Gott ist Liebe


Gott ist Liebe
Антропоморфизм – перенесение человеческого образа и его свойств на неодушевленные предметы, животных, растения, природные явления, сверхъестественных существ, абстрактные понятия и прочее(с)

«…Он велел привести своего зятя Ицхака бен Симеона и его ученика, левия Якоба бен Хайим Сассона и поведал им тайну о возможности создания Голема: «Я требую вашей помощи потому, что для его сотворения нужно четыре стихии. Ты, Ицхак – стихия огонь, ты, Якоб – вода, я сам – воздух. Мы вместе создадим из четвертой стихии – земли, Голема»(с)
Легенда о Пражском Големе


1.
Снег не прекратился даже на утро. Темные тучи, устало навалившиеся на Глекнер еще вчерашним днем, сыпали белое конфетти снежинок с самой полуночи, превратив карту дорог в настоящее белое полотно.Мало того, что снегом перемело все основные выезды из города и пришлось ехать на такси, отказавшись от рейсового автобуса, водитель еще больше получаса блуждал по городу не в состоянии найти нужный адрес. День шел из рук вон плохо. Доминика сегодня нервировало и раздражало абсолютно все, начиная от раннего пробуждения и поспешной поездки, и заканчивая таксистом с прогнозом погоды, который передавал совсем уж скверные новости.
Доминик пробормотал проклятье, тоскливо выглянул в окно и покосился на водителя, не выпускающего из зубов окурок сигареты.
-Долго еще? Мы уже пятый круг нарезаем по этой трассе. И, пожалуйста, не курите внутри. Моя жена беременна. Я же просил.
-Почти приехали, не волнуйтесь, - отозвался его собеседник, дыхнув на Доминика клубом сизого дыма, - Как я и говорил, мало кто в такую погоду ездит в глушь на окраине. Нет ничего странного, чтобы слегка заплутать.
-Просто привезите нас наконец на место, - хмуро процедил Доминик, стараясь чтобы голос его звучал ровно, - И выбросьте сигарету.
Таксист хмыкнул, но окурок отправил за окно. Доминик тяжело вздохнул, обернулся к Лилли, задремавшей на заднем сидении. Он нежно убрал с ее лица выбившуюся из-под шапки прядь светлых волос, аккуратно поправил шарф, чтобы не разбудить девушку и снова уставился на дорогу, тщетно пытаясь совладать с охватившим его раздражением. Бывают дни скверные, бывают дни неудачные, но последние две недели в Дрездене были настоящим сумасшедшим домом. Долгожданное повышение по службе, на которое Доминик метил вот уже два года, принесло с собой больше проблем, чем удовлетворения и радости от заслуженной победы. Бесконечные совещания и отчеты, кипы документов и важных деловых писем, унылые встречи с правящими верхушками администраций и директорами компаний вытрепали столько нервов, что не хотелось даже положенных за неудобство доплат. Хотя, нехотя признал Доминик, финансовое вознаграждение за такую суету было более чем достойным. Он знал, куда шел, и прекрасно осознавал все трудности, с которыми может столкнуться человек на его должности. С другой стороны, как замечательно было бы снова оказаться в том маленьком офисе, в Дрездене, а не ехать через заснеженный захолустный городок, где компания решила основать свое новое отделение.
Курить хотелось мучительно, но Доминик сдержался. Хватит и того, что здесь надымил этот нахал за рулем. Кажется, что запах табака и пота въелся не только в одежду водителя, но так же пропитал и кожаные сидения, и приборную доску. Доминик поморщился и постарался отвлечься. Да, почему бы не подумать про Лилли и их будущего ребенка, который, скорее всего, появится на свет как раз в этом городе, если, конечно, он не сумеет закончить все дела как можно скорее. Он поглазел на ряды черных замерзших деревьев, между которых бежала заснеженная полоса дороги и едва не задремал. Сказывалась суетливая ночь перед поездкой и потрепанные нервы, которые точно добавили его темным волосам немного седины.
Сколько минуло с этого момента времени, он не мог бы сказать, но машина затормозила так резко, что Доминик дернулся вперед. Он встрепенулся, хмуро поглядел по сторонам, уставился на вновь закурившего водителя.
-Что это…
-Это значит, что мы приехали, - хмуро отозвался тот, отчаянно чиркая зажигалкой, - Хаупт тридцать семь, как и заказывали.Ближе к дому после этого снегопада я не проберусь. Видите, люди прямо здесь бросают машины, - он ткнул грязным пальцем в одинокий форд, застывший у края обочины, - Но идти совсем близко – дом сразу за деревьями.
-Вы хотите сказать…
-Оплата по счетчику, - меланхолично сказал водитель, прочистив горло, - И доброго пути.
Когда Лилли вышла из машины, Доминик скрупулезно перерыл все портмоне, но отыскал сумму за проезд до последней монеты. Никаких чаевых за такое обслуживание. Неплохо бы и пожаловаться руководству этого хама, но сейчас он слишком устал и не хотел тратить время попусту. Уходя, нарочито громко хлопнул дверью. Раздражение спало, но вернулось почти сразу же, как только в лицо ударил пронизывающий ветер, от которого не слишком-то спасало его легкое пальто.
-Не надо было его отпускать, - хмуро заявил Доминик, поравнявшись с Лилли, - Города мы не знаем, да и указателей не видно. Черт знает, куда этот ублюдок мог нас привезти.
-Не будь занудой, - отозвалась Лилли, легко поцеловав его, - И не накручивай себя. Все будет в полном порядке. Нас даже встречают, видишь?
Невысокий полноватый мужчина, выбравшийся из одинокого форда у обочины, радушно помахал им рукой.Вид у него был такой цветущий, что Доминика едва не разобрал нервный смех. Впрочем, он быстро справился с собой, помогая Лилли перебраться через наваленный у края дороги сугроб.
-Герр Лоренц? – голос у встречающего их господина был мягким, а тон заискивающим, - Добро пожаловать в Глекнер. Я уже начал опасаться, что вы не доберетесь. Знаете в нашем городе постоянно какие-то аномалии с погодой.
-Прошу прощения за опоздание, - сухо ответил Доминик, пожимая протянутую руку, - Слишком долго ждали такси. Добраться до этого места совсем не так просто, как кажется. Меня зовут Доминик Лоренц, а это моя жена Лилли, герр?..
-Бергман, - подсказал тот, вежливо улыбнувшись, - Эмиль Бергман. Счастлив познакомиться. Я риэлтор от компании «У.М.Е.Р», вам, наверное, говорили обо мне…
-Ни слова, - заявил Доминик торжественно, - Но предупредили, что нас встретит человек, который покажет дом и передаст ключи. Надеюсь, мы не слишком задержали вас?
- Часом больше, часом меньше, - отозвался Эмиль уклончиво, - Большой роли не играет. Ваши вещи уже получены и дожидаются вас внутри дома. К сожалению, дальше придется идти пешком. После ночного снегопада проехать здесь просто невозможно. Постоянная проблема с этими дорогами.
-Мы совсем не против небольшой прогулки, - сказала Лилли, ткнув Доминика локтем, пока тот собирался выдать что-нибудь саркастическое и едкое, - Правда, милый?
-Абсолютная правда, - твердо ответил Доминик, обняв супругу за плечи, - Спасибо, что дождались нас, герр Бергман. Показывайте дорогу.
2.
Широкая дорога, уходящая в гору, петляла между высоких укрытых снегом деревьев. Небольшой пролесок дарил непроглядную бархатную тень. Неожиданно для себя Доминик подумал, что здесь будет очень красиво летом, когда кроны наверху кажутся изумрудными, а трава, под опрокинутым бирюзовым небом, будет ложиться под ноги настоящим ковром. Он с интересом оглядывался по сторонам, даже забыв о своем намерении закурить первую за это утро сигарету.
-Дорога была долгой, верно, герр Лоренц? – Эмиль, шедший немного впереди, одарил его широкой улыбкой, - К сожалению, руководитель Вальц не нашел достойного жилья ближе к центру. Жаль, что вам пришлось…
-Ничего страшного, - отозвалась за Доминика Лилли, - Мы все понимаем.
-Даже не знаю, что вы имеете в виду под словом «достойное», - едко ответил Доминик, хмуро взглянув на сопровождающего, - Судя по тому, что мне сказали по телефону, место, где мы теперь будем жить по долгу службы чуть ли не собственность местного музея, и едва ли не исторический памятник. Впрочем, не думаю, что представителю компании необходим замок или особняк. Вполне бы хватило и обычной гостиницы.
-К сожалению, «У.М.Е.Р» ведет переговоры с Глекнером совсем недавно, и этот вариант единственный, который мы можем вам предложить, - вздохнул Бергман, разведя руками, - Город маленький и, как следствие, вариантов было совсем немного. В преддверии Рождества все отели забиты. Остались свободными пара-тройка хостелов, но учитывая тамошние условия… Едва ли вы хотите жить и трудиться, соседствуя с тараканами, верно? Нет, герр Лоренц, ваш новый дом просто изумительный. Да и история у него довольно любопытная…
-Звучит так, как будто вы пытаетесь нам продать дом с привидениями, - сухо сказал Доминик, потянувшись к пачке сигарет, - Или что похуже.
-Нет, господин Лоренц, - голос Эмиля прозвучал обиженно, - Руководитель Вальц отметил вас, как подающего большие надежды сотрудника, и поручил мне найти для вас подобающее жилье. Из недвижимости в городе пока что только пара офисных помещений, да этот самый дом…
-И что же это за дом?
-Ну, стоит начать с того, - протянул Бергман, - Что в вашем распоряжении будет дом в двадцать восемь комнат, не считая цокольный этаж…
-Сколько комнат? – кажется, Доминик и Лилли произнесли эти слова в один голос.
-Да, двадцать восемь комнат, - заявил Эмиль, довольный произведенным впечатлением, - Все верно, вы не ослышались.Плюс подвал и чердак. Общее количество помещений сорок четыре, если считать кладовые и две веранды.
-Господи, да это просто аристократический особняк, - хмыкнул Доминик, покачав головой, - Невероятно…
-Этот дом насчитывает больше двух веков, - заявил Бергман с таким видом, будто это была его личная заслуга, - Так что, вы прикоснетесь к настоящей истории. Возводили этот дом изначально, как городскую ратушу, когда Глекнер был совсем крохотным городком, но затем центр города сместили немного к югу, а на месте строительства решили поставить…
-Морг? – хмыкнул Доминик, - Или крематорий?
-До одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года здесь был открыт детский дом имени Святого Августина, - пространно пояснил Бергман, указав широким жестом куда-то за кроны деревьев, словно и не заметив реакции собеседника, - Самый большой приют из трех существующих в городе на тот момент. Вполне логично, что и название у него было соответствующее: назвали его «Gott ist Liebe». ..
-Приют под названием «Бог есть любовь»? – с сомнением переспросила Лилли, улыбнувшись, - Как-то слишком официозно… И слишком длинно.
-К сожалению, у тогдашних католиков было не очень хорошо с воображением, - ухмыльнулся Брегман в ответ, - Но вот с религиозным воспитанием было на высоте. То, что вы видите теперь, эта зеленая зона, была раньше парком внутреннего двора.Там, откуда мы приехали, прежде стояли кованые ворота, а здесь, где начали подниматься, находилась будка охраны и псарня.Это есть даже на нескольких фотографиях, можете взглянуть, если окажетесь в национальном музее или местной библиотеке.
-Непременно, если сумею выбраться в город из этой глуши. Впрочем, продолжайте. И что случилось с детским домом? – ворчливо вставил Доминик, усмехнувшись.
-Ничего заслуживающего внимания: пожилой хозяин приюта умер, состав прислуги был переформирован, а место владельца заняла его супруга, которая ничего не смыслила в своем новом деле. Поэтому, позже, когда стало понятно, что здание находится в аварийном состоянии, в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году, его выкупил, буквально за бесценок, один приезжий меценат-промышленник, герр Альвин Гуммель. Большой энтузиаст и оригинал. Он закрыл приют, отреставрировал помещение, открыв на месте детского дома лазарет и крохотный завод по производству фармакологических средств. К сожалению, для Глекнера тогда было беспокойное время, и план господина Гуммеля не удался: если лазарет еще пользовался спросом, то фармакологическое направление прогорело. Вдобавок к этому, в доме произошел пожар, оборудование Гуммеля было уничтожено,и он остался у разбитого корыта, хотя огонь, как я слышал, довольно быстро удалось потушить. Никто тогда так и не узнал, была это глупая нелепость или саботаж, но Гуммель покинул страну, передав право на владение недвижимостью тогдашним чиновникам. Долгое время оно находилось во владении мэрии, вплоть до начала Второй Мировой. Дом реконструировали, но долгое время так и не пользовался спросом. Только после войны дом приобрел герр Бахмайер, возвел несколько новых комнат и сделал своим родовым гнездом. В шестидесятых дом перешел его сыну, затем внуку. В конце девяностых дом снова выставили на торги, и бывший приют стал частью городской недвижимости. И у мэрии Глекнера его выкупил окончательно герр Вальц из корпорации «У.М.Е.Р». А теперь этот дом становится вашим. Знаете, бытует поверье, что каждый из живших в этом доме оставлял в нем частичку себя: прошлые жильцы вложили в эти стены всю свою любовь и душу. Жаль, что здание будет отправлено на перестройку. Позже, когда вы закончите дела и вернетесь в Дрезден, дом будет полностью отреставрирован, некоторые крылья снесут, возведут новые коридоры и палаты. Насколько мне известно, «У.М.Е.Р» собирается открыть там детскую больницу имени того самого Альвина Гуммеля, к началу следующего года.
-Изумительно, - хмыкнул Доминик, выпуская дым тонкой струйкой, - Там, наверное, за столько времени все заросло паутиной, а в стенах такие дыры, что можно просунуть кулак.
-Нет повода сомневаться в нашем профессионализме, герр Лоренц, - обиженно произнес Эмиль, и Доминику впервые стало неловко, - Почти каждая из комнат приведена в идеальный порядок. Доски пола, кровля и черепица, стекла и двери заменены две недели назад, когда появились первые сведения о вашем приезде. Проведена система газового отопления. Отреставрированы два санузла, две ванные комнаты и две душевые на северной и южной стороне дома…
-Прошу прощения, если мои слова прозвучали резко, - начал Доминик примирительно, - Просто дом насчитывает больше двух веков, поэтому…
-Не стоит извиняться, герр Лоренц, я понимаю ваши сомнения. Тем не менее, я уверен, что дом придется вам по вкусу вам обоим, - проговорил Эмиль, указывая вперед, - Да и сами взгляните, разве он не прекрасен?
«Он прекрасен, - подумал Доминик, когда через несколько шагов стройные ряды промерзших деревьев подались назад, - Даже не просто прекрасен. Нет, он изумителен. Черт меня побери…»

Дом перед ними представлял собой внушительных размеров приземистое здание, с выложенным мозаикой гордым фасадом и двумя симметричными флигелями под вальмовой тяжелой крышей. В мрачное зимнее небо уходили две высокие дымящиеся трубы. Бросался в глаза мезонин, выходящий из мансарды, выполненный в темных бархатных тонах. Мрачно блестели натертые стекла, черной лентой вились наличники. Фундамент был выложен диким камнем, строго, но со вкусом. Цокольный этаж скрыт в глубоком снегу.К массивному висячему крыльцу, опирающемуся на консольные выпуски бревен-кронштейнов, вела анфилада монолитных каменных арок, чередующихся с укрытыми снегом рядами клумб и цветников.
Гротескный замок из далекого прошлого, чей внешний вид отдавал таким древним ампиром и нелепой помпезностью, что казался декорацией к какому-то фильму. Вместе с тем, была некая прелесть в этой суровости камня, строгости черт, симметричности помещений и скатов.
Доминик прикинул в уме размеры дома и тихо присвистнул.
-Общая площадь этого особняка больше тысячи четырехсот квадратных метров, - ухмыльнулся Эмиль самодовольно, прочитав изумление на лице Доминика и Лилли, - Не считая надворных построек, конечно же. И без учета мансарды, да и всего чердака.
-Это здание… одноэтажное? – голос Лилли казался совсем непривычным для этого места. Слишком тонким и легким.
-Да, видимо в те древние времена, когда здесь стоял детский приют, строители решили, что растянуть здание вдоль, очень хорошая затея, - пожал плечами Эмиль, вынимая связку ключей из кармана куртки, - Кажется, раньше это называлась казарменным типом строительства. Взгляните, вот этот ключ от входа, этот от первой задней двери, этот от второй, а этот – от третьей. С резной головкой ключ от чердака, с потертой – ключ от подвала. Запомнить сразу тяжело, но у вас точно будет время, чтобы осмотреться и хорошенько в этом разобраться. Все остальные ключи, к сожалению, не пронумерованы, но вы сможете подобрать их к нужным замкам. В доме запирается почти каждая дверь, кроме ключевых помещений – кухня, столовая, туалет…
-Давайте зайдем в дом, - предложил Доминик, - Становится прохладно, и я не хочу, чтобы Лилли…
-Конечно, - спохватился Бергман, пропуская девушку вперед, - Внутри и закончим. Я как раз велел разжечь огонь в камине.
3.
Внутри дома царила густая тишина, разбавленная только треском поленьев в пасти камина. Пахло хвоей и морозом. Тусклый свет падал косой линией через широкие окна, разлетался яркими брызгами от пламени, стелился от электроламп под потолком, рождая смутные волнующиеся тени. Доминик расстегнул воротник пальто, развязал шарф, прошелся из стороны в сторону, ощущая, как под ногой слегка пружинят свежие доски пола.
-Так вы говорите, что на цокольном этаже нет окон? Почему?
-Видимо, так повелось еще со времен приюта, - кивнул головой Эмиль, наблюдая за восторженной Лилли, исследующей закоулки новой гостиной, - Цокольные помещения и подвал использовались для складских нужд и комнат прислуги, детям туда был вход воспрещен. Отсутствие окон в таких местах спасает сорванцов от желания залезть туда, куда им лезть не следует, если вы понимаете, о чем я. Насколько я могу судить, и следующие хозяева дома не слишком-то эксплуатировали подвал, раз даже толком не провели туда освещение. Сейчас свет есть в каждом уголке вашего дома. Даже на чердаке. Сейчас там склад строительных материалов, да старых вещей, которые скоро отправятся на свалку. Эта же участь постигла и дальние комнаты – там сейчас полно строительного мусора, но в течение этой недели с ремонтом будет покончено. Запомните, можно включать свет вручную, можно использовать пульт – найдете его на журнальном столике в вашем кабинете. Но думаю, двадцати комнат для двоих человек вполне достаточно. Даже для троих, - Бергман позволил себе улыбку, - В этих местах давно не звучало детского смеха. Мы взяли на себя ответственность и оборудовали вам временный кабинет. Третья дверь налево в центральном коридоре для вас, пятая – для фрау Лоренц. Мы запомнили ваши предпочтения,и знаем, что ваша фрау увлекается скульптурой и лепкой. В ее кабинете очень просторно и есть где размахнуться творчеству. Ваши вещи перенесли как раз туда. Третья дверь справа – спальня, шестая – кухня, седьмая – столовая. В холодильнике есть продукты, так что на первое время вполне хватит.Все остальные комнаты пустуют, но можете использовать их по собственному разумению, если хотите. Думаю, детскую комнату можно устроить в восьмой комнате в южном крыле – это самое светлое помещение и там чудесный вид из окон.
-Спасибо за ваши труды, герр Бергман, - выдавил из себя улыбку Доминик, поворачиваясь к собеседнику, - Мы очень ценим это.
-Всего лишь моя работа, - отозвался Эмиль смущенно, - Рад, если смог вам угодить. Ключи я вам передал, а если возникнут какие-то вопросы, всегда можете найти мой номер в вашем кабинете – я оставил там свою визитную карточку. Единственным неудобством можно считать отсутствие проводного телефона, но здесь отлично ловит мобильная связь. Звоните мне в любое время.
-Обязательно, - кивнул Доминик, - Спасибо за заботу.
-Герр Вальц просил передать, что ждет вас в офис через четыре дня. Пока есть время, можете как следует освоиться в доме.
-Есть идеи, как я смогу добраться до центра города в такую погоду?
-Отсюда, с окраин, часто ходит рейсовый автобус, но если снова переметет дороги остается только такси. Впрочем, не переживайте – социальные службы проводят уборку местности почти ежедневно, так что в офис доберетесь безо всяких проблем. Если будет что-то нужно, просто наберите меня, и вместе мы сможем решить проблему.
Слова Бергмана почему-то показались Доминику фальшивыми, но он быстро взял себя в руки, стараясь ничем не выдать свое настроение.

- Спасибо, - просто сказал Доминик, пожимая на прощание руку, - Я это запомню.

