Войска заката СССР. Часть 4. 1988г


Войска заката СССР. Часть 4. 1988г



В/Ч 43116

"УЧЕБКА"

1

В сиреневых зимних сумерках въехали в ворота Войсковой части 43116. Когда разморенными после тепла в салоне автобуса все вышли на обширный, тщательно прибранный от снега плац, от окон и дверей казарм раздались звонкие выкрики их обитателей, пронзительный свист и истошное многоголосье: «духи… вешайтесь!!!». Вздрогнув, то ли от обжегшего щёки крепкого мороза, то ли от непривычных для слуха выкриков, Алексей тоскливо поглядел вослед уезжающим автобусам, на неторопливо закрываемые солдатом краснозвездные ворота и вздохнул: прибыли!
– Становись! – хрипло крикнул капитан, снова доставая список призывников и надевая перчатки. – На первый-второй рассчитайсь!
Становясь в строй, Алексей с усмешкой вспомнил, что такая перекличка за последние полдня проводится уже в шестой раз. Только во время перелёта переклички не было, видимо потому, что «потеряться» в салоне самолёта практически негде. Похоже, в этом и есть главная служебная обязанность хриплого капитана: проверять, все ли на месте, никто никуда не упал, не пропал, и главное – не сбежал.
Пока Мельников проводил перекличку, у строя на плацу образовалась толпа насмехающихся старослужащих. Некоторые, втискивались прямо в строй, шустро шныряли между рядами, и бесцеремонно оглядывая одежды и вещмешки новоприбывших, что-то присматривали и подмечали. На потёртую телогрейку Алексея никто внимания не обратил, а модную спортивную куртку соседа, один из парней долго оглядывал, велел даже повернуться «кругом» и приказал снимать.
– Прямо сейчас? – с легкой усмешкой спросил новобранец, имея в виду крепкий мороз.
– Молчать, блин, – угрожающе прошипел старослужащий. – Я позже за ней зайду.
Невзирая на очевидное безобразие происходящего, капитан невозмутимо продолжал перекличку, рядом, буднично шло построение к ужину другой роты, и Алексей догадывался, что процесс этот для места куда прибыли естественный. Выкрики, окрики и присвист, конечно, были неприятны, мяли волю и раздражали слух, но, похоже, такой и разумелась встреча новобранцев. Отчасти это успокаивало, образуя отчуждение и безразличие: видимо так тому и должно быть.
После переклички призывников направили в баню. Пребывая в том же состоянии лёгкого отчуждения, Алексей положил в общую кучу свой вещмешок, скинул верхние одежды и оставшись лишь в трусах, уселся на стул к парикмахеру. Пока тот тщательно счищал отросшую за несколько дней на голове щетину, Алексей сквозь сыплющуюся волосяную пыль наблюдал, как столпившиеся у сваленной новобранцами кучи старослужащие разгребали сапогами вороха одежд, поднимали, и точно на барахолке придирчиво оглядывали кое-что для себя приглянувшееся, вываливали на пол содержимое вещмешков, и подобно животным, ссорились за добычу. Когда высыпали вещмешок его, Алексей равнодушно проследил за покатившимися в разные стороны консервами, вспомнил, что съесть пришлось только одну из них, и пожалел мать – уж ей-то наверняка и в голову не пришло бы, каким образом, и между кем будет распределяться все это богатство из «спецотдела» в магазине родственницы.
У дверей каптёрки, рьяный прапорщик Кибов крепкими словцами подгонял замешкавшихся, бегло оглядывал телосложение и рост помывшихся, и безошибочно угадывая размер головного убора, одежд, выдавал каждому воинское обмундирование. С выдачей сапог вышла небольшая заминка, прапорщик не мог так же точно угадывать размер обуви, а некоторые свой не знали, (ведь прежде всегда покупала мама), но и с этим вопрос скоро был решен. И, облачаясь в непривычное новое обмундирование, молодые люди возбужденно толкали друг друга, с хохотом нацепляли выданные отдельно кокарды, погоны, шевроны и петлицы.
– А какой это род войск? – показывая замысловатую петлицу, спросил Алексей всезнающего Юру.
– Что, так до сих пор не понял? Это же стройбат!
– А-а, теперь ясно, – разочарованно протянул Алексей. – Говорили, в Москву едем, а приехали чёрт знает куда, ни названия города, района, ничего я так. Успел только у ворот прочесть номер части 43116.
– Ничего ты не слышишь и ничего не знаешь, – весело констатировал Юра. – Город, куда прибыли, называется Железнодорожный, здесь у нас две недели будет проходить «учебка», потом отправят по Воинским частям соединения.
Чтобы минимизировать столкновения старослужащих и вновь призванных, приём пищи в солдатской столовой был назначен новобранцам позже других рот, когда основной состав отужинал и отправился по казармам. Также, первый ужин для новобранцев по неписанным правилам части накрывали служащие пищеблока. С краю четырех десятиместных столов расставили чугунки с картофельным пюре, плоские алюминиевые тарелки с поленницами жареной рыбы минтай, чайники, хлеб, чашки и ложки.
