Удалённые 2020 год


УДАЛЁННЫЕ 2020 ГОД

* * *
Когда я шёл долиной смертной тени,
на питерских вокзалах ночевал,
однажды встретил я… Не знаю, гений
был этот бомж, а может быть, Нева
в тот год была особенно туманна,
но так сказал: — Послушай-ка, чувак,
не заводи тележки, чемодана,
вообще мешка… Потом уже чердак
мы с ним обжили где-то на Марата,
и всё потом наладилось, но я
запомнил: ничего! Ни полкарата
дурацкого имущества. Семья
меня слегка смягчила, но поныне
я говорю: — Спасибо, помогло!
Душа идёт босая по пустыне —
воды и хлеба!
Больше ничего…

* * *
Лес многоярусный, грибной разволновался,
как театральный зал, когда Татьяну
Евгений узнаёт под звуки вальса.
А ветер прошумел, и на поляну
сохатый вышел, крикнула сорока,
и туча вдруг над головой моею
преобразилась в лебедь и, широко
раскинув крылья, вытянула шею.

Мне показалось: мир не изменился —
не стало больше мусора и дыма,
не стало меньше музыки и смысла,
и в озере вода светла, сладима,
и тишина пока незаменима,
живительна. О, мы не столь наивны!
Мир устоит, как устоял упрямо,
когда Аларих в Рим вошёл… Рябины
горит костёр по-прежнему багряно.

* * *
Там закаты летом тревожно-алы,
и ручей холодный гремит в распадке,
и щитом ледовым, дробившим скалы,
валуны разбросаны в беспорядке.
Я сказал «Поедем под Выборг, — другу, —
там легко вдыхается каждый атом!»
Так, ступая с камня на камень, к югу
шли, хрустя валежником сыроватым.
А потом варили грибы, таёжный
пили чай брусничный. — Мальдивы! Эко! —
так шутили грустно во тьме тревожной
два судьбой подраненных человека.
Лишь сушины, дружно треща, горели,
салютуя млечным чухонским звёздам.
Я спросил: — Э-э, бывают в Раю метели?
Друг ответил: — Вряд ли, земной не создан,
а на небе… — Ха, с этим-то на Градуе
всё в порядке... — Ну да, конечно!..
Так сидели. Ветер слегка задует,
раскачает пламя во тьме кромешной.

* * *
Было всё так печально и странно:
свечерело и звёзды зажглись,
и луна поднялась из тумана.
Ты сказала: — По-моему, жизнь
скоро кончится… — Ну, не поспоришь.
Но какая Капелла, смотри!..
Улыбнулась немного. Всего лишь.
Улыбнулся и я. До зари,
молодея, сидели, и пламя
всё плясало вразлёт на костре.
Над сосной мироздание плавно
раздвигалось. — О Боже, как странно! —
возводила ты очи горе.

Ветер хвойные пробует струны,
и прорезали солнца лучи,
как далёкой Мадейры лагуны,
дрёмный лес голубой, многошумный…

Если ты ещё хочешь, безумный,
умереть, то заткнись!
Помолчи...

* * *
— А выпьем за родину! — Что, друган,
за эту?.. — Ну-ну, молчок…
Холодной палёнки плесни в стакан,
порежь покрупней лучок.

За все переводы грызни зверей
на птичий язык, на свист,
однажды нас вынесут из дверей
и скажут: «А был ершист!»

Не жахнут салютом, не выйдет слёз,
священник не отпоёт,
но может быть,
пару кровавых роз
положит в ногах поэт.

* * *
Дождик по тенту утром шлёпает кап да кап.
Вынешь энзэшной водки флягу со дна мешка,
и на кривой берёзе продолговатый кап
кажется мордой, что ли, болотного лешака.

Только душа всё так же чуть холодна, трезва,
будто морозным ветром вовсе не обожгло.
Так и живёшь, как можешь, хоть и совсем нельзя
в этом фальшивом веке. Как же мне повезло!

Буду шагать по тундре, вновь оставляя след
на колее размокшей, чтобы меня ждала
velho молчунья Айна, пегий мой пёс Тайшет,
словно пронзает сердце,
дрогнув, луча
игла.

Прим. Velho — финск. колдунья

* * *
Он любит нас. Порадуйся хотя бы,
что до сих пор Он мир не уничтожил.
Лежали бы на дне, и ели крабы
плоть из глазниц. Но если живы всё же,
но если мы Ковчег не строим даже,
но если, как во время Атлантиды,
беспечны и гуляем в Эрмитаже,
и Богу нанесённые обиды
спокойно забываем… друг мой бедный,
давай благодарить Его всечасно
под чёрной этой, страшной этой бездной,
где догорает бешеная плазма,
где всё исчезнет в пустоте надзвёздной.