Формальные обмены любезностями угнетали особенно. Доминик не любил этого ни в офисах, ни в отделах, ни в реальной жизни. Звучат они всегда так неуместно и лживо, что аж зубы сводит. Впрочем, этого требует этикет. Еще четверть часа ушла на обсуждение малозначительных деталей, а-ля техник приходит по средам и пятницам после вызова; электрощиток на случай аварии в подвале; газовый котел неподалеку, нужно только повернуть ручку; телевизор ловит всего два канала; туалет прямо по коридору; да-да я запомню и прочий несусветный бред. К концу разговора Доминик чувствовал себя уставшим и изможденным.
Когда дверь за Эмилем захлопнулась, то только тогда он наконец-то позволил себе выдохнуть. Забытое раздражение снова начало подниматься удушливой волной, накладываясь на пережитое волнение и усталость. Он скинул пальто, бесцельно перебрал бумаги на журнальном столике, заботливо оставленные риэлтерским отделом корпорации «У.М.Е.Р» и наконец устало опустился в тяжелое кожаное кресло напротив камина. Сидеть было непривычно, но мягко и довольно удобно. Мягкое нежное тепло убаюкивало. В то мгновение, когда Доминик уже начал клевать носом, ласковые руки Лилли обвили его шею.
-Знаешь, ты мог бы быть и поучтивее с этим Бергманом, - заметила она, склонившись к нему на плечо, - Свою работу он выполнил на ура. Даже не верится, что в нашем распоряжении целый особняк. Да, что там, замок! И это после той тесной квартиры в Дрездене, Доми.
-Слишком устал, чтобы быть учтивым, - улыбнулся Доминик, обняв жену в ответ, - Кажется, этот город на меня плохо действует. А может, дорога утомила…
-Как хорошо, что можно сменить обстановку, правда? Я так рада, что поехала сюда с тобой. Только представь себе, как счастливы мы будем втроем, в этом доме.
-Да, - сказал Доминик, бросив взгляд на укутанные тенями высокие потолки, - Представляю, милая. Мне кажется, это очень хороший дом.
4.
То, что в Дрездене было тремя громадными чемоданами и целой горой коробок, набитых необходимыми для переезда мелочами, теперь, внутри настоящего особняка, казалось просто горсткой нелепого скарба. Доминик потратил около получаса на распаковку вещей, затем еще четверть часа на их расстановку в собственном кабинете, который был слишком огромным и пустым, если не считать тяжелого дубового стола, кожаного кресла, да целого ряда картин в пастельных тонах, которые больше бы подошли спальне, нежели рабочему месту. Он безрезультатно перекладывал книги с полки на полку, веером раскладывал бумаги, расставлял пепельницы и рамки с фотографиями так, чтобы занять как можно больше места, но кабинет все равно давил на него невозмутимой пустотой. Доминик пощелкал кнопками пульта, выбирая наиболее удачное освещение, но все равно остался недоволен: света было или слишком много, или совсем недостаточно, что вовсе не вязалось с необходимой атмосферой. В конце концов, Доминик махнул рукой на собственные старания и присоединился к Лилли, занятой обустройством спальни. У Лилли дела с наведением порядка обстояли намного лучше. Два резных деревянных шкафа, крохотные тумбочки по обеим сторонам невероятных размеров кровати и громадное окно, завешанное тяжелыми бархатными портьерами, теперь даже отдавали домашним уютом и не казались экспонатом на музейной выставке. Предложив свою помощь, и получив отказ, Доминик вернулся в гостиную, проверил замок на входной двери и поплелся обратно в свой кабинет, поигрывая в руках маленьким пультом.
Переезды всегда действовали Доминику на нервы. Новые апартаменты угнетают, будь это номер отеля, отдельный коттедж или целая квартира, выделенная руководством на время командировки. Все это было одноразовым, чужим и слишком личным. Как чужая зубная щетка, например, а пользоваться чужим, Доминик не привык. Женщинам в этом плане намного проще, думал он. Они легче переносят изменения,да еще и обладают магией создавать домашний уют там, где любой мужчина только разведет руками. У женщин совсем иное понимание красоты, полностью отличное от мужского, поэтому Доминик предоставил это занятие своей жене. Пока супруга занималась распаковкой вещей, Доминик не меньше получаса проблуждал по бесчисленным комнатам дома, запоминая расположение помещений и проверяя в действии связку ключей, оставленную Бергманом. Даже заглянул в подвал, вооружившись пультом, после чего разочарованным поднялся обратно, так и не найдя ничего, что заслуживало бы внимания. Только утоптанный земляной пол, низкие серые стены, да одинокие лампочки, свисающие с балок над головой.
Дальние помещения были отданы под склад строительных материалов, так и не пригодившихся рабочим во время ремонта. Доминик без интереса прошелся мимо рядов красок и кистей, обрезков линолеума и стопок керамической плитки, поглазел на заштукатуренные стены и местами просевший пол, после выключил в комнате свет и прикрыл дверь. Продолжать исследование уже не хотелось.
Чердак он нашел сразу же, но решил оставить его на следующее утро. Учитывая слова Бергмана о том, что хлама там достаточно, а вот со светом проблемы, совсем бы не хотелось сломать ногу, поскользнувшись на какой-нибудь безделице. Доминик попытался подобрать ключи к паре дверей по обеим сторонам коридора, но потом решил, что не видит в этом никакой необходимости.
Не вызвала энтузиазма и кухня, слишком просторная и пустая, чтобы чувствовать себя в ней уютно. Он распахнул дверцу холодильника, изучил выставленные на полках консервы, скривился и отправился дальше по коридору, подумав, что не слишком-то и голоден. Лучше перекусить завтра с утра, когда он встанет с новыми силами.
Спустя несколько часов, лежа на огромной холодной кровати, ворочаясь с боку на бок, Доминик долго не мог заснуть. Сон упрямо не желал приходить, не смотря на усталость и нервное напряжение. Такое случалось и раньше, в дни переезда – спать на новом месте ему было всегда тяжело. Сейчас он обнимал одной рукой Лилли, бережно укрыв ее одеялом, смотрел в синюю темноту окна, выглядывающую из-за шторы, и прислушивался к тишине, которой было наполнено их новое жилище. Немного позже он понял, что это не совсем тишина, и даже не беззвучие: потрескивали угольки в догоревшем камине, мерно гудел генератор и газовый котел в подвале, поскрипывал ветер по крыше дома, шелестел непрекращающийся снег, падая белой вуалью на стекло. Все эти звуки теперь должны были стать неотрывной частью его новой жизни. Как когда-то стал привычным и родным шум трассы за окном, ругань соседей через стену, полицейские сирены в ночной тишине. Доминик подумал, что теперь ему предстояло осознать, что тишина отличается друг от друга так же сильно, как полный жизни Дрезден отличается от сонного безмолвия Глекнера.
Электронные часы на тумбочке у кровати показывали уже без четверти три, когда Доминик начал клевать носом. Сон приходил медленно и неохотно, как упрямый зверь, которого волокут на цепи. Он снова видел Дрезден таким, каким запомнил его в день отъезда. Он опять видел улочку недалеко от центрального парка, где они гуляли с Лилли этой зимой. Перед ним представала старая маленькая квартира, в которой они провели последние шесть лет, пока Доминик не получил повышение. Шесть долгих лет брака, казавшиеся теперь мимолетным мгновением, состоящим из черно-белых полос. Пожалуй, черных было даже больше – последние три года были невероятно тяжелыми для Доминика и Лилли. Финансовые проблемы, завалы на работе, рутина, перешедшая в ссоры и скандалы, еще и неудачная первая беременность, закончившаяся выкидышем – все это навалилось на их брак, как каменная лавина. Никто из них не знал, как им удалось выстоять и сохранить то немногое, что осталось. Перед глазами Доминика, как в ускоренном кино, проносились моменты прошлого, закручиваясь в невероятный узел, или превращаясь в бесконечную ленту Мебиуса. Впрочем, теперь все должно было сложиться по-другому. Они здесь, в Глекнере, хозяева огромного особняка, в котором через два месяца появится на свет их первый ребенок. Не отдавая себе отчета, Доминик улыбнулся этим мыслям, медленно и степенно переходящим в крепкий сон.
Перед тем, как сон навалился на него окончательно, Доминик подумал, что все-таки счастлив, и слова Лилли о прелестях совместного переезда вовсе не лишены смысла.

5.
Двадцать две ступени из хромированного металла веду к заветным дверям фабрики. Тридцать четыре спускаются на нижний этаж, двести двенадцать достигают минус третьего этажа и подходят прямиком к цеху Реконструкции. Добавить еще сто тридцать четыре сегментированных ступени до насосной станции, и сто восемьдесят семь до рабочих туннелей. Так мы получим приблизительный объем помещения. Не самое значительное сооружение, которое возводили по изначальному плану, но как раз оно должно быть самым эффективным. Опыт прошлых попыток, помноженный на новые знания, всегда дает положительный результат. Не меньшую роль играет расположение Объекта – наличие прибрежной зоны города развязывает руки, и позволяет отводить отходы производства от фабрики прямо в реку.
На проходных фабрики пахнет жженым маслом, резиной и кожей. Блестящие хромированные трубы входят в стены под острым углом, становясь точно по центру. Два медных вентиля врезаны в металл оковки по обеим сторонам. Один регулирует подачу пара, другой отвечает за его давление. Если все сконструировано точно по набросанному плану, то трубы проложили под землей, засыпав места стыков гравием и обмотав резиной на глубине полуметра. Редкая перфорация, выводящая наружу посредствам узких шлангов, поможет определить, какой сегмент повредился в случае поломки, когда по этим трубам пойдет пар. Так они не мозолят глаза редким посетителям запретной территории, и не мешают передвижению грузов, необходимых для производства.
Сегодня утром восемь рабочих разгружали закрытые ящики, перемотанные коробки и доверху набитые мешки. Все сырье поступает по соседней ленте конвейера на склад, оттуда разносится по этажам и цехам.На каждом этаже – до трех цехов. В каждом цехе не меньше трех человек. Кто-то остался здесь еще со времен прошлого хозяина, кто-то прибыл на службу позже.
Итого, организм производства обслуживают одновременно не меньше сорока человек. Уменьшение рабочей бригады неизбежно приведет к рассеянности внимания сотрудников, а в результате, и к поломке, а на данной стадии исследований подобная ошибка фатальна.
Пар будут гнать по венам трубопровода до самого Объекта. Трубы зациклены в одной точке, определенной чередой долгих математических расчетов. Сферический котел конденсатора установлен точно промеж них. От блестящего стекла циферблатов и таблиц уже рябит в глазах, но их показания жизненно необходимы. Левый указывает величину нагнетенного в котле давления, правый – внутреннюю температуру, средний отвечает за заряд, поглощенный от аккумулятора и передающийся из цеха переработки в цех Реконструкции.
Трубы выходят из самого сердце фабрики, стелятся прямо под землей, спускаясь на цокольные и подземные этажи, где сейчас вовсю кипит работа. Общая длина трубопровода – три с половиной километра. Его привезли из самого Берлина, несколькими сегментами в шесть заходов. А химикаты для обработки прибыли из России на корабле – но тут все было проще и дело обошлось двенадцатью ящиками.
Лента конвейера безостановочно стучит обломками угля, когда рабочие вываливают очередную тележку и разбрасывают топливо лопатами. Блеклый лунный свет отражается в стеклах фабрики туманно и размыто, словно в болотной воде – внутри цеха, тем более под потолком, мало света, зато удалось протянуть удобную и очень эффективную цепь освещения на нижние уровни и этажи, где это кажется более логичным и правильным.
Ярко залит светом и кабинет управляющего. Сегодня здесь тихо играет оперетта «Венская кровь» Штрауса, а вчера звучала речь одного из рабочих, который оправдывался за разбитый им ценный сосуд с химикатами. Я улыбнулся ему, даже хлопнул по плечу, сказал, что в этом нет никакой беды, но ему стоит быть осторожнее. Когда он, ободренный моими словами, направился к двери, я выстрелил ему точно в затылок.
Кровь, осколки черепной коробки и мозговую субстанцию на стенах убирали до глубокого вечера
.

6.
Снег не прекратился и на следующее утро, но даже и эта проблема не могла испортить хорошего настроения Доминика, проснувшегося немного раньше Лилли. Чувствовал он себя немного разбитым после тяжелого сна, полного смутных образов и неясных силуэтов, бесконечных дорог и закрытых дверей, но после первой кружки кофе сон поблек, потускнел и пропал окончательно, оставив после себя только неприятное послевкусие. Доминик приготовил завтрак, стараясь не разбудить Лилли, вышел из дома, накинув пальто, и закурил первую сигарету, любуясь красотой заснеженной природы. В свои тридцать два Доминик успел посетить несколько стран, и теперь мог сказать со всей ответственностью, что ни в одной стране, где довелось побывать, нет такой сказочной и красивой зимы, как в Германии. Дело было даже не в приближении Рождества, которое и без того не за горами. Просто в таких местах ощущение чего-то волшебного, предвкушение чуда, чувствуется намного ярче и острее, чем где-либо еще.
Он неспешно изучил надворные постройки, заглянул в оба флигеля, поглазел на огромную ель, выросшую у правой стены дома, зашел на застекленную веранду, стараясь представить себе, как этот дом должен был выглядеть накануне Рождества два века назад, когда здание окружал тяжелый кованый забор, а над воротами виднелась готическая надпись «Бог есть любовь». В голову не пришла ни одна стоящая идея и, в конце концов, Доминик понял, что зверски замерз. Он выбросил сигарету и поспешил в дом. К моменту его возвращения Лилли как раз должна была проснуться.
День клонился к полудню, когда Доминик наконец-то навел сносный порядок в своем кабинете, и комната приобрела более-менее приличный вид. Возможно, все дело было во вчерашней усталости, а быть может, в совсем другом освещении, ведь теперь через широкие окна стелился ровный белый свет, но результат работы ему даже понравился. Единственное, что портило впечатление, так это убогие картины, поэтому Доминик снял их все до одной. Вышло еще более удручающе: мрачные голые стены не прибавляли уюта. Не исправили ситуацию и развешанные совместные фотографии – или их было слишком мало, или пафос кабинета требовал более серьезных решений, так что над интерьером следовало еще подумать. Не найдя ничего лучше, он присоединился к Лилли, разбирающей последние чемоданы в своей комнате. Дом начинал нравиться Доминику по мере появления в его стенах знакомых и дорогих сердцу вещей, которые они прихватили из Дрездена с собой. Так что, когда последнее покрывало легло на кровать, а тяжелые портьеры, которые укрывали окна, сменили легкие прямые шторы, Доминик признался себе, что вчера немного перегнул палку, и их новый дом совсем неплох. Впрочем, при дневном свете многие проблемы решаются сами собой.
Спальню они привели в порядок совместными усилиями, передвинув кровати и сменив тяжелые портьеры на легкие шторы. Единственное, что вгоняло в тоску – это покрашенные в зеленый цвет голые стены да пара дешевых пейзажей, и Доминик решил заняться ремонтом в ближайшем будущем.
Первую небольшую прогулку они совершили через несколько часов, когда снег, казалось, устал осыпаться на землю из разорванной небесной перины, а ветер стал тише завывать в высоких черных кронах. Лилли тогда предложила прогуляться вокруг дома, развеяться и взглянуть на окрестности при свете дня, чему Доминик был даже рад.
Не смотря на то, что двор был завален снегом, и иногда сугробы доставали до колен, им удалось отыскать прямую дорожку вдоль правого крыла,откуда открывался чудесный вид на прилегающий парк. «Мы словно маленькие дети, которые приехали на каникулы к дальним зажиточным родственникам, - подумал Доминик, обнимая Лилли за талию, - У этих родственников шикарный дом, полный шкафов и скелетов, в которые запрещено заглядывать, а в подвале, наверняка, целая гора сокровищ. Или мертвецов, как было в одной из книг Виктора Венцеля».
К концу часа, когда ветер стих почти окончательно, а снег, напротив, ударил с прежней силой, Доминик взобрался на небольшую возвышенность, образованную двумя здоровенными валунами, привалившимися друг другу, Лилли же больше интересовал внутренний двор. Немного дальше, с вершины холма, поросшего жесткими облетевшими кустами, был виден заснувший в зимней стуже старый городок Глекнер, перемигивающийся фонарями и окнами далеких домов. Доминик подумал, что его вчерашние тревоги не слишком-то себя оправдали. Пусть дом и находится на окраине, добраться до жилой части города не составит большого труда даже пешком – часа ходьбы вполне хватит, чтобы выбраться на оживленную трассу, а оттуда, учитывая размеры Глекнера, и до центра рукой подать. На какое-мгновение ему стало неловко за вчерашний тон разговора с Бергманом, но обдумать эту идею он так и не успел.
-Эй, Доми, подойди-ка сюда. Ты должен это увидеть.
-Что, милая? О чем это ты?
-Просто подойди сюда, Доминик.
Лилли ждала его возле здоровенной ели, которую Доминик заприметил еще сегодня утром, решив, во что бы то ни стало нарядить ее на Рождество. Прямо возле правой стены дома, примыкая к одной из бесконечных комнат, среди наваленных за последние дни сугробов виднелся ровный квадрат расчищенной от снега земли. Снег убирали так тщательно, что в глаза бросалась промерзшая земля и редкие кустики травы, облепленные льдом и снежинками. Доминик присвистнул, потер подбородок, взглянул на супругу, задумчиво разглядывающую ровный квадрат.
-Как думаешь, Доми, что это?
-Понятия не имею, - отозвался Лоренц смущенно, и не солгал, - Наверное, пока мы были дома, утром, ребята Бергмана занимались своей работой, решив нас не беспокоить. Помнишь, он вчера говорил, что ремонт еще не закончен. Может, строителям понадобилось место под склад. Или хранилище…
-Доминик, в этом здании сорок с чем-то комнат,из которых мы занимаем только три, - сухо произнесла Лилли, и Лоренц понял, что его супруга нервничает. Иначе так официально его никогда не называла, - И ты думаешь, им проще расчистить место за домом, прямо в разгар снегопада, чтобы стаскивать сюда строительный мусор, чем организовать хранилище внутри?
Доминик пожал плечами и сконфужено умолк. Он подошел ближе, опустился на одно колено, покачал головой:
- Черт, да здесь, будто все по линейке вымеряли. С ума сойти.
-Знаешь, Доми, я хочу, чтобы ты поговорил с этим Бергманом. Не знаю, как тебе, но мне уж точно не нравится то, что по участку того дома, где мы живем, ходит любой желающий. Мало того, что здесь нет ни ограды, ни забора, так они еще имеют наглость приходить без спроса, - голос Лилли становился резким, в нем слышались металлические нотки, которых Доминик не выносил, - Если нам предстоит провести здесь не меньше полугода, нужно подумать о том, как обезопасить свою семью, разве нет?
-Ты полностью права, дорогая, - механически согласился Доминик. Он поднялся на ноги, шагами измерил стороны квадрата, прикинул в уме цифры и покачал головой:
-Не скажу точнее, но здесь где-то шестьдесят квадратных метров. Ума не приложу, зачем ребятам Бергмана понадобилась такая площадка. Но, когда вернемся домой, я ему позвоню. Не переживай, милая.
-Пройдет еще немного времени, и они будут ходить у нас по дому, - хмуро сказала Лилли, беря мужа за руку, - Знаешь, Доми, думаю, что нам хватит прогулок на сегодня. Ветер усиливается. И мне здесь неуютно.
7.
Первый звонок с мобильного телефона был совершен в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Сам телефон весил почти килограмм, и разряжал свою полную батарею за полчаса даже без интенсивного использования. Доминик с неприязнью покосился на мобильник в руке, искреннее жалея, что времена без сотовой связи так давно миновали. Тогда это спасало людей от многих проблем, кстати говоря.
Визитная карточка была выбита на самой дешевой глянцевой бумаге. Крупными буквами, с невероятным официозом значилось: «Господин Эмиль Бергман», а немного ниже, набрано шрифтом поменьше: «Отдел земельных и имущественных вопросов. Часы работы 8.00-18.00». Дальше располагался номер телефона, и сразу под ним было отпечатано: «Корпорация «У.М.Е.Р» Наше единство ведет к процветанию всего мира». Скромно, но со вкусом.
Доминику всегда нравилась эта аббревиатура, расшифровывающаяся просто и незамысловато: Управление Международного Естественного Развития.Была какая-то замечательная ирония в этих четырех заглавных буквах. Да и полное название собственной должности вызывало у него улыбку: «Уполномоченный представитель У.М.Е.Р. по делам с общественностью». Звучало мрачно, но забавно.
Доминик сидел за столом в своем кабинете, откинувшись на спинку кресла. В правой руке он держал мобильный телефон, слушая один за другим унылые гудки, в левой сжимал визитную карточку, постукивая углом о край пепельницы.Голая стена напротив портила настроение. Как и ряд безвкусных картин, выставленных у двери.
«Отнести весь хлам на чердак, - подумал Доминик отстраненно, - Пусть сами разбираются с этим наследием. О вкусах, конечно, не спорят, но лучшее место для таких творений – это топка камина или свалка».
Эмиль поднял трубку после шестого гудка. Голос его звучал настолько жизнерадостно, что Доминик поморщился, как в день первой встречи.
-Герр Бергман? Это Лоренц из особняка на Хаупт тридцать семь…
-Доброго вечера, господин Лоренц. Надеюсь, у вас все в порядке?
-Не вполне, - хмуро заявил Доминик, ощущая, как к нему возвращается привычное раздражение, - Мне бы хотелось узнать, зачем вашим ребятам понадобилось сегодня приезжать на этот участок, даже не поставив нас в известность. Это немного не вяжется с политикой личного пространства и простым этикетом.
-Прошу прощения, герр Лоренц, в следующий раз обязательно предупредим заранее, - заявил Эмиль поспешно, и Доминик ощутил смутное удовлетворение, - Я хотел позвонить вам раньше, но в городе довольно сильно барахлит связь из-за погоды. Я решил, что вы, и ваша супруга устали после переезда, и решите отдохнуть. Поэтому строительная бригада не стала вас будить. Они оставили некоторые инструменты в мастерской к северу от дома – лопаты, молотки, отбойники. Не обращайте на них внимания…
-Я понимаю вашу позицию, но впредь, прошу вас, согласовывайте со мной свои планы, герр Бергман, - отозвался Доминик, представив себе бледную физиономию собеседника, что его немало повеселило, - И ко всему прочему, есть ряд вопросов, касательно ограды нашего участка, который я бы хотел с вами обсудить.
-Этот разговор лучше продолжить при личной встрече, - ответил Эмиль, немного подумав, - Не возражаете, если я загляну к вам, в этот четверг? Может быть, даже подвезу вас до дома после первого рабочего дня.
-Тогда на том и договорились, - хмуро сказал Доминик и с облегчением скинул звонок, не дав вставить собеседнику ни единого слова. Официальные беседы с представителями других отделов и структур были почти такими же отвратительными, как личные встречи. За последние годы он наслушался фальшивой вежливости на всю жизнь вперед.
Доминик поморщился, потянулся было к пачке сигарет, но тут же отдернул руку. Курить в помещении, пусть даже таком громадном, было для него верхом нахальства. Не хватало еще, чтобы дым потянуло в коридор, а то и в кабинет Лилли. Конечно, сейчас она занята приготовлением ужина на кухне, но зачем доставлять любимому человеку неудобства?
Он поднялся, выглянул в засыпанное белым снежным крошевом окно, натянул свитер и выбил из пачки очередную сигарету. Уже на выходе остановился, посмотрел на стопку картин в безвкусном обрамлении и, подхватив их подмышку, вынес все до последней в коридор.
***
Кабинет Лилли был переоборудован в маленькую скульптурную мастерскую еще в день их переезда. Грузчики доставили упаковки декоративной глины, мешочки гипса, баночки с масляной краской, наборы кистей, сложив весь инвентарь возле дальней стены. Центральное место заняли отдельные кейсы, содержимое которых Доминик знал только поверхностно, и терялся в изобилии названий инструментов. Стеки, стеки-петли, штихели, косарики, клюкарзы, цикли, скарпели – как с ними управляться, и зачем они нужны, Доминик даже не представлял. Лилли же занималась лепкой уже давно, и несколько раз в Дрездене, проводила собственные выставки. Конечно, до эстетики музейных экспонатов было далеко, но талант и приобретенное мастерство делали свое дело. Доминик гордился занятием супруги. Творчество, от которого он был так далек, привлекало и завораживало.
Лилли велела Доминику передвинуть несколько шкафов, убрать целлофан и коробки, развернуть к окну невысокий, но крепкий стол с широкой крышкой – вышло громоздко, но внушительно.
Доминик любил наблюдать за работой супруги, восхищаясь тем, как бесформенная глиняная глыба превращается в ее руках в изящную статуэтку, замысловатую фигурку или изысканный адорант. Но в то же время понимал, как ценит любой творческий человек свое личное пространство. Он заглянул в дверь кабинета, понял, что супруга занята, и решил ее не беспокоить. Он прошел еще не меньше двух десятков шагов, прежде, чем увидел искомое.
Чердак находился в конце длинного прямого, как стрела, коридора, полного закрытых дверей, к которым Доминик так и не смог подобрать ключи. Или Бергман что-то напутал со связкой, или замки давно пришли в негодность, но войти внутрь он не сумел. Не то, чтобы доступ в эти помещения был необходим – здесь это было делом принципа. Тем более, Доминик ничего не мог поделать со своей антипатией к Бергману, так что подкинуть ему парочку проблем было весьма важным делом. Перебирая в уме список неотложных вопросов, которые необходимо решить в четверг при встрече, Доминик поставил очередную галочку.
На сам чердак вела выдвижная двухъярусная лестница, раскладывающаяся после того, как Доминик потянул за металлическое кольцо. Открылся широкий квадратный люк легко и гостеприимно – как дверь пряничного домика в сказке. Доминик пощелкал пультом освещения, пытаясь разобраться, какая из кнопок позволяет включить на мансарде электричество и угадал с третьей попытки. Свалив часть картин в сторону, а оставшиеся прихватив с собой, он полез наверх, опираясь на ступеньки быстро и аккуратно.
Чердак оказался внушительным светлым помещением с чистовым полом из обработанной древесины и древесной же потолочной обшивкой, что придавало эстетический вид жилого этажа. Мансарда понравилась Доминику куда больше бесчисленных комнат внизу. Он выпрямился во весь рост, отметив про себя, что дышится здесь легко и приятно. Воздух не такой спертый и разреженный, как там, внизу. Здесь не было ни прогнивших балок, ни свисающей на голову паутины проводов, ни трещавших досок под ногой – чисто, прибрано, даже уютно. Скорее всего, здесь когда-то находился чей-то рабочий кабинет или третья спальня, а может быть, даже жилая комната. Так что если стереть пыль, помыть полы и разобрать гигантскую кучу ящиков у стены, закрытую полиэтиленовой пленкой и тканью, можно задуматься о том, чтобы сделать здесь что-то вроде еще одной гостиной.
Доминик свалил картины у стены, подошел к окну, выглянул наружу, любуясь на вечерний снег. Отсюда был бы виден весь внутренний двор, часть пролеска и даже ряды перемигивающихся огоньков Глекнера, если бы не черные кроны деревьев, монотонно стучащихся в стекло.
«Вот от них нужно непременно избавиться, - подумал Доминик, разглядывая раскинувшиеся белые барханы и верхушки елей и дубов - Портят не только вид, но и нервы. Выглядят они не слишком-то весело. И плевать, что скажет этот Бергман. Теперь этот дом мой».
Ящики и коробки, заставившие добрую часть мансарды, привлекли его внимание спустя несколько минут, когда с беглым осмотром чердака было покончено. Здесь их было столько, что даже слово «множество» казалось в сравнении с ними каким-то крохотным и незначительным. Доминик никогда не был ценителем старинных вещей, антикваром, или любителем раритетных штучек. Да и копаться в чужих вещах не любил никогда, но он справедливо рассудил, что все, что находится под крышей его дома, в какой-то мере принадлежит ему. Тем более, самое ценное и значимое, наверняка вывезли из особняка первым делом. Уж кто, а У.М.Е.Р. не упустит своей выгоды, какими бы благими намерениями они не прикрывались – Доминик знал это наверняка.
Он стянул с правого края шелестящую полиэтиленовую пленку, скомкал ее и отбросил в сторону. Взору открылись кособокие картонные коробки и деревянные ящики, настолько древние, что облачко пыли надолго поднялось в воздух. Доминик осторожно заглянул внутрь. Старые фотографии, кипы выцветших грязных бумаг, стопки газет, перевитых бечевкой – на дне блеснуло тусклое столовое серебро. Ничего важного или интересного. Следующий ящик оказался доверху забит старыми детскими игрушками. Разбитые фарфоровые куклы, плюшевые зайцы и медведи – все настолько древнее, что едва не рассыпалось в руках. Доминик задался вопросом, не остались ли здесь эти вещи еще со времен приюта, но вскоре отмел эту мысль. Крошечное блюдце из кукольного сервиза было подписано детской рукой «Эмма Колер 1996 год» - значит эти предметы не такие старые, как кажутся. Доминик задвинул коробку в сторону, пододвинув к себе следующий ящик.
Здесь можно было найти и кое-что поинтереснее. Первое, что бросилось ему в глаза – были ровные стопки запыленных писем в пожелтевших конвертах, на каждом из которых стояли разные сургучные печати. Все печати целые, нет ни одной надломленной. Доминик постарался разобрать какие символы на них изображены, но так и не смог справиться с этой задачей: или воск поплыл от времени, или символы были слишком уж фантастическими. Ни имени отправителя, ни инициалов получателя.Он прикинул на глаз размер стопки – писем тридцать, не меньше. Вот уж они действительно древние. Следом он вытянул из ящика длинное старомодное платье. Черное, траурное, мрачное – вероятно, такое было принято носить в далеком двадцатом веке. Серебристая вязь по рукавам и груди платья казалась и вовсе пережитком старины. Доминик пожал плечами и отложил его в сторону. Под платьем обнаружилась крохотная фарфоровая шкатулка. Пустая.За ней – ряды разнокалиберных фиалов, стеклянных баночек и пузырьков. Скорее всего, из под микстур и лекарств, но все этикетки или выцвели, или были небрежно сорваны, словно кто-то не хотел, чтобы состав узнали. Доминик нахмурился, сунул руку поглубже в ящик, и стараясь не разбить хрупкую тару, аккуратно вытащил на свет широкую фоторамку с треснувшим ровно посредине стеклом. Он повернулся к лампе, сдул пыль, осторожно протер ее рукавом свитера. На черно-белом снимке, смазанном и неясном, теперь можно было четко различить очертания угрюмого каменного дома с высокой мансардой и двухскатной крышей. Перепутать его было просто невозможно. Табличка у входа гласила «Детский приют «Gott ist Liebe». Бог есть любовь. При этом ни одного человека на нелепом фото. Черной тушью привычная готическая надпись была небрежно исправлена – неизвестный шутник позапрошлого века приписал вторую букву s.
-Gott isst Liebe, - прочитал Доминик почему-то вслух, - Бог ест любовь. Что еще за бред?
Фото не понравилось Доминику. Дело было даже не в дурацкой игре слов, и не в нелепой шутке – просто на этом снимке было что-то такое, что заставило испытать мимолетное отвращение – будто паук проскользнул под одежду, старательно перебирая лапками. Доминик скривился, перевернул рамку, не без усилий открыл ее, справившись с проржавевшими застежками. На задней стороне снимка была всего лишь одна короткая лаконичная надпись, сделанная твердой рукой:
«Он съел меня».
И больше ни слова.
8.
Ни одно производство не обходится без ошибок и несчастных случаев. За все время моей работы, связанной с наукой и техникой, я научил себя не обращать внимания на такие мелочи и загвоздки. Любая война выигрывается ценой великих жертв, и интеллектуальная бойня, которая творится сейчас, в нашем мире, никак не является исключением из данного правила. Невозможно проложить дорогу через лес, не срубив пары деревьев. Если отдаешь себя целиком и полностью одному делу, то стоит это запомнить сразу же. Прогресс – это современное божество, а эксперименты и опыты – своего рода ритуал в его честь. Только в отличие от человеческого Бога, прогресс существует, и его невозможно отрицать.
Сегодня произошел очередной несчастный случай. Шесть человек из ремонтной бригады, отобранной личной мной, прочищали клапаны воздушного снабжения Объекта, когда люк для персонала захлопнулся, а по трубам начал поступать пар. Восьмилопастной винт, насаженный на мулинетку, пришел в движение, и движимый давлением начал продвигаться вперед, вглубь шахты. Неудачное стечение обстоятельств, хотя что-то внутри мне подсказывает, что это может быть саботаж. Необходимо более строгое расследование, но сейчас, когда эксперимент в самом разгаре, мне некогда этим заниматься. Авария с этими недоумками тоже отняла немало времени.Моя модификация добавила к лопастям винта острые режущие кромки, что прежде помогало избавляться от засоров и загрязнений, потоком воздуха выдувая их через перфорацию. Запущенную машину было уже не остановить, и рабочие оказались заперты в клетке с паровым чудовищем. Их крики были слышны по всей фабрике, а может быть, долетели даже до Объекта, когда винт, чавкая и грохоча врезался в самую гущу тел. Кровь струилась через перфорацию не меньше двух часов.
Когда все было закончено, следующая бригада вычищала перерубленные кости и истерзанную плоть совковыми лопатами. Делали это быстро, но осторожно, особенно после того, как один из надзирателей пристрелил особо рьяного паренька, что не желал выполнять приказ.
Насколько я знаю, восемь ведер человеческого фарша отправили в канализацию, а она вынесла их к реке. Тело застреленного паренька оттащили к выходу. Завтра нужно посмотреть, что можно с ним сделать. Ресурсов у меня достаточно, но во всем нужно знать меру.
Я думаю об этих вещах, нажимая на рычаг у створок лифта, медленно закрывая за собой двери. Здесь пахнет маслом и влажным раскаленным железом. Грохот металлических деталей вокруг – настоящая симфония, а каждый станок и автомат здесь – клавиши моего парового органа. Пока я еду вниз, в цех Реконструкции, я чувствую себя настоящим композитором, который сотворил музыку для всего мира. Десятки перепуганных рабочих, снующих перед глазами – мои невольные слушатели и поклонники. Зрители металлического театра и железного представления. Бесполезные и никчемные, словно грязь под каблуками моих высоких сапог.
Медленно опускается лифт. Тихо играет симфония.
Я улыбаюсь.


