля. О, как я волновался, что, выбрасывая сундучок, могу задеть за край верхней или нижней челюсти, и сундучок вяло вывалится, вместо того, чтобы вылететь пулей, как это происходит, когда плюётся кит, а не верблюд. Всё прошло замечательно, сундучок был «выплюнут» идеально, а я, в конце спектакля, был измождён так, как может быть измождён лишь исполнитель роли Гамлета или, по крайней мере, царя Бориса и равно в той же степени горд.
И вот, снова театр, пусть студенческий, пусть американский – всё равно. Я сидел на всех репетициях и объяснял студентам всё, что только могло быть объяснено, о реалиях русской жизни, об особенностях чеховской драматургии, о природе водевиля, как такового, о традициях русского театра, о тонкостях взаимоотношений персонажей, о социальной разнице между ними, о породах охотничьих собак, о русской псовой охоте вообще и так далее и тому подобное.
Потом меня пригласили в костюмерную для подбора моего сценического костюма. Я решительно отверг предложенные мне «костюм-дизайнером» клетчатые штаны и типичную жилетку слободского брадобрея из-под Бобруйска. Я сказал, что буду выходить на сцену в своём. У меня была с собой неизвестно для чего прихваченная в Америку русская народная косоворотка с лазоревыми набивными цветочками, купленная в магазине народных промыслов. Наконец-то я нашёл ей применение. Спектакль начинался с моего появления на сцене в этой замечательной рубашке и эмоционального исполнения романса «Летя на тройке полупьяный».Для лучшего понимания духа романса один из его куплетов я перевёл на английский (на какое-то время этот разудалый романс стал хитом в студенческой среде Коннектикута). Все три водевиля были связаны моими романсами, и завершался спектакль ещё одним вокальным номером, после которого шёл общий поклон, где я был в самом центре мизансцены. Поначалу, молодые американцы с видимым трудом «попадали» в чеховскую атмосферу, и русские дворяне в их исполнении больше походили на чикагских мафиози, но, постепенно, усилиями пана Стрыменя и моими скромными усилиями, всё приходило в относительный порядок. Всего было запланировано четыре спектакля. Премьера прошла ни шатко, ни валко, но густой аплодисмент был (американцы, надо признать, довольно благодарные зрители). К третьему спектаклю начинающие американские актёры обрели необходимый азарт, вошли во вкус, заиграли в полную силу, и зал помирал со смеху, внимая остроумным чеховским репликам, что наполняло меня гордостью за отечественную культуру. Всех своих знакомых и друзей, одного журналиста, писавшего на театральную тему в местной прессе и одного антрепренёра, я пригласил на четвёртое представление. Я делал серьёзную ставку именно на данный спектакль: «Вот он, прекрасный случай, показать всем, кого я ценю в этой стране, что в России я не только подсобными работами занимался. Да и, чем чёрт не шутит, может быть, карьера моя внезапно пойдёт в гору»!К сожалению, дело было в марте, а март, как известно, месяц зимний. За два часа до начала спектакля повалил густой снег и продолжал валить без остановки. Как я уже говорил, снегопад в Америке равнозначен стихийному бедствию. Спектакль, как и все прочие общественные мероприятия в этот вечер, был отменён, о чём я узнал, подёргав закрытую дверь театрального подъезда, когда приехал гримироваться и одеваться к началу. Все расчеты мои успешно рухнули, оставшись, почти символически, за этой запертой дверью, и от всей занимательной театральной истории у меня на память остались лишь кое-какие воспоминания, да один экземпляр программки нашего студенческого спектакля, где упомянут SergeiPetrov (Russia).

И каждый, посмотревший на женщину с вожделением

Кое-кто в России ещё помнит, что такое «почин». Высшее начальство СССР формулировало какую-либо полуабсурдную идею и, с помощью услужливых (как тогда, так и теперь) средств массовой дезинформации, внедряло её в массы. Как, например, идиотический призыв: «Экономика должна быть экономной) (а кто в этом сомневался?) или «Пошлём любому палестинцу по пионерскому гостинцу» или «Перейдём из передовой бригады в отстающую». Нечто, подобное этому, широко распространено в американском обществе. Американцы, по какой-то причине, из частной посылки любят делать глобальные, далеко идущие выводы. Выяснилось, например, что кое-где в Америке начальствующий состав склонен использовать своё служебное положение в сексуальных целях (ах, какая неожиданность). То есть, начальник (или начальница) принуждал (принуждала) подчинённую (подчинённого) к половому контакту (а не то, мол, уволим). Американское правительство, сенат и конгресс позавидовали, подумали и решили подобные факты сурово осудить, чтобы никому не было повадно. Вышел закон относительно «секшуал хэррасмент» (сексуального приставания). Этот закон трактовал факты имевших место приставаний настолько расширительно, что под него попадало даже самое естественное, если и не невинное, заигрывание представителей одного пола с представителями другого. В результате, приглашая незнакомую даму на танец, американский мужчина рисковал быть арестованным за «секшуал хэррасмент», если бы ей не понравился. Я не преувеличиваю ни на йоту. Незнакомых дам перестали приглашать на танец. На улице молодые люди побаивались слишком пристально рассматривать соблазнительную незнакомку «Велл, а ну, как арестуют, ю ноу». Тем более, что в отношении своих прав, ещё одним законом, все американские женщины почему-то были приравнены к «меньшинствам». Меньшинства афроамериканцев, индейцев, гавайцев, гомосексуалистов, лесбиянок, садомазохистов, трансвеститов и так далее (а с некоторых пор и женщин) американский закон охраняет особо. Видимо, меньшинства добились таких преимуществ перед прочими гражданами своей активной и мужественной гражданской позицией. (В этой связи мне вспоминается один случай, произошедший со мной в молодости. Я сидел в модном тогда питерском кафе «Север» вместе с приятелем Герой Юзбашевым.«Видишь этого человека»? спросил меня Гера. Я посмотрел. Какой-то субтильный типчик суетливо бегал от столика к столику.«Это пассивный педераст» сказал Гера.«А чего же он такой активный»? спросил я.«Потому что это очень активный пассивный педераст»). Короче говоря, даже пассивность всё может победить своей активностью. Попробуй, тронь. Попробуй, уволь. Уволишь, например, за слабоумие и отсутствие профессиональных навыков, а уволенный будет доказывать, что здесь налицо очевидное проявление дискриминации представителя меньшинства. Находишься по судам под завязку. Так и здесь.В конфликте с мужчиной женщина всегда права. Был такой инцидент. Американец женился на латиноамериканке. Ей, как положено, выдали «зелёную карту» на два года, после чего американский супруг должен был прийти в отделение иммиграционной службы и подтвердить, что его половина вела себя хорошо. Тогда временная «карта» будет заменена на постоянную. Американцы и американки охотно используют это своё преимущество и шантажируют своих иностранных супругов тем, что откажутся подтвердить подлинность данного брака. Если так случится, иностранного супруга (супругу) вышвырнут из страны. Так вот, эта латиноамериканка так натерпелась от своего полноправного мужа, что как-то среди ночи взяла кухонной нож, оскопила его, сонного, убежала из дома и вышвырнула ампутированный орган на обочину дороги (его потом нашли и пришили на место. Говорят, успешно. Этот оскоплённый муж, позже, даже снялся в порнографическом фильме. Заработал, короче говоря, на оскоплении. (Как это по-американски, даже несчастье обратить на своё преуспевание).Латиноамериканку оправдали, сочтя её «оскорблённость» большей потерей, чем половой орган самодура-мужа.
Есть пункт, по которому мужа судят за изнасилование жены, согласно её заявления. Но, ведь, если каждый данный сеанс, произошедший по обоюдному согласию супругов, жену почему-либо не удовлетворит, она легко может вызвать полицию и со злости заявить, что была мужем изнасилована. Экспертиза мгновенно выяснит, что контакт был, и наденут на незадачливого «факера» те же наручники. В конце концов, не меньшинством остались одни лишь белые мужчины, то есть становой хребет США. Все последствия данного «почина» предсказать невозможно. Так, американские психоаналитики наладились понуждать своих пациентов «припоминать», что в младенческом возрасте они подвергались сексуальному насилию со стороны собственных родителей. Причём, «вспоминали» это, как правило, легко внушаемые, глубоко истеричные и капризные женщины лет тридцати пяти сорока. А таких в Америке пруд пруди. По стране покатилась череда громких скандалов. Адвокаты «пострадавших» в судах требовали у почтенных, сильно пожилых родителей многомиллионные компенсации за, якобы, десятилетия назад имевшее место насилие. Зарабатывали на этом, в основном, сами психоаналитики, услугами которых пользуется большинство взрослого населения страны и те же самые адвокаты, к которым в Америке вынуждены обращаться практически все. Законодательство так запутано, законы написаны таким языком, что разобраться во всём этом может только юрист, который «сам» эти законы и писал.Подобная же история и с американскими детьми. «Права ребёнка» в Америке это фетиш. Лоботряса, например, поругают за какую-нибудь проделку (о подзатыльнике речь давно и категорически не идёт), а он звонит в полицию и заявляет, что подвергается постоянному психологическому прессингу со стороны зловредных предков. Тех в кутузку. Известен пример, когда суд «развёл» ребёнка с его родителями, присудив ему солидные алименты и право проживать отдельно от «насильников». Бывают случаи инцеста? Вероятно, бывают. Творятся в некоторых семьях тёмные дела? Творятся. Имеет место семейное насилие? Имеет. Но это же не означает, что в подобном следует подозревать (мало того обвинять) кого ни попадя. Мне всё это напоминает слова моего отца, ко мне в детстве обращённые: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт».