Когда новобранцы, повеселевшей гурьбой ввалились в столовую, в большом и звонко пустовавшем зале угрюмо ужинал лишь один старослужащий. На вид, заметно старше других, лет двадцати пяти, крепкого телосложения, этот солдат одиноко сидел за столом и что-то жевал. На краю стола небрежно валялась его пилотка, широко расстегнутый и подшитый белоснежной тканью ворот гимнастерки, обнажал волосатую грудь и на ней большой золотой медальон с арабской вязью. Не удостоив и малейшим вниманием гурьбу вновь прибывших, даже не повернув в их сторону головы, воин жевал и думал какую-то свою сумрачную думу. Меню его ужина заметно отличалось от блюд на столах новобранцев. В большой алюминиевой чашке посреди стола стояла горка мандарин, в другой – конфеты, ещё здесь чай, хлеб, масло, и непосредственно перед ним – сочно парящая сковорода жареного мяса. Неторопливо взяв вилку, он собрался – было воткнуть ее в мясо, но, брезгливо заметив то ли волос, то ли еще что, вдруг откинулся на спинку лавки и громко крикнул:
– Заяц!!!
Из моечной кухни выглянуло несколько испуганных лиц, и после короткой заминки один из солдат в невообразимо засаленной и застегнутой кое-как гимнастерке неуверенно направился к столу крикнувшего.
– Зайцев, сука, это что? – грозно крикнул воин и, выдержав многозначительную паузу, швырнул вилку Зайцеву прямо в лицо. Винтообразно описав дугу, вилка шлепнулась плашмя по вспотевшему лбу успевшего чуть увернуться Зайцева.
– Ты еще отворачиваться мне тут будешь? говори, сука!.. – свирепо крикнул воин, и еще швырнул в Зайцева лежащим подле себя столовым ножом, но промахнулся.
– Не знаю, как получилось, Исмаил… сейчас, другую принесу… – просящим голосом, промямлил Зайцев.
– Бегом, марш!
Зайцев кинулся бежать, но после новых окриков «стоять» и «кругом», резко затормозил и, поворачиваясь, едва не упал с разбегу.
– Стакан мне еще принесешь. Только чистый. Понял?
– Есть! – крикнул Зайцев и скрылся в дверях моечной.
Глубоко потрясённый увиденным, Алексей медленно жевал напоминающую пюре картофельную массу, заворожено переводя взгляд с грозного Исмаила на бегущего со стаканом и вилкой Зайцева. За соседним столом невозмутимо ужинали капитан Мельников, Лыжин, к окошку раздачи весело направлялись незнакомые прапорщики и сержанты. Было очевидно, что подобные случаи здесь будни. Некоторое беспокойство Алексей заметил лишь в лицах нескольких земляков, диковато озиравшихся на Исмаила. Видимо, в этом также, только несколько шире следовало подразумевать порядок здешних дел, и они волновали лишь вновь прибывших.
Исмаил, бесспорно, впечатлил. Но Зайцев… столь масштабного разрушения основ человеческой сути, потери воли, Алексею наблюдать прежде не приходилось, и всколыхнуло его гораздо основательнее чем драка в минувшую ночь, первый в жизни авиаперелёт, и увиденная днём железнодорожная катастрофа. Весь засаленный облик Зайцева, бледная шелушащаяся кожа лица, какие-то болезненные волдыри на коже тонких рук и прячущиеся в небритом пушке припухлых щёк бесцветные, покорно опущенные к полу глаза больше напоминали безнадёжного больного, смирившегося со своей суровой участью. И это потрясло Алексея, впервые за два дня службы, и впервые столь глубоко.
После ужина опять построение, путь строем в казарму, и там снова построение. Увиденные прежде в столовой жизнерадостные сержанты дожидались в казарме. Оказалось, что они откомандированы из других частей для проведения здесь учебных занятий с новобранцами. Сержантов было десять, на вечернем построении сорок прибывших ребят были разделены на десять взводов, в каждом по четыре человека.
Командиром взвода Алексея оказался весёлый сержант Нияз Джумагельдиев. Сияя белозубой улыбкой на смуглом лице, сержант как малым детям распределил, кому на каких местах спать, где, чей будут табурет, прикроватная тумбочка, что и как полагается на них класть, а чему там быть не должно. И быть там, оказывается, не следует ничему, кроме средств гигиены и письменных принадлежностей.
Знакомясь с подчиненными, сержант с мягким среднеазиатским акцентом добродушно рассказывал, что призван из Узбекистана, с аула под Чимкентом, что служит уже полтора года, сильно соскучился по родным, и весной едет домой. Кроме прочего, Джумагельдиев сообщил, что такой малочисленный его взвод временно, уже завтра прибывают призывники из Волгоградской области, ими будут доукомплектовываться.
После вечерней поверки капитан крикнул «отбой», и все разбежались по спальным местам. Уходящий день оказался слишком насыщенным, и Алексей долго не мог уснуть. Джумагельдиев лёг спать где-то неподалеку и сквозь дрёму Алексей слышал вполголоса обращенные к сержанту беспокойные вопросы.