9.
Согласно исследованиям, кошмары чаще всего снятся детям. От пятидесяти до семидесяти процентов взрослых людей видят кошмары периодически, и лишь от двух до восьми процентов взрослого населения планеты видят страшные сны с завидной периодичностью телевизионного сериала. Кошмары, есть не что иное, как отражение стресса и беспокойства из реальной жизни. Человеческий мозг использует абстрактные страхи, обыгрывая их сюжетом, как настоящий сценарист, пишущий текст очередной постановки на сцене театра.
Доминик не мог сказать точно, чем был вызван последний ночной кошмар, но был склонен полагать, что виновато в этом было злополучное фото, найденное на чердаке. Конечно, сказывалось напряжение последних дней и проблемы переезда, но именно этот снимок послужил пусковым курком пистолета. Сорвал воображение с цепи.
Он сидел на кухне, искоса наблюдая за тем, как Лилли хлопотала по дому, перемывая посуду и протирая стол, пил третью кружку кофе и никак не мог избавиться от отвратительного вкуса во рту, навеянного кошмаром.
Земля.
Да, в его сне было слишком много земли. Она была вокруг него – за спиной, под ногами, справа и слева, куда не уткнись. Черная, жирная, сырая, холодная земля. Доминик видел себя лежащим в могиле, свернувшимся калачиком, как маленький ребенок, подтянувшим колени к самому подбородку. Могила была явно мала для него. Или он слишком велик для такой крохотной ямы.
Земля летела комьями сверху, разлетаясь, как дробь, все мельче и мельче. Она застревала в волосах, попадала под одежду, порошила глаза и забивалась в глотку целыми кусками. Он слышал хруст и скрежет земли на зубах, ощущал вкус перегноя, когда кричал от ужаса, тщетно стараясь осознать, что все это только страшный сон. Но что-то громадное и темное бесновалось у него над головой, сбрасывая землю целыми пригоршнями снова и снова.
Теперь он пытался справиться с разбушевавшимся воображением посредствам кофе, сахара и огромного количества сливок, но это мало помогало. Доминик повозился в тарелке с яичницей, но аппетит так и не пришел. Взволнованная состоянием супруга Лилли предположила, что он мог простудиться во время вечерней прогулки, и Доминик покорно кивнул в ответ. О своей находке на чердаке он не рассказывал. Конечно, сейчас вся эта история с фото казалась сущей нелепицей, но Доминик рассудил, что разумнее будет промолчать – не стоит зря волновать Лилли в ее положении.
Он допил кофе, поцеловал жену, накинул пальто и вышел на улицу.

***
Стоя возле поворота к трем одиноким соснам, тоскливо дрожащим на ветру, и укрывая лицо от метущего снега, Доминик попытался подобрать тот самый ракурс, с которого было сделано фото, найденное в ящике на чердаке. Он обошел двор несколько раз, исступленно становился напротив фасада, стараясь найти правильный угол, мерил расстояние шагами, прикидывая куда бы он установил фотоаппарат, реши повторить снимок. Через четверть часа он отказался от этой затеи. Дом перед ним сейчас был просто огромным, гротескным, непомерно большим, в сравнении с домом на фото. То, что особняк мог настолько разрастись за два века казалось сущей бессмыслицей – кому может понадобиться такая громадина, если только ее воздвигали не в коммерческих целях? Может быть, дом увеличил этот доктор Гуммель, о котором говорил Бергман, чтобы было удобнее расположить палаты больных? Но сколько же денег ушло на строительство, тем более, что в Глекнере дела шли из рук вон плохо. Да и кого класть в эти палаты? Доминик упорно не помнил, чтобы в этих местах были вспышки заразных болезней.
А что на счет завода с лекарствами? Что на счет фабрики? Тоже не слишком логично: гораздо проще строить многоэтажное здание, чем такой приземистый барак. Как в таком помещении можно размещать машины и станки? Хотя о каких машинах и станках может идти речь, если даже до индустриальной революции была еще треть века?
Может быть, это сделал следующий хозяин дома, герр Бахмайер, решивший свить здесь родовое гнездышко? Возможно, как раз он отличался полным отсутствием вкуса, и решил, что если понастроить побольше комнат в несколько рядов, это выделит его среди прочей знати?

«Тебя это не касается, Доминик, - подумал он внезапно, в последний раз стараясь найти верный угол и определить местоположение вывески с названием приюта, - Тебе нравится этот дом. Тебе в нем хорошо. В нем хорошо и Лилли. И твоей дочери там тоже будет хорошо. Зачем тебе копаться в той истории, которая сейчас вообще не играет роли?»
«Да, мне нравится этот дом, - нехотя признал Доминик, поправляя воротник пальто по пути к поленнице у левого флигеля, где он хотел взять немного дров для декоративного камина, - Даже не знаю почему, но мне здесь… приятно находится. Только ночью мучают кошмары».
«Ты сам виноват в своих кошмарах, и дом здесь совершенно не при чем, - заметил внутренний голос с необычной твердостью, - Нужно всего лишь меньше лезть в чужие дела. Сколько раз ты чуть не вылетел с работы из-за своего любопытства?»
« Заткнись уже, и прекрати умничать, - оборвал ход мыслей Доминик, - А вот это, уже не твоего ума дело».
Прежде, чем возвращаться в тепло, Доминик спохватился, и направился к правой стене дома, взглянуть на то место, которое расчистили люди Бергмана вчера, но сейчас, среди бесконечного снежного полога, рассыпанного за минувшую ночь не смог отыскать ни следа. Почему-то именно этот факт поднял ему настроение. Главное, что среди снега он не видел никаких оледеневших черных трав.
И никакой черной земли.
10.
Следующие два дня запомнились Доминику необычайно светлыми и радостными. Ночные кошмары больше не беспокоили его, и теперь можно было полностью сосредоточиться на обустройстве своего нового дома. Все свободное время они с Лилли проводили вместе, планируя ближайшее будущее, придумывая имя будущему малышу, мечтая и смеясь. Уютная детская комната, покупка колыбельки, рождение ребенка – все это на какой-то момент перестало быть только далекой невозможной мечтой, а обрело яркие краски и четкие контуры. Все напряжение, стресс и проблемы, пусть даже на время, остались в далеком прошлом. Как и невозможно трудные три последних года, когда их брак висел на волоске. Барьеры взаимной настороженности, рутины и усталости наконец-то рухнули, вернув их отношениям прежнюю страсть. Доминик с уверенностью мог сказать, что счастлив, когда они с Лилли лежали в постели, а он любовался ее восхитительным телом. Как он думал позже, все эти проблемы стоило перенести хотя бы даже ради этих нескольких дней абсолютного покоя и наслаждения.
Теперь, когда все вставало на свои места, и входило в ту колею, о которой они оба мечтали, но почти никогда не говорили вслух, все проблемы стали малозначительными и неважными. Доминик не возвращался на чердак и история с найденным фото постепенно стиралась из его памяти. Особняк с глупым названием приобретал в его глазах все большее значение, и вскоре он осознал, что относится к нему не как к временному жилищу, а как к своему родному дому. Конечно,дом делают родным не четыре стены под крышей, а ожидающие тебя в нем люди, но Доминик справедливо полагал, что уж лучше иметь свой особняк на окраине города, чем крохотную квартирку недалеко от центра.
О том, что рано или поздно придется съезжать, когда в Глекнере решатся все его дела, не хотелось даже и думать. Только портить себе настроение перед Рождеством.
Доминик размышлял над этими вещами, на пятый день своего пребывания в городе, кутаясь в пальто у входа в трехэтажное безликое серое сооружение, на стеклянных дверях которого виднелась одна упрямая надпись. «Корпорация У.М.Е.Р. С нами лучше».
На самом деле, Доминик в этот момент считал, что куда лучше без них. Сегодня утром он покинул Лилли, чмокнув ее в щеку на прощание, принял душ, побрился, избавившись от трехдневной щетины, плотно позавтракал и вовремя добрался до остановки рейсового автобуса, который ходил в город с полуторачасовым интервалом. Бергман не солгал – не смотря на непрекращающийся снегопад, который, судя по всему, решил засыпать Глекнер по самые крыши, дороги расчистили как раз вовремя. К центральному офису У.М.Е.Р, где у Доминика была назначена встреча с одним из директоров компании, Иоанном Вальцем, он добрался точно в срок. Больше получаса прождал в вестибюле, листая буклеты, разложенные на журнальных столиках, затем еще четверть часа проторчал у дверей приемной, где трудились грузчики, обустраивающие офис. И все только для того, чтобы узнать, что герр Вальц не смог добраться до города в такую непогоду. Штормовой ветер с моря повредил вышку, и из-за перебоев со связью не удалось его вовремя предупредить. Да, конечно, они сожалеют, что господину Лоренцу пришлось проделать такой путь, но сможет ли он подъехать в это же время завтра? Сможет? Ну, вот и замечательно. Приятно иметь дело с настоящими профессионалами.
Вторым поводом для скверного настроения стал тот факт, что в офисе У.М.Е.Р. Доминик не смог отыскать даже Эмиля Бергмана. Одинаковые безликие секретарши, из которых, казалось, состоял основной штат сотрудников нового офиса корпорации, будто по заготовленному сценарию предлагали ему обратиться в риэлторскую контору «Первый шаг», где Бергман, по их словам, проводил большую часть времени. Когда Доминик узнал, что эта компания находится на другом конце города, вернувшееся раздражение, забытое на несколько коротких дней, сдавило его горло, как тугая петля.
Теперь он мрачно курил одну сигарету за другой, тоскливо созерцая вечерний город. Сумерки в Глекнере опускаются рано в это время года, и в домах по обеим сторонам оживленной улицы стали зажигаться первые робкие огни, хотя стрелки на часах показывали только шестнадцать десять. Бессильно глядя на электронное табло, неумолимо повествующее о том, что автобус прибудет через сорок семь минут, Доминик неожиданно понял, что скучает по Лилли. И по своему дому. Чувство было настолько незнакомым, или правильнее сказать, давно забытым, что ему стало не по себе.
Чтобы отвлечься от непривычных мыслей, заставших его врасплох, Доминик добрался до кафе через дорогу, где скоротал оставшееся время за двумя чашками кофе и старым выпуском местной газеты «Правда Германии», натолкнувшись на статью о смерти одного из сотрудников корпорации У.М.Е.Р. Йонарде Куце, ставшем жертвой жестокого нападения грабителей.
***
Еще только преодолевая узкий пролесок, отделяющий сонную трассу от своего дома, Доминик ощутил смутное беспокойство. Да, день выдался паршивым и абсолютно пустым, но волновало его совсем не это. Что-то незаметное, и почти неуловимое изменилось вокруг него. Чуть иначе хрустели снежинки под ногами, не так скрипели ветви черных деревьев над головой, воздух стал каким-то другим – слишком плотным и тяжелым. Нечто схожее можно ощутить, когда возвращаешься в свою квартиру, и понимаешь, что до тебя в ней кто-то побывал. Обувь на полке сдвинута, тарелки в шкафу выставлены в другом порядке, шторы на окне сдвинуты чуть сильнее, чем ты привык. Доминик почувствовал, как нечто холодное и скользкое опустилось в желудок и потянуло вниз.
В сгустившихся сумерках он старательно изучал дорогу, не заметив, как сам ускорил шаг. Снег перед ним был белым и девственно чистым. Ни отпечатков от чьих-то ботинок, ни следов от протекторов автомобиля, и все-таки, в его доме кто-то побывал. Может быть, не внутри него самого, но прогулялся по участку уж точно. Даже не осознавая, откуда у него взялась такая уверенность, Доминик злобно покачал головой. Наверное, этот кто-то прибыл сюда с утра, раз следы успело занести снегом. Впрочем, осадков сегодня было немного, и если бы следы были, их можно было еще различить.

«Не валяй дурака, - с готовностью подсказал внутренний голос, - Здесь никого нет, и не было, ты же сам это знаешь. Включи логику, если не хочешь верить собственным глазам. Кому ты сдался на окраине города в старом доме? Думаешь, кого-то интересует старый хлам на чердаке? Его вынесли бы задолго до твоего приезда, если бы в нем была хоть какая-то ценность»

Доминик сделал усилие, и голос логики замолк. Он пробирался вперед, разглядывая свет из окон, пробивающийся через низкие ветви деревьев. Несколько раз даже заметил Лилли, читающую книгу в гостиной рядом с камином. Значит, ничего страшного не произошло, и с ней все в порядке. Но это давящее чувство… Непрошенных гостей как-то слишком много в последнее время. Наверняка, этот ублюдок Бергман решил навести визит, пока он сам был на работе. Странно, что Лилли ничего не сказала ему о приезде Эмиля, когда он звонил ей около часа назад.

«Почему обязательно это должен быть Бергман? – спросил его вновь проснувшийся голос, - И почему ты решил, что должен знать обо всем, что происходит?»

«Что ты несешь? – подумал Доминик отрешенно, - Кому еще нужно соваться в эту глушь?»

«Вот именно, что никому, - разумно подтвердил голос логики, - Ты устал и должен отдохнуть. Неудачный день еще не повод для паранойи».

В десяти метрах от дома гнетущее чувство изменения стало совсем уже явственным и четким, как рисунок, обведенный по контуру черным карандашом. Доминик поборол желание забраться на крыльцо и зайти внутрь, взял немного правее и вышел на дорожку к правому крылу дома, где несколько дней назад они гуляли с Лилли. Шел твердо и уверенно, словно знал, куда идти, или следуя чьим-то незримым подсказкам.
Снег шел весь день, но даже в густых сумерках Доминик увидел причину волнений еще издали. Пресловутый черный квадрат очищенной от снега земли бросился в глаза сразу – слишком уж неестественным он казался посреди безграничного белого поля. Доминик прошипел проклятие, сбавил шаг, подошел ближе. Пачка сигарет дрожала в руках от переполнявшей его ярости.

«Вот это уже никак не паранойя, - подумал он зло, - Этот гребаный участок точно не плод моего воображения.Он есть. И кто-то его снова вымерял, расчерчивал ровно и симметрично. Ох, Бергман ответит мне за это. Господи, да кому это вообще может в голову прийти?»

На этот раз внутренний глас рассудка предпочел помолчать. Впрочем, Доминик и не рассчитывал на ответ. Он закурил, нервно выпустил дым, разглядывая аккуратный квадрат, теперь еще и выложенный по контуру внушительными кусками дикого камня. Блоки были ровно подогнаны друг к другу и залиты цементным раствором так крепко, что он даже не смог сдвинуть ни один с места. Это было уже совсем странно. При минусовой температуре никто не ведет строительных работ: раствор просто не может схватиться в таких условиях, насколько знал Доминик. Да и такого количества каменных блоков на его участке было просто не найти. Он облазил все склады и сараи, и точно знал, что ничего похожего внутри них не было. Возможно, блоки лежат где-то в одной из комнат дома, но Лилли точно никого не пустила бы к себе на порог. Во всяком случае, без его ведома.
«Тайная стройка свела жильцов старого особняка с ума, - придумал Доминик заголовок, в тон прочитанной им недавно статьи и позволил себе ухмылку, - Но, если говорить серьезно, что это вообще такое?»

Или ребята Бергмана совсем двинулись головой, или головой двинулся уже он за последнее время.
Доминик молча созерцал пресловутый очищенный от снега участок, не в состоянии взять в толк, кому и зачем понадобилась вся эта несмешная клоунада. Все варианты казались слишком глупыми, или откровенно нелепыми.
Он затушил сигарету, бросив ее прямо в центр черного квадрата, сплюнул в сторону и направился в дом.
11.
Когда-то давно, кажется, еще до встречи с Лилли, Доминик читал одну статью о природе страха. В ней говорилось, что специалисты из университета Эмори, находящимся в США, выявили, что страх, как и генетические особенности организма, может передаваться членам семьи из поколения в поколение. Проще говоря, в аварийной для психики ситуации, в действие приходят не личностные или социальные мотивы, порождающие страх, а активизируются механизмы наследственные. Опыт, приобретенный в течение жизни одних людей, переходит к их потомкам. Ученые считают, что основной причиной для этого являются эпигенетические факторы – когда структура ДНК остается неизменной, а трансформируются ее тонкие химические модицификации. Это и влияет в конечном итоге на экспрессивное поведение некоторых, отдельно обусловленных генов, которые, в результате, и образуют страх.
Доминик редко задумывался о настоящих причинах страха. Страх перед будущим, страх смерти, страх потери – эти вещи прочно вплавлены в жизнь современности. Как человек, выросший в эпоху развития технологий, глубоких знаний и твердого реализма, он упорно не верил в сторонние влияния извне. Доминик считал себя убежденным атеистом, и к тем проблемам, которые невозможно объяснить ни простой логикой, ни законами природы, относился с глубокой иронией. Впрочем, до этих событий такие вопросы он задавал себе крайне редко, или не задавал вообще.
Вешая на крючок вешалки свое пальто, он неожиданно осознал, что это холодное чувство, поселившееся где-то внизу живота есть ни что иное, как самый обычный страх. Ощущение это было вполне логичным и понятным – его новый дом должен быть непоколебимой крепостью, а не проходным двором. Хорошо, если это люди Бергмана, которым плевать на приказы руководства и хочется поскорее закончить работу. А если нет? Кто-то неизвестный ходит по двору его особняка, когда Доминика нет дома. Черт его знает, кто здесь жил до них прежде, и кто еще считает это место своим? Какой опасности подвергается Лилли и еще не рожденный малыш?