Был и у меня обидный случай. После работы я сидел в машине, стоящей на паркинге, и распивал себе двухсотграммовую бутылочку коньяка. К машине подошла негритянка лет тридцати и постучала в окно. Я, как последний глупец, открыл дверь – «мало ли… человеку нужна помощь». Она села на пассажирское сидение и предложила мне… ну, вы понимаете. Я отказался от её услуг самым решительным образом. Тогда она, совершенно неожиданно, сунула руку в правый карман моих брюк, где, как на грех, лежала недельная получка. Я зажал её руку в своём кармане.«Ты что делаешь» задыхаясь от негодования прошипел я. «А ну пусти, – процедила нахалка, – вот сейчас полицию позову». И я понял, что ничего не могу сделать. Полицейские, действительно, так и шастали вокруг этого паркинга. Закричи она, тут же прибегут, она скажет, что я пытался её употребить, а она – двойной представитель меньшинств, а от меня попахивает… Нет уж… подальше от греха. Я отпустил её руку и сказал единственное, что мог сказать: «Пошла вон». Она и пошла. Со всей моей получкой.
Был ещё один «почин». Американцам кто-то объяснил, что они индивидуалисты. Американцы согласились. Американцы решили «перестроиться» и стать «командными игроками». С этой целью, во многих фирмах явку на работу перенесли на час вперёд. Люди должны были приходить, скажем, не в восемь, а в семь и этот час просто «общаться», чтобы в процессе общения преодолевать свой индивидуализм. Так случилось и со мной. Ровно неделю я проработал коммивояжёром. Работа состояла в том, что требовалось выбрать какое-то место в каком-то городе, где много офисов и магазинов, и ходить из одной двери в другую, предлагая свои товары, типа зонтиков, несессеров или «дипломатов», китайского производства. С продаж полагались комиссионные. Комиссионные были единственной формой оплаты труда работника в этой фирме. Удача коммивояжера состояла в правильно выбранном районе деятельности. Поэтому, естественным образом, мои коллеги утаивали друг от друга, куда они сегодня намерены поехать. Сугубо индивидуальная работа для типичного индивидуалиста. Но мы должны были приезжать в шесть утра и «общаться». О чём мне было говорить с моими коллегами?Я мучительно искал темы бесед. Ну, хоккей, ну, баскетбол… Что ещё? Они же не знают ни хрена и знать не хотят… И у каждого – глаза по 25 центов. Потом, ещё один час, был тренинг. Мы тренировались, как правильно предлагать свой товар. Короткий, в принципе, диалог предлагалось разбивать на пять разных фаз и каждую из них подавать совершенно особым образом. Мы, по очереди, показывали, как именно будем подавать эти фазы. Тренинг завершался многократным хоровым выкрикиванием девиза фирмы. Девиз состоял из первых букв слов во фразе, вроде: «решительно и неуклонно мы будем бороться за повышение процента продаж…» и по-английски эти первые буквы составляли слово «джус» (фруктовый сок). «Джус! хором выкрикивали все мы, Джус»! (Кричать следовало энергично, демонстрируя безжалостность хватки, которой мы вопьёмся в глотку потенциальным жертвам наших продаж). «Увеличим процент! – блажил менеджер, – каждому психопату по нашему «дипломату»! Каждому менту – по нашему зонту! Каждому офицеру – по нашему несессеру! Вперёд, ребята! Вы должны продать всё, подчистую!» «Мы продадим всё»! - заходились мы.«В честь этого - Джус!!» «Джус»!!! – орали мы следом. Я, слегка, прибалдел от всей этой ахинеи. Я стыдился самого себя. Вечером я придумал другой девиз, типа: «будь резвым, естественным, нахальным, динамичным идиотом», из первых букв которого складывалось слово «бренди». На следующее утро, перед началом тренинга, я предложил выкрикивать наш девиз как «Джус энд Бренди», вернее – «бренди энд джус».«Один только джус – это скучно, парни, – убеждал я коллег, – давайте добавим капельку бренди». Мои коллеги долго смеялись. «Ты забавный парень» – сказали мне они. Но девиз принять отказались. Я обиделся и ушёл из этой фирмы. К тому же, изо дня в день повторять по сотне раз одни и те же слова – выше моих сил.
Шаш кебаб

Сколько себя помню, всегда любил готовить и готовить всегда умел. На мой взгляд, лишних знаний и лишних умений не бывает в принципе. Нам не известно, что именно из наличествующего может понадобиться в каждую следующую минуту. Вот и это моё умение оказалось востребованным. Был у меня в американском штате Коннектикут такой русский знакомый, Юра. Любопытнейшая личность. Родился он в Бразилии, хотя и от русских мамы и папы. Лет до семи, под наблюдением польской няньки, в Бразилии и жил. Затем всей семьёй они переехали в Штаты. Здесь он закончил школу и какой-то колледж. Соответственно, он свободно говорил по-португальски, по-русски, по-польски и по-английски. Выпив пару рюмок, Юра начинал сомнительного качества голосом распевать марш Его Императорского Величества лейб-гвардии Преображенского полка, который он неизвестно где почерпнул. Никогда не видевший своей прародины, он пел его самозабвенно. От пения Юру можно было отвлечь лишь следующей рюмкой водки. Странно лишь, что всё сугубо и исключительно русское в нём просыпалось только в подпитии. Трезвым, он был мрачноват, предельно деловит, страшно пунктуален и весьма расчетлив. Ну, американец и американец. Не на что смотреть. Ан, как тяпнет рюмку, так и гаркает: «Га-аспада офицеры! Марш Его Императорского Величества… запе – вай!». В нём это русское, бесшабашное нутро прорывалось через сомнительный американский «лоск», как «иван-чай» пробивается сквозь асфальт. Он бывал очень добрым и отзывчивым и в трезвом состоянии, но нерегулярно и как-то бессистемно. И вот, звонит мне однажды этот Юра по телефону и предлагает работу. А я как раз был занят её безуспешными поисками. Он говорит: «Работа есть, но только часов на пять в день и по пять долларов в час». Поскольку это всё равно лучше, чем ничего, я охотно соглашаюсь. Спрашиваю, чего надо делать. Он говорит: «Шаш кебаб (шашлыки) жарить умеешь»? Я отвечаю с обычной скромностью: «Ещё никто и никогда не делал этого лучше меня». Он радостно сообщает: «Я новый бизнес себе завёл. Это просто золотая жила. Представляешь, купил себе за бесценок такой большой прицеп для уличной торговли разной жратвой. Он, правда, ломаный был, но я всё отремонтировал, нашёл поставщиков, купил лицензию, газовые баллоны, арендовал место в даун-тауне (деловой центр города). Словом, всё готово к началу успешной работы, вот только жарить я не особенно умею». Я говорю: «Пусть вас не волнует этих глупостей. Беня за облаву знает». А он: «Какая Беня, какая облава»?Я: «Ах, Юра-Юра, не читал ты, я вижу, Бабеля». А он: «Не читал ни Бабеля ни Шмабеля, чем и горжусь. А будешь умничать, на работу не возьму».
Короче говоря, на следующее утро в назначенный час подъезжаю к его дому и паркую машину. Осматриваем прицеп – сильная вещь, оказалось. Специальное отделение для льда. На льду хранятся полуфабрикаты шашлыков из свинины, баранины и курятины. Там же – резаные овощи. Специальное отделение для газовых баллонов. Четыре газовые горелки. Электрическая жаровня для шаурмы и для подогрева масла. В масле можно готовить, что угодно. Кабель для подключения к источнику электричества.Словом, работай и радуйся.
Мы и работали. Притаскивали прицеп Юриным фольксвагеном на «точку», всё подготавливали к обеденной поре и начинали «священнодействовать». Жарили, парили, завёртывали нажаренное и напаренное в питу (вид лепёшки), добавляли овощей и кетчупа и получали деньги. Активная фаза торговли приходилась на ланч-тайм. Когда торговля замирала, мы тащили нашего «кормильца» обратно к Юриному дому, после чего ещё часа полтора я его мыл. Помимо заработанных денег мне ежедневно перепадали приготовленные, но не купленные шашлыки. Шашлыки к вечеру были довольно чёрствыми, но я ел их из принципа. Я нашёл себе белую шапочку медика и выдавал её за поварской колпак. Под майку (дело было летом) я подкладывал пару скомканных шарфов и старательно раздувал щёки. Получался из меня типичный толстун-повар. По крайней мере, знакомые, которые подходили попробовать наш эксклюзивный продукт, говорили, что я чем-то похож на повара, если рассматривать меня сквозь ресницы. Как бы то ни было, дело шло довольно бойко. Несколько раз мы выезжали на дальние ярмарки. Там мы едва успевали поворачиваться. К нашему прицепу выстраивались длинные очереди.Я безостановочно снимал готовые шашлыки с шампуров. Юра безостановочно заворачивал их в питу и вручал клиентам. Юрина невеста (родом из Минска) безостановочно получала деньги. Одним глазом Юра успевал косить на процесс расчёта, пытаясь держать его под личным надзором. В этот момент, видимо, в нём побеждала американская часть его естества. С этих ярмарок Юра утаскивал тысячи по полторы выручки. Один раз, вместо уже насаженных на шампуры шашлыков, Юра, желая сэкономить, купил огромный кусок свинины. Два дня мне пришлось работать гораздо дольше. Один вечер мы провели за нарезанием мяса и дальнейшим погружением нарезанных кусков в уксус. Юра пристально следил за моей работой.«Главное – это поршен контрол»! (контроль за порциями), время от времени приговаривал он.Куски должны быть икуэл (одинаковы), кипятился Юра (ему, порой, не хватало русских слов), икуэл, понимаешь». Второй был посвящён нанизыванию замаринованного мяса на шампуры. После этого Юра долго высчитывал, что в действительности дешевле – покупать готовые к приготовлению шашлыки, или платить мне за дополнительную работу. Не знаю, к какому выводу он пришёл, только, внезапно, он резко охладел к этому бизнесу и страшно увлёкся каким-то другим проектом.«Купи бизнес, – стал меня уговаривать Юра, – дёшево отдам, всего-то за пятнадцать тысяч. Тем более, ты уже всё в этом бизнесе знаешь».«Ну, положим, не всё, – отвечал я, – например, не знаю где и за сколько ты покупаешь продукты. Не знаю, сколько стоит заправить в баллоны газ. Предположим, какой-нибудь ненормальный даст мне в долг тысяч пять… А если я прогорю? Мне что, стреляться? Нет, ты мне покажи всё, от начала и до конца». Дня три мы с Юрой были неразлучны. Я сопровождал его повсюду. Я увидел действительно всё. Увиденное привело меня в ужас. Выяснилось, например, что отпускная цена шашлыков обязательно должна быть в три раза выше их себестоимости. Иначе – вся затея оказывалась попросту нерентабельной, учитывая все предварительные затраты. Но цена, в то же время, должна быть приемлемой для клиента. Значит, если у меня не будет «дешёвых» поставщиков, с которыми Юра, оказывается, перессорился, я, попросту, обречён на финансовый крах. Но мало этого. Я прохронометрировал все временные затраты на эту работу. Учитывая приготовление необходимого льда (для чего, кстати, был нужен специальный холодильник с огромной морозилкой, который у Юры был, а у меня, естественно, нет), учитывая предварительную мойку и резку овощей, учитывая, одним словом, все детали, работать было необходимо не менее двадцати часов в сутки. Вот тогда можно было рассчитывать на «навар». Двадцать часов в сутки на какой-то, мать его, шашлык, при всей моей к нему нежной любви!?Посвятить свою единственную и неповторимую жизнь кусочкам маринованного мяса!? Жить уксусом и чесноком!? Дышать красным перцем и хмели-суннели!? Трястись над выручкой и банковскими счетами!? На заре закачивать в баллон вонючий пропан, вместо того, чтобы этой самой зарёй любоваться!?Да никогда!Так я Юре и сказал.«Нет, – презрительно заключил трезвый Юра, – не выйдет из тебя бизнесмена».«Конечно, не выйдет, – легко согласился я, – зато у меня останется минутка для кое-чего иного».«Вы все, которые из России, какие-то малохольные».«Что ты Юра, – возразил я, – отнюдь не все. У нас в России деловых людей, как говориться, до Москвы «раком» не переставить. Это персонально я такой малохольный. Чем и горжусь. А если ты, Юра, будешь умничать, на работу к тебе больше не пойду». На том мы и расстались.