– Разрешите обратиться, товарищ сержант, а в первый отпуск, когда положено солдату ехать? – доверчиво спрашивал кто-то внизу.
– Что, уже наслужились? – добродушно усмехнулся сержант. – С отпуском, тут уж как получится… Хоть с первым, хоть последним. Я, вот, не ездил. Не пришлось.
– А эти, посудомойщики из столовой, и есть «духи»? – не унимался тот же голос.
– Заяц, что ли? Да они уж вечные «духи»… чмыри.
– Как это?
–Дедовщины в наших подразделениях уже почти нигде нет, всюду землячество, – мягко заговорил Джумагельдиев. – Как заявишь себя сначала, так, в общем-то, и будешь служить. Здесь очень важно, кто твои земляки, какую поддержку смогут дать тебе, от этого многое зависит. А дедовщина в основном осталась только в комендантских ротах. Туда чаще из славян набирают, и там не чморят. Первый год все подряд «духами» полы драят, кровати заправляют, всякие подсобные работы выполняют, и это там не западло, потому что все делают. А второй год уже «тащатся дедушками», выполняют только необходимые служебные обязанности.
– Там лучше?
– Это как сказать, славянам, конечно, лучше, другим хуже. Но нашего брата из Средней Азии туда особо и не берут, поэтому не могу верно говорить, что лучше. Вы спите, давайте. Завтра у нас будет много дел.
«С таким попробуй, поставь себя…» – Алексей вспомнил грозную физиономию Исмаила, и, наконец, задремал.

2

Как сержант и обещал, еще задолго до рассвета дел у всех оказалось слишком много. После пронзительного взвизга дневального «подъем», новобранцы с полубезумными лицами подскочили со своих мест, попрыгали, кое-кто с верхнего яруса – прямо на медливших внизу, и, все вместе, толкаясь в узких проходах, путаясь в рукавах, штанинах, пуговицах и портянках, лихорадочно стали накидывать и натягивать на себя обмундирование. Подгоняя замешкавшихся, Лыжин строго поглядывал на секундомер и зычно приговаривал: двадцать секунд осталось, десять… не успеваем. Отставить… отбой! Все разделись, улеглись обратно, а спустя минуту новый окрик дневального «подъем» и опять невообразимая кутерьма.
Не успевших одеться в сорок секунд оказалось слишком много, большая часть, и учения повторялись раз за разом. Суетливо сбрасывая с себя абы как накинутое обмундирование, новобранцы кидались обратно к спальным местам, ныряли под одеяла, свет выключался, снова включался, и дневальный с непривычки даже охрип от повторяемых многажды раз «ротаподъемов» и «ротаотбоев».
Вовсе неспособных ко всему срочному и быстрому, обозначилось человек пять. Худшими, оказались призванные из Волгодонска и Каменска толстяки Овчинников, Бобрыкин, медлительно жующий полнощекий сосед по ночёвке в Батайске Миша Хомутов. И худшим из худших, оказался невысокий, щуплый Слава Мортко из Новочеркасска. Этот вообще непонятно как оказался здесь, – болезненного вида мальчонка-восьмиклассник, без конца испуганно озирающийся по сторонам. Глядя на него, Алексей удивлялся: куда смотрели комиссар, члены врачебной комиссии, когда писали в его Призывном свидетельстве «годен», да «годен»?!
Утренних построений было так много, что Алексей сбился со счета. И когда в очередной раз командир вдруг приказал строиться на улице к отправке в столовую, многие растерялись, и опять вышла путаница: куда, собственно, бежать, обратно к кроватям, или двери на улицу.
После завтрака снова построение, путь в казарму, почему-то называемую всеми «ротой», и там снова построение.
С перерывами опять же на построения оставшаяся часть первого учебного дня была посвящена наведению порядка во внешнем виде новобранцев. Разделившись по взводам, все вооружились иголками, нитками и принялись обшиваться. Сержант Джумагельдиев доходчиво, как детям, объяснял, что в этом непростом деле положено, что не положено, как пришить подворотничок, погоны, шевроны, и правильно нацепить знаки отличия. Оглядываясь по сторонам, Алексей только теперь заметил, что перед их прибытием здесь был выполнен ремонт, выкрашены стены, пол, табуреты и прикроватные тумбочки. Также побелен потолок, а постельные принадлежности, одеяла, явно новые. На стене у тумбочки дневального большой и разборчивый плакат с «Распорядком дня учебной роты № 8». Ознакомившись с распорядком, повеселевший Алексей нашел, что на личные дела военнослужащим отведено лишь полчаса после ужина, остальное время суток сплошь деловое – для занятий, для приема пищи, для сна. С учебными занятиями-то вроде понятно, но чем положено заниматься в личное время, Алексей не знал и обратился с вопросом к Джумагельдиеву.
– Как это «что делать», – искренне удивился тот. – Письма домой писать, конечно же! Что же еще?