«Зачем кому-то выкладывать в разгар снегопада фундамент для новой комнаты?- спросил сам себя Доминик, механически улыбаясь Лилли и целуя ее в губы, - Как это можно провернуть незаметно и тайно? А главное – зачем? Двадцать восемь помещений. Зачем нужна еще одна комната, двадцать девятая?»

Доминик постарался отвлечься, кратко и сухо повествуя о сегодняшнем неудачном дне. Новость про черный участок очищенной от снега земли норовила вот-вот сорваться с языка, но он вовремя спохватился. Не стоит пугать Лилли этими рассказами. Сейчас он будет редко бывать дома, не хватало еще трепать нервы любимой глупыми домыслами. Он прошелся по гостиной, посмотрел в окно, убедившись, что правое крыло отсюда совсем не просматривается. Получается, что неизвестный мог торчать незамеченным прямо за углом дома, и Лилли не видела его. Особенно в утренних или вечерних сумерках.
Отчасти слушая супругу, отчасти погруженный в свои собственные думы он потерял нить разговора и умолк.
-Какой-то ты сегодня молчаливый, - заметила Лилли наконец, жестом подозвав Доминика к креслу напротив камина, - Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?
-Рассказать? О чем? – его собственный голос показался Доминику вдруг хрупким и ломким. Актер из него всегда был скверным, и справится с эмоциями, стоило огромных усилий.
«Сейчас она спросит про Бергмана и этот квадрат за окном, - подумал он внезапно, - Может, она что-то видела, и хочет убедиться.»
-К примеру, о том, что ты нашел на чердаке эти прекрасные картины вчера. Почему не рассказал? Мне ведь тоже интересна история нашего дома, Доми.
На какой-то момент Доминику показалось, что он ослышался.
-Какие картины, милая? – произнес он, стараясь, чтобы речь его звучала естественно, - Я не находил никаких картин. Просто отнес наверх старые. Там нет ничего интересного наверху. Только куча старой рухляди…
-Картины на стенах твоего кабинета. Больше дюжины. В тяжелых витых рамах. Ты же знаешь, что я ничего не смыслю в художестве, но наверное, они стоят целое состояние. Ума не приложу, как ты успел их спустить вниз, пока я убирала на кухне. Они же огромные, глупый!
Доминик судорожно выдавил фальшивую улыбку. Мысли проносились со скоростью пули, упорно обгоняя одна другую.
-Сюрприз, - тихо сказал он.
***
Картин было тринадцать. Четыре полотна висели на правой стене кабинета, четыре расположились на левой, пять были выставлены на стене напротив входа. Все картины, как одна, тускло блестели начищенной бронзой в свете ламп, все они были подобраны в одном стиле, и все они заставили Доминика на какой-то миг потерять дар речи, когда он впервые за этот вечер переступил порог. Он механически закрыл за собой дверь, повернул ключ в замке и осторожно вышел на середину комнаты, словно завороженный, медленно оглядываясь по сторонам.
Итак, на пустых стенах его кабинета сегодня появились картины. Притом такие габаритные, что поднять их в одиночку было бы совсем непросто, не говоря уже о том, чтобы спускаться с ними по лестнице. Тринадцать полотен сурово взирали на него из полумрака углов, словно немые зрители во время представления.
Доминик попытался обдумать случившееся и прийти к логическому объяснению произошедшего, но мысли предательски ускользнули прочь. Некоторое время он молча созерцал творения, ставшие частью его рабочего кабинета, после чего подошел к первой из картин, прикоснулся к ней рукой, словно пытаясь понять не иллюзия ли это. Полотно не дрогнуло, не растаяло клубом дыма, не исчезло, мираж не пропал. Кованый металл рамы и шероховатая поверхность холста были более, чем реальны.
В искусстве живописи Доминик разбирался еще хуже, чем в скульптурах, так что понять к какому стилю принадлежат эти творения, так и смог. Вероятно, классическая живопись конца девятнадцатого века: уродливые дети в чепчиках, толстые херувимы на фоне лазурного неба, суровые и презрительные взгляды богатой знати с невероятными париками. И все же, он ощущал, как в каждой из этих картин запечатлено нечто возвышенное, почти религиозное.

«Мне нравятся эти картины, - понял он внезапно, оглядывая полотна одно за другим, - И серьезность стиля, и железные рамы и общая тематика. Никак не пойму, чем они меня зацепили. Но они мне действительно нравятся».

Доминик отошел на шаг назад, прикинул в уме размеры каждого полотна – метр на полтора, если не больше. Все выставлены на стенах ровно, симметрично и аккуратно, словно человек, занимающийся экспозицией, вымерял каждый сантиметр по линейке. Висят так, что не видно раздражающих его раньше стен. Будто размеры рам подгоняли специально для этого. Даже если бы Доминик сам занимался декором этого места, едва ли он мог сделать лучше.
-Я не делал этого, - произнес он вслух, словно пытаясь убедить в этом самого себя, - Я не развешивал этих картин, я не спускал их с чердака. Их даже не было на чердаке вчера вечером.
«Или были? – снова вклинился внутренний голос, - Откуда ты знаешь, что было в тех дальних огромных ящиках? Может быть, как раз картины, или те самые каменные блоки, из которых сделан фундамент новой комнаты?»
«Если это сделал не я, то кто? – снова подумал Доминик, проигнорировав вопрос в голове, -Лилли?Невозможно. Она такую тяжелую махину и от пола-то не оторвет. Да еще в таком положении. Да и зачем ей это все? Бред какой-то. Бергман или его работники? Тоже бред. В этом доме есть только я и Лилли. Больше здесь ни души»
«Это мог сделать ты. И забыть об этом, - с готовностью подсказал голос, - Как давно ты проверялся у психиатра, Доми? Может быть, ты страдаешь расстройством личности. Или сомнамбулизмом. А может быть, ты лунатик, или просто сошел с ума. С чего ты решил, что картины появились? Может быть, они были здесь всегда, просто вы не замечали их?»

Доминик оставил этот вопрос без ответа.
***
Механический голос в трубке с бесконечной готовностью в шестой раз повторил, что абонент отключен, или в данный момент находится вне зоны действия сотовой сети. Доминик мрачно посмотрел на телефон в руке, скривился и снова набрал почти заученные наизусть цифры номера Бергмана. Страх, перешедший в волнение, а после в ярость, казалось, придавал новых сил.
Уже четверть часа он пытался дозвониться до Эмиля, но все попытки окончились неудачей. Или Бергман добавил его номер в черный список, или в проклятом Глекнере снова начались перебои со связью из-за ветра и снега, монотонно стучавшего в широкое окно.
Доминик был взвинчен, зол и абсолютно растерян. Он не имел ни малейшего понятия, что делать дальше, и как поступить. Холодное чувство, засевшее внизу живота, как ему показалось, стало куда ощутимее и сильнее. Он с мрачным видом сидел за столом в кабинете, разглядывая возникшие из пустоты картины и терзая мобильный телефон все новыми гудками.
Когда робот на том конце провода сообщил в девятый или десятый раз, что абонент не может ответить на звонок, Доминик с мрачным удовольствием представил себе, какой отчет он предоставит руководителю Вальцу при первой же встрече. Он расскажет все, об этом ублюдке Бергмане, который нарушает все законы частной собственности и сферы личной жизни. Он донесет все в красках и ярких цветах, чтобы стало понятно, какой человек на самом деле занимает должность в отделе имущества и недвижимости У.М.Е.Р. На какой-то момент эта мысль принесла ему огромное облегчение, и голова стала лучше соображать. Теперь план действий приходил на ум медленно, но уверенно.
Доминик мстительно взглянул на картины, зло ухмыльнулся, пытаясь найти номер телефона любой охранной компании Глекнера в поисковой строке интернета. На этот раз удача улыбнулась ему, и не смотря на поздний час трубку подняли после третьего гудка. Доминик вежливо и холодно рассказал оператору о своем намерении установить камеры слежения во внутреннем дворе своего дома, и провести внутрь сигнализацию. Примерная сумма, которую ему озвучили, была более, чем приемлемой и он пообещал удвоить ее, если работу удастся завершить в кратчайший срок. Через несколько минут разговора Доминик узнал, что специалист по установке оборудования будет по адресу Хаупт тридцать семь к восьми утра следующего дня. Доминик удовлетворенно кивнул головой и положил трубку.

12.
Все антинаучное не имеет никакого права называться «истиной» и «правдой». Любой фольклор есть только выдумка, противная каждому здравомыслящему человеку. Тот, кто верит сказкам и мифам достоин только насмехательства – именно из-за таких глупцов прогресс так долго стоит на месте. Впрочем, есть и забавные истории, основа которых может лежать ни в религиозном аспекте, а брать начало именно в науке, которую плебеи не могут понять и относят к высшему и Божественному.
Одной из таких историй – это общеизвестная легенда о Пражском Големе. Голем, это существо, пришедшее к нам из еврейской мифологии. Можно сказать, что голем – это глиняный человек, созданный главным пражским раввином по имени Лев Иехуда Лива Бен Бацаль. Произошло это в шестнадцатом веке. Лев прибег к помощи тайных каббалистических знаний и вдохнул жизнь в вылепленное из земли существо,призвав того на защиту еврейского народа. Совершено оживление было посредствам магии, заклинаний и элементов стихии. Довольно нелепая история, которая может вызвать только ироничную улыбку у человека, живущего в наше удивительное время.
Но, что если повторить подвиг легендарного раввина может и другой человек? Что будет, если заменить магию – наукой, заклинания – формулами, а элементы – технологиями? Можно ли вдохнуть жизнь в нечто неживое? Нет, речь не может идти о воскрешении умерших – плоть хрупка и податлива, плоть не может познать слова «вечность». Здесь нужен совсем другой материал – прочный, надежный, крепкий. Что если заменить глину или плоть на что-то более глобальное, и потому невероятное?
Натужно скрипят цепи, лифт медленно едет вниз. Здесь, внизу, на самом нижнем этаже фабрики ярко горит свет от десятков электроламп, выжигая темноту и сумрак. Голосов рабочих неслышно – или они слишком боятся меня, или шум паровых клапанов заглушает все остальное. Ящики с отходами, попадающиеся на пути, полны бесформенной оплывшей массы из сгнивших и разложившихся тел. Это жертвы несчастных случаев и опиумных экспериментов, которое я проводил около полутора недель назад. Необходимо отправить их в сток, но у меня слишком мало людей, чтобы сейчас отвлекаться на подобные мелочи. Активная биомасса или пассивная – не все ли равно?Кто будет задумываться над этим, когда двери между мирами будут разорваны, а первенство науки станет неоспоримым?
Отдел Реконструкции – мозг фабрики. Именно для него принесено столько жертв на алтарь прогресса, и именно здесь начнется новая эра, ознаменованная моей очередной победой.Это святая святых, доступ в нее запрещен. Только тот, кто может поставить себя на одну ступень с Богом, достоин войти вовнутрь.
Пронзительно звенят цепи, гудит пар в трубах, ревет огонь в топках, когда я прохожу мимо, вытирая лицо кружевным платком. Здесь слишком жарко. Температура доходит до пятидесяти градусов, но такие условия необходимы для проведения ряда опытов. Я вслушиваюсь в симфонию будущего, которое творится моими руками, и шагаю вперед.
Дверь украшена одной короткой надписью из вышеупомянутой легенды:
«Сотвори Голема из глины и уничтожь пошлую чернь, пожирающую евреев».
Пафосно и глупо? Возможно. Но это краткое напоминание о действительно важном: как раз о том, что скоро мы будем создавать совсем другие легенды.
А старые легенды нам будут не нужны.
И старые Боги тоже.

13.
Высокий и худой, как спичка, господин Бельц, появился на пороге старого особняка, когда стрелки на часах еще показывали еще только половину восьмого. Помимо абсолютно не запоминающейся внешности, нелепой шляпы и затасканного пальто, герр Бельц обладал медлительностью движений и дурной привычкой смотреть на собеседника с легким прищуром, словно стараясь поймать того на лжи. В руках он держал папку с бумагами и маленький аккуратный чемоданчик, закрытый на электронный замок.
-Охранное предприятие «Щит», - заявил он, смерив сонного Доминика пронизывающим взглядом, - Вчера вы звонили в наше агентство по вопросу видеонаблюдения…
-Именно. Проходите. Надеюсь, это не займет много времени?
-Мы гарантируем качество своей работы, а так же ценим время клиентов. Формальности с документами и установка оборудования займет не больше пары часов, - отрапортовал Бельц с таким видом, словно ожидал, что Доминик вытянется по стойке «смирно», - Все зависит от размеров помещения и количества камер, которое вам необходимо.
-Полно вам, поговорим внутри, - перебил его Доминик, гостеприимно открывая двери, - Стоять на ветру не слишком-то хочется. И, пожалуйста, постарайтесь не шуметь – моя супруга еще спит.
Вчера ночью сон упрямо не желал приходить, и Доминик смог задремать только ближе к трем часам ночи. Как бы не хотелось беспокоить любимую, необходимо было объяснить появление камер на участке и кнопок сигнализации, так что не найдя другой подходящей причины, он рассказал Лилли о выдуманных следах, которые он, якобы, обнаружил на снегу, возвращаясь домой. О черном участке земли, каменном фундаменте и о появившихся ниоткуда картинах Доминик не обмолвился ни словом. Воспользовавшись возмущением супруги по поводу Бергмана, он свел произошедшее к приезду рабочих, оставивших свои инструменты в мастерской, что звучало вполне логично и убедительно. Прежде чем забраться в кровать, он обошел все комнаты в доме, проверил каждый замок, запер на ключ каждую дверь. С задвижкой чердака и подвала пришлось повозиться, но теперь на душе стало немного спокойнее. Еще вечером Доминик позвонил в офис У.М.Е.Р., попросив перенести встречу с Вальцем на несколько часов вперед, сославшись на переметенные в пригороде дороги.
Теперь, когда с документами было покончено, а мрачный господин Бельц отправился в свою машину за необходимым оборудованием, Доминик ощущал, как волнение, давящее на него последнее время, нехотя и медленно отступает. Они с Лилли разглядывали примерный план дома, выполненный на плотной белой бумаге, где простым карандашом были обведены ключевые комнаты и объекты: кабинет Доминика, комната Лилли, подвал, чердак, коридор с северной и южной стороны, две передние наружные камеры с фасада здания, охватывающие правое и левое крыло, и две задние, берущие под контроль большую часть внутреннего двора. Итого, десять камер высокого разрешения, позволяющие вести съемку даже в ночное время с наиболее выгодного угла обзора. Запись с камер транслировалась прямо на ноутбук в кабинете Доминика, сохраняясь в облачном хранилище, так что можно было пересмотреть сомнительные моменты в любое время. С сигнализацией было уже сложнее, и Бельц заявил, что для этого потребуется то оборудование, которого у него с собой в данный момент нет. После короткого разговора, было уговорено, что Бельц навестит чету Лоренц в ближайший понедельник для решения этого вопроса и на том проблема была решена. Ободренный последними событиями Доминик выписал щедрый чек и с облегчением закрыл за Бельцем двери.

***
Ночью Доминик проснулся от внезапного громкого стука. Несколько секунд он лежал под одеялом с открытыми глазами, тщетно стараясь себя убедить, что звук был только частью тяжелого смутного сна, который теперь стремительно улетучивался из памяти. Что именно было в этом сне, Доминик не знал. Или не мог вспомнить, но это что-то заставило его покрыться липким холодным потом. Он глубоко вздохнул, стараясь восстановить дыхание, мрачно посмотрел на часы у тумбочки, осторожно обнял спящую Лилли, стараясь ее не разбудить.
«Чертовы нервы, - подумал Доминик устало, закрывая глаза, - Что-то не так с этим домом, или не так со мной. Все эти сны скоро сведут меня с ума. Нужно просто отдохнуть и нормально выспаться. Еще только половина четвертого – добрая половина ночи впереди»
Настырный громкий стук снова прозвучал канонадой в оглушающей тишине дома, заставив Доминика подскочить на кровати. Сонно завозилась на кровати Лилли, но так и не проснулась. Доминик укрыл ее одеялом, подоткнув его, как ребенку, со всех сторон и нехотя спустил ноги на ковер. Сел, растерянно огляделся по сторонам, встряхнул головой, прислушался.
Значит, стук ему не привиделся. Значит, виноват в этом не кошмарный сон. На какой-то момент он ощутил смутное облегчение, затем страх навалился на него с новой силой, заставив затаить дыхание. Кому может быть дело до них в такое время? Кто ходит по окраинам Глекнера посреди ночи? А главное, зачем?
Уверенный и раскатистый стук повторился в третий раз. Казалось, кто-то колотил во входную дверь кулаком, не жалея сил. Доминик встрепенулся, тихо поднялся на ноги, осторожно выбрался в коридор, слепо щурясь на тусклый свет, льющийся из окон. Привычным движением он щелкнул пультом, пытаясь включить ряд ламп под потолком, но так и не добился успеха. В смятении добрался до выключателя на стене – снова без толку. Значит, их дом обесточен. Скорее всего, буран, бесновавшийся всю ночь, вывел из строя генератор, или повредил идущие к особняку провода. Доминик пробормотал проклятие.
В дверь ударили снова. Теперь это был не просто стук, а размашистый удар, будто неизвестный старался выбить дверь, навалившись на нее плечом со всего размаху. Доминик вспомнил о запертом замке и двух цепочках, и на какой-то момент ему стало легче. Но лишь на время. Незваный гость не торопился уходить.Доминик мог поклясться, что слышит чьи-то тяжелые шаги на крыльце. Затем последовал новый удар – сильнее и громче предыдущих.
«Надо звонить в полицию, - отрешенно подумал Доминик, вспомнив о забытом в кабинете телефоне, - Я не знаю, кто стоит за дверью. Я не знаю, один ли это человек. И человек ли…»
Последняя фраза плотно укрепилась в его памяти, но он спешно избавился от нее, не позволив панике взять верх. Доминик добрался на ощупь до своего кабинета, повозился с замком, слепо подбирая нужный ключ, и дернул дверь на себя. Чертова дюжина проклятых картин мрачно уставилась на него, продрогшего и напуганного, пока он медленно брел к своему столу. Тусклого серого света зимней ночи было совсем мало, и полотна показались ему зловещими и пугающими.
«Если нет электричества, - думал он, вслушиваясь в каждый удар по двери, звучащий в унисон колотящегося сердца, - Значит, бесполезны и новые камеры. Проклятье. Но телефон… телефон должен быть заряжен. А если нет…»
«Что ты сделаешь тогда? – спросил его внутренний голос холодно и отчужденно – Почему ты думаешь, что тот, кто пришел к тебе сейчас несет с собой зло? Может это путник, заблудившийся в ночи? Помни, это место всегда было приютом. И всегда им останется»
-Заткнись, - прошипел Доминик вслух, слепо перебирая мелочи на столе, - Просто заткнись, Господи, Боже!
Телефон он нашел только с третьей попытки, когда в дверь ударили пятый раз. Ударили сильнее обычного. Он услышал, как коротко звякнули цепочки, и раздался треск поддавшегося дерева. На этот раз били чем-то тяжелым, твердым, объемным.
«Блоком со стройки у правого крыла, где сейчас опять расчищен ровный квадрат, - подсказал голос и ухмыльнулся, - Посмотри потом на отметины на двери. И сам все поймешь»
Не отвечая сам себе, Доминик схватил телефон, щурясь на яркий свет включенного экрана, уставился на крохотную надпись в углу. «Нет связи, - прочитал он, холодея, - Нет связи, но как же...»
«Видимо, буран повредил не только высоковольтные провода, но и, как раньше, вывел из строя вышку связи, - отреагировал на его незаданный вопрос пустой голос, - Ее, конечно, починят, но только завтра утром. Если, конечно, завтра все-таки наступит»
Несколько минут Доминик не веря собственным глазам, смотрел в издевательски яркий экран, после чего отшвырнул телефон в сторону.Постоял на месте, прислушивался к глухой тишине, после чего шагнул за дверь и вышел в коридор, стараясь дышать ровно и размеренно. Он привалился спиной к холодной стене, запрокинул голову, отчаянно сражаясь с истерикой. Когда ему это наконец-то удалось, что-то в доме снова изменилось.Легко. Неуловимо. Внезапно.
«Слишком тихо, - осознал он спустя некоторое время, - Вот, что странно. Я больше не слышу ни стуков в дверь, ни шагов на крыльце. Значит тот, кто стоял там, на улице, теперь ушел. И слава Богу».
Действительно, воцарившаяся тишина казалась слишком густой и оглушительной. Доминик мог слышать, как в ушах стучит кровь, как бьется сердце, как неразличимо скрипят половицы под босой ногой. Внезапная усталость обрушилась на него, как ком снега. Он почувствовал, что крайне измотан и выжат. Теперь, когда все осталось позади, он не ощущал ничего, кроме бесконечного бессилия.
Доминик заглянул в спальню, взглянул на мирно спящую Лилли, недоумевая, пожал плечами. Как она могла не проснуться от этого сумасшедшего грохота – уму непостижимо. Но, так даже лучше. Пусть, даже если она что-то слышала, это останется для нее просто дурным сном на утро. То, что происходит в этом доме на самом деле ей знать не нужно. Он сам может разобраться с ночными визитерами.
«Возможно, никаких стуков и не было, - сказал внутренний голос доверительно, - Может, они тебе привиделись. Показались. Как показалось, что на чердаке нет картин несколько дней назад. Ты же болен, Доми, тебе нужно лечиться»
«Бред, - яростно подумал Доминик, почувствовав, что проснувшаяся злость придает сил, - Я здоров! Я не сошел с ума! Просто в этом доме творится какая-то чертовщина! Бергман ответит мне за все, что здесь происходит, когда я его найду!»
«Причем здесь Бергман? – резонно спросил голос, - Ведь сходишь с ума ты, а не он, не так ли?»
Все еще не в силах справиться с дрожью Доминик вышел в гостиную. Света здесь было больше – широкие окна с приоткрытыми шторами заливали комнату белоснежным лунным сиянием, отраженным от снежного покрывала за стеклом. Он помедлил, привыкая, пока глаза привыкнут к полумраку, после чего сделал шаг к входной двери. Не для того, чтобы выйти – только для того, чтобы убедиться, что ночной гость ушел. С замиранием сердца он подошел ближе, затаив дыхание выглянул в глазок. Ночная темнота не позволяла разглядеть все от и до, но он различил пустые черные ступеньки и засыпанные снегом перила. Даже если неизвестный и был здесь, сейчас от него не осталось и следа. Конечно, нужно выбраться наружу, чтобы убедиться точно, но Доминик еще не настолько сошел с ума.
Он сделал шаг назад, опустился на кожаное кресло у потухшего камина, коротко ухмыльнулся сам себе. У страха глаза велики. Возможно, в дверь, и правда, стучали, а он навыдумывал разной чепухи. Мало ли кто мог оказаться ночным визитером: проезжавший мимо таксист, попавший в буран, незадачливый путник, пытавшийся автостопом добраться до города. Доминик почувствовал, как колотящееся сердце успокаивается, переходя в спокойный ритм.
От оглушительного грохота он подскочил на месте, истерично оглядываясь по сторонам, словно зверь, попавшийся в капкан охотника. В дверь не стучали, не били, а именно ломились со всей силы, рьяно и напористо. Снова треснуло старое дерево, задребезжал железный замок. Но даже не в этом заключалось все самое ужасное.
«Стучат не в дверь, - сообразил Доминик, когда снова обрел способность думать, - Стучат в одной из комнат. Но как это возможно? Как?»
«Это дверь в подвал, - сказал голос внутри, и Доминик даже не стал спорить, - Кто-то, или что-то хочет выйти наружу»
«Он съел меня - вспомнил Доминик надпись на снимке, и сердце у него упало, а руки обдало ледяной волной, - Господи, помоги мне!»
«Бог ест любовь, - снова ответил голос, - И до тебя ему дела, уж точно, нет».
Грохот из подвала не утихал ни на секунду. Что-то громадное, тяжелое, темное билось о дверь с той стороны, разбивая ночную тишину, как хрупкий фарфор. Доминик вернулся в свой кабинет, схватил телефон и снова вышел в коридор, освещая себе путь слабым фонариком. Первым делом он закрыл дверь спальни, затем с содроганием приблизился к дальней двери в конце коридора.
Голос внутри не соврал. Это действительно был спуск в подвал, и Доминик отчетливо видел, как вздрагивает тяжелый навесной замок при каждом ударе. Крепкое дерево пока не поддавалось, но он с фатальной покорностью осужденного понимал, что это ненадолго. Пройдет еще несколько минут, прежде, чем доски лопнут, ощетинятся щепками и будут вырваны из своих петель.
Свет фонарика плясал у него в руках, когда он встал перед дверью, не в силах оторвать от нее взгляда.
«Почему Лилли не просыпается? Она разве не слышит этого сумасшедшего грохота? – думал он, и мысли его вдруг стали тягучими и бесконечными, - Еще немного, и от этого шума треснут стены, раскрошится фундамент и разлетятся стекла. Или никакого стука здесь нет, и я просто сошел с ума»
«Тогда просто открой эту дверь и спустись в подвал, - подсказал внутренний голос, - Это единственный способ решить твою загадку. Но, а что, если Лилли не слышит этого грохота потому, что тот, кто хотел войти уже в доме? Что если он уже в спальне? Что если ты просчитался, Доминик?»