Барбизон – это родина куклы Барби…
Большинство американцев в этом свято убеждено. Какое им дело до того, что какие-то глупые французы в каком-то глупом «надцатом» веке писали какие-то глупые картины на глупом пленэре (а это ещё что такое?) на околицах глупого французского селения…Это было давно, и неправда, и неизвестно где, и никого не волнует. Всем и каждому ясно, что барбизонцы – это односельчане великолепной нашей Барби из одного местечка где-то на Среднем Западе. У каждого из американцев даже есть свой собственный знакомый барбизонец: «Ну, помните, тот Баб Факенхульден, кривой на один глаз, что болел за «Бойлерс бройлерс», а потом машиной сбил последнего в штате опоссума на тридцать второй дороге?Так он, в молодости, жил в этом самом Барбизоне, по соседству с племянницей бабушки, которая сама видела, как…».Кукла Барби, со всеми её присными и причиндалами,со всяческими Кенами, гардеробчиками, лимузинчиками, джакузиками и мебельками,настолько неразрывно слилась с этим именно образом жизни, настолько точно моделирует беспредельную глубину и бесконечное разнообразие стандарта «американской мечты», что сама Барби давно уже «живее всех живых», реальнее любых реальностей;а её кукольный лобик вмещает ничуть не меньшее интеллектуальное богатство, чем лобики многих из её теплокровных американских товарок и товарищей.
Вообще говоря, куколки и пупсики – это настоящий американский культ и высокодоходная индустрия. Подобное пристрастие легко объясняется тем, что полюбившегося героя мало лицезреть, пусть даже и многократно, американцу дорога возможность этого самого героя потрогать и слегка даже потискать. Так сказать, берешь в руки – маешь вещь. Микки Мауса, Супермена, Белоснежку, Бэтмена и других персонажей американского псевдо фольклора в виде пупсиков можно приобрести повсеместно, а также получить в ближайшем Макдональдсе, где «звёзды» новомодного мультика в «пупсоидной» форме входят в состав «хэппи милл» (специального рациона для детей).
Так вот, пользовался у них одно время бешеной популярностью мультипликационный мюзикл о династии Романовых (более абсурдное и примитивное зрелище, чем этот опус, даруется зрителю не каждый день).Великая княжна Анастасия в этом мюзикле, чудом спасаясь от гибели в екатеринбургском подвале и пробираясь в Париж, с проникновенным лиризмом напевала песенки в стиле «Ах, бейби, бейби». Симпатию вызывал и что-то вякающий высоким, жалостным тенорком мультипликационный император Николай Второй, «вот только жаль, что его немножко расстреляли». Во искупление расстрела был изготовлен пупсик-Николай Второй, заслуживший высокое право попасть в ассортимент Макдональдса и стать желанным довеском к «дабл чизбургер виз биг фрэнч-фрайз энд мидием коук». Детишки им с удовольствием игрались.Мысль о том, что речь, по крайней мере, идёт о национальной трагедии иной страны, что подобная выходка, мягко выражаясь, бестактна, никому даже в голову не влетает, ибо бизнес превыше всего. Что и деньги приносит, и впрямую не нарушает закон, то и хорошо.«А почему бизнес так уж превыше всего»? «А потому что частная собственность священна». «А почему частная собственность священна? Это в каком писании сказано? Каким мессией, каким пророком подтверждено?Я не в том смысле спрашиваю, что её, частную собственность эту, дозволено изымать безвозмездно или экспроприировать.Факт, что не дозволено. Ведь и собственное барахлишко, как Бог свят, никому не отдам.Я к тому, что частная собственность – она не меньше, но и не больше, чем просто чья-то частная собственность. И ничего священного в ней нет и быть не может. Ибо словом «священна» не следует бросаться всуе. Ибо обожествление материального – есть то же поклонение «золотому тельцу»…Ибо возвещено: «Не собирай себе сокровищ на земле… где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».
Глядь, а на смену тирании идеологии «саженьими шагами» приходит тирания «бабок», и никому не ведомо, какая из двух тираний унизительней и горше.

Швабры наголо
В результате длительных поисков работы, вооружённый самыми современными научными методами такого поиска, почерпнутыми на соответствующих муниципальных курсах, где одна соученица-американка время от времени спрашивала меня, как правильно писать слово Коннектикут, хотя некогда родилась именно в этом штате, я устроился на завидную должность фабричного уборщика, за семь долларов пятьдесят центов в час. Я должен был являться на работу дважды в день: в 6 утра, перед началом смены и в 4 дня, незадолго до её окончания. Оба раза на три часа. В субботу я приходил только один раз, но на полный рабочий день. Основными орудиями производства для меня являлись швабра, тряпка, пылесос, щётки, разных размеров, очертаний и назначений, моющие составы и большой бак на колёсиках, в который я опоражнивал мусорные корзинки. На колёсиках была и четырёхугольная чугунная бадья, в которую я макал густую верёвочную щётку для кафельных поверхностей. На крышке бадьи имелось устройство для отжима такой щётки. Я сильно надеюсь, что вы читаете эти строки не за едой, но, в любом случае, заранее прошу прощения, поскольку вынужден признать: я мыл туалет, причём не только мужской. Когда я мыл женский, то вывешивал на двери объявление: «Sorry, it’soutoforderforamoment» (сожалею, в данный момент не работает), так что приличия были полностью соблюдены. Кроме того, я вынужден признать, что, вопреки ожиданиям, не склонен стыдиться этого факта моей биографии, ибо зарабатывал хлеб свой честным трудом, но не спекулятивными сделками, к чему не имею ни склонности, ни навыка. С утра я убирал многочисленные офисы, конструкторское бюро, туалеты и медпункт, а днём зал фабричного кафе, курительную и вестибюль. В субботу я мыл все коридоры и пылесосил все офисы. При кафе, соответственно, имелась кухня, где что-то готовили и что-то разогревали. Кусок коридора около кухни не входил в зону моей ответственности. Его убирали работники кафе. Не испытывая особенного восторга, но и не терзаясь муками уязвлённого самолюбия, я работал себе пару месяцев, исправно исполняя должностные обязанности и получая денежное довольствие не менее исправно.Моим работодателем была не сама фабрика, а специализированная фирма, заключившая с фабрикой договор на уборку определённой территории. Так что, непосредственных начальников на фабрике у меня не было. И вот однажды какой-то тип в хорошем костюме (позже выяснилось, что он был санитарным врачом) подойдя к тому месту, где я в тот момент работал, попытался подозвать меня методом покачивания указательного пальца, (как говорили литераторы 19 века: «кивнув пальцем»), и звукосочетанием, типа «пс-сс-тт». Поначалу, я не поверил ни глазам своим, ни ушам. Такого по отношению ко мне не позволял себе никто и никогда. Да и, честно говоря, я бы не позволил позволить. Меня аж затрясло от негодования. Выдержав паузу, я звучно спросил господина в хорошем костюме: «Вы говорите по-английски»? «Да, говорю» – растерянно ответил господин.«В таком случае, позвольте напомнить, что по-английски, как, впрочем, и на других языках, к человеку обращаются по имени, а не с помощью странных звуков и неприличных жестов».«Но, я не знал вашего имени».«А в этом случае говорят так: извините, я не знаю вашего имени, но мне необходимо к вам обратиться. Трудно поверить, что такие простые вещи вам неизвестны. Остаётся лишь предположить, что, видя перед собой иммигранта, вы намеренно выказали своё к нему неуважение. Думаю, что в действительных причинах вашего поведения лучше меня разберётся суд, куда я незамедлительно обращусь, как лицо, подвергшееся дискриминации по национальному признаку». Господин молчал, как громом поражённый. (А надо вам сказать, что дискриминация для американского общества это жупел. Обвинение в дискриминации, если вина будет доказана, наверняка стоит свободы, а если доказана не вполне карьеры, ибо от человека, который пусть только заподозрен в этом неприличном преступлении, постараются избавиться при первой возможности. Хуже дискриминации, в соответствии с американским законодательством, может быть лишь мошенничество с налогами, но не убийство без предварительного сговора).Какое-то время я наслаждался растерянным молчанием поверженного господина. «Как ваше имя и фамилия? – сурово спросил я, впрочем, можете не отвечать. За вас ответит бирка на вашей груди. Что ж, мистер Адамс, до встречи в суде.«Простите, я не имел в виду ничего плохого. Я только хотел попросить вас вытереть вон ту лужу».«Это не моя лужа, к вашему сведению. Это лужа на совести работников кафе. Обратитесь к ним, естественно, без подобного панибратства. Но даже эта путаница, с моей точки зрения, с точки зрения истца, не может служить для вас смягчающим обстоятельством».«Забудем это, прошу вас. Я не совсем здоров. У меня приступ желудочной язвы».«Следовало остаться дома и принять пилюли. Раз вы явились на работу, надо отвечать за свои поступки». (Я не случайно был столь жесток. Я прекрасно понимал, что дело не в язве и не в мигрени. Дело в том, что американские декларации никак не хотели совпадать с практикой. Просто этот господин, который, скорее всего, общался с иммигрантами в подобном тоне постоянно, ещё никогда не получал достойного отпора, ибо, до меня, всегда попадал на холуйские натуры, и потом, я был жесток с ним, используя законы ЕГО страны, но не моей. Я делал это не только ради себя, но и ради других, тех, кто может столкнуться с подобным обращением, не будучи достаточно зубастым).«Я сожалею о произошедшем, убитым голосом запричитал мистер Адамс, пожалуйста, извините меня. Клянусь вам, подобное не повторится».«Хорошо, изобразив некое колебание, сказал я, даю вам испытательный срок, в пределах которого обвинение пока не снимаю. Посмотрим, как вы проявите себя в течение ближайшего месяца». Тут я коротко кивнул головой и продолжил возвратно-поступательные движения шваброй, которую сжимал до этого, подобно рыцарскому мечу.