Писать родным пока нечего, они продолжали лишь стремительно удаляться с повестки дня на дальние полки подсознания. И праздно прогуливаясь в свободное время после ужина, Алексей еще раз перечитал этот самый распорядок и теперь уже дивился добросовестному отношению к делу командования: на все будущие две недели, включая выходные, с 6-00 утреннего подъема и вплоть до 10-00 вечернего отбоя дел намечено очень много, успеть бы.
Ночью прибыли новобранцы из волгоградской области. Сквозь сон Алексей слышал приглушенные, возбужденные голоса укладывающихся ребят. Хотя те из уважения старались говорить тихо, их волнение растревожило спящих, и многие, в том числе Алексей отправились курить, и там знакомились с волгоградцами, почти земляки ведь – соседние области.
Новоприбывших было шестьдесят человек, и на утреннем разводе их в равных долях распределили по сформированным ранее взводам, увеличив каждый личным составом до десяти. После завтрака уже со знанием дела ростовчане весело поучали неумех волгоградцев, как полагается обращаться к старшим по званию, правильно пришивать погоны, подворотнички и петлицы.

Строевые занятия в основном проходили после обеда, на широком плацу части. Как и все, Алексей учился ходить строевым шагом, выполнять строевые повороты, развороты и выходить из строя с докладом к командиру. Повзводно, ходили по периметру плаца, учась соразмерности шага, выдвижению правого, левого «плеча вперед», и петь строевую песню. Запевалой, был назначен Андрей Рогов из Северного района Ростова–на–Дону. До призыва, Андрей был музыкантом рок-группы, поэтому и назначен. Но его звонкий голос для запевалы выходил неубедительным, будто с болезненным надрывом, и в строевой песне звучало недостаточно решимости. И Мельников подыскивал ему замену.
Чеканя шаг, Алексей поглядывал по сторонам, на трехэтажные прямоугольники соседних казарм, петли колючей проволоки поверх забора, высоченные заснеженные ели и установленные по границам плаца плакаты строевой наглядной агитации – авторские работы местных мастеров кисти: писанные во весь рост чуть коротконогие подтянутые солдаты видом в анфас и в профиль мужественно прикладывали ладонь к козырьку фуражки, поднимая правую ногу в строевом шаге, элегантно тянули носок сверкающего ботинка, откидывали назад левую руку.
С тревогой во взорах учащиеся поглядывали на идущую своим пока посторонним чередом будничную жизнь части. Всматриваясь в покорные лица большинства славян – вяло двигающихся «уборщиков территории», кухонных, и прочих хозяйственных работников, Алексей вспоминал поучения Джумагельдиева в первую ночь. Также видя либо понукающих над ними, либо попросту праздно снующих по территории части призывников с южных областей страны, наблюдая напускную важность в их надменных лицах, Алексей смутно догадывался, что все эти строевые занятия, всевозможные «подготовки», где отчаянно рвал глотку хриплый Мельников, – все второстепенное, явно уступающее по важности тому, о чем ночью говорил сержант.
Грозный Исмаил служил в третьей роте, но подобных ему великовозрастных сыновей Кавказа в части немало. В каждой из рот, прежде всего их видать командирами взводов, сержантами, либо просто высокомерными бездельниками. В строю никто из них не ходит, видимо это «западло». И дополняя слова Джумагельдиева, «западло», здесь делать практически всё, проще перечислить, чем, собственно, заниматься «незападло»: есть, курить, спать и болтаться по территории части.
Но в учебной роте лидеры пока не наметились и в коллективе сохранялся здоровый молодежный дух, подчиненный воле командиров. Между взводами то и дело проходили соревнования на лучшее выполнение тех или иных задач и успехов в усвоении «Устава строевой службы». Несколько стопок этих небольших серых книжиц лежали на столах в Ленинской комнате и для новобранцев они были пока единственным дозволенным и даже настойчиво рекомендуемым печатным изданием.
В распорядке дня отдельным пунктом был просмотр телевизионной программы «Время» в 21-00. Но то ли по причине недостаточной материальной укомплектованности, то ли следуя логике, что все касающиеся новобранцев главные новости им непременно сообщит командир, место телевизора в Ленинской комнате пустовало. На тумбочке лишь виднелся плохо закрашенный след от исчезнувшего куда-то телевизора.


3

На исходе шестого дня, в учебную роту прибыла ещё команда из двадцати новобранцев, призванных из Чечено-Ингушетии. Уже облачённые в воинское обмундирование ребята вольно прошли перед строем во время вечернего построения, весело и громко переговариваясь на родном языке. На приказ Мельникова стать в строй нехотя создали подобие взвода и с вызовом притихли. Выдержав паузу, Мельников тут же назначил командиром этого странного подразделения своего заместителя лейтенанта Лыжина и тот встал в строй подле новоприбывших.