Грохот раздался снова, напоминая разъяренные громовые раскаты. Он прокатился рваной дробью,нацеленной точно в сердце перепуганного Доминика. Теперь стук звучал иначе, громкой, оглушительной канонадой – дрожали и трещали все двери, которые он успел увидеть в коридоре. Трещали доски, сыпалась штукатурка, с хрустом рвались обои. Тяжелая картина в металлической раме неловко обрушилась на пол, усеяв пол крошечными осколками стекла. Неведомая сила, спрятанная в каждой комнате, шевелилась, вздрагивала, ревела, отчаянно напирая из темноты. Доминик закрыл уши руками и закричал.
Дверь в спальню была приоткрыта, хотя он отчетливо помнил, что запирал ее на замок. Руки не слушались его, когда он потянул ручку на себя. Пришлось приложить все силы, чтобы пальцы не дрожали. Он вошел внутрь, нырнув с головой в бесконечную оглушительную темноту. Только здесь, стоя посреди комнаты, он неожиданно осознал, что звуки из подвала прекратились, а тусклый лунный свет, кажется, стал немного ярче, чем был до этого.
Поэтому он увидел все сразу. Их постель исчезла. Пропали высокие подушки, шелковая простыня и мягкое одеяло. Вместо огромной широкой кровати, прямо в полу, перед ним разверзалась глубокая черная могила. Яма, глубиною в несколько метров, была забита до самого основания старыми детскими игрушками, а вал земли с торчащей из него лопатой, теперь напоминал могильную плиту. На куче плюшевых уродцев, обхватив колени руками, и нежно поглаживая живот, лежала улыбающаяся Лилли. Она медленно оторвала голову от чудовищной перины, посмотрела на мужа, и в глазах ее мелькнуло нечто такое, что заставило Доминика отшатнуться назад. Навалившийся ужас сковывал каждое движение.
Он с бессильным ужасом смотрел на лицо любимой, слишком бледное и пустое, чтобы осознать, что Лилли давно мертва. Когда она заговорила, голос ее, казалось, был слишком гулким и хриплым – скорее речь сломанного механизма, чем слова живого человека.
-У нас такой прекрасный дом, любимый, - сказала Лилли, и из ее разорванного рта вывалился кусок черной земли, - Мне здесь так нравится. А когда я легла сюда, то поняла, что счастлива. Теперь это только наш Дом. Только наш. Помоги мне укрыться, милый. Возьми эту лопату. Укрой меня землей.
14.
Создатель аналитической психологии, швейцарский исследователь Карл Густав Юнг в своих опусах полагал, что бессознательная жизнь в сновидениях не менее важна, чем сознательная жизнь в реальном мире. Одна из теорий гласит, что сновидения – есть прямая манифестация бессознательного, и мы не можем их понять, поскольку не понимаем их языка. Вполне возможно, что весь смысл снов не может открыться полностью, и трактоваться правильно до самого конца именно потому, что наше подсознание никогда не пользуется словами. Вместо этого оно предпочитает картинки, символы и образы, которые каждый воспринимает так, как удобно ему.И хотя во сне нам кажется, что мы можем прочитать какой либо текст, открыть книгу и углубиться в сюжет, сигнал подсознания никогда не придет в виде словесной конструкции. То есть то, что мы видим ночью, адаптируется под наиболее удобный вариант восприятия для нашего мозга сразу после сна, и превращается в буквы и слоги после пробуждения. Сны – это будто бесконечная нарезка фрагментов артхаусного фильма, лишенного четкости, смысла и привязанности во времени.
Не смотря на это, наше подсознание живет только и исключительно в настоящем. Мы можем воображать себе картины далекого будущего, или напротив, глубоко погружаться в воспоминания о прошлом, но подсознание, раз за разом будет напоминать, что наше место – здесь. В настоящем, тем самым позволяя не запутаться во времени и не сойти с ума. Дело в том, что мозг человека не видит большой разницы между выдуманной историей и тем, что происходит наяву – из-за этого сны и кажутся такими реальными, хотя всего этого никогда и не происходило на самом деле.
Доминик проснулся от собственного крика. Несколько мгновений он не мог понять, где находится, и почему в глаза бьет яркий солнечный свет. Кожаное кресло у потрескивающего камина, мягкий ковер под ногами, засыпанный снегом провал окна с открывающимся видом на лазурное небо – все казалось фантастическим и нереальным. Он истерично огляделся кругом, пытаясь осознать, где оказался, закрыл глаза, затем снова открыл их. Нет, мир не дрогнул, не растворился, не пропал. Страшный сон развеялся, и теперь кошмар не торопился возвращаться. Он прикрыл лицо ладонями, стараясь восстановить сбитое дыхание, ощущая, как ужас увиденного медленно отступает, словно тень перед пламенем.
«Только сон, - подумал он облегченно, - Всего лишь дурной сон. Господи, если ты есть, спасибо тебе»
Кажется, он задремал в кресле, сразу после обеда, когда вновь усилился снег и дороги безвозвратно перемело. Ему позвонили из офиса, перенесли встречу на следующий день, а затем, вероятно, Доминик уснул, листая книгу. Он поднял с пола «Остров Чудес» Виктора Венцеля, поглядел на обложку и бросил ее на полку. Доминик пощелкал выключателем настольной лампы на журнальном столике, бросил взгляд на подмигнувший сотовый телефон. Электричество в порядке, связь ловит так же хорошо, как раньше. Доминик едва не расхохотался над собственными страхами. Как, оказывается, легко, можно выбить человека из привычной колеи.
Вбежавшая мгновением позже Лилли, перепуганная криком мужа, обняла его и крепко прижала к себе. Доминик внезапно почувствовал себя невероятно счастливым – как ребенок, которого обнимает мать. Он никак не мог справиться с эмоциями и голос его предательски дрожал.
-Просто дурной сон, - повторил он вслух, чувствуя, как отступает засевший в глубине его тела холодный и липкий страх - Просто кошмар. Все хорошо любимая. Теперь все хорошо.
-Ты слишком много нервничаешь последнее время, Доми, - проговорила Лилли, отстраняясь и беря его за руку. Голос супруги показался Доминику настолько нереальным и волшебным, что он просто наслаждался им, - И спишь урывками. Что тебе приснилось на этот раз?
-Ничего важного, - отмахнулся Доминик, пытаясь улыбнуться, - Толком уже сам не помню, что это было. Прости, любимая, я не хотел пугать тебя…
Лилли недоверчиво поглядела на него, но не сказала ни слова. Он был настолько взбудоражен, что даже сперва не заметил, что вместо привычного халата, Лилли облачена в длинное черное платье с затейливым серебряным рисунком на спине и груди. Доминик закрыл глаза, досчитал до пяти, снова уставился на злополучный предмет одежды.
«Платье с чердака, - произнес внутренний голос внутри него, - Ты же помнишь это платье, Доми»
-Милая, послушай, платье… - произнес он, стараясь, чтобы голос его звучал естественно, - Это платье…
-Ах, да, платье, - Лилли улыбнулась, но Доминику почему-то вновь стало не по себе, - Я думала, тебе понравится…
-Ты была на чердаке?
-Где? Нет, что ты, глупый. Я нашла сегодня это платье в своем шкафу в кабинете. Здорово, правда?
-Очень здорово, - соврал Доминик, не в состоянии оторвать взгляд от злополучного предмета одежды, - Только откуда он здесь? Кажется, я видел нечто похожее, когда был на чердаке, в мансарде…
-Таких платьев может быть много, Доми, - усмехнулась Лилли, и Доминик вдруг похолодел, -Знаешь, я так рада, что мы с тобой в этом доме. Просто удивительно, как смена обстановки может влиять на нас, правда? Ты не поверишь, но только сегодня утром,пока ты спал, я заметила, что наша спальня очень милая и уютная. Такая, как мне и хотелось. Представь, я даже не замечала тех розовых обоев на стенах.
-Розовых обоев на стенах, - эхом повторил за ней Доминик, отчаянно желая проснуться, - Каких еще, черт побери, розовых обоев? В нашей спальне никогда не было обоев, Лилли.
***
Обои были нежно-розового цвета, широкими, с легкими вкраплениями золота и серебра. Поклеены они были ровно, без бросающихся в глаза стыков и смещенных контуров, складывающихся в единый замысловатый узор. Они очень гармонировали с тяжелыми бардовыми портьерами на единственном окне, хотя Доминик был готов поклясться, что до этого там висели простые белые шторы. Или воображение играло с ним злые шутки, или он действительно, начал сходить с ума. Исчезли картины на стенах, двинулись в стороны полки, превратившись в дубовые старинные шкафы, пропал ковер, являя взору ровный светлый паркет. Настырный розовый цвет начинал резать глаза.
Он больше не хотел спорить с Лилли на эту тему и теперь только холодно созерцал чужие стены, которые, казалось, стали ниже и уже. В голове его царила блаженная пустота – не находилось даже эмоций, чтобы удивляться или нервничать.
Теперь он пытался закурить сигарету, прикрывая пламя зажигалки от ветра, стоя у правого крыла дома, возле привычно очищенного квадрата земли. На этот раз участок был не просто обнесен каменной кладкой. Отныне она стала еще выше и доставала Доминику уже до пояса. На противоположной стене, где пристройка примыкала к дому, виднелся очерченный на камне углем намеченный дверной проем. Кто-то хорошенько поработал здесь прошлой ночью. Быть может, как раз тот, кто пытался выбраться из подвала в его сне.
Сон уже не казался простым кошмаром. Доминик недавно рассмотрел входную дверь и заметил глубокие отметины, которых, казалось, прежде не было, или он сам не обращал на них внимания. Было ощущение, что кто-то бил куском камня или кирпича, но ни того, ни другого, он поблизости так и не обнаружил. Царапины казались совсем старыми, но временная петля упорно не желала укладываться в уготовленные для нее рамки. Грохот ударов во сне до сих пор не выходил из головы, и Доминик осознал, что напуган досмерти.
Не принесли пользы и видеокамеры, выставленные по всем углам участка. Доминик изучил записи, но взору открылся только пустынный заснеженный двор. Да и как можно было пережить целую ночь, если ты спал не больше пары часов?
Доминик осознал, что начинает сходить с ума. Мысль была логичной, понятной и такой простой, что принесла небывалое облегчение. Эта идея и прежде приходила ему в голову, но никогда он так не цеплялся за нее, как утопающий за спасательный круг. Он опустился на занесенную снегом кирпичную кладку, затянулся горьким дымом, пытаясь собрать все свои мысли воедино.
«Что я должен делать теперь? – думал он отрешенно, словно речь шла о ком-то совсем другом, - И что я должен сказать Лилли? Куда мне теперь? Кажется, в Глекнере есть психиатрическая лечебница… Показаться врачу? А смысл?»
«Представь себе, хоть на одну минуту, что ты здоров, - предложил забытый внутренний голос, - И все, что происходит с тобой, происходит на самом деле. Картины возникают на стенах, обои проступают из каменной кладки, платье находит свое место в шкафу, а не на чердаке. Кто-то или что-то возводит новую комнату, пока ты закрываешь глаза, а в подвале кроется нечто? И это только начало. Ты не думаешь, что сумасшедшим можешь оказаться не ты?»
«Тогда кто? – спросил Доминик, выпустив дым, - С нормальными людьми такого не случается.Да и нормальные люди не говорят сами с собой»
«А что, если с ума сошел сам дом? – внезапно ответил голос, - Что если так?»
«Дом, выстроенный на индейском кладбище, когда над захолустьем пролетело НЛО? – Доминик едва не расхохотался, - Точно, еще первые поселенцы запрещали здесь возводить жилища. Здесь жила семья вампиров, а в подвале теперь обитают призраки? Что-то очень знакомое, но я в это не верю»
«Никто не верит, - возразил он сам себе, - Но мы же говорим не о призраках. Что если этот дом – живой?»
-Бред, - заявил Доминик уже вслух, но без прежней уверенности, - Дом не может быть живым. Это нонсенс.
«Картины тоже не могут сами возникать на стенах. И новые комнаты сами собой не возводятся, - расчетливо заметил внутренний голос, - Осталось только понять, кто из нас сошел с ума. Доминик или дом. Или оба».
15.
Остаток дня Доминик провел в своем кабинете, заперев дверь на ключ. Он молча смотрел на хмурые картины, курил одну сигарету за другой, бросая их в пепельницу, не дойдя даже до половины. Время тянулось медленно, а может, и вовсе стояло на месте, но его это уже не могло удивить. Дело в том, комната снова изменилась, пока его не было. Нет, на стенах не возникло новых картин, пол под ногами не превратился в ковер, а тяжелый деревянный стол не стал каменным изваянием.
Просто третья дверь налево, как Доминик помнил слова Бергмана, привела его не в кабинет, а в грязное складское помещение, полное строительного мусора и пыли. Он искал свою комнату не меньше получаса, пока не обнаружил ее в самом конце коридора, прямо рядом с подвалом, закрытым на прочный навесной замок. Когда Доминик спросил Лилли, помнит ли она, где располагался его кабинет изначально, она всерьез взволновалась его состоянием, и потребовала, чтобы тот немедленно обратился к доктору, когда будет возможность покинуть особняк. Доминик не знал, что ей ответить и покорно согласился. Он перерыл все бумаги на столе, перебрал книги в гостиной, где задремал этим днем, но так и не нашел плана дома, который показывал Бельцу. Или человек из охранного бюро забрал его с собой, или документ просто исчез. А может быть, дом сам забрал его. Тогда Доминик швырнул книги прямо в топку камина, не в силах больше сдерживать страх, медленно переходящий в ярость. Он пытался поговорить с Лилли, коротко, лаконично и как можно мягче стараясь донести до нее смысл своего странного поведения, но та только пожала плечами. То, что происходило в доме, она упорно не замечала. Или не хотела замечать.
«Хотя, никаких перемен, быть может, и вовсе не было» -размышлял Доминик с холодностью хирурга.
Теперь он смотрел на мертвые картины, а те безучастно смотрели на него. За стеной Лилли напевала веселую песенку – каким-то образом их кабинеты теперь оказались смежными и Доминик различал каждое ее слово. Но смысла упорно не понимал.
Все оставшееся время Доминик потратил на поиск материалов по запросу: Глекнер. Германия. Приют «Бог есть любовь». Но даже интернет был не в силах помочь. Он просматривал ссылки, разглядывал фотографии, изучал картины и гравюры. Переходя со странички на страничку, Доминик читал историю немецких приютов, начала девятнадцатого века, натолкнулся даже на учения пятидесятников со схожим названием, чтобы хоть чем-то себя отвлечь, но так и не обнаружил ничего важного и стоящего.
«Бог есть любовь» упоминался лишь в одной статье, посвященной истории Глекнера. Речь шла о глобальной перестройке города, поэтому детскому дому была уделена совсем крохотная часть. Впрочем, даже эта строка оказалась слишком краткой и пустой: «Сиротский приют имени святого Августина, действующий при поддержке местной Церкви, встретил Рождество под новой крышей после генерального ремонта основного здания». Это событие было датировано одна тысяча восемьсот восемьдесят пятым годом. Приют отстроили заново для того, чтобы передать его новому хозяину.
Больше никакой информации по поводу детского дома «Бог есть любовь», Доминик так и не нашел, хотя потратил на поиски не меньше нескольких часов. Он отвлекся от монитора, зажмурил усталые глаза, пытаясь прогнать навалившуюся сонливость, поглазел на часы, укоризненно указывающие на половину двенадцатого ночи. Он едва не подскочил от робкого стука в дверь, когда выключал компьютер, тщетно пытаясь собраться с мыслями.
-Доми, с тобой все в порядке? – голос встревоженной Лилли заставил его испытать чувство вины, - Зачем ты заперся? У тебя все хорошо?
-Заканчивал дела перед завтрашней встречей, - соврал Доминик первое, что пришло на ум.
-Ты идешь в постель, или я опять буду засыпать одна? – голос супруги теперь звучал обиженно и надломлено.
-Я иду, - ответил Доминик просто.
***
Представитель совета директоров корпорации У.М.Е.Р. Иоганн Вальц понравился Доминику сразу же. Он оказался высоким подтянутым человеком, одного с ним возраста, энергичным и обходительным. Рукопожатие вышло крепким, взгляд серых глаз был прямым и открытым. В отличие от всех чинов и представителей администраций, с которыми Доминику довелось встретиться по долгу службы за последние годы, речь Вальца не блистала тошнотворным официозом, и он старательно избегал всяких заумных терминов и витиеватых выражений.
Он встретил Доминика у дверей своего кабинета, радушно поприветствовал, как старого знакомого, а пока секретарша подносила кофе, успел кратко ввести его в курс дел компании.
Разговор занял не больше часа, но для полусонного Доминика, он растянулся на куда более внушительный срок. К беседам и встречам с начальством он этим утром готов не был. Спалось ему плохо, мрачные мысли упорно не желали покидать голову. Не помогла даже Лилли, которая пообещала, что поможет ему расслабиться прошлой ночью. Теперь он боролся с головной болью и гнетущей разбитостью, словно страдая от тяжелого похмелья. Впрочем, что такое похмелье Доминик знал только приблизительно, ибо за всю жизнь выпил не больше пары банок пива.
Тем не менее, состояние было скверным. Не смотря на все старания, вникнуть в смысл слов Вальца просто не хватало сил. Он только лишь согласно кивал головой, иногда задавал малозначительные вопросы и делал какие-то записи в своем дневнике, в конце концов, осознав, что чиркает ручкой без дела.
-Как вам ваш новый дом, Доминик? – поинтересовался Иоганн, когда большая часть вопросов была уже решена, а бумаги и документы перекочевали из одного кейса в другой, - Насколько мне известно, вы с супругой остановились в особняке «Бог есть любовь» на выезде из города, верно?
-Верно, - привычно кивнул Доминик, неожиданно врываясь в реальность из своей полудремы, - Это прекрасный дом, герр Вальц. Очень уютный и… и просторный.
-Рад, что вам там нравится, - вежливо улыбнулся Вальц одними губами, - Надеюсь, вы тоже оставите свой след в этом доме. Как я слышал, многие комнаты в нем – настоящая выставка. У дома до этого времени было много хозяев, и каждый принес туда что-то свое.
-Могу я спросить вас, где найти господина Бергмана? – спросил Доминик, сам того не ожидая. Весь запал ярости, который он так тщательно берег для встречи с руководством куда-то бесследно исчез, а все идеи рассказать Вальцу о неподобающем поведении его сотрудника казались нелепыми и абсурдными.Он лихорадочно соображал, в какую форму облачить свои слова, чтобы они казались весомыми и убедительными, но так ничего и не смог придумать.
-К сожаленью, Бергман был вынужден покинуть Глекнер два дня назад. Как стало известно, его отца отправляют на операцию, и Эмиль оформил досрочный отпуск на Рождество, - ответил Вальц так легко, словно заранее готовил эту фразу, - А в чем дело? Вас что-то беспокоит?
«Да, черт возьми, мне кажется, что дом сошел с ума. В нем меняется пространство, сами по себе строятся стены, возникают новые комнаты, а из подвала ночами хочет вырваться черная тварь. И да, эти изменения вижу только я. Моя супруга думает, что все в порядке. Как вы думаете, в психиатрическую лечебницу Глекнера надо со своим бельем?»
-Нет, вовсе нет. Просто хотел узнать немного больше про историю этого дома, - слова Доминика, казалось, прозвучали убедительно, - Моя жена очень любит древности и антиквариат…
-К сожалению, ничем не могу помочь, - морщинки на лице Вальца разгладились, - Но если вы такой страстный историк – загляните в местный музей или библиотеку. Может быть, там найдется то, что вы ищете. Впрочем, герр Лоренц, нам нужно вернуться к делу. Корпорация хочет отстроить в Глекнере несколько больниц в центральной части города, ряд домов на окраине, и сгоревший несколько лет назад кинотеатр «Ланге». Бюджет уже подготовлен. Вам будет необходимо…
И Доминик снова едва не задремал.
***
Он приехал в Глекнер к десяти часам утра, невольно любуясь пронзительно голубым зимним небом, опрокинутым над городом. Снег прекратился еще ночью, а ветер теперь только слабо напевал в черных кронах. Погода показалась изумительной и Доминик смог отогнать от себя тревожные мысли хоть на несколько часов. Разглядывая Глекнер из окна полупустого автобуса, он неотрывно думал о Лилли и их будущем ребенке. О своей странной болезни, и почему-то о детской комнате, которую он так и не начал обустраивать, как планировал еще несколько дней назад. Чем дальше он уезжал от особняка на окраине, тем быстрее отступал страх, и тем сильнее крепло желание вернуться обратно, как можно скорее.
«Я просто скучаю по Лилли, потому что очень люблю ее, - думал он, считая редкие машины, попадавшиеся им по пути, - Дело совсем не в доме. Дело только в ней. Я волнуюсь, когда она остается одна»
«Три года назад ты чуть не бросил ее после выкидыша, - заговорщески напомнил безотказный голос в его голове, - Чуть не запил, и не разрушил все то, что вы так долго создавали в Дрездене»
«Чушь, - отсек Доминик, поправляя кейс на коленях, - Ничего подобного»
«Ты думал о том, как бы бросить Лилли, не ври себе, - вздохнул голос укоризненно, - То, что тянет тебя обратно – это не Лилли. Это Дом. И не спорь»
«Но ведь не бросил же, - огрызнулся Доминик, - И теперь мы вместе. И вместе будем всегда. Мы… счастливы здесь. В этом доме».