На следующее утро ровно в шесть часов ноль-ноль минут мистер Адамс встречал меня в вестибюле фабрики глубоким, чуть ли не поясным поклоном. Я небрежно помахал ему кистью.«Хау ар ю (как поживаете)»? почти подобострастно спросил он.«Неплохо, неплохо… Вот, только, как будто, желудочная язва начинает беспокоить».«О, как я вас понимаю, мистер Петров! (Как он умудрился узнать мою фамилию? Может ведь, если захочет). Не желаете ли замечательной пилюльки от этой напасти»? «Я должен посоветоваться с доктором» ответил я и проследовал в кладовку, где хранился мой инвентарь. Ещё раз пять по утрам повторялось то же самое, но я уже не находил, что бы такого язвительного ответить на вопрос, как поживаю. Вопросы же о состоянии моей язвы попросту повергали меня в растерянность и вызывали краску стыда. Шутка, вообще, не должна продолжаться слишком долго, иначе она начинает угнетать. Да и не умею я злиться дольше пяти минут.На седьмой день, когда я числил зубы, собираясь на работу, при мысли о новой встрече с мистером Адамсом, у меня начало дёргаться веко. «Чёрт знает, что, думал я, заводя и прогревая машину, как мне осточертел этот санитарный врач! Намекнуть ему, может быть, что испытательный срок уже истёк? Но ведь я сам сказал «месяц». Как же теперь идти на попятную. Это есть проявление слабости, а слабость такие люди чувствуют моментально. Он снова начнёт хамить. Он попытается жестоко мне отомстить.Он отыграется на других иммигрантах, если перестанет бояться».Я мучился этими мыслями непрестанно. Каждый раз я ехал на эту фабрику, как на трепанацию черепа. Наконец, я не выдержал. Я исчез так, чтобы никому ничего не объяснять. Ни работодателю, (это была дама) ибо она не поняла бы из моих объяснений ничего, ни самому мистеру Адамсу, чтобы не даровать ему чувство одержанной надо мной победы. Мне несколько раз звонили из моей фирмы, но я, слыша через автоответчик, кто звонит, трубку не брал. Я даже не поехал за последним чеком (через месяц мне прислали его по почте).Короче говоря, я опять потерял работу, но чести-то не потерял! Это сильно утешало меня на протяжении всего последующего периода простоя и нестерпимых финансовых трудностей.«Моя честь дороже ваших денег сказал я вслух, достал последнюю двадцатку и плюнул в рожу нарисованному на ней президенту. А потом пошёл и пропил её со сладким чувством законности и справедливости свершаемого поступка. «Вот так, мистер Адамс, думал я, а тебе, хаму неотёсанному, этого никогда не понять»!

Неласковый телёнок

Все говорят ностальгия-ностальгия. А что это такое «чисто конкретно»? «Тоска по родине! Давно разоблачённая морока» – утверждала Цветаева. Может быть оно и так, для Марины Ивановны Цветаевой, великой русской поэтессы.Она сама в себе эту «мороку» разоблачила, до руин разрушив, сама же и воссоздала, перед «особенно рябиной» замерев истуканом. Она расхожими понятиями пользоваться не желала. Она все понятия и все аксиомы сама в себе заново творила – из горячих, самородных, миллионами чужих уст не замутнённых чувств. Так и каждый, должен сам для себя определить, что же это такое – ностальгия. Моя ностальгия – штука простая и определённая. Это, когда в том месте, где ты в данную минуту живешь, тебе мало что интересно. А если и интересно, то – постольку поскольку, на уровне физиологического и психологического выживания. А все твои действительные интересы устремлены к совершенно другой точке (или участку) земной поверхности, куда ты доступа (по тем или иным причинам) в данную минуту не имеешь. И вот, каждый день, выискав свободную минутку, ты мчишь на машине в публичную библиотеку Хартфорда, например, берёшь там со стеллажа газету «Новое русское нечто» и изучаешь её, словно под микроскопом: «Ну, что там опять стряслось, в России? Кого выбрали? Кого не выбрали? Кого убили? Кого, пока ещё, не убили? А что тот сказал? А что ему этот на то ответил? А кто чемпионом стал? А кто не стал чемпионом и почему? А что там, в Питере? А как играет «Зенит»? При этом, как играет, например, «Хартфорд Уэллерз», совершенно наплевать. Кого выбрали сенатором от штата Коннектикут, – трижды наплевать. А кто будет очередным Президентом, – не имеет значения.Как говориться: «Что тот солдат, что этот», поскольку все три основных претендента – рожи естественнейшие.Причём один из них всем обликом так и просится на рекламу каши быстрого приготовления: «Кушай, детка, «геркулес», будешь жить болезней без, поднакопишь, детка, сил, словно наш Надёжный Билл».
Прочитав «Новое русское нечто» (помимо объявлений) от корки до корки, по дороге на работу, заезжаешь в русский магазин, купить себе индийского чая «со слоном», потому что от «липтона» давно мутит. Заодно, взять пельменей, исходя из патриотических соображений, и в виде «фиги в кармане» по отношению ко всему американскому. Прихватить селёдочки пряного посола, поскольку, здесь такую не едят и не делают, и лисичек маринованных, раз странные американцы считают поганками любые грибы, помимо шампиньонов.
Ностальгия – это когда на Кубке Канады на лёд выезжает сборная команда России по хоккею с шайбой и слово «Россия» на груди у каждого игрока написано не по-английски, а по-русски, и ты, сидя перед телевизором, внезапно начинаешь от этого рыдать, как последний идиот. А ещё, когда на «Амерекен оупен» играет Евгений Кафельников и, послав мяч мимо корта, кричит во весь голос: «Мать твою за ногу», а американский комментатор говорит при этом: «Любопытно, о чём это так энергично высказывается мистер Кафельников»? А ты думаешь: «Вот идиот, элементарных вещей не понимает».
«Ласковый телёнок двух маток сосёт» − помниться, говорила мне моя бабушка. Ты уж извини, бабушка, но мне эта фраза и в детстве не нравилась, а теперь – и подавно. Я совершенно определённо не хочу сосать двух маток. Мне эта всеядность претит. Мне и одной достаточно по гроб жизни. Я «маток» из соображений удобства не меняю. И на верность присягаю (как выяснилось, хотя я и сам о себе этого не знал) только один раз.А по сему, я поступаю довольно странно для окружающих. Например, я хотел послать денег своей маме в Россию. А вдруг она голодает? А моя польская жена с американским гражданством мне отвечала, что в данный момент сделать этого мы, ну, никак не можем, потому что она страшно устала от сидения в офисе страховой компании «Травелерз» и желает на выходные мотнуть на какие-нибудь острова, маленько развеяться, а это стоит денег. Тогда я, помниться, перестал есть, хоть и продолжал ходить на работу, и объяснял это тем, что обязан разделить судьбу своей матери. А польская жена повела меня к психотерапевту, полагая, что я, должно быть, сбрендил. К счастью, психотерапевт, случайно, оказался не вполне отмороженным и, к тому же, любителем русской классической литературы. На сеансе мы с ним долго разговариваем о Достоевском, а польская жена сидит в «предбаннике» и ждёт вердикта.«Нет, он не сумасшедший, – объявляет психотерапевт, пригласив её в конце сеанса, – просто русские с особым пиететом относятся к своим матерям, что видно и из русской классической литературы… Возьмите, хотя бы, произведение Горького «Мать» или Аксакова – «Детские годы Багрова внука». Однако, польская жена – Аксакова, скорее всего, не читала и продолжает тревожиться и недоумевать (и то и другое – вполне искренне).«Тебе дали шанс, а ты…Прежде всего, надо как можно скорее самому встать на ноги, – в сотый раз объясняет мне она, – заработать достаточно денег (достаточно, это сколько?), врасти в новую для тебя жизнь. Тебе надо многому научиться. Вы же там, в России, не понимаете реалий современной жизни. Нам с тобой надо купить себе жильё – побольше, машины – получше, медицинские страховки – понадёжнее, а уж потом и будешь помогать бедным родственникам, если сможешь». Но я то знал, что ничего не бывает «потом». Совесть на депонент не положишь. И предательства самому себе никогда не простишь. И тогда я понимаю, что ничего путного из нашего «союза» не получится, и когда я воображал, что, мол, наконец-то накатила «ах, любовь, и вообще – дети разных народов… как всё это красиво, СТРАСТЬ, преодолевающая любые границы и преграды», я в очередной раз погнался за синей птицей, которая при ближайшем рассмотрении оказалась перекрашенной синькою мокрой курицей. Романтик хренов.Так какого же чёрта я всё бросил в России и примчался сюда? Я, что, там, на паперти побирался? Меня, что, под забором подобрали? Ведь для того, чтобы продемонстрировать необходимую лояльность жене, властям, иммиграционному ведомству и не знаю, кому ещё, я, по идее, должен поддакивать всем этим благоглупостям про «дикую» страну, откуда я приехал. Я должен хаять всё то, на чём я возрос. Я должен подличать перед всякой поджарой сволочью! Я должен бездумно восхищаться всем здешним, даже если ничего, кроме презрительной усмешки или, в лучшем случае, добродушного смеха у меня это «здешнее» не вызывает. О, нет, я вам не «Иван, родства не помнящий». Не буду. Не доставлю такой радости всем этим дешёвым «снобам», не персонифицируя их по отдельности.Это у вас, малоуважаемые «снобы» – «дикая» страна, а не у нас. Пускай здесь такие унитазы понаставлены, которых мы отродясь и не видывали, которые сами подтирают, целуют, и привстать помогают – не в унитазах истина. Когда вся умственная и душевная энергия уходит «в унитазы», полёт мысли и мечты ограничен сводами ватерклозета. Ничего, мы и на «сибирских» посидим. И на «сибирских» высидим что-нибудь такое, что вам и не снилось.