Чувствуя себя уже достаточно бывалым бойцом, стоявший по стойке «смирно» Алексей дивился вольности шагающих перед строем призывников. Точно вернувшиеся откуда-то с победой, парни удивляли не только вальяжной походкой «руки в брюки», развязными разговорами, но и своим воинским обмундированием. Щеголеватые особенности, которые отличают старослужащих от новобранцев – круто загнутые бляхи, кожаные пряжки ремней вместо обычных дерматиновых, отглаженные контуры зимних ушанок, – уже были на новоприбывших, и этим, где-то у самого основания решительно подсекался неписанный устав «дедовщины». Ведь по нему, это всё «положено» воину только после года службы.
Предполагая непредсказуемость поведения новоприбывших, Мельников остался ночевать в командирском кабинете, а Лыжину велел перебраться вместе с кроватью поближе к их койкам в дальней части помещения казармы. Сквозь сон, Алексей слышал из этой дальней части нескончаемый гомон голосов с южным акцентом, обращенные к Лыжину беспокойные вопросы, в которых было много недоумения и непонимания происходящего.
Утреннее построение следующего дня заметно отличалось от всех предыдущих построений. В узких проходах между койками, в бытовой комнате, в умывальной и в туалете, то и дело возникали стычки, ссоры, злые разборки. И поводов к ним было, хоть отбавляй. Умывальников, например, более двадцати, и даже при небольшой очередности, всем достаточно времени умыться и привести свой вид в порядок. Но у новоприбывших призывников решительно не было времени ждать и одного умывающегося. Хватая за шиворот, распихивали в стороны от умывальников еще толком не проснувшихся ребят и при малейшем сопротивлении незамедлительно били в лицо. Точно мешкающих баранов, то и дело сталкивали плечом со своего пути в проходах между кроватями и сыпали угрозами.
Отслужившие уже неделю «старослужащие», растерянно дивились агрессивным действиям прибывших, толком не зная, как теперь следует себя вести. С каждым часом Алексей убеждался, что эти парни явились сюда с отличной психологической подготовкой, в которой, как говорил Джумагельдиев, нужно «ставить себя» с первых часов, и чем жестче, тем надежнее.
Существовавшая доселе относительно мирная атмосфера учебной роты распадалась прямо на глазах. За завтраком, обедом, возникали те же стычки, причем и со служащими других рот. Не зная, как себя правильно вести в том или ином случае, большинство ребят возмущенно отпихивали агрессоров, огрызались, но в прямое противостояние не вступали. «Ни-и-фига, себе, – звучали приглушенные восклицания со всех сторон, – во, хренеют орлы, чёрт побери!».
Командиры Мельников и Лыжин были взволнованны не меньше солдат. Похоже было, что они знали нечто большее о причинах этой прямо-таки тотальной наглости. Но знаниями своими особо ни с кем не делясь, они, странное дело, строгими окриками почему-то осаживали лишь волжан да ростовчан. Наглые выпады прибывших почему-то считали шалостями, словно нервных больных, всячески успокаивали их, а будто зачинщиками всей этой кутерьмы были ростовчане и волгоградцы, грозились гауптвахтой едва ли не каждому огрызнувшемуся. Капитан Мельников, тот вовсе заметно переменился, стал еще более сердит, с каждым часом то и дело устраивая бесконечные построения да переклички.
Видимо полагая, что рассредоточение ослабит дух этой дикой команды, Мельников распределил всех по сформированным ранее взводам. Нехотя повинуясь, чеченцы и ингуши разбрелись вдоль ротной шеренги.
В замыкающее строй отделение Джумагельдиева, где значился Рыбников, последними были распределены Эрзиев и Вахитов. Подойдя к первой шеренге, оба приостановились и видимо дожидаясь, когда освободят им место, по-бойцовски уставились в пол. Ребята расступились и оттого что подошедшие явно не желали стоять в первом ряду, невольно приняли их во второй. И переговариваясь на родном языке, оба тут же облокотились спинами на близстоящую колонну и точно в первой шеренге перед ними был мелкий домашний скот, весело щелкали подзатыльники и коленом подталкивали в зад тянувшихся по стойке «смирно» парней из первого ряда.
На другое утро Алексей видел, как в одном из проходов между койками напротив, крепкий Монсаров настойчиво предлагал рок-запевале Рогову застлать его постель. Заправлявший постель свою, Рогов вяло противился уговорам, в чем-то оправдывался, что-то объяснял, и ища поддержки товарищей, тревожно оглядывался по сторонам. Но каждый увлечен своими заботами, своими разборками, и недолго сопротивлявшийся Рогов, загладив постель свою, с гладильными досками двинулся к Монсаровской.
«Вот и первый пошёл…» – вздрогнув, Алексей отвернулся.
Полагая, что недалёк и его черёд, Алексей готовился дать отпор, непрестанно твердил про себя, что и как будет говорить при первом же «наезде». Но его как-то не замечали, а на подобные Алексеевым заготовкам ответы других ребят, вроде «а почему я должен для тебя делать то-то или что-то, что так уж трудно самому заправить свою постель…», новоприбывшие лишь как-то странно ухмылялись и продолжали наседать.