* * *
Этот мир потому и суров к человеку,
что листва зелена и прохладен источник,
что, пойди хоть в безводную, знойную Мекку,
он — чудесный шедевр, а не жалкий подстрочник.

Потому и суров, что, бесчинствуя, ветер
насыпает песок бедуину в ладони,
что верблюды идут по нему на рассвете,
что ничто уже здесь не изменится в корне.

И пускай ты в горячке, до хрипа простужен,
и пускай ты измучен укусами, жаждой,
ты же знаешь, что мир этот, видимо, нужен
несмотря ни на что, и однажды…
однажды…

* * *
Мимо Загса по Фурштатской
шли к Таврическому саду,
с инвалидной шли коляской
и смеялись до упаду.

Уж такой случился вечер:
что болело — отпустило,
и бросался нам на плечи
век, что назван сизокрылым.

Голубком, короче, нежным,
а не веком-волкодавом.
Остальное неизбежно —
смерть и прочее. А славу

дурой звали мы… И правда,
вот она хиляет в джинсах,
у Таврического сада
ожидающая
принцев.

* * *
Суровые люди, мы жили у края вселенной,
носили болотники, ели пустую овсянку.
Хотели — смеялись, хотели — ругались обсценно,
хотели — и слушали песенку про хуторянку.

— Серёга, чудила, зачем приоделся-то? Нешто
не жалко новьё? — Понимаешь, Михалыч, однажды
у нас остаётся всего-то любовь и надежда…
— Ну стало быть, едешь. Эх ёперный перец, куда ж ты?
— Туда, где сосна, и звезда, и молчание между…

* * *
Мы с тобой люди такие обычные —
борщ едим, плачем, иногда чему-то смеёмся.
Россия таких производит тысячами:
много пинков и хамства, но, увы, мало солнца.
Поживём, давай, на каком-нибудь острове
с пальмами и мулатками, с авокадо,
и павлины будут волшебно пёстрые,
и вообще, живут аборигены весело и богато.
Мы с тобой придумаем эту страну Миллению,
где никто не проходит мимо чужого горя,
а президентом сделаем Джона Леннона,
и белый памятник Б. Б. Р. поставим у лукоморья.
Нарушаем общественный порядок, и, фактически,
это горе-злосчастье обществу омерзительно.

* * *
По всему видать, по плечу даётся и ноша —
рюкзачище двадцать кило и на озеро Лоша,
пешедралом — не на моторе. Ох, дождь пошёл.
До чего же, Господи, рабу твоему хорошо!

Вот пришёл, палатку поставил, костерок, то-сё,
мимо джип вытрясается, рифлёное колесо:
— Эй, никак за брусникой? — Ну да.
— Пешком? — Ну да. — Охренеть!
— Эх, товарищ, кому охренеть, а кому песенки петь.

* * *
Сегодня мы снова сидим у костра,
пробитая сохнет байдарка.
Вода голодна, ледовита, быстра,
и требует ложка приварка.

— Ну как ты, Серёга? — Да я нормалёк!
Без дома — зато при палатке…
А треснет сушина — летит уголёк,
и доброе сердце в порядке.

Парят, высыхая, сырые носки,
саднят на ладонях мозоли —
ни горя, ни боли, но сроки близки
возвышенной царской недоли.

* * *
Прекрасно дерево, исполненное ветра,
и свиста птичьего, и тени озорной.
Как негой солнечной кора его согрета
меж влагой облачной и влагой земляной!

Когда не станет нас, оно, обняв корнями
наш неотпетый прах, волнуясь и шумя,
природе возвратит всё то, что было нами —
стать можно листьями и сладкими плодами,
небесной синевой, и звёздного огня
сквозь ночь летящими
слепящими
лучами.

* * *
Буддийская Русь, ослеплённая блеском
продажных своих куполов,
тоскует на кухне о чём-то советском —
о власти партийных козлов.

Она отмечает посты мясоедством —
вообще, она любит покой
и чтит Эпикура, конечно, всем сердцем…
А кто это, кстати, такой?

И вот мы глядим на привычные свалки,
разруху и весь кавардак,
и в нашей душе расцветают фиалки,
и падают в мусорный бак.

* * *
Костёр погашен, доеден завтрак,
на плечи плотно рюкзак пристроен.
Не слишком точная эта карта
давно достала, но мы поспорим
на то, куда нас ведёт дорога.
Болит нога — но не так чтоб очень,
и даже груза не так уж много.
А мир под сильных и злых заточен.
И в бородатые наши лица
швыряет ветер охапки снега.
Нам после будет ночами сниться
предназначение
человека.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 02.11.2020 в 13:25
© Copyright: Сергей Николаев (Аствацатуров)
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1