Закономерный результат: я ухожу от польско-американской жены за полтора месяца до истечения двухлетнего испытательного срока. (Совершенно безумный поступок, хотя мне даже её знакомые при встрече пытались советовать сдавленным шепотом: «Не делай глупостей, т-с-с, потерпи ещё немного, получишь постоянную «грин-кард», т-с-с, тогда и поступай, как сочтёшь нужным».Но я не внемлю мудрым советам. Да и не в «мудрых» советах дело. Просто я больше не могу. Просто я не позволяю помыкать ни моими «бедными» родственниками, ни Отчизной, ни собой). Я ухожу в никуда, зимой, с восьмьюдесятью центами в кармане, в семь часов вечера, хотя общественный транспорт ходит только до шести. Моя машина сломалась, чинить её нерентабельно – дешевле купить другую подержанную. Как я это сделаю, я пока не знаю. Знаю только, что как-нибудь да сделаю. И выживу. И найду пристанище. И нечего меня пугать. Мы – пуганые. Мы и не такое видали. Я ухожу пешком и налегке. «Ничего, – думал я, – это тебе расплата за легкомыслие. Вперёд, друг сердечный, в новое странствие. Поживёшь тут ещё какое-то время, заработаешь денег, чтобы было не так обидно, и – в обратный путь».
И купил. И выжил. И нашёл. Но, именно тогда я принял решение, которое, хотя и далеко не сразу (поскольку денег заработать всё не удавалось, да так и не удалось), в конце концов выполнил в точности.


Разлука будет без печали
«Как ты необъективен, рассказчик» – скажет мне собирательный социолог-политолог-американист, глава собирательного «Центра Стратегических Недооценок» или «Института Общественного Сомнения» и будет полностью и целиком прав. Разумеется, я необъективен.(А Вы объективны?) Разумеется, всё мной рассказанное пропущено через призму МОЕГО восприятия. (А Вы пропускаете через призму ЧУЖОГО?) Вообще говоря, вся эта история – про любовь, ибо я летел в эту страну с любовью, мамой клянусь. Вернее, эта история про то, как и каким образом любовь превращается в свою противоположность. Может быть, разумнее ко всему изначально относиться с «холодным носом», но не можем мы жить с «холодным носом», противно это нашей природе – вот в чём беда. Впрочем, у меня сохранилось масса тёплых воспоминаний о многих людях, в этой стране, которые поступали ВРАЗРЕЗ с общепринятым, которые были НЕРАЦИОНАЛЬНО добры и предупредительны, но нас ведь интересует общая тенденция.Не так ли?
Ах, сколько милых глупостей застряло в памяти! В той самой пиццерии, например, где я трудился на ниве народного насыщения, вместе со мной, главным образом, работали студенты колледжей. Однажды, в минуты паузы, когда заказов не было, я спросил у самого симпатичного из них парня, что, мол, он думает о Уильяме Фолкнере.«Фолкнер, – переспросил он, – кто такой? Бейсболист?» «Вообще-то, он баскетболист, – пояснил я, – но забудем об этом. Как поживаешь?» И он охотно рассказал мне, как поживает. (Знать бы, как он поживает теперь… Желаю ему всяческого добра.) Поздно вечером его брат, работавший менеджером смены, подбивал финансовый итог дня. Вытащив калькулятор, он складывал на нём цифру пять с цифрой семь.«Что ты станешь делать, если твой калькулятор сломается?» – спросил я.«Куплю себе новый» – ответил он.«А если все калькуляторы в Америке сломаются одновременно, – настаивал я, – что ты будешь делать в этом случае? Как тебе удастся сложить пять и семь?» «Донт ворри (не волнуйся), – ответил сосредоточенный менеджер, – не может такого быть, чтобы все калькуляторы одновременно сломались, ю ноу». И правда, подобное, к сожалению, вряд ли произойдёт.
В Хартфорде, столице штата Коннектикут, расположен «Марк Твен-хаус», дом-музей, где Марк Твен провёл значительную часть своей жизни. Этот замечательный писатель для американцев является тем же, чем для российских граждан Пушкин, например, или Достоевский. Гордость и слава Америки! Все относятся с пиететом, хотя мало кто читал в полном объёме. Ежегодно, в середине лета, «Марк Твен-хауз» проводит день памяти Твена, когда музей посещают разноязычные экскурсии, и разноязычные экскурсоводы-волонтёры рассказывают массам о писателе и экспонатах музея его имени. Мне, к примеру, довелось вести русскоязычную экскурсию. К вечеру, когда поток экскурсантов иссяк, я сказал пригласившему меня твеноведу: «Как, однако, потрясает фраза, с которой начинается «Том Сойер»! А что думают об этой первой фразе у вас?» «А я первую фразу не помню» – ответил профессиональный знаток, который, между прочим, получал неплохую зарплату именно за то, чтобы помнить и это, в том числе.(«Том!» Нет ответа. «Том!» Нет ответа. «Куда девался этот противный мальчишка» – подумала тётя Полли.) Какая великолепная динамика! Какое мгновенное погружение в атмосферу повествования. Неожиданное и вместе с тем естественное. Так во времена Твена романов и повестей не начинали. Начинали, как правило, с длинных описаний окружающей природы и географии места действия, короче говоря – с тягучей преамбулы.Подобное начало – шаг в иную поэтику. В иное литературное измерение.Не понимать этого – значит не понимать творчества Твена в целом. Если же в этом хоть что-то понимаешь, забыть первую фразу невозможно.
Аналогичная история со Львом Толстым. Название романа «Война и мир» в Америке переведено как «Warandpeace», то есть, фактически, «Состояние войны и состояние мира».Но великий роман графа Толстого называется вовсе не так. В современной ему орфографии существовали два разных, хоть и близких слова: «мир» и «мiр». Первое из них действительно означало состояние мира, промежутка между войнами, а второе мир, как вселенную. В названии романа, изданного до 1917, года стояло: «Война и мiр». То есть, роман в действительности называется «Война и вселенная» Именно название проясняет всю философию романа, а значит – его проблематику. Нет верного названия – всё уходит в туман.Остаётся голая фабула – кто на ком женился, кто с кем подрался и т.д. И здесь – не погрешность памяти отдельно взятого твеноведа. Роман с этим названием стоит на полках крупнейших библиотек Соединённых штатов более ста лет. Собственно говоря, не знаешь тонкостей русского языка, не суйся переводить Толстого. Это тебе не комикс о человеке-пауке или Конане-варваре. Но американцы суются, потому, что тонкости и нюансы – им, как до звезды дверца. Вообще, любое напряжение ума, особенно бесплатное напряжение, для них – дело богопротивное. И если бы наш менеджер попытался сложить пять и семь в уме, его ум зашёл бы за разум и больше никогда оттуда не вышел. Американец обязан от сих и до сих знать то, за что он конкретно получает деньги. Знать что-либо помимо этого – беспочвенное, бесперспективное и даже опасное умствование. Не принято такое, короче говоря. Не поощряется. Вот и представьте себе, каково мне было в течение этих семи лет, семи лет − без собеседника.
Вспоминая определение моей Родины, данное «голливудским» президентом Рейганом – «Империя зла», я мог бы многое сказать по этому поводу.«Империя невежества», «Империя примитива», «Империя прямолинейности», «Империя тупости», «Империя корысти» – выбирайте, мол, что вам больше понравится, по отношению к вашей стране. Но я этого делать не буду. Это было бы недостойной нас грубостью. Да и можно ли одним, пусть броским, определением исчерпать целый космос, каким является любая самобытная страна, тем более, такая неоглядная, как Америка.«Господи, благослови Америку!» – я присоединяюсь к этому призыву, к этой мольбе со всем пылом сердца моего. Господи, благослови всех её людей, но особенно тех, тонких, деликатных, интеллигентных, бескорыстных, которые там наверняка есть, только мне, вот, почти не попадались, к сожалению. (Видимо, где-то, за семью заборами, за семью запорами, бушевские соколы кушают попкорн).Пусть всё у них будет хорошо. Только, пожалуйста, сделай так, Господи, чтобы им как можно больше приходилось ДУМАТЬ.