Возле начищающего сапоги у тумбы с ваксой малого Мортко, склонился Эрзиев, и что-то ему вкрадчиво бубнил на ухо. Заметив эту сомнительно дружескую беседу, Алексей приблизился и, поняв, что Эрзиев попросту суёт тому для чистки свои сапоги, подошел к ним вплотную. Увидев подошедшего, оба поднялись. Сапоги уже были в руке Мортко, а на лице Эрзиева с вызовом блуждала гаденькая улыбка. А Мортко, заискивающе ему улыбнувшись, перевёл ставший вдруг недовольным взгляд на Алексея:
– Что нужно тебе? Не видишь разве, мы просто разговариваем… – спросил он.
Позже, Алексей рассказал ребятам из своего отделения, что «наш Мортко, вон уже сапоги чистит Эрзиеву». Все заволновались, не знали, что предпринять и с дельным советом выступил командир отделения сержант Джумагельдиев.
– Вечером, я ваше отделение направлю в бытовку подшивать подворотнички. Когда соберётесь, закрою снаружи дверь на ключ, и тогда все вместе отбуцкайте этих двоих как следует. Может быть, немного поможет.
– А что, может не помочь? – спросил сержанта бойкий весельчак Игорь Кретов, призванный из Центрального округа Ростова-на-Дону.
– Может и не помочь… – почему-то печально проговорил Джумагельдиев. – Но бить их надо. Разбезобразничались парни, с первых же минут службы.
В ожидании вечерней разборки волновались всем отделением. Многозначительно переглядываясь, парни сдерживали вскипавшую злобу, а Алексей беспокоился, если Эрзиев вдруг не станет никого задевать, без повода дело будет выглядеть обычным избиением.
Тревоги Алексея оказались напрасными. Едва захлопнулась дверь бытовки, а сержант снаружи скрипнул ключом, Эрзиев безо всяких обиняков тут же уселся рядом с Мортко и сунул ему в руки свою гимнастерку и подворотничок, – подшей!
Мортко послушно взял гимнастерку и притих.
– Слышь, братан? Ты чего это заставляешь его подшивать тебе подворотник? Чё, самому впадлу, или руки отсохнут? – вкрадчиво, спросил Эрзиева Кретов.
Вместо ответа Эрзиев подскочил и с размаху лупанул кулаком не успевшего увернуться Кретова по скуле. Тут понеслось. Оказавшемуся рядом с отпрыгнувшим Эрзиевым Алексею, из-за посыпавшего града ударов других ребят толком не удавалось ни размахнуться, ни ударить. Все, что было возможно, это придерживать взревевшего хищника для ударов со стороны. И назначавшиеся Эхмурзиеву удары в образовавшейся свалке порой доставались и Алексею.
Рядом, хлестко молотили щуплого Вахитова. Он тоже рычал, визжал, и захлебываясь, выкрикивал какие-то чуждые слуху ругательства. Алексей вскользь подмечал, что Вахитов в ответ никого не бьет, плохо уворачивается от ударов и из его носа мощно течёт кровь. Мельком, Алексей также видел вжавшегося в стул Мортко, испуганно вращавшего зрачками и теребящего в руках всученную Эрзиевым гимнастерку.
Сам же Эрзиев только хрипел, рычал и будто даже набирал боевую мощь. Вжимаясь в пол, он сильными рывками выдергивал руки из обхвата Алексея, прикрывал от ударов лицо и умудрялся наносить удары ответные. Было заметно, что подобное ему не впервой и не очень-то его смущает многократное превосходство противника.
В общем, били-били, а большого толку не вышло. Когда Джумагельдиев приотворил дверь, у вырвавшегося и отскочившего в угол Эрзиева были подбит глаз, рассечена губа, ухо и изо рта сочилась кровь. Но дело ясное – драться он готов и далее. Вахитов же, вообще побит несильно, только размазанная по лицу кровь из носа. Алексей потёр болевшее правое ухо, также почувствовал на нём липкую кровь и огляделся на ребят: у многих синяки, разбиты губы и носы. И если сложить все нанесенные ранения десяти нападавших на одного, вычесть не участвовавшего Мортко и не наносящего ответных ударов Вахитова, выходило, что один только Эрзиев нанес уязвимых ударов столько же, сколько все нападавшие, вместе взятые.
«Вот же орёл…» – прикладывая к лиловеющим шишкам мокрые полотенца, в умывальной комнате бормотали парни.
В целом же, в отделении остались довольны проделанной работой. На утренней поверке Алексей ловил на себе одобрительные взгляды от парней с других взводов; южане чуть приутихли, очень уж явно никого не задевали и отовсюду, неслось лишь их грозное сопение. А капитан Мельников грозился гауптвахтой Джумагельдиеву.