Теперь часы показывали половину третьего пополудни, когда Доминик покинул офис корпорации, закурил сигарету у входа в фойе и оживленно осматривался по сторонам. Из разговора с Вальцем Доминик не запомнил практически ничего, кроме основных моментов и пары-тройки особо важных дел. Документы в кейсе должны были пролить свет на предстоящую работу, но сейчас он видел в них совсем мало толка. Мысли его были о чем угодно, но только не о важных встречах, серьезных переговорах и повышении коэффициента эффективности компании.
Доминик пересек парковку, бросил окурок мимо урны, чертыхнулся, посмотрел на электронное табло над головой. Автобус обратно должен был прибыть на остановку в течение десяти минут, и он замер, разрываемый двумя противоборствующими желаниями. Борьба была недолгой, но упорной и кровопролитной. В конце концов, Доминик огромным усилием воли заставил себя уйти с пустующей остановки и перехватить первое попавшееся такси, завернувшее на обочину.
-В библиотеку. И поскорее, – велел он водителю, спешно открывая дверцу машины.
16.
Если верить статистике, то в мире насчитывается порядка ста тридцати миллионов книг. При этом данное число указывает только на наличие всех произведений во всех существующих жанрах, а не их экземпляры и печатные копии. С печатью дело обстоит немного иначе – за всю историю печатного дела было издано свыше двух миллиардов книг. Они стоят на полках магазинов, лежат на пыльных шкафах, выставлены в музеях и библиотеках. Впрочем, Доминик подумал, что уж лучше хранить книги под кроватью, чем в библиотеке Глекнера.
Здание библиотеки оказалось мрачным серым ящиком с крохотными окнами-бойницами и двустворчатой тугой дверью, напоминающей скривившийся рот. Даже крыша, укутанная снегом, что создавал привычный Рождественский уют, не спасала ситуацию. Доминик подумал, что этот снег наверху очень напоминает развевающиеся седые космы старой ведьмы, а окна уж очень похожи на прищуренные глаза. Впрочем, это впечатление было недолгим, и он вскоре улыбался своей ассоциации, докуривая сигарету у входа.
На двери виднелась табличка: «Краевая библиотека города Глекнера. Основана в 1910 году» ниже значились рабочие часы, но и их замело снежинками. Доминик протер надпись перчаткой, отряхнул руки и вошел в здание.
Внутри было тихо, прохладно и непривычно уютно. Если прежде здание показалось ему настоящей тюрьмой с глухими стенами, где были заточены, как узники Бастилии, запретные знания,то теперь это ощущение полностью развеялось, не оставив и следа. Он прохаживался между высоких строгих полок, вдыхал аромат старых потертых книг, разглядывал красочные обложки толстенных томов и гримуаров, наслаждаясь волшебной тишиной. Казавшееся небольшим снаружи, здание оказалось достаточно обширным внутри, и он проблуждал между стеллажами не меньше четверти часа, пока не воспользовался советом местной управляющей, направившей его к нужному разделу с книгами.
Книг по истории Глекнера оказалось не так уж и много. Это было немного странным, ибо Доминик знал, что город, основанный больше трех веков назад, не может не обзавестись подробной хронологией событий за такое время. Он с унылым видом повертел в руках «Современную Историю Германии» и «Глекнер двадцатого века»,пробежался глазами по фолиантам «Великая Германия в картинках» и «История шахтерских городов Германии», успев усомниться в том, что эти книги хоть когда-то снимали с полок.
В конце концов, Доминик сделал выбор на трех внушительных книгах «Летопись родного города», «Глекнер тогда и сейчас» и «Маленькие истории маленького городка», хотя последняя была рассчитана явно на школьный возраст. Он заприметил кресло и журнальный столик в углу читального зала и расположился там, выложил добычу перед собой. Мельком взглянул на часы, отметив, что делает это скорее механически, чем осознанно и потянулся к дневнику в кейсе.
Дневник открылся на его сегодняшних заметках, которые он делал в офисе и Доминик уставился на ровные ряды букв, покрывающих два листа сплошным бисерным почерком.
В библиотеке было тепло, особенно после морозной улицы, но его снова бросило в дрожь. Страницы дневника были забиты двумя чередующимися фразами, выведенными настолько быстрым движением, что они казались одним единственным словом.
«Бог ест любовь. Он съел меня. Бог ест любовь. Он съел меня. Бог ест любовь. Он съел меня»
Слова обрывались в самом низу разворота уродливой кривой надписью «Укрой меня землей».
Доминик отбросил записную книжку с таким отвращением, словно держал в руках ядовитого паука. Ужас, медленно поднимающийся из глубин подсознания, казалось, выгонял все мысли из головы, выстреливая ими, словно холостыми пулями.
«Ну вот, теперь ты бредишь, - подумал Доминик, отчаянно пытаясь справиться с собой, - Но эти фразы... эти фразы…»
«Эти фразы написаны тобою в кабинете Вальца сегодня утром, - заметил голос внутри, - Ты зациклился на одной проблеме, а человеческий страх не знает границ. Нет уж, Доми, тебе нужна аптека, а не библиотека. Что ты хочешь найти в этих книгах? Подтверждение того, что еще не совсем свихнулся? Не думаю, что из этого что-то получится»
«Заткнись! – закричал Доминик внутри себя, - Заткнись ради Бога!»
Он сумел взять себя в руки, когда внешний вид исписанных мелкими буквами страниц перестал вызывать тошноту. Не глядя, он потянулся к дневнику, захлопнул его и на ощупь сунул в кейс, измяв важные бумаги, но так и не обратил на это внимания. Коротко щелкнули замки, и ему стало легче. Во всяком случае, стало легче дышать, а мысли наконец-то стали обретать четкость и ясность.
Он посмотрел на свои руки – подчиненные огромному усилию воли они больше не дрожали.
«Я не сдамся, - подумал он неожиданно для себя, - Чем бы это не оказалось в результате, безумием, болезнью, проклятием, я не овца, которую ведут на закланье. Я еще могу соображать и бороться. Ради Лилли и нашего малыша»
В этот раз даже голос внутри его головы не нашел, что ответить.
***
«Организационно-педагогические основы детских приютов были разработаны в семнадцатом веке А.Франке, открывшим первый детский приют для сирот в Гале, - прочитал Доминик, склонившись над книгой, - С начала девятнадцатого века эти детские учреждения получили широкое распространение в Германии, затем в Великобритании и Нидерландах, позже во Франции, Австрии и США. К этому моменту, сиротские приюты уже делились на несколько специфических типов: казарменный, где воспитанники жили в больших помещениях, имели общие спальни, столовые, комнаты для занятий и отдыха. Так называемый, семейный тип, где дети разбивались на небольшие группы и жили вместе с воспитателем. Метрайская система предполагала расселение воспитанников в отдельных коттеджах на сельской местности под непрерывным контролем и наблюдением учителей.Но учитывая, что большинство первых приютов были открыты при монастырях, лоббируемый тип училища был казарменным, как самый эффективный и не слишком затратный. К началу девятнадцатого века, в Глекнере было два сиротских приюта и два небольших работных дома, пребывающих в аварийном состоянии из-за недостатка финансирования.
Церковный приют «Бог есть любовь» был построен и открыт в одна тысяча восемьсот двадцать втором году.В Глекнере он считался крупнейшим приютом для своего времени, и насчитывал тридцать три воспитанника, одновременно проживающих под одной крышей. Помимо учеников, здесь так же постоянно находился состав из десяти преподавателей,восьми служанок и шести сторожей – небывалый размах в те года. Сперва «Бог есть любовь» считался учреждением закрытого типа, с разрешенным ночлегом, однако после одна тысяча восемьсот двадцать шестого года, в нем было разрешено постоянное проживание детей. Основным контингентом воспитанников были бездомные и сироты, калеки и больные. Детей разделяли на группы и отбирали в соответствующие их возрасту классы перед началом обучения.
Находящийся под протекторатом католической церкви, приют долгое время почти не разнился с работным домом, пока местное самоуправление не гумманизировало законы, и детский дом не перерос в подобие пансионата. Число воспитанников достигло к тому времени уже сорока шести человек, и в будущем, грозило только увеличиваться – для Глекнера тогда были непростые времена. Логично предположить, что фонды церкви уже не могли содержать столь затратное предприятие, и приют перешел в руки собственника – известного купца Рудольфа Курцмана, славящегося в городе своей набожностью и щедростью. Приют, до этого времени существующий только на пожертвования, и некоторое снабжение церкви был несколько перестроен и переконструирован в одна тысяча восемьсот тридцать первом году. После окончания ремонта, Курцман внес ряд изменений в правила приюта, позволив принимать детей не младше шести лет, которые оставались там до пятнадцати.Была введена программа обучения, принятая для одноклассных сельских школ. На территории приюта были созданы ремесленные классы и училища. Однако, большинство воспитанников, как показала практика, выходя из детского дома не завершали периода обучения, и как следствие, не получали ремесленных навыков.
Не смотря на то, что теперь приют оказался во владении собственника, церковь оказывала прямое влияние на воспитание и дальнейшее трудоустройство учеников. Таким образом, люди, вышедшие из стен вышеупомянутого заведения, занимались стройкой, сельским хозяйством или прибивались к ближайшему монастырю.
Так продолжалось до одна тысяча восемьсот семьдесят шестого года, когда Рудольф Курцман скончался от туберкулеза в местном госпитале в возрасте шестидесяти семи лет. Погребением его тела занималась супруга Курцмана – Карин Курцман, ставшая полноправной владелицей после смерти мужа. В ближайшее время после этого штат прислуги и коллектив воспитателей был переформирован, а количество учеников, выросшее до пятидесяти пяти, сократилось до тридцати. Причиной этому стала нехватка финансирования. Поэтому, когда в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году, органы местного самоуправления констатировали аварийное состояние помещения, Карин Курцман закрыла приют, перепродав дом и участок доктору Альвину Гуммелю, приехавшему в Глекнер для развития собственного дела. Здание было предназначено под снос и капитальный ремонт, а воспитанники детского дома распущены. О дальнейшей судьбе ни одного из них ничего не известно»

На этих словах повествование обрывалось и Доминик сосредоточил свое внимание на дальнейшей истории Глекнера, дошедшее вплоть до Второй Мировой войны. О приюте больше не говорилось ни слова.
Он безрезультатно перелистал еще два толстенных тома, содержащих хронику города, но натолкнулся только на три упоминания:
«1885 год. Промышленник Альвин Гуммель встречается с представителем мэрии в Глекнере.
«1886 год. Сиротский приют переходит во владение герра Альвина Гуммеля».
«1887 год. Народное восстание, названное «Ночь отмщения». Смерть Альвина Гуммеля».
«Ночь отмщения, - подумал Доминик, перечитывая записи снова и снова, словно пытался найти там некий сакральный смысл, - Что же такое могло произойти в Глекнере, раз это вызвало такие народные недовольства? И почему смерть Гуммеля связана с этим событием? И разве, Бергман не говорил мне, что Гуммель прогорел и покинул город, а дом передал властям? Или это мне тоже, всего лишь кажется?»
Он спешно набросал на страницы дневника интересующие его фамилии и даты, взглянул на часы, приблизился к столу управляющей. Спросил, нет ли других книг по истории города, где повествование было бы более подробным и открытым, но получил только отрицательный ответ. Что такое «Ночь отмщения» управляющая тоже не знала, и посмотрела на Доминика, как на городского сумасшедшего.Поблагодарив ее за помощь, Доминик покинул библиотеку, переполненный мрачными и смутными предчувствиями.
17.
…Воздух был тяжелым, влажным. Пахло мокрым железом, сыростью и землей. Должно быть, где-то прохудилась труба, подающая в механизмы пар, и теперь горячая струя хлестала наверху, высоко под потолком, сбрасывая избыточное давление, как порванная артерия, отхаркиваясь кровью. Пол мокрый, залит водой или чем-то похожим на воду. В лужах отражается блеклый свет оранжевых ламп на стенах. Лампы непрерывно гудят. Истерично воет пар. Где-то дальше, в глубине слышен бесконечный лязг и грохот изнемогающих механизмов, порождающий мелкую дрожь. Что-то движется по конвейерной ленте, что-то хрустит под неумолимой гидравликой прессов, что-то ссыпается в широкое жерло шахты, звеня, как битое стекло. Машина продолжает работать, будто Левиафан, пожирающий все живое, что встретит на своем пути. Поскрипывают металлические валики, потрескивает расшалившееся электричество за запотевшим стеклом, дребезжат обломки породы.
Стены кирпичные. Тяжелые, массивные, прочные. Переплетение проводов, будто клубок змей, оплетается вокруг высоких бетонных колонн, поддерживающих аркообразный потолок. Настолько высокий, что его невозможно различить в ослепительной темноте над головой. Темнота дышит, накатывается волнами, затекает в трещины и щели. Темнота густая и пористая, как губка.
Помещение огромное. Не зря было принято решение снести перегородки между комнатами, чтобы освободить рабочее пространство. Ящики вдоль стен полны сырья для производства готового продукта. Один рабочий – совсем еще ребенок, отчаянно возится с лопатой у горы черного шлака на полу. Руки его обвиты бинтами, лица не различить, но горят огромные светлые глаза. Трое его сверстников непрерывно выносят ведра с грязной застоявшейся водой, слитой из охладителя центрального клапана. Спины сгорблены, лица поникшие. В глазах первобытный страх. У стен три высокие тени. Охранники с маленьким, будто игрушечными ружьями следят, чтобы ни одна минута, отданная на производство, не была потрачена напрасно. Вчера им пришлось пристрелить двоих, когда один из мальчишек упал с верхней балки, прочищая воздуховод. Он упал ровно на бедро, зацепившись ногой за переплетение проводов, благодаря чему, берцовая кость вышла наружу. Его приятель кинулся помогать, не смотря на приказ надсмотрщиков вернуться к разгрузке угля для основной печи. Он проигнорировал и второе предупреждение. Третьего уже не было. Тогда они выстрелили. Резко. Все вместе. Четверо сорванцов позже отнесли трупы товарищей к выходу из цеха, сложив тела на старые доски. Делали это размеренно и привычно, монотонно и слажено – такое занятие превратилось в настоящую рутину.
Несколько дней назад, один из малолетних работников застрял в трубе вентиляции, возле выхлопного клапана сброса давления главного котла. Когда вентиль повернули, его крик никто не услышал, зато по всему заводу пронесся запах переваренного мяса и сырой ткани. После этого, то, что от него осталось, доставали баграми, и унесли в двух ведрах.
Натужно скрипят вентили, гремят отодвигаемые засовы, грохочут тяжелые кованые решетки, открывая жадную алую пасть топки.Двое мальчишек сбрасывают в огонь тяжелые холщевые мешки, полные отходов производства. С мешков течет, но сейчас никто не обращает на это внимания. Необходимо восстановить упавшее давление, или производство может остановиться. А этого допустить никак нельзя.
Парнишка с лопатой бежит в дальний угол цеха, возвращается обратно с тяжелой стремянкой, под пристальным взором охранников. Двое ребят помогают ему дотащить ее до стены, разложить ее, и ровно установить. Высота труб в центральном отделе слишком значительная – больше шести– семи метров. Свет тусклых переносных ламп, которыми пользуются рабочие не добивает до того места. Мальчишке придется работать в темноте, ориентируясь только на слух. Паровые трубы раскалены и рабочий надевает рваные грязные перчатки, обматывает руки тряпками, завязывает их толстыми веревками, чтобы те не соскользнули. Едва ли это поможет ему при той силе давления, с которой придется иметь дело. Мальчишка подчиняет беспрекословно. Это работает, как инстинкт, отключая все сигналы рассудка, даже банальное самосохранение. Все равно он умрет. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через день. Не от раскаленного пара, так от пули охранника. Самый стойкий из рабочих продержался, кажется, больше трех недель. Потом его зажевало в механизм переработки и другим пришлось доставать его по кускам. На то, чтобы убрать следы полностью, потребовалось не меньше трех дней.
Мальчишка лезет наверх неуверенно и опасливо. Гудят безразличные оранжевые лампы, скрипят детали машины, ревут открытые топки. Двое его приятелей помогают удерживать лестницу вертикально, не позволяя опрокинуться и упасть. На их лицах смешиваются усталость и страх, точно краски на палитре. Затем примешивается серая безысходностьи бесцветное принятие. Кто-то должен залатать эту дыру в механизме, вставить трубу на место, и если это не сделает парнишка под потолком, это сделает следующий. А если не справится и он, его место займет третий, четвертый, пятый – ресурсы почти не ограничены, и можно распоряжаться ими так, как сочтется нужным.
Дрожащий свет электроламп, дезориентирует, слепит, набрасывает тени на углы помещения, как рваные простыни. Кружится красный отблеск тревожной сирены, указывающей на неисправность главного механизма. Стучат прессы, натужно воют вентиля, ревет пламя, вгрызаясь в побелевшие угли. Пять пар глаз неотрывно наблюдают за рабочим, поднявшимся под потолок центрального помещения. Двое мальчишек и трое охранников. Лица белые в этом свете, словно лица манекенов и фарфоровых кукол. Теперь на них нет даже эмоций – безжалостная темнота сжирает их одну за другой.
Оглушительный вопль боли звенит под крышей цеха, гремит на камнях падающая стремянка, удар рухнувшего тела кажется громче рокота машины. Парнишке не повезло – обломок трубы обварил его лицо и руки тугой струей пара, отделяя плоть от костей и превращая верхнюю часть головы в чудовищную пузырящуюся маску. Белки глаз, надо полагать, успели свариться еще там, наверху, даже до падения на землю. Крик искалеченного не стихает. Он становится выше, звонче и пронзительнее, держась на одной ноте лопнувшей скрипичной струны. Вой невыносим настолько, что даже безмолвствующей охране становится не по себе. В руку левого надзирателя ложится цевье винтовки, оглушительный выстрел ставит точку воцарившейся тишиной.
Дымящееся дуло медленно поднимается вверх, указывая застывшим в ужасе мальчишкам на разорванную паровую трубу высокого давления. Дрожащие руки поднимают опрокинутую стремянку и ставят ее к стене. Подоспевшие рабочие выносят из цеха обезображенный труп мальчишки с размозженной от выстрела головой. Двое рабочих снова держат лестницу.
Место убитого, как обычно, заменяет следующий.