На вершине трапа, ведущего к салону самолёта, на котором я навсегда покидал эту страну (Скорее всего, навсегда. Не подошли мы друг другу. Ну, не «ношу» я Америку, как не ношу плисовых штанов, ковбойских сапог, шейных платков и пиджаков из синтетического панбархата. Эта, до чрезвычайности развитая страна, она мне как-то жмёт в проймах. Широкого жеста не сделаешь), я оглянулся. Я отчётливо произнёс эти слова: «Господи, благослови Америку», и шагнул в салон. Под крыло уходили сияющие огнями скалы небоскрёбов. Но не их своеобразная красота занимала мои мысли. Я думал о своей, луговой, росистой, непричёсанной, всеми ветрами взбаламученной Родине, и в душе моей не было печали. Я возвращался домой.

Русская судьба

В принципе, можно расценить эту главу, как послесловие, хотя она таковой (таковым) не является. Просто, я так и не сказал самого основного. Я не сказал того самого, что и побуждало меня начать эти записки. Внимание! Сейчас, люди, я открою вам страшный секрет: «ЭМИГРАЦИЯ – ЭТО, В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, НЕСЧАСТЬЕ! Достигли Вы чего-то в иной стране или не достигли. Купаетесь в деньгах или считаете медяки – не имеет значения. Болезнь бывает острой и бывает хронической. Боль – изнуряюще-острой или изнуряюще-постоянной и тупой. Одна форма боли переходит в другую, видоизменяется, кружится, кружится на пути своём, но никогда не перестаёт быть. Ущербность, оттого, что Вы не в той стране появились на свет, неустранима. Этот факт никогда не может быть пересмотрен и отменён. Доказывайте самому себе и всем окружающим, что Вы здесь, как рыба в воде, гулко бейте себя кулаком в грудь, – всё равно неправда. Кричите, сколько хотите, что счастливы, выбравшись из той «вонючей» страны, которая столь раздражает своими пространствами и неустроенностью, которая, зараза, поперёк себя шире и, вот, наконец-то, абсолютно покойны под аккуратными черепичными крышечками домиков в страночках, которые поперёк себя уже, – Вы все равно противны сами себе, оттого, хотя бы, что угораздились родиться в «вонючей» стране. Да, будьте Вы, хоть сам всемогущий Абрамович! Для аборигенов Вы всё равно останетесь чужаком и парвеню, как бы это ни пытались скрыть под обтекаемой, показной вежливостью обращённых к Вам фраз. До последнего своего часа доказывать неизвестно кому, что Вы, таки, не верблюд, несколько утомительно, согласитесь.Точно так же, как детям Вашим будет утомительно доказывать, что в их жилах течёт вовсе не верблюжья кровь, несмотря на то, что родители их – иммигранты».
Другое дело, если эмиграция была не подлежащей сомнению необходимостью. Тогда, то же самое несчастье, Вы, по крайней мере, не сами себе причинили, а причинили его Вам злые люди и Злой Рок. Это, отчасти, утешает.
Я расскажу об одной русской судьбе, судьбе русского человека, которого знал достаточно близко в течение нескольких лет.
Как нам известно из школьного курса истории, у царя Ивана ΙV Васильевича на его поприще собирания русских земель под эгидой московских царей, были некоторые проблемы с Новгородом. Большинство новгородцев носились со своею независимостью, как с писаной торбой, что, в конце концов, вышло им боком. Не входя в дискуссию о том, прогрессу или регрессу Руси в большей степени служили деяния царя Ивана, следует отметить, что не все новгородцы были столь категоричны, как большинство. В частности, один из них, не самого знатного, но старого боярского рода человек, даже посмел выступить на вече с аргументами в защиту позиции Грозного. Впоследствии, за этот подвиг, он был награждён потомственной дворянской фамилией Вечеслов (говорящий на вече).
Дворянский род Вечесловых никогда не пресекался, служа царю и Отечеству, в основном, на поле брани, ибо мужчины его традиционно предпочитали статской службе – военную. Один из них – чином генерал – был начальником Новочеркасского кадетского корпуса, воспитателем будущих казачьих офицеров.Отчизне данный дворянский род, кроме потомственных военных, подарил великую русскую балерину двадцатого века – Татьяну Михайловну Вечеслову. (Сын её, Андрей Святославович Кузнецов, балетмейстер, актёр, педагог и большой мастер «спецпроектов», приходится мне двоюродным братом).
Дед моего кузена, отец великой балерины, Михаил Вечеслов, полковник Новочеркасского полка, храбрый воин, уцелел и не сломался в сражениях Японской и Первой Мировой. После революции, естественным образом, «золотопогонника» ждал немедленный арест и принудительный вояж на Соловки. Пройдя все положенные ему круги ада, чудом вышел на свободу, поскольку, в результате «следственных действий» осуществлённых дознавателями с «революционным» самосознанием, в психике был с очевидностью повреждён. Умер в эвакуации в Перми и похоронен неизвестно где. По рассказам, он смертельно боялся потерять свой серпастый и молоткастый советский паспорт, служивший ему не только удостоверением личности, но индульгенцией, оправдательным вердиктом, единственной надеждой и опорой. Однажды ночью Михаилу Вечеслову приснилось, что он его всё-таки потерял. Зимой, в страшный мороз, босой и в ночной рубашке – бедняга кинулся на улицу искать паспорт. В одном из сугробов вместо паспорта отставной полковник нашёл сильнейшую пневмонию, от которой вскоре и скончался. Младший брат Михаила – Захарий под арест не попал, но попал в армию барона Врангеля, вместе с которой был разбит под Перекопом, отступил в Севастополь и отчалил в Стамбул. В Стамбуле ему не усиделось, что, видит Бог, совершенно не удивительно (не дворянское это дело – тараканьи бега). Захарий Вечеслов перебрался в Белград, где осел, завёл семью и родил сына – Игоря Захаровича, двоюродного брата великой русской балерины и дядю моего кузена. Игорь Вечеслов воспитывался в русской семье, с младенчества говорил на хорошем русском языке и ходил в хорошую русскую гимназию. Всё это довольно многочисленной белоэмигрантской русской общине Белграда удалось организовать прекрасно. Сербы относились к русским с симпатией.Жизнь, хоть и не дома, казалось бы, шла неплохо, но шустрые большевики достали-таки Захария (вместе со всей семьёй) и в Белграде, когда, в конце Второй Мировой, оказались в нескольких километрах от этого славного города. Перспектива встретиться с работниками СМЕРШ наших белоэмигрантов вовсе не прельщала. Как говорил Захарий Вечеслов: «Ближе ста километров большевика к себе не подпускай».(Он оказался прав – все русские, жившие в Белграде и не успевшие из него выйти, после успешного штурма Красной армии, были расстреляны, без каких-либо бюрократических проволочек). Пришлось отступать ВМЕСТЕ С НЕМЦАМИ, встречать май сорок пятого на территории Германии, в качестве «перемещённых лиц» посидеть в лагере, в зоне оккупации союзников. Вот оно, то, что мы, русские, называем «судьба-индейка».
После войны данная ветвь рода Вечесловых оказалась на территории США, в том числе – восемнадцатилетний Игорь. Вечесловы принимают американское гражданство, что становиться для них единственным выходом. Процедура принятия американского гражданства, кстати сказать, включает в себя обязательные ответы (да или нет) на несколько десятков вопросов, заданных по-английски. Мать Игоря Захаровича Вечеслова по-английски не говорила вовсе. Поскольку предлагаемые на экзамене английские вопросы были опубликованы, госпожа Вечеслова учила порядок ответов на эти вопросы, (то есть, порядок «йес» и «ноу») – наизусть. Когда экзаменаторы добрались до госпожи Вечесловой и начали задавать вопросы ей – порядок задаваемых вопросов, случайно или намеренно, оказался не совсем таким, как в опубликованном варианте. В результате, когда экзаменатор громко и, отчасти, торжественно спросил: «Не приехали ли вы в Соединённые Штаты Америки с намерением заняться на упомянутой территории сводничеством или проституцией»?Добропорядочнейшая женщина, почтенная, можно сказать, матрона, даже приблизительно не понимая смысла, заданного в данную минуту вопроса, чётко, внятно и, отчасти, даже радостно ответила: «Йес». Американского гражданства она так никогда и не получила, хотя вид на жительство, кажется, дали. Казалось бы, семьёй Вечесловых обретена тихая пристань, но это была очередная иллюзия, развеянная быстро и безжалостно.
Одним из тягчайших впечатлений самых первых лет американской одиссеи Игоря Вечеслова стало воспоминание о «поведении» американских властей по отношению к русскому казачеству. Так уж вышло, что множество казачьих семей с берегов тихого Дона эмигрировало в Штаты сразу после революции, по ходу гражданской войны и так далее, но все они приехали сюда ещё до образования Союза Советских Социалистических Республик. В штате Нью-Джерси возникло несколько казачьих станиц.Можете себе представить, среди типичных американских утилитарных строений – хаты с соломенными крышами, плетни, украшенные глиняными горшками, звучат казачьи песни…После окончания войны, в соответствии с решениями Ялтинской конференции, страны-победительницы во Второй мировой обязались вернуть друг другу граждан союзных стран, в результате военных действий, оказавшихся на чужой территории. По какой причине, с какого перепою американские власти решили распространить действие пункта «о возвращении» на казаков, которые никогда не были гражданами СССР, неизвестно. Известно другое. Это было хладнокровное и преднамеренное массовое убийство. Казаков хватали и запихивали в пароходы, которые, в ударном порядке, под всеми парами, пересекали океан. На берегах Союза ССР пароходы с казаками и членами их семей встречали заградотряды. Со сходней всю толпу отводили к ближайшей стенке и секли пулемётными очередями. Когда весть об этом дошла до тех, кого ещё не успели вывезти – русско-американские казаки, перед лицом неизбежной гибели, сотнями, тысячами накладывали на себя руки, предпочитая погибнуть по своей воле, но не от рук сталинских палачей. Эта чудовищная жестокость, эта подлейшая трусость дяди Сэма перед вероятным неудовольствием Иосифа Сталина – одна из самых позорных страниц в итак далеко не стерильной истории американской демократии. (Трагедия «американских» казаков замалчивается сегодня, по невежеству ли, намеренно ли, из трусости перед вероятным неудовольствием дяди Сэма, неважно. Я должен говорить об этом в любом случае, и я буду говорить. Прежде чем поучать других, помолись Господу Богу и попроси отпущения грехов. Не просят, но поучают).Таким трагическим образом, выяснилось, что политическое убежище получено от страны, которая предаст и продаст кого угодно и когда угодно, если «сочтёт», что это в её, страны, интересах.