Прапорщик Кибов поддержал ребят, и по-своему объяснил причины жесткости Мельникова:
– Они ведь не москвичи, – говорил он про офицеров. – Но служат в Москве, живут в общаге, и состоят в очереди на получение квартир. В нашем же Главке в этом году сдача 200 квартирного дома, в хорошем районе, неподалеку от площади Гагарина. И Мельников надеется получить там квартиру. А любой инцидент в учебной роте может подвинуть его вместе со своей надеждой в очереди лет на пять. Вот и ссыт…
На последующих построениях Эрзиев все также нехорошо переглядывался с Мортко, что-то с ухмылкой у него спрашивал и тот с преданным выражением лица что-то ему отвечал. О колонну Эрзиев теперь не облокачивался, потирая распухшее лицо, глухо грозился всем мстить и время от времени показывал оборачивающемуся Алексею распухший кулак. Самим же Алексеем овладевали беспокойство и подобная мелькнувшей на проводах Матвея подавленность. Как и тогда, удивлял не только невиданно воинственный дух чеченца Эрзиева, но и какой, собственно, невообразимо пакостный повод побуждал этот дух. Ведь столь остервенело, тот сражался не более как за дальнейшее право понукать всеми и «чморить» жалкого Мортко.

4

К намеченным на послеобеденное время «боевым» учениям готовились еще с утра. Вызвав с собой два солдатских отделения, Кибов отправился с ними куда-то в подвал, и оттуда были принесены связки деревянных макетов автомата Калашникова и набитые противогазами десятки вещмешков. В порядке очередности были выданы личному составу автоматы и противогазы. Перед снарядившимся для дальнего похода строем, Мельников самолично показал, как следует правильно нести на плече автомат, соединил гофрошланг противогаза с фильтрующим подсумком, и на голову ловко натянул противогаз.
«Га-аа!» – весело грянули всем строем.
– Смешного в этом ничего нет! – так же ловко противогаз стянув, зычно рыкнул Мельников. – Выходи на улице строиться! Справа по одному бегом марш!
Почти за две недели учёбы призывники впервые покидали пределы Воинской части. В широко отворенные ворота повзводно вышагивали мимо равнодушного сержанта, дежурного по КПП, его столь же невозмутимого помощника и выстроившихся в шеренгу каких-то ярко напомаженных рыжеволосых девиц, видимо из местных завсегдатайниц КПП. Кое-кто из бойких ребят тут же выкрикнул «привет… девчонки!», Мельников рыкнул свое обычное «отставить разговоры в строю…», а девицы наперебой что-то завизжали и подпрыгивая, стали слать парящие в морозе воздушные поцелуи новобранцам.
Минуя многоквартирные жилые дома, выдвинулись к окраине заснеженного поля. Поднявшись на пригорок, капитан отдал распоряжения относительно «взятия» мутнеющей в морозной дали возвышенности с индевеющими на горизонте разлапистыми тополями, и пояснил детали:
– При команде «вспышка справа…» падаем в снег налево и закрываем руками голову, «вспышка слева…» падаем вправо. Надеть противогазы!
Натягивая неприятно пахнувшую резиной серую глазастую маску, боковым зрением Алексей видел, что расхристанные рыжеволосые девицы с КПП пришли вслед за ними и смешливой стайкой встали неподалёку. Алексей мысленно усмехнулся:
«Во, дуры-то! Мороз, вон какой! – не сползшей до конца полуулыбкой нечаянно повернулся к Эрзиеву, мучительно пытавшемуся сделать то же самое, натянуть на распухшее лицо противогаз: – А-а, больно? так тебе и надо!»
– Что, смеешься? – Эрзиев сурово посмотрел на Алексея и отшвырнул пружинивший на шланге противогаз в сторону.
Вспахивая глубокий снег, извивающейся цепью во всю ширь поля по неубранной в зиму ботве какого-то корнеплода бежали, прыгали и ползли к намеченной «высоте». От сбивчивого дыхания запотели стёкла противогаза, фильтр плохо пропускал воздух, и Алексей задыхался.
«Вспышка справа!!!» – кричал во всю глотку то Лыжин, то Мельников, и все падали влево, «вспышка слева!!!» опять орал Лыжин и все падали вправо. Погружаясь в глубокий снег, Алексей слегка дурел, и после «рота… в атаку!!!» подскакивая всё слабее, всё хуже бежал, со злостью чувствуя, что вот-вот задохнется и глупо помрет прямо здесь, на этом дурацком совхозном поле.
Не выдержав удушья, Алексей сорвал с лица противогаз, судорожно глотнул воздуха и огляделся: почти все ребята противогазы уже сняли, те абы как болтались у них между ног на шлангах, и беспорядочной россыпью бежали по полю налегке. Мельников, Лыжин, большинство призывников из Чечено-Ингушетии, и развеселые девицы, оказывается, уже давно перебрались с поля на проходящую сбоку просёлочную дорогу, по ней без труда прошли за лесополосу и оказались на намеченной высоте. Там призывники запросто знакомились с девицами, а те с весёлой издевкой выкрикивали вслед за командирами: «Эй, духи… плохо слышите? кому говорят, вспышка справа-аа!…».
– Ой и чеченцы эти, посмотри на них! – услышал Алексей за спиной голос земляка Юры. – Пока мы тут бежим, задыхаемся, они вон с уже тёлками знакомятся!