18.
Через три дня Лилли закончила работу над скульптурой, и Доминик был вынужден признать, что на этот раз она превзошла даже саму себя. Прежде, на сотворение очередного монумента, Лилли тратила от трех недель, до нескольких месяцев, теперь же она управилась за восемь-десять дней. Посреди ее кабинета высилось вылепленное из белой глины изваяние, изображающее улыбающихся ее и Доминика, нежно держащихся за руки. Лилли всегда с фотографичной точностью передавала движения, формы, особенности и малейшие детали, но сейчас скульптура показалась Доминику почти живой. Конечно, до завершающей стадии было еще далеко – фигура перед ними была только законченной заготовкой. Глиняная основа – только каркас будущей статуи, первоначальный вариант. Быть может, для профана, такой черновой работы было бы достаточно, но точно не для Лилли, которая любила во всем абсолютную точность и перфекционизм. Высохшая глина становится очень хрупкой и ненадежной, поэтому, как настоящий скульптор – форматор, Лилли собиралась перевести изначальную скульптуру в гипс. Гипс надежен. Он затвердевает, превращаясь в плотную массу. Его разнимают на части, вынимают глиняный наполнитель и гипсовую форму обрабатывают изнутри специальным химическим раствором. Форма собирается обратно и в нее наливают, будто в чашу, жидкий гипс. Затем выливают, наполняют снова и так повторяют до тех пор, пока необходимое количество наполнителя не сохранится внутри. Верхний слой скульптуры снимают, как ореховую скорлупу, получая практически готовую статую. Затем, конечно, предстоит немного откорректировать результат работы, но много времени это не займет. Доминик никогда не знал всех тонкостей этого искусства и разбирался в нем только поверхностно, но это не мешало ему застыть в восторге, пораженному точностью своей глиняной копии.
-Великолепно, - выдохнул он, обнимая Лилли за талию, - Лучшее из того, что ты делала. Это просто невероятно!..
-В этом доме мне очень легко работать, - Лилли улыбнулась, обняла супруга в ответ, глаза ее сияли, - Хочу поставить ее в детской, когда появится наша малышка. Знаешь, Доми, я так счастлива, что мы здесь. Этот дом – лучшее, что случалось с нами, правда?
-Правда, - отозвался Доминик, и почему-то ему показалось, что он не солгал.
***
К концу этого дня, Доминик уже закончил с оклейкой обоев и частью пола будущей детской комнаты. Помещение, выбранное Лилли, понравилось ему сразу же. Достаточно просторное, чтобы разместить колыбельку, несколько шкафчиков и пеленальный столик, но не такое огромное, чтобы размер поглотил весь уют. Широкие окна заливали днем помещение ярким белым светом, а ночью вздрагивали ветви озябших деревьев, осыпая снег, как сказочное конфетти. Работа шла легко и просто, словно не требуя никаких усилий – последний раз он трудился так настойчиво и вдохновлено в медовый месяц шесть лет назад. Доминик чувствовал себя счастливым, сам не понимая почему.
Какой ключ открывает будущую комнату их дочери он не знал и никак не мог запомнить, но всякий раз, когда он хотел ее найти, ключ подходил к скважине и дверь сама собой распахивалась, открывай он ее даже в разных концах коридора. Доминик привык к метаморфозам пространства – его собственный кабинет дрейфовал по дому от западной части к южной, всегда находясь там, куда он шел – очень даже удобно, как он решил, в конце концов. Тем более, что теперь он ежедневно наслаждался новой коллекцией картин, а однажды обнаружил выставленные чучела, выполненные искусным таксидермистом. Сегодня в кабинете появились вытянутые дубовые полки со старинными книгами, а вчера – целый бар, блестящий матовым стеклом при свете томных абажуров. Иногда комната Лилли оказывалась прямо через стену, иногда их разделяла кухня, иногда спальня, а однажды, две комнаты слились в одно целое, что его немало позабавило. Страх перед неизведанным прошел, сменившись покоем и очарованием, таким же настойчивым и сильным, как ужас до этого.
Еще через день, а может, через неделю, его уставший разум перестал отмечать мелкие детали и осознавать нелепые странности творящиеся вокруг, а Лилли и вовсе не обращала на это внимания. Недавно их спальня превратилась в огромный цветник, полный голубых роз и пионов, а позавчера возникли витые канделябры и зазвучали нежные скрипки. Лилли утверждала, что так было всегда, а Доминик просто расхохотался, вытирая слезы, выступившие на глазах.
«Если ты сошел с ума и счастлив, - думал Доминик, собирая рулоны розовых обоев и укладывая вдоль стены, - То в гробу я видал это гребанное благоразумие»
Голос внутри его головы упрямо молчал. Или ему было нечего возразить, или он давно покинул своего владельца, но Доминик был этому даже рад. Около недели назад он перестал обращать внимания на мобильный телефон, и теперь он валялся разряженным в углу его кабинета, соседствуя с мусорным ведром и кейсом для бумаг. О работе Доминик даже не думал, и упорно не желал вспоминать – всепоглощающий покой и безграничное счастье действовали на него не хуже наркотического опьянения. Но куда наркотикам было до этого дома, где царили только любовь и гармония.
«Бог есть любовь» - любил повторять Доминик теперь. И эта фраза делала его невероятно счастливым.
Он сложил рулоны обоев у стены, даже не задумываясь о том, откуда они возникли, ведь строительных магазинов он не посещал вовсе, отряхнул руки, поправил рубашку и открыл дверь в пустынный серый коридор. Тот час под его ногами возникла изумрудная ковровая дорожка, которая покатилась вперед, занимая свое привычное место. Стены обретали краски, возникали из пустоты чудесные картины, проступая на обоях из мутных черных пятен и раскрываясь, как будто цветы. Заиграла легкая бравурная мелодия, невольно вызывая широкую улыбку. Загорелись лампы по краям, вспыхнули свечи в канделябрах, когда он не спеша отправился в кабинет Лилли, любуясь своим обновленным прекрасным домом.
С каждым его шагом пространство вокруг менялось и расцветало. Сглаживались пошедшие от сырости пузырями обои, затягивались рваные раны осыпавшейся штукатурки на стенах, ярко затрещало пламя погасшего еще несколько дней назад камина, стоило ему подойти ближе. Доминик двигался вперед, словно во сне. Движения казались медленными и смазанными, словно в фильме кто-то убавил скорость воспроизведения, но это даже убаюкивало его. Теперь у Доминика не было проблем со сном, потому что отныне он просто не спал. Сон не требовался его постоянно бодрому и отдохнувшему телу и разуму. Он постиг гармонию человеческого счастья, рядом с которой все иные удовольствия жизни меркли и казались совершенно ничтожными. Все, что находилось за границей комнат их дома и заросшего деревьями участка стало неважным и абсолютно пустым.
Доминик шел вперед, любуясь красотой анфилады. Найти кабинет Лилли он мог в любой момент, открыв ключом каждую подвернувшуюся комнату, но сейчас он хотел немного развеяться и насладиться моментом крошечного триумфа, которые дарил ему этот Дом. Именно так. Дом. Дом с большой буквы!
«Мне надоел этот цвет, - приказал он Дому, указывая взглядом на нежно-голубые оттенки стен и бутоны цветов, вырастающих прямо под потолком, - Я хочу что-то более яркое, жизнерадостное, эксцентричное. Сделаешь это для меня?»
Он даже не успел толком подумать об этом, как стены запестрели сочными красками, переходящими в ослепительный блеск золота. Проступили из темноты витые арки, упираясь в сферический потолок, окна засверкали яркой витражной мозаикой. Зазвучал нежный,как поцелуй любимой, детский хор, вызывая экстаз, близкий к блаженству.
«Прекрасно, - думал Доминик, замерев на месте, - Просто прекрасно. Бог есть любовь. Спасибо тебе, Дом. Теперь я хочу, чтобы это увидела Лилли. Открой мне ее кабинет»
Ближайшая к нему дверь с легким скрипом отворилась, брызнув липкой темнотой. Доминик вздрогнул, снова приходя в себя ото сна, уставился на черный проход, пустой и безжизненный, словно глазница мертвеца. Не показалось ли ему, что хор, воспевающий Бога, стал немного тише, а краски уже не слепят небесной красотой?
-Ты уверен, что я должен идти сюда, Дом? – сказал Доминик вслух, и внезапная тревога показалась ему глупой и лишней, - Что это за место?
Белая дверь скрипнула, распахнулась еще шире, будто подталкивая шагнуть вперед.
***
Когда Доминик пришел в себя, то осознал, что стоит посреди погруженного в полумрак чердака, ежась от порывов холодного ветра, врывающегося в раскрытое окно. Или буран на улице усилился, или он сам открыл шпингалеты, чтобы впустить в сморщенные легкие Дома как можно больше свежего воздуха. В правой руке Доминик сжимал связку ключей, в левой – бесполезно щелкал пультом регулирующим освещение. Странно, что он не заметил, как в доме неожиданно не стало электричества, и все кругом заполонила оглушающая темнота. Он боязливо оглянулся назад, словно опасаясь, что тень набросится на него со спины, после чего попытался сбросить сковавшее его оцепенение.
«Господи Боже, как я мог оказаться здесь… - лихорадочно соображал Доминик, воюя с промозглым ветром, упиравшимся в створы окна, - Я ведь помню, как шел по коридору. Как распускались цветы, как звенел хор…»
«Или это все ты сам себе придумал? – холодно поинтересовался голос внутри, и Доминик вздрогнул, словно от резкого звука, - Сколько дней ты уже стоишь на этой мансарде? Сколько дней назад ты приехал из города после библиотеки? Вспомни, когда ты последний раз принимал пищу, курил, пил? »
«Я прибыл из города на той неделе, - медленно рассуждал Доминик, ощущая, как дрожь стремительно переходит в судороги, - Я обустраивал детскую, Лилли заканчивала работу над нашей скульптурой… Я не помню. Я ничего не помню»
«Как давно ты стоишь здесь, на холоде, в темноте, в доме без света и тепла, Доминик? – заинтересовано спросил голос, и помедлив, добавил – Как ты думаешь, как долго человек может продержаться без пищи и воды? Не больше трех-четырех дней, как мне кажется».
«Не может быть! – прокричал Доминик неслышно, кинувшись к люку в полу, - Это все нереально! Мне нужно назад, в свет! Там, где розы!»
Черный провал люка оскалился на него узкими сегментами лестницы. Значит, это правда. Он поднялся по ступеням, вошел в густую темноту, где так и остался. А что же Лилли? Она же ищет его. Но сколько времени прошло с тех пор, как он оказался здесь? Дни? Часы? Минуты? Доминик ощутил, как сводит его желудок, а к горлу подбирается липкий комок.
«Думай, Доминик, - сказал холодный голос логики в его голове, - Ты же не зря оказался здесь. Думай. Соображай. Зачем-то Дом призвал тебя сюда».
-Что? Да здесь же ничего, кроме старой рухляди! – проорал Доминик истерично, слыша, как собственный голос отражается эхом от стен, - Мне нужно вниз, к Лилли!
«Именно. Ничего, кроме старой рухляди, - подтвердил кто-то внутри него, - Так что ты хотел найти здесь, в этой темноте? Зачем шел сюда?»
-Письма… - проговорил Доминик и перед глазами, словно на не настроенном кинопроекторе забрезжили тусклые воспоминания, - Письма, в которых есть история Дома. Где им быть, как не здесь, там, где никто не увидит. Те письма, которые я видел тогда, в первый раз на чердаке. Когда нашел тот снимок!..
«Время, - ответил холодный голос, - Его осталось слишком мало. Тем не менее, ты пришел сюда. Так действуй»
19.
Черные ступени ведут все глубже. Сегмент за сегментом, спираль за спиралью, этаж за этажом. Они блестят от влаги, скрипят под подошвой высоких ботинок, звенят набатным звоном от подбитых каблуков. Глубина не слишком большая, но достаточная, чтобы разместить здесь цех переработки. Его необходимо прятать внизу, от чужих глаз, от чужих ушей и чужих носов. Вонь стоит здесь невероятная. Пахнет каленым железом, гниющей плотью, грязью и дымом. За витыми решетками слева - генеральные котлы, поддерживающие в сердце Дома нужную для экспериментов температуру. Пароотводящие трубки – вены старого приюта. Они поднимаются из под земли, оплетают мастерские и уходят в жилые помещения, связываясь в узлы и уползая в стороны. Здесь дежурят шестеро рабочих. Все, как один, воспитанники старого приюта. Им еще нет и тринадцати лет, поэтому с поддержанием тепла проблема. Не выдерживают тяжелой физической нагрузки. Воздух разрежен. Температура сводит с ума.
Брать для этой работы взрослых нет никакого смысла – слишком опасно. Эта работа сверхсекретна, и ширма приюта для несовершеннолетних сирот помогала сохранить необходимое в тайне. Теперь здесь стоит крошечная фармацевтическая фабрика. И открыт небольшой лазарет. Кто здесь станет искать неблагополучных и сирот? Идеальное место для проведения эксперимента. Детей не найдут. Все они, как овцы на бойне, и не смотря на то, что в их венах нет наркотика, никогда не осмелятся ослушаться и бежать. Страх – великая сила, особенно, если им владеть, как ловким инструментом, с большим мастерством. Вчера стало известно, что Дом решил отстроить новую комнату в южном крыле. Никто не видел, как это происходит, но возник фундамент, поднялись стены, проступил дверной проем. Дом растет, как всякое живое существо. Любой камень – клетка организма. Пусть Дому не хватает опыта и разума – сейчас, он как дитя, недавно вышедшее из утробы матери. Он еще не отдает отчета в том, что творит. Как любого ребенка его следует взрастить, обучить хорошим манерам и дать подобающее образование. Так пусть кормится чужим опытом и чужими знаниями.
Из взрослых здесь только охрана. Двадцать два человека, выставленных на разных этажах для постоянного наблюдения и безопасности. Когда они еще были пациентами госпиталя, им выкололи глаза и вырезали языки, так что о сохранности тайны можно не беспокоиться. Сыворотка контроля, очень сильного синтетического наркотика, привезенная из одной далекой страны, превращает их в надежных и расторопных слуг. Две дозы на взрослого, одна на ребенка, половина – для цепных псов, которые охраняют приют среди древнего парка. Процедура ежедневная – ровно в полдень и ровно в полночь. Сыворотка уничтожает личность и мыслительные процессы подопытного, так что дозволить им следить за ходом производства невозможно. Почти что мертвые, они помнят только о приеме пище и сне. Некоторые сохраняют базовые знания обращения с оружием, но не более. Им раздали винтовки, но большинство не помнит, как стрелять. Куда им регулировать Дом. Здесь нужна крепкая рука.
Возле цеха переработки гнилью и разложением несет намного сильнее. Трупы бывших рабочих уложены в вагонетки и брошены в просторные деревянные ящики, напоминающие гробы. Здесь пристреленный рабочий, здесь, в мешанине из крови и костей – бедолага, угодивший под пресс, дальше – погибший смотритель, окунувшийся лицом в топку центральной печи. При такой температуре распад тела значительно ускорен, а значит, тела полны червями и насекомыми. Это не слишком влияет на эффективность эксперимента, но сильно бьет по эстетическим чувствам.
Дети разгружают ящики, выбрасывают гнилье в огненную геенну за решеткой, проталкивают ее все дальше с помощью длинных багров и шестов. Все, что не получается сжечь, хоронится тремя этажами выше. Так вышло и с неудачными результатами эксперимента. Восьмерых воспитанников захоронили прямо в земле приюта – по одному трупу на одну комнату. Это должно дать свой эффект, и рано или поздно принести плоды. Сжигать все отходы производства в печи – слишком боязно. Смог горящей плоти и костей привлекает слишком много ненужного внимания. Здесь уже как-то побывал судебный пристав. Теперь он кормит червей в одной из коробок.
Сердце Дома стучит и пульсирует, перекачивая гниющие трупы, пар, кровь и чужие смерти. Стук равномерный и успокаивающий. Можно заставить его биться сильнее, станцевать чечетку, но сейчас это ни к чему. Эксперимент еще не закончен.
Система вентиляции – легкие Дома. Тяжелые лопасти вращаются среди хитросплетения металлических труб, прогоняя воздух все глубже и напористее. Если прислушаться, то можно различить храп Левиафана, готового пробудиться от многовекового сна.
Насыщение неодушевленного предмета душами умирающих или уже умерших. Прошедших разные степени смерти от момента гибели, до почти полного разложения. Вот в чем сам фокус.
Фабрика, расположенные под ней помещения, полные механизмов и деталей – это мать моего нового дитя. Выдержать необходимую температуру, передать ее, по трубам, прямо в Дом, насытить пар энергией обреченных, напитать ею каждый камень. Пробудить от смерти то, что живым никогда не было.
То, что задумано, переворачивает все законы биологии, физики и религии. Сплав из плоти, металла, дерева и бетона пошатнет научный мир, когда обретет собственную жизнь. Любовь к науке и жизни – вот, что двигает прогресс и не дает ему ржаветь на месте.
Бог есть любовь. Но что будет, если окажется, что это любовь съела Бога?