И тут в газетах появляются анонсы очередных гастролей советской балерины Татьяны Вечесловой в капиталистической Америке. Как поступить молодому американскому гражданину Игорю Вечеслову, когда в страну его пребывания приехала та самая двоюродная сестра, которую он никогда не видел? Помчатся на выступление и, после спектакля, попытаться встретиться? Послать письмо? Дать телеграмму? Позвонить по телефону?А как на подобный контакт, вообще, на подобное родство отреагируют контролирующие гастроли «искусствоведы в штатском»? Не лишится ли прославленная балерина возможности выезжать на гастроли, куда-либо, помимо Воркуты, да и, собственно говоря, не лишится ли она свободы? В результате, американский гражданин Игорь Вечеслов следил за триумфальными гастролями своей знаменитой двоюродной сестры издалека, не обнаруживая себя никак.И это был «большой подарок» уже от прародины. Вот так и происходят дни его жизни, между молотом социализма и наковальней капитализма, (такие определения приходят на ум сами собой, когда, любуясь необыкновенными прелестями каждой из двух этих замечательных систем, то и дело наотмашь получаешь «по морде» то справа, то слева). С одной стороны, все интересы природного русака, человека, выросшего на именно русской и подлинно русской традиции, устремлены к его Родине, никогда не виденной, совершенно недоступной и изувеченной (наверняка) большевизмом, но безотчётно любимой.С другой стороны, ему необходимо жить, получать профессиональное образование, заводить связи и добиваться успеха в американской среде, то есть в такой среде, для которой русская традиция, русский способ мышления и русский характер глубоко чужды, малоприемлемы и несимпатичны.Благоприобретённые в Америке, помимо собственной воли, привычки, стиль общения, навыки ведения бизнеса в этих именно условиях, условиях жестокой конкуренции (Игорь Вечеслов, окончив американский университет и получив диплом инженера-землеустроителя и топографа, завёл собственный геодезический бизнес) немедленно вступали в глубочайший внутренний конфликт со всем его естеством, со всем складом характера, который обусловлен привычками поколений и поколений русских предков.Такого рода внутренний раздрай, с годами лишь нарастающий, не может не отразиться и на внешних проявлениях личности. Подобно тому, как долго копившееся напряжение в глубинных пластах земной коры вокруг геологического разлома рано или поздно разряжается землетрясением, так и конфликт сущностей в характере человека, как правило, разрешается внезапной, вулканической вспышкой гнева.А что делать, если гневаться «вслух» в Америке не очень принято, да и потенциальные клиенты вокруг, а кому нужен «гневный» подрядчик?Ну, тогда, вспышка гнева принимает личину глубокого, изнуряющего раздражения на всё и вся.
Однако некоторые «шероховатости» в поведении Игоря Вечеслова, несмотря на все привходящие обстоятельства, часто сменялись «протуберанцами» природного добродушия и своеобразной весёлости.
Для того, чтобы получить заказ на выполнение топографических (или землеустроительных) работ, необходимо выиграть тендер, то есть, предложить представителю заказчика самый дешёвый и самый обоснованный план проведения данных работ. Английский Игорь Вечеслов разумеется, освоил, но скверно. Да и Бог с ним, в конце концов, он не филолог и не лингвист. Однако, когда ему задают неожиданный вопрос, по сути предложенного плана работ, необходимо какое-то время, хоть минуты три, чтобы сперва найти ответ, а потом перевести его на английский, по возможности, не исказив смысла. Конечно, для затравки можно нараспев произнести «ве-е-ел», но на три минуты «велл» не растянешь.Как быть? Игорь Вечеслов находит выход. Игорь Вечеслов начинает курить сигары (а не дёшевы сигары в Штатах, «дэм ит» (чёрт побери). После неожиданного вопроса Игорь Вечеслов начинает тянуть исходный «велл» и одновременно достаёт сигару. Пока «велл» тянется, можно успеть обрезать эту сигару каким-нибудь специальным приспособлением. Когда «велл» иссяк, обрезанная сигара вставляется в уста, а руки начинают похлопывать по карманам, в поисках зажигалки или спичек. Потом вспыхивает огонёк, и сигара раскуривается. Потом – глубокая затяжка. Рука с сигарой элегантно отводится в сторону, кистью вперёд. Потом – выдох, сквозь трубочку хорошо очерченных губ. Публика, инстинктивно, следит за колечками дыма, которые, задумчиво вращаясь, плывут к потолку («Дым, всё скрывает дым», как поётся в известном шлягере Кола Портера).Время выиграно, решение найдено, перевод осуществлён, можно давать ответ.«Велл, – говорит Игорь Вечеслов, – значит так…».Ну, как не дать заказ именно этому разбитному, яркому и элегантному парню!
После длительных топографических изысканий и последующих чертёжных работ иногда необходимо как-то развеяться. Может быть, пошутить. Но, не американским способом – «тортом в морду», а по-человечески. Например, так: Игорь Вечеслов заказывает телефонные переговоры с главами нескольких государств. С Черчиллем, там, с генералом Франко…«Кто просит к телефону? Скажите – гражданин Соединённых Штатов Америки Игорь Вечеслов». К телефону согласился подойти лишь Хайле Силассие, император Эфиопии. «Что хотеть от нашего величества гражданин Соединённых Штатов Икурья Всесесов? – спрашивает император.«Хочу поздравить вас, ваше величество, со славной победой героических войск и всех подданных вашего величества над ордами диких итальянцев».«Спасибо, мистер Всесесов, но ведь это было так давно».«Согласен, но я узнал об этом только сегодня, – вывернулся шутник, – и счёл своим долгом немедленно позвонить».«Олл райт, – говорит император, – желаю здравствовать, сэр».
К числу прочих духовных потребностей относилась потребность иметь рядом с домом свой православный приход и свою православную церковь. В Коннектикуте набралось некоторое количество русских, подобно Игорю Вечеслову, попавших сюда после Второй Мировой войны. Среди них были архитекторы, инженеры-строители, просто состоятельные люди, готовые выделить на эту благую цель известную сумму. Те же из русских, что не обладали ни подходящими специальностями, ни свободными средствами, готовы были внести в возведение церкви свой трудовой вклад, в качестве подсобных рабочих. Работа закипела. Игорь Вечеслов «за свой счёт» выполнял требуемые топографические планы, архитекторы готовили рабочий проект и так далее. В конце концов «всем миром» в Хартфорде (штат Коннектикут) была возведена прекрасная, хочется сказать, уютная православная церковь, со вместительным подвальным помещением для общинных чаепитий, с отдельным домом для священника (и его семьи). Господа, это уже не шутки! Сколько их было, русских, в этом Коннектикуте? Да не больше нескольких десятков. Не больше чем нас, живущих в одном «средней руки» городском доме. А что мы произвели совместно, не считая, парочки более или менее интенсивных скандалов? Скандалов, правда, и там хватало (мне самому приходилось бывать их свидетелем. Один, почтенного вида, русский старичок, видевший меня впервые в жизни, у крыльца церкви громогласно задал мне следующий вопрос: «А не знакомы ли вы, молодой человек, с негодяем, по фамилии Вечеслов»?В это время «негодяй» Вечеслов стоял метрах в трёх позади нас. Я, право, не знал, как мне лучше поступить в данную минуту – провалиться в преисподнюю или вознестись).Но ведь произошли кое-какие акции и повесомее скандала. А что до скандалов, так милые бранятся – только тешатся. Зато они, коленопреклонённые «скандалисты», молились Господу Богу в церкви, которая была построена их собственными руками, на собственные деньги, да ещё и на чужой земле.
Впервые я встретил Игоря Вечеслова в России. Дело было так: едва лишь политические послабления позволили гражданам беспрепятственно перемешаться из СССР в остальные страны, а из остальных стран – в СССР, как Игорь Вечеслов примчался на прародину. Он самостоятельно отыскал своего племянника – Андрея Кузнецова, а уж Андрей познакомил меня со своим обретенным дядей, которого нужно было свозить туда-сюда, и показать ему Санкт-Петербург во всей красе (правда, тогда он ещё был Ленинградом), а ведь я, в те времена, был счастливым владельцем «жигулей» одиннадцатой модели. Я возил Игоря Вечеслова и в Александро-Невскую лавру, и в Никольский собор…Надо было видеть восторженное лицо этого, уже не первой молодости человека, когда он входил в знаменитые православные храмы. Его живейшее любопытство вызывал каждый, самый для нас повседневный факт русской жизни. «А не можем ли мы посетить заключённых в тюрьмах»? – как-то неожиданно спросил меня Вечеслов, (дело было ещё во времена СССР). «Разумеется, нет. Это невозможно» – был вынужден ответить я.«А больных в психиатрических клиниках, не можем ли мы посетить»?«Тоже нет».«Хорошо, а обычные больницы мы посетить можем»?«О, да, – ответил я, – это вполне в наших силах».«Тогда, будьте любезны, приобретите для меня килограммов двести шоколадных конфет. Мы будем их дарить больным и страждущим». Я их, действительно, приобрёл, в требуемом количестве, хотя в 1989 году это было невероятной удачей и настоящим подвигом, ибо я покупал их через Райторг (или что-то вроде этого) Московского района, где у меня был знакомый директор магазина. Я приобрёл конфеты с категорическим условием, раздавать их, исключительно, в больницах именно этого района. Мы загрузили коробки с конфетами на заднее сидение моих «жигулей» и отправились в больницу имени Костюшко, где долго ходили из палаты в палату, раздавая каждому из страждущих по коробке шоколадных конфет. Вручение конфет сопровождались таким, примерно текстом: «Русские! Братья! Люди, одной с вами крови, живущие в США, моими устами хотят передать вам горячий привет и пожелание скорейшего выздоровления, а также, сообщить вам уверенность в том, что ТАМ про вас помнят. Помните и вы о нас». Первые полчаса или минут сорок этот трогательный текст «собственноручно» произносил Вечеслов. Потом, вытирая пот с лица, он обратился ко мне с настоятельным требованием: «Сергей, я устал и охрип. Давайте сделаем так: теперь вы будете русским из Америки, а я – вашим ассистентом». Так мы и сделали. Я бодро рассказывал больным, о том, как мы, там, в Америке, думаем о них и помним.Не знаю, верил мне хоть кто-нибудь из страждущих, или нет (уж больно отечественным выглядел мой туалет), но конфеты все брали с таким удовольствием, которое внушало надежду на их скорейшее выздоровление.