20.
Доминик с содроганием читал архаичный бисерный почерк, которыми были усеяны листы старинных писем. Он спешно ломал печати, вытягивал бумаги, пробегал по ним глазами, сминал и отшвыривал в сторону, медленно, но верно понимая, что сходит с ума. Нехотя и лениво, словно свет, пробивающийся через плотную ткань, перед ним вставала картина абсолютного ужаса, поселившегося в этих стенах.
«Тридцать первое октября. Сегодня я использовал двух юношей в возрасте двенадцати и пятнадцати лет. Они физически здоровы, но очень напуганы, - читал он с содроганием, не смея верить собственным глазам, - Как и в любом молодом организме, жизненная сила практически не израсходована. При должной обработке их тел необходимыми реагентами А и С, о которых я говорил выше, можно добиться полной кумулятивности и постепенной отдачи энергии, связанной с понижением температуры тела».
«Третье ноября. По приблизительным расчетам, на полное оживление Дома (в дальнейшем Объекта) с приобретением всех задуманных функций, потребуется от пятидесяти до ста живых тел. (В дальнейшем аккумуляторов). На данной стадии производства загружено уже больше двадцати аккумуляторов, а отходы производства закопаны под каждой комнатой для увеличения площади активной почвы. Сегодня Объект впервые смог самостоятельно продемонстрировать свои первые умения. Реакция слишком слаба – Объекту требуется больше пищи, чем я считал изначально»
«Восьмое ноября. У южного и северного крыла выросли три новых комнаты всего лишь за две ночи. Я могу с уверенностью заявить, что Объект запоминает время и объем корма, выработав что-то вроде безусловного рефлекса.Каждая новая комната – кенотаф, могила, или если говорить более образно – чаша, место для пищи, ниши для аккумуляторов. Залы, выстроенные Объектом состоят из разрозненных кусков породы, деревянных бревен и человеческих костей – сооружение хлипкое, что демонстрирует недостаточный опыт Объекта. Проверяю, как зависит размер новых комнат от объема аккумуляторов».
«Тринадцатое ноября. Добился успеха в размере потребления органической субстанции, прошедшей все степени разложения.Действует несколько хуже, чем активная органическая субстанция, но результат виден налицо. Попробую использовать вместо гуманоидов более простых животных»
«Шестнадцатое ноября. Могу заявить, что по мере роста и насыщения, Объект начинает обладать своеобразным разумом. Скорее всего, это комплексный результат памяти поглощенных аккумуляторов, сумма выражения из сорока семи слагаемых, прошедших разный жизненный путь. Объект пытается общаться посредствам внушения мыслей и внедрения ярких цветных изображений. Нет четко выделенного «Я», как и у всякой формирующейся личности на моменте развития»
«Двадцать второе ноября. Осознание собственного «Я», как целостной личности. Попытка общения через тактильные и обонятельные ощущения. Весь день в доме пахло розами, а на фабрике стоял запах свежесваренного кофе. Возвел еще четыре комнаты под восемь аккумуляторов, при этом – два цокольных помещения. Стены прочные. Крыши увиты цветами. Сегодня аккумуляторов отправлено Объекту больше, чем подготовленных им могил. Жду результата»
«Двадцать шестое ноября. Первое звуковое общение. Объект пытается подражать знакомым голосам и мелодиям. Весь день крутил пластинки Моцарта и Штрауса, разместив патефоны в шести разных залах дома. К восьми часам Объект транслировал их без перерыва на протяжении получаса самостоятельно. Мелодия, хоть и смазанная, но угадывающаяся. Звуки слышали даже рабочие, значит, он может оказывать одинаковое воздействие на людей, обладающих разным уровнем интеллекта. Завтра считаю необходимым закрепить успех своего предприятия. Различная музыка будет играть с полудня до полуночи в двадцати разных комнатах. О результатах эксперимента напишу позже»
«Тридцатое ноября. Суммарный опыт пятидесяти трех аккумуляторов приносит свои плоды. Я решил воздержаться от ежедневной подпитки Объекта свежей энергией, чтобы отследить его реакцию и посмотреть, к чему это может привести. Объект ждал два дня, а после, перешел к решительным действиям. Попытки общения через внушение мыслей и реалистичные галлюцинации свели шестерых рабочих с ума. Они были отправлены в сердце Объекта, где его влияние наиболее ощутимо. Как стало известно из наблюдений, Объект создавал настолько удачные и правдоподобные образы, что двое из них увидели своих матерей, один встретился с братом, а трое услышали ангельское пение. Меж тем, Объект успел выстроить за минувшие сорок восемь часов две комнаты с широкими трехместными могилами. Отправил рабочих как раз туда. Объект заслужил поощрение»
«Четвертое декабря. Сегодня был в городе. Глекнер просто кишит свежими грязными сплетнями о моем предприятии на окраине. О, глупцы, если бы вы только знали, о чем говорите! Возможно, я был недостаточно осторожен в последние недели, но мне требуется свежий запас трупов, чтобы продолжить эксперименты. Говорят, людей беспокоит дым, идущий от фабрики, а местная церковь требует расследования, ссылаясь на запах серы и гнилья. Вот ведь бред! Как можно жить в одном обществе с этими первобытными ублюдками? Но жить необходимо. Мне нужно топливо. Последнего воспитанника приюта я лично отправил в сердце машины, питающей Дом, потому что больше это делать некому. Мои ресурсы в этот раз слишком рано подошли к концу. Отправил в людские могилы собак, что стерегли двор. Но после наркотика в них почти не осталось жизни. Дом голоден и требует пищи. Весь день изводил галлюцинациями. Отправился в район ночлежек и борделей. Если смогу набрать пару десятков нищих, можно считать, что проблема решена»
«Восьмое декабря. Установлено, что для лучшего насыщения Объекту необходим аккумулятор, пребывающий в душевном покое. Весь день занимался вакцинацией портовых шлюх и нищих, вкалывая седативные вещества и эйфорины. За тридцать один час появилась единственная комната с глубокой могилой. Отправил туда всех четверых. Теперь из окон дома звучит Бах. Или это Объект так благодарит меня, или это только мне кажется. Важное наблюдение – Объект оказывает большее влияние на представительниц женского пола. Проверял на шести проститутках возрастом от пятнадцати до тридцати семи лет. Галлюцинации, как правило, более яркие и продолжительные, а процесс осознания почти мгновенен. Вероятно, это как-то связано с женской функцией деторождения, но пока не могу связать все воедино и выстроить конкретной логической цепи. Продолжаю исследование»
«Пятнадцатое декабря. Приходил полицейский патруль. Кажется, церковь и мэрия взялись за меня всерьез. Не открыл ворота, ибо это моя единственная преграда. Охранники и собаки давно гниют в земле под домом, а дети отправлены в печь шахты или погибли на производстве. Последний отряд бездомных и проституток, нанятый мною в портовом квартале этим утром лег в могилу. Дом потребляет больше, чем я рассчитывал. Как было бы чудно, если бы весь Глекнер стал моим рабочим столом, а все его жители – подопытными крысами!»
«Двадцать первое ноября. Дом голодает больше шести дней. Гулял по его саду, возникшему на месте кухни, заглянул во внезапно появившуюся лабораторию, полную алхимического оборудования, известного по старым книгам. Осознаю, что это иллюзия, но не могу перестать восхищаться тонкостью и проработанностью морока. Надеюсь, что трудные времена закончатся со дня на день и у Дома снова будет корм. Интересно, насколько сильно развита сила его внушения и влияния? Как скоро Дом начнет порабощать и поглощать одиноких путников, путешествующих между городами?»
«Двадцать седьмое ноября. Сегодня люди церкви ломали мой забор, но так и не осмелились сунуться вовнутрь. Или истории обо мне так пугают народ, или мой Дом постарался над этим, но грабители так и не решились переходить границу участка. Слышу их голоса за окном, различал проклятия, когда спускался к сердцу Дома, чтобы поддерживать давление пара в трубах. Не испуган, а скорее заинтересован вопросом, когда плебеи и чернь начнут прямую атаку на эти стены? Вечно моя оборона продолжаться не может, но и тайно покидать Глекнер, махнув рукой на плоды собственных трудов, не хочу. Считаю дни и гуляю по улицам Вены, которую показывает мне дом в гостиной»
«Третье января. Проснулся от стука. Кто-то пытается вломиться через дверь, а кто-то еще разбивает окно. Не смотря на то, что на улице ночь, кругом светло, как днем, от полусотни факелов, которые принесли с собой эти напуганные идиоты. Кажется, моему пребыванию в Глекнере положен конец. Пишу эти строки с улыбкой: хоть дом сегодня пообедает. Рев толпы мешает слушать Штрауса, чья музыка звучит в этих стенах. Слуга Дьявола, демон, чудовище – как только меня не называли в разных городах и странах. Но ведь гораздо правильнее было бы назвать меня Богом, ибо я сам сотворил новую жизнь».
21.
Когда последнее письмо было дочитано, Доминик остекленевшими глазами созерцал глухую мертвую темноту. Он лихорадочно перебирал бумаги в лунном свете, листал документы, рвал в клочья конверты и швырял их под ноги, не в силах охватить рассудком весь тот кошмар, который ожил и зашевелился в древних стенах.
Старый приют на окраине. Полсотни воспитанников. Сумасшедшая старая сука, продавшая приют самому Дьяволу. Как там говорил Бергман? У этого дома необычная история? Вот уж и правда. Хоть тут он не солгал. Дом, живущий собственной жизнью. Темной и невообразимой, непонятной ни одному живому существу. Двадцать восемь комнат. Внутри каждой – могила. Черный подвал, где земля полнится трупами жертв диких экспериментов безумного ученого, вдохнувшего подобие жизни в старый особняк. Новые комнаты для новых тел. Приют стареет, пухнет, жиреет, разрастается, как раковая опухоль, паразитирующая на лице мира. Сколько трупов на самом деле лежат здесь, прямо здесь, под его ногами? Сотня? Две сотни? От подобных мыслей Доминик покрылся липким холодным потом. А что было потом, когда Гуммеля линчевали, а его работа была закончена? Кто потом жил в этом Доме? Можно ли верить словам Бергмана? Что говорил Вальц по этому поводу? У дома до этого времени было много хозяев, и каждый оставил там что-то свое. Лучше и не скажешь. Никто просто не покинул это место. Дом не отпустил их, отстраивая могильники для каждого нового жильца. Двадцать восемь комнат… сколько же людей приходило сюда, чтобы навеки остаться в этой сырой земле?
А как же быть с фабрикой, выстроенной Гуммелем, что стояла рядом с домом? Положим, что обезумевшие от ярости и страха палачи местного самосуда сожгли ее, но как же комплекс подземных комнат? Как быть с цехами и отделами? Неужели дом так разросся на человеческом мясе, что просто поглотил это место? Сколько же помещений он вырастил над трупами, как куст розы, выпускающий бутон?
У.М.Е.Р. Во всем виноваты они. Они отправили его прямо в пасть этого невероятного зверя. Бергман, Вальц, кто еще участвует в этом заговоре? Вот уж он покажет этим заносчивым ублюдкам, когда заберет Лилли и выберется отсюда. Он не просто пойдет в газеты. Он пойдет дальше. На телевидение. Во все суды мира. Дойдет до канцлера Германии, если будет необходимо. Все бумаги у него на руках, а состав почвы безошибочно укажет, что под домом массовое захоронение. Истинное кладбище под каменной кладкой. Все, на что это место способно – лгать и обманывать. Больше он не позволит себе вестись на такие глупости. Вот уж действительно, Ночь Отмщенья. Он им такое устроит, что Судный День покажется детским утренником, и сравняет это место с землей.
Ярость, поднимающаяся волнами, оказалась сильнее страха и теперь, Доминик трепетал от гнева. Мощным ударом он опрокинул бесполезные ящики, подняв в воздух кучу пыли. Раздался звон битого хрусталя, что-то загремело и протяжно ухнуло. Старый фотоснимок с видом на приют он с удовольствием запустил в стену, кровожадно оглядываясь по сторонам, ища любой предмет, который можно было схватить, бросить, растоптать и уничтожить.
«Успокойся. Не трать силы попусту, - заметил ленивый голос подсознания, - История еще совсем не закончена. Пусть даже ты докопался до истины, ты еще внутри Дома. Возможно, внутри желудка колосса, левиафана, чудовища, как больше тебе нравится. И теперь он переварит тебя, если не попытаешься выбраться наружу вместе с Лилли»
«Господи, почему я не мог прочитать эти письма раньше? – простонал Доминик, с трудом пытаясь восстановить дыхание, - Если бы я только знал… Если бы догадывался…»
«Ты догадывался, - просто ответил голос, - Но не мог сам себе поверить. Кто знает, почему ты не увидел эти бумаги тогда. Может быть, Дом не позволил? Или ты просто не посчитал это важным? Какая теперь разница. Проверь люк. Времени совсем мало»
Спуск на первый этаж был не просто закрыт. Он оказался заперт на ключ с противоположной стороны, и сколько бы Доминик не дергал за кольцо, в ответ раздавался только издевательский звон потревоженного металла. Он беспомощно огляделся по сторонам, в поисках того, что можно было бы использовать, как рычаг, и остановился на проржавевшей кочерге, сиротливо оставленной в углу чердака. Впрочем, пользы это тоже не принесло. Изъеденный коростой старый металл оказался непригодным для таких нагрузок, и Доминик перелетел через голову, когда кочерга с мелодичным звоном переломилась надвое.
Доминик чувствовал себя загнанным в угол, раненным,бессильным и бесконечно несчастным. Он снова бросился к люку, но после третьего удара бессильно отступил к стене, привалился к ней спиной и сполз на пол.
-Не любишь жрать несчастных, тварь, - процедил он, ощущая, что его ненависти и боли хватит не только растопить весь снег над Глекнером, но даже опалить небеса, - Переборчивый муд…
«Окно, - подсказал голос подсознания, снова приходя на помощь, - Всего лишь второй этаж. Двор завален снегом. Если повезет – останешься цел и невредим. Помни: в Доме Лилли. И одному Богу известно, что происходит сейчас внутри».
Шпингалет на окне поддался сразу же, и Доминик широко распахнул застекленные створки. Залитый лунным светом заснеженный двор казался таким далеким и нереальным, что Доминик пошатнулся. «Только иллюзия, - подумал он про себя, - Дом хочет, чтобы я думал, будто земля далеко. Дом боится меня. Я здесь хозяин. Будь мужчиной, хоть раз в жизни, черт побери». Он вздохнул полной грудью морозный воздух, позволяя успокоиться разгоряченному лицу и воспаленному мозгу. Поднявшийся ветер снова заскрипел в ветвях деревьев, словно наигрывая траурную мелодию.
«Сущая ерунда, - подумал Доминик, перевешиваясь через перила мансарды и перекидывая ноги, - Я просто обычный мальчик, который спускается с самой обычной яблони. Высота крохотная. Бояться нечего. Это легко. Все в детстве проходили через это…»
На самом деле, уверенность подвела Доминика, и он кубарем рухнул прямо в сугроб, подняв в воздух облако сверкающих снежинок. Упал не слишком удачно, на левый бок, но снег внизу достаточно смягчил падение, чтобы ограничиться не переломами, а синяками. Когда он выбрался из ледяной перины, снег забился под воротник рубашки, застрял под рукавами и запорошил лицо, но Доминик не обращал на это никакого внимания. Отплевываясь, он мрачно оглядывался кругом, судорожно соображая, что может быть с Лилли и где она сейчас должна находиться. Спальня, кухня, кабинет – едва ли она ушла в другие комнаты, прочно и надежно запертые на тяжелые навесные замки. Связка с ключами болталась у него на боку, а дубликатов не существовало вовсе. Если, конечно, ей не помог Дом…
Он встал во весь рост, закашлялся, шагнул было к крыльцу, но что-то заставило его оглянуться и посмотреть совсем в другую сторону. Сейчас Доминик ощущал, как забытый в момент опасности страх снова поднимает голову. И причина была тому более, чем ясна.
Вместо черного квадрата очищенной земли с возведенным фундаментом на правом крыле дома, была видна небольшая пристройка с широкими занавешенными окнами и покатой черепичной крышей. Милая, уютная, теплая могила. Но даже не это изумило и напугало Доминика. Сверху, на серебрящимся снегу, свешиваясь прямо к его ногами, медленно росли и распускались яркие синие цветы.
22.
Шум голосов все ближе. Звенят выбитые окна, грохочут тяжелые сапоги, раздаются вопли и яростные крики. Они ревут от ярости, вопят от негодования, молятся своим богам, хотя и не осознают сущности божественного. Толпой движет только толпа. Люди – это стадо безмозглых животных, которых можно вести исключительно на убой. Это биомусор нашего юного мира, где только изредка мелькают бриллианты гениев и сапфиры талантов. Вся наука существования в том, чтобы уметь различать и понимать эти проблески истинного знания, заточенного в хрупкие клетки из костей и плоти. Жизнь – привилегия, и не каждый может ее заслужить, не всякий может купить, не любой – обрести. Задача настоящего ученого, как созидателя, демиурга и творца в том, чтобы донести свое творение до следующих поколений. Не играет никакой роли то, каким тебя запомнят – героем, или злодеем. Создатель стоит выше понятий добра и зла. Прогресс – это запущенный механизм, быстрая река со стремительным течением, которую никак не может перегородить брошенный в нее камень. Прогресс нейтрален. Ни добра, ни зла. Есть только то, что мы постигаем сами. Плоть хрупка, но знание бессмертно.
Пламя факелов бросает красные отблески на стены Дома. Из окна мне видно, как одна часть толпы устремилась ко входу в особняк, другие направились к фабрике. Интересно, какова будет реакция толпы на обнаруженные обрубки тел, бочки сцеженной крови и высушенные у топки кости? А сотни обгорелых черепов в зале переработки? Жаль, что я уже этого не увижу – это обещало быть забавным. Старое сердце Дома, скрытое под толщей земли, система вентиляции и мастерские – что будет с ними, когда челядь доберется до них? Механизмы разрушат, железо отволокут на свалку, кости закопают, подземные этажи засыплют землей и от комплекса моих тайных лабораторий не останется ни следа. Эти двуногие животные слишком тупы, чтобы постичь все величие и значимость моих исследований, но у меня нет ни желания, ни времени просвещать их. В любом случае, все эти машины, механизмы, фабрики и мастерские уже изжили себя и теперь бесполезны. Дом ожил, и сможет автономно существовать, абсолютно не завися от сторонних вспомогательных систем. Чернь, как всегда, опоздала.
Теперь, подобная ситуация меня мало волнует. Я вдохнул жизнь полутора сотен живых существ в стены этого старого дома. Я подарил ему возможность дышать, думать, понимать и слушать. Я сделал больше, чем кто-либо для меня. Это мое новое наследие, которое останется даже тогда, когда эти плебеи меня разорвут на куски, как дикое зверье. Даже если они попробуют сжечь Дом и разворошить пепелище, Дом залижет раны, отстроит себя и поднимется из пепла снова, как феникс. Я создал маленькую вечность из камней и мертвой плоти – эта игра, и правда, была очень увлекательной.
Когда живешь в мире столько лет и видишь закаты и рассветы целых эпох, начинаешь думать немного иначе, и по-другому смотреть на окружающий мир. Меня порвут на части даже раньше, чем вскроется все то, что они называют преступлением против Бога и человека. Меня все равно убили бы и за меньшие прегрешения, отправь я в топку не сотню людей, но даже и половину десятка. Так почему я должен был останавливаться, если цена заплачена заранее? И цена эта была так высока?
Слышен хриплый лай собак, торопливая дробь шагов стучит по лестнице, как канонада.Если приглядеться, я смогу различить тени моих новоявленных палачей там, в конце коридора. Кажется, однажды люди уже убили Бога. Так почему они считают, что могут повторить эту ошибку дважды?
Смерть – это только название. Никакой смерти нет, и не существует. Естественный процесс перехода из одного состояния организма в другое. Никто же не называет смертью процесс превращения воды в пар? Ох, если бы смерть была Богом, я стал бы первым атеистом на этой земле. Мы со смертью давно знакомы. Меня уже убивали. И не единожды.
Тем не менее, все мое наследие продолжало и продолжает жить. Мой Дом уснет, чтобы дожидаться меня через века, может быть, даже тысячелетия. Это уже не играет никакой роли.
И не важно, как меня назовут потом. Как называли чудовищем в Венеции, как именовали монстром в Лондоне, как окрестили выродком в Америке. Альвином Гуммелем, Райнером Мельсбахом или Иоганном Вальцем – не все ли равно, какое имя будет у того, перед кем склонится каждый?
Для самого себя я останусь тем, кем был рожден под этим небом.
Богом. Первым Богом, сумевшим пережить этот мир.
23.
Входная дверь Дома протяжно заскрипела, когда Доминик, затаив дыхание медленно и осторожно перешагнул через порог. Аккуратно потянулся к выключателю на стене, безрезультатно пощелкал им, пытаясь разглядеть в плотной шелковой темноте хоть что-то, пробормотал проклятье. Он метнулся к окну, сорвал штору, чтобы взять в союзники хоть частичку лунного сияния. Серебристый свет вырвал из мрака кресло и письменный столик. Камин давно прогорел, и Доминик не помнил, когда разводил огонь его в последний раз. Он похлопал себя по карманам, вытянул на свет зажигалку, чудом не выпавшую во время вылазки с чердака, поднял со стола книгу «Остров Чудес», вырвал кипу листов и поджог их, как факел. Виктор Венцель укоризненно поглядел на него с обложки.
«Все равно твоя книга была дерьмовой, - признался Доминик, поднимая пламя выше, - Так что, не обессудь».
Гостиная пустовала. Длинные черные тени плясали по стенам, когда он двинулся в сторону коридора, ощущая, как страх медленно заползает под рубашку, ворошит волосы, застывает где-то в районе груди и живота острой ледяной глыбой. Молчащий Дом с интересом и азартом насмешливо наблюдал за ним. Тихо скрипели доски пола под ногой, где-то стучал ветер разбитыми ставнями, трещал огонь в руках, но его было слишком мало, чтобы разогнать тьму целиком.
Доминик осознавал, что шагает по трупам сотен своих предшественников, скалящихся гнилыми черепами в полуметре под землей, там, в подвале. Черный коридор показался ему могильником, средневековым склепом, древней гробницей, куда живым путь запрещен. Он внезапно подумал, что может различить шум мертвых голосов, плещущийся между белых каменных стен, как застоявшаяся вода в яме. Сладковатый запах разложения, Доминик мог поклясться, до сих пор висел в воздухе.
Он шел вперед, считая шаги, вслушиваясь в тишину и молотя кулаками в двери. Третья комната слева. Кажется, это был его кабинет.
Доминик надавил на ручку, поддал ногой, распахивая двери. Тот час в лицо ударил ослепительно белый свет. Вспыхнули лампы на стенах, загорелись свечи в канделябрах веселым подвижным пламенем. Яркие красные ленты спускались к его ногам прямо с потолка. Под ногами возник и распластался длинношерстный ковер, облупленные стены покрылись узором росписи и рядами винтажных картин. Старинный патефон, в углу кабинета, с треском запустил пластинку Штрауса. Доминик с ужасом и изумлением смотрел на проступающие надписи готическим шрифтом, поднимающиеся вверх и вниз, а то и вовсе, наползающие друг на друга «Бог ест любовь», «Он съел меня», и наиболее крупными буквами значилось «Добро пожаловать домой. Снова». Надписи витали перед его лицом, как настырные бабочки, задевая лицо, пробираясь под одежду и возникая перед глазами. Он испуганно отмахнулся от них, пересилив волнение, заглянул в кабинет, стараясь не обращать внимания на творящуюся вакханалию.
-Лилли! – рявкнул он, стараясь перекричать музыку, но ответа так и не получил.
«Зря стараешься, - подумал Доминик холодно, обращаясь к Дому, - Тебе меня не напугать. Отныне, я не боюсь тебя».
Свет иссяк так же неожиданно, как и появился. Музыка Штрауса грохнула напоследок и затихла. Черная и густая, как смоль, темнота набросилась на него из всех углов, заставив пошатнуться и выронить догоревшие листы прямо на пол. Доминик мутным взглядом обвел помещение, сплюнул под ноги, поджог новые страницы многострадальной книги, держа их перед собой, как Данко, несший свое пылающее сердце. Теперь Дом разозлился. Теперь можно ожидать всего, что угодно. Доминик ощущал это в воздухе. Чувствовал в глухой тишине.
Он спешно выскочил в коридор, захлопнул за собой дверь и медленно двинулся дальше, выкрикивая имя Лилли. Или она просто не слышала его, или ее здесь уже не было. Доминик осознал, что дрожит, когда открывал дверь спальни. Или того, что было когда-то их спальней, а теперь выцвело, померкло и изменилось.
Стены комнаты покрывала липкая пузырящаяся кожа. Словно обои, она была натянута неровными пластами друг на друга и прибита ржавыми гвоздями одна к другой. Куски сырого мяса, видневшиеся из под посиневших декораций, сочились густой кровью, непрерывно капающей на грязный пол. Вместо досок под ногами – ряды неровно уложенных костей, скрученных коряво, но надежно, поблескивающей проволокой. Они скрипели, ломались и уходили в стороны, когда он осмелился сделать первый шаг. Вместо окна взору открылся сочащийся гноем уродливый рубец от незажившей раны. Вместо кровати – полуистлевший деревянный гроб, набитый доверху отрубленными головами и кистями рук мужчин женщин и детей. Тусклый свет его импровизированного фонарика отражался в бесцветных мертвых глазах, раздваиваясь и играя. Но даже не это было самым ужасным. Весь кошмар заключался в том, что все, находящееся в спальне беспрерывно двигалось, шевелилось, сокращалось и дрожало. Хлюпала синяя кожа на стенах, булькал гной, выплескиваясь из рубца на окне, хор стонов и криков мертвых голов зазвучал безумной какофонией, возвышаясь и опадая.
Доминик застыл на месте, отшатнулся назад, захлопнул дверь и его вырвало. Он оперся лбом о ближайшую стену, пытаясь восстановить контроль над своим телом, но никак не мог победить мелкую дрожь.
«Не боюсь, мне не страшно, - повторял он, как мантру, скорее убеждая сам себя, - Бездарный ублюдок. Это все, что ты можешь? Дешевые трюки…»
Он вытер губы рукой, вздрагивая, вытянулся в полный рост, запалил оставшиеся листы книги, и темнота Дома нехотя отползла в стороны. Доминик медленно двинулся вперед, раскачиваясь, как пьяный. Нервное пляшущее пламя вырывало из темноты узкие дверные проемы, запертые замки, проломившиеся доски пола и низкие, заросшие паутиной потолки, отчего казалось, что весь Дом пришел в движение. Все до единой двери были распахнуты. За одной из дверей слышалось приглушенное рычание, за другой – оглушительный, полный тоски, вой. За третьей плакал ребенок.
Когда Доминик проходил мимо кухни, то смог увидеть в приоткрытую дверь, как за ним следят шесть пар немигающих блестящих глаз. То, что находилось по ту сторону, обгладывало кости, выбрасывая их прямо в коридор. Доминик разглядел под ногами раздавленную грудную клетку, полуобъеденный череп и лучевые кости руки. Он перешагнул через остатки трапезы и не оборачиваясь пошел вперед. Доминик не мог различить четких очертаний потому, что существо скрывалось в непроглядной темноте, куда не доставал огонь его крошечного факела, но прежде, чем кухня осталась позади, он успел заметить огромную костистую лапу с черными когтями, промелькнувшую за его спиной.
Кабинет Лилли встретил его ярким огнем крематория. Монумент, созданный Лилли, исчез. Вместо него возвышалась гора человеческих голов, увитых цветами. Только на этот раз головы молчали, но пристально наблюдали за каждым его шагом. Изо рта каждой головы пышным цветом выбивались бутоны голубых роз и нарциссов.
«Повторяешься, - подумал Доминик, и устало огляделся кругом,- Это мы уже проходили».
Пол под ногами был выполнен из хромированного железа. Стены, кажется, тоже, но сейчас их покрывал жирный налет из черной сажи и гари. Привычное «Бог ест любовь» было выведено прямо по этой грязи, неловко и косо. Вместо двух окон – решетки печей с ревущим пламенем. Вдоль низких стен – плотные ряды деревянных гробов, привалившихся друг к другу. Кажется, Доминик слышал крики, доносившиеся из-под крышек, но даже не повернул головы. Фокусы Дома на самом деле переставали пугать его. Все, что он мог испытывать сейчас, это горечь и бесконечную усталость. Каким бы могущественным не был этот Дом, он не был всесильным, а все иллюзии, насылаемые им, больше не оказывали на него никакого влияния.
Доминик покинул бывший кабинет Лилли, даже не зайдя внутрь. Он неожиданно осознал, что его жены нет ни здесь, ни в ванной, ни в столовой, а весь его крестовый поход не стоит и выеденного яйца. Скорее всего, нет даже ни в одной из этих комнат. Дом нашел для нее более подходящее место, слишком хорошо изучив их обоих.
«Детская комната, Доминик, - проговорил голос внутри него, - Та самая комната, которую для вас построил Дом, а вы решили обустроить детскую на месте собственной могилы. Ты помнишь, где это? Сможешь найти ее сейчас?»

Доминик не ответил.
24.
К детской комнате вел длинный извилистый коридор, состоящий из пустых белых стен, белого пола и белого, как снег, потолка, откуда с хрустальным звоном опадали мелкие снежинки. Света было достаточно, хотя Доминик давно сжег весь свой запас бумаги, а на стенах не было видно ни ламп, ни свечей. Строгим холодом мерцал весь коридор, от первого до последнего камня, словно неведомая сила разрывала его изнутри. Шаги отдавались гулким эхом, возвращались обратно, доносились из-за спины, но Доминик не обращал на это внимания.
Он упорно шел вперед, наверное, уже несколько часов, вперив взгляд в одинокую белую дверь на противоположном конце коридора, которая даже не думала приближаться. Дважды коридор обрывался тупиком, дважды замыкался, как змея, в кольцо, дважды поворачивался вокруг своей оси, становясь на ребро. Тогда Доминику приходилось проходить по узкому пролету, прижимаясь спиной к стене. Но дверь не становилась ближе.
К исходу третьего часа Доминик столкнулся с отчаянием и безысходностью. Ближе к концу четвертого ощутил липкий страх, вцепившийся ему в глотку ледяными пальцами. К концу пятого часа он повернул обратно и оказался прямо возле двери, куда хотел попасть.
Он нажал дверную ручку, закрыл глаза и шагнул вперед.
Детская комната почти не изменилась с момента его последнего посещения. Уютное небольшое помещение с нежно-розовыми обоями, мягким ковром на полу, яркими цветами на стенах и двумя шкафчиками по бокам. У окон, выходящих в летний сад, залитый солнечным светом, стоял монумент, сделанный Лилли, а возле него расположилась маленькая пустая колыбелька. Лилли тоже была там. Она обернулась к мужу, ласково улыбнулась ему, жестом подзывая подойти ближе.
Доминик сделал первый шаг, затем второй, потом третий, медленно и осторожно, словно боясь, что эта хрупкая гармония сейчас разлетится на куски, обнажая нутро ненасытного Дома. Но какими бы реалистичными небыли его иллюзии, Лилли была настоящей. Истинной. Из плоти и крови.
Он притянул ее к себе, не в силах сдерживать слезы, зарылся лицом в ее волосы, даже не пытаясь справиться с эмоциями. Его плечи содрогались от рыданий, а Лилли нежно гладила его по голове, словно маленького ребенка.
-Я так счастлива, что мы с тобой здесь, милый, - шептала она, не отпуская его ни на секунду, - И я так рада, что мы останемся здесь с тобой навечно. Навсегда. Ты же знаешь, что приходил Бергман? Он принес дарственную на этот дом. Теперь он наш. Мы никогда не покинем его. Слышишь? Никогда-никогда не оставим наш Дом. Ты рад, милый? Скажи, ты рад?
Доминик рыдал. Слова Лилли доносились до него, словно через толстый слой ваты. Прошлое, будущее, настоящее кружилось перед его глазами, словно кадры испорченной кинопленки, накладываясь одни на другие. Он прижимал жену к себе, убеждаясь, что Дом не отнял ее. Не похитил их нерожденного ребенка, не украл и не спрятал в глубинах своего черного существа. Они снова вместе, и Доминик не позволит никому их снова разлучить. Слезы катились из глаз, но он не пытался вытереть лицо. Он смотрел на крохотную кроватку, разглядывал цветы за окном, и снова плакал. Лилли пыталась утешать его, но Доминик не различал слов.
«Забирай Лилли и беги отсюда, - проскрежетал внутренний голос, внезапно разрушая воцарившуюся идиллию, - Лови попутку, вызывай такси, езжай в ближайший отель! Держись от этого места подальше. Вернись в Дрезден, в ту маленькую квартирку в центре. Вернись домой, Доминик!»
«Нет, - ответил Доминик и улыбнулся сквозь слезы, - Я уже дома».
***
Он вернулся во двор своего Дома, смеясь и дыша полной грудью. Холодный морозный воздух пьянил его. Доминик забрался в мастерскую и нашел лопату, оставленную в одну из ночей рабочими Бергмана. Теперь он был благодарен ему за заботу и вспоминал недавние тревоги с веселым смехом.
Все еще смеясь, он рыл двойную могилу, прямо посреди детской комнаты, оттащив коврик в сторону и перенеся колыбельку поближе к окну. Острием лопаты он разбил плитку, добрался до досок, перерубил их и ушел в землю. Лилли хотела помочь, но Доминик не позволил ей – в ее положении нельзя перенапрягаться.
Он копал, шутил, вспоминал забавные истории и снова копал, уходя вглубь черной земли все глубже и глубже, пока руки не свела судорога, а ладони не покрылись мозолями от непривычной работы. Наслаждаясь каждой минутой, пододвинул скульптуру Лили, чтобы она оказалась точно над их головами. Заботливый Дом постелил внутрь ямы белую простыню, и они забрались внутрь могилы, заключив друг друга в объятия.
Прежде чем закрыть глаза, Доминик обвел мутным взглядом нежное убранство детской комнаты и грустно улыбнулся. Наверное, просто слишком устал. Необходимо хорошенько выспаться. Завтра все станет на круги своя.
-Я люблю тебя, милая, - прошептал он Лилли, прижимая ее себе.
-И я тебя люблю, Доми, - отозвалась она, поцеловав его в ответ.
Прежде, чем ему на лицо упали первые комья земли, Доминик Лоренц ощутил, что наконец-то счастлив.
И очень любит свой новый Дом.

Эпилог:
Февраль выдался в новом году дождливым, промозглым, сырым и холодным. Маркус Кнеллер, пытавшийся спрятаться вместе со своей супругой от промозглого ветра под одноместным зонтом, не помнил такой отвратительной погоды со времен своего Берлинского детства. Даже два года назад, в день свадьбы, как раз третьего февраля, было хоть и прохладно, но ярко светило солнце. Теперь же небо заволокли низкие свинцовые тучи, а ветер, завывающий в кронах деревьев, пробирался даже под пальто.
«И все же, я рад, что мы прибыли в Глекнер, - думал он, обнимая Нору за талию, - И я рад, что получил повышение. Нужно жизнерадостнее смотреть на мир. Тогда и дышится проще»
-Как ты думаешь, мы долго тут проторчим? – спросила Нора, пытаясь укрыть лицо воротником плаща.
-Не знаю, милая. Хотя… нет, смотри, нас уже встречают.
Из заляпанного грязью форда, стоящего на обочине выбрался невысокий полноватый человек в потертой кожаной куртке. Он радушно помахал супругам, широко улыбнулся, сразу расположив Маркуса к себе.
-Герр и фрау Кнеллер? Счастлив познакомиться. Меня зовут Эмиль Бергман, я представитель корпорации У.М.Е.Р. по делам недвижимости и имущества. Добрались до наших окраин с трудом? Ничего удивительного в такое время года, - голос его был мягким и успокаивающим.
Маркус улыбнулся.
-Ничего страшного, кроме того, что таксист заплутал. Надеюсь, не слишком задержали вас?
-Часом больше, часом меньше, - отмахнулся Бергман, поеживаясь от порывов ветра, - Мне поручено проводить вас до дома и передать ключи…
-О, я немного читала про него. Слышала от Маркуса, что наш новый дом необыкновенный, - улыбнулась Нора Эмилю, - Насколько мне известно, там когда-то располагался пансионат, или приют.
-Приют, - согласно кивнул Бергман, помогая Маркусу перехватить вещи, - Но теперь от прошлого почти не осталось ни следа. Однако, в вашем распоряжении будет двадцать девять комнат. Одна из них, как раз предназначена под детскую, что будет очень удобно в вашем положении.
Маркус и Нора переглянулись.
-Вообще-то еще рано об этом думать. Мы ждем ребенка только через пять месяцев, - ответила Нора смущенно, - Но откуда в этом доме подготовленная детская комната? У.М.Е.Р. действительно так заботится о своих сотрудниках?
-Даже больше, чем вы себе представляете, - улыбнулся Эмиль, указывая на узкую тропинку между высоких деревьев на небольшом косогоре, - Если бы вы только знали, какая у этого дома удивительная история…

31.10.2020.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 03.11.2020 в 22:05
© Copyright: Максимилан Хорвак
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1