Раздав в больнице имени Костюшко килограммов сто лакомств, мы основательно запарились уже оба. Посему, мы решили переехать в какую-нибудь детскую больницу и отдать там остаток конфет чохом. Мой выбор пал на больницу имени Раухфуса, что неподалёку от площади Восстания (бывшей Знаменской). Я запарковался около больницы, оставил Игоря Вечеслова в машине стеречь конфеты и пошёл искать кого-нибудь из медперсонала. В комнате дежурного врача четверо широкоплечих парней и одна девушка пили чай.«Здравствуйте» – сказал я. На меня посмотрели подозрительно, и что-то буркнули в ответ. «Мы тут привезли вашим детям сто килограммов конфет, – продолжал я, – вы бы не помогли их перетащить сюда»?«Чего-чего»?«Конфет, говорю. Сто килограммов. Перенести не поможете»? «Нам»? «Вам, для больных детей».«А чего вы за это хотите»?«Ничего не хотим. Отдать хотим. Перенести не поможете»? «А где они, конфеты-то»? «В машине лежат».«И что, можно, вот, пойти и посмотреть»?«Можно. Тут рядом».«И вы за них ничего не хотите»? «Да, не хотим, говорил же. Нам бы от них отделаться».«Ничего-ничего»?«Сказано, ничего». «Ну, так, мы идём»?«Конечно, идём». Мы подошли к машине. Из «жигулей», навстречу нам, вышел Игорь Захарович. Сквозь открытую дверцу были видны коробки с конфетами. И только тут недоверчивые врачи, у которых, честно говоря, была масса причин не доверять незнакомым проходимцам и прохожим незнакомцам, поняли, что я говорил чистую правду. Что тут началось, батюшки.Вот радость-то была! С гиканьем и прибаутками врачи таскали тяжелые коробки. С гиканьем и прибаутками ставили чайник и усаживали нас с Игорем Захаровичем за стол. «Теперь у нас «тихий» час, – приговаривали врачи, – а вот, как дети проснуться…».«Нет, – перебивал второй, – лучше завтра с утра. А то сегодня мы детей спать не уложим.Кстати, как, там у вас в Америке с больницами»?«Ужасно, – оживлённо делился Вечеслов, любовно посматривая на первых в его жизни врачей-соотечественников, – чудовищно. Наши американские врачи – это бандиты, просто бандиты.Я с трепетом душевным думаю о возможности ненароком попасть в американскую больницу. Я лежал там однажды. Ко мне медсестра за целую ночь даже не подошла». Часа через полтора мне с трудом удалось разорвать этот нарождающийся союз и увезти Игоря Вечеслова в гостиницу «Прибалтийская».
Уезжая домой, в США, Игорь Вечеслов сказал мне: «Если надумаете приехать в нашу Богом забытую страну, милости просим заглянуть ко мне на огонёк». С этого-то и началась вся моя эпопея.
Как уже было сказано в самом начале этих записок: «Толкотня в небе над аэропортом Джей Эф Кеннеди была неимоверная. Самолёты на подлёте роились, точно мухи над большим гниловатым яблоком…». Так я оказался там, где оказался и увидел то, что увидел.
Первой и самой интересной работой, которую мне довелось выполнять в доме Игоря Вечеслова, стала систематизация огромного числа имевшихся там русскоязычных книг. Устройство библиотеки, создание каталога, что может быть увлекательней! Русская классика идёт к русской классике, зарубежная – к зарубежной, мемуары – к мемуарам…Была там и публицистика, и научная фантастика, сочинения, изданные в Париже и труды, изданные в Москве. Масса периодики. Я с жадностью пролистывал книги, о которых мне доводилось лишь слышать по зарубежным «голосам», а тем более такие, о которых даже и не слышал. Я бережно наклеивал инвентарный номер на каждый том и определял его местонахождение на полках. Затем все данные заносились в компьютер, который я впервые увидел именно в доме Игоря Вечеслова (кстати, там же стояла и гигантская ЭВМ первого поколения, к тому времени, раритет и музейный экспонат). Разбирая книги, я натолкнулся на интереснейший рукописный журнал. К нему-то я и веду. Сегодня, по понятным причинам, ни одного номера этого журнала у меня под рукой нет, а подробности его рубрик память, к сожалению, не сохранила. Осталось лишь колоссальное общее впечатление. Этот журнал издавали бывшие офицеры царской армии, однополчане для своих рассеянных по разным странам мира однополчан. Не знаю, сколько их уцелело после всех передряг гражданской войны, сколько было в самом начале «рассеяния». Предположим, около сотни. Кто-то из них озаботился тем, чтобы узнать адреса всех остальных, кто-то придумал этот журнал, как единственное средство общей коммуникации всех выживших однополчан, кто-то собирал материалы, кто-то сводил всё это воедино, кто-то переписывал, кто-то занимался рассылкой журнала по белу свету…Там были, насколько я помню, материалы, посвящённые славной истории полка, прошедшего сквозь десятилетия и войны, которые вела Российская Империя, но, в основном, странички, посвящённые делам и здоровью пока ещё здравствующих товарищей. Из этих страниц выяснялось, буквально, проступало сквозь строки, что одному из них трудно ужиться в Швейцарии, другому в Уругвае, третьему в Тунисе… Трудно. Колюче. Не с руки. Речь шла не о благосостоянии, речь шла о том самом русском феномене, когда вне дома – жизни нет, хотя дома её нет тем более. (Это было то же самое, что я видел собственными глазами, чувствовал всем своим естеством: любая система, «заваренная» на иных дрожжах, отторгает этот склад характера, этот способ мышления, ровно в такой же степени, ровно с такой же силой, с какой этот склад характера отторгает всё, чужеродное для себя).
Экземпляров журнала было столько, сколько однополчан оставалось в живых.Время безжалостно и неумолимо. Годы шли. Число однополчан неуклонно сокращалось. Их оставалось пятьдесят. Потом тридцать.Потом двадцать. Русский журнал для русских офицеров, пронизанный памятью о России и болью, вынужденной с нею разлуки продолжал выходить. Если что-то случалось с «главным редактором», его место занимал другой, тот, кто был в силах «подхватить падающее знамя» …
Рано или поздно, журнал должен был себя исчерпать, поскольку последовательно умерли и все его читатели, и все авторы, и редактор. Но когда я держал его в руках, он был «живым», в него «впитались», в нём отразились и остались на веки вечные сила духа и теплота сердец наших предшественников по русской истории, наших предков. Их стойкость наперекор всему. Их верность Родине, присяге и великому чувству товарищества, которых нам столь не хватает сегодня. Несовершенный, в чём-то наивный, он обладает взрывчатой силой подлинного документа.
Какое-то время мы сотрудничали с Игорем Захаровичем Вечесловым (вернее, я на него работал), потом, по разным причинам, разошлись. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Время от времени в моей петербургской квартире раздаётся международный телефонный звонок.Это выясняется, когда я снимаю трубку и в далёком, сопровождаемом шорохами и скрипом голосе: «Алло, с кем я говорю»? – узнаю глуховатый тембр Игоря Вечеслова.«Ну, как там у вас, в России? Что думают люди?По вашему ощущению кривая идёт вверх или вниз»?«Она идёт вверх, Игорь Захарович, то есть, по моему мнению, она идёт вверх. Она должна, наконец, идти вверх. Пора бы, уже, честное слово. Давайте верить в лучшее».«Давайте» – соглашается Игорь Вечеслов, хотя, как правило, он не склонен так уж легко соглашаться с оппонентом. Голос из американского прошлого взволнованно и пристрастно расспрашивает у меня о настоящем и будущем России, потому что это интересует его больше всего на свете.По большому счёту, это единственное, что его действительно интересует. Но прошлое, чаще всего, не нуждается в озвучивающем его голосе. Оно само умеет бередить душу и понукать к осмыслению.
Я вглядываюсь в прошедшее (благо, уже давно накопились целые лабиринты такого, во что можно вглядываться часами). Я смотрю по сторонам: кто это слева от меня, кто справа? Я вновь и вновь вижу перед собой лживые, нарумяненные, заискивающие «лица» двух «почтенных» сеньоров, двух профессиональных нищих, работающих в тесной связке: корыстолюбивого Монтекки (капитализма) и бесноватого Капулетти (социализма). Все их «свершения» нам более или менее известны. Я понимаю, насколько они оба мне отвратительны. Уберите руки, прощелыги! Что вам от меня надо? Я больше никогда и полушки не дам, ни тебе, мразь, ни тебе, монстр. Хватит подачек! Они не идут на пользу.Вслед за умирающим Меркуцио я повторяю: «Чума, на оба ваши дома!».


Сергей Игоревич Петров,
член Российского союза профессиональных литераторов.
Моб. тел.: 8-921-332-2116.
Дом. тел.: 498-5124
E-mail:serioven@mail.ru




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Другое
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 17
Опубликовано: 16.11.2020 в 19:31
© Copyright: Сергей Петров
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1