– А тебе кто мешает? Беги и сам, знакомься! – зло огрызнулся Алексей. С каждым днём его почему-то всё больше раздражал этот всезнающий, навязчиво болтающий много лишнего, сосед по улице Юрий. Было в нём что-то ненадежное. Примерно то же что и у бойкого лишь на сборном пункте Санька, – за десять дней «учебки» тот и вовсе умудрился уже раз пять отчаянно выдраить туалет, что теперь уже, ясное дело, – «западло».

5

В «личные» минуты после ужина, ребята в ленинской комнате скрипели на ссохшихся в жарком помещении лавках над письмами родным. Алексей также не раз присаживался за парту и пытался сочинить письмо хотя бы Жанне, потому что для матери или отца новостей пока не собралось. Но и в письме к Жанне, уже с первых слов возникало уйма проблем. Мягкое «Привет Жанна!» обозначало бы вымышленную теплоту и намекало на прежнюю близость отношений, а их ведь не было. От какого-нибудь третьего лица «Здравствуйте Жанна, пишет вам старый друг Рыба» – было бы больно уж вычурным, да и не очень-то верным: друг не слишком старый, друг ли вообще, и Рыба ли? Ведь здесь почти никто не знал и не звал его по имени, тем более по школьной приятельской кличке. Всё Рыбников, да Рыбников.
Дальше, придумывать только сложнее. Вертевшиеся днём в мыслях смешные и будто бы оформленные в тексты эпизоды с обмундированием, учениями или строевой ходьбой, к вечеру скучнели и куда-то улетучивались. Отчасти смешная история с попыткой избиения Эрзиева, на бумагу письма также легла бы вряд ли кстати. Не следует же после пусть самого простенького приветствия «Здравствуй Жанна», в следующем предложении писать: «Служим с чеченскими ребятами, недавно вдевятером дрались тут с одним. Вышла ничья 7-7, семь синяков у него, – семь у нас девятерых. У меня уже во второй раз за службу подбито правое ухо, не везёт ему что-то…». Ведь это было бы минимум как эгоистично. В письме ведь главное – забота и внимание к тому, кому обращено. И начинать надо с вопросов «как твои дела?», «как здоровье?» и прочее, что в действительности было бы вымыслом: здоровье Жанны, тем более её дела, почти не интересовали Алексея и прежде, а теперь и подавно. И уж за ухо ей вовсе не следовало бы писать, об этом как-нибудь потом, матери.
Так, начиная и обрывая, Алексей несколько вечеров затевался писать письмо, зачеркивал написанное и в задумчивости, начинал шариковой ручкой рисовать чьё-нибудь лицо. Пытаясь вспомнить, несколько раз начинал рисовать Жанну, старательно вырисовывал ее пухлые губы, нос и овал лица. Но раз за разом Жанна выходила всё менее похожей на себя, в памяти она была другой. Особо неверно выходили её глаза, – самую их главность, изящно скрываемую веками игривую лукавость Алексей внутренним взором видел вроде бы отчётливо, но передать на бумагу не мог.
Зато арийский профиль остроносого Лыжина, в гордой выправке и щегольской офицерской фуражке понравился всем. «Похож! – подсматривая со спины, шелестели ребята. – Точный, Ганс наш».
Пошли заказы. Первым, бережно вынул и передал Алексею вставленную изнутри в обложку Военного билета фотографию смышлёной девушки в каком-то старомодном цилиндре, полнощекий сосед по Батайску Миша Хомутов. За время «учебки» они незаметно стали приятелями, общались, перекуривали, и Миша рассказывал о девушке, а теперь передал и ее фото: «попробуй, может быть получится нарисовать?».
Девушка на портрете вышла еще более сосредоточенной, чем на фото, но Мише понравилась. Долго сверяя портрет не столь с фотографией, сколько с хранящимся в памяти образом и будто отметив, наконец, нужное сходство, он бережно сложил вчетверо тетрадный лист, вместе с Военным билетом и фотографией спрятал его глубоко в карман и грустно поблагодарил. Девушка его не провожала, за день до проводов они сдуру рассорились, и теперь Миша об этом очень жалел и печалился. А от солдатской диеты – голодал.
По примеру Миши, многие ребята стали просить Алексея нарисовать на память фото своих невест. И улыбчивых, застенчивых, волооких и ясновзорых, полнощёких и тонкогубых портретов девушек он за несколько дней написал десятка полтора. Пытаясь в лицах из чёрно-белых фотографий определить главное, то, что глубже отражается в подсознании зрителя и потом надолго осаживается в памяти, он больше доверял своему первому беглому взгляду. Некоторые написанные на портретах девушки выходили неплохо, казалось, даже чуть-чуть оживали, взбадривались и приветливее улыбались. Ребята благодарили, гордо показывали друг другу дорогие сердцу лица и являлись новые заказы. Закончилась даже чёрная паста шариковой ручки, и пришлось искать другую, пишущую столь же отчетливо.
Гордость не позволяла Эрзиеву и Вахитову подсматривать, чем в ленинской комнате занят Алексей. Писем домой они не писали, «устав» не изучали, ни с кем, кроме своих, дружески не общались, и личное время проводили в праздности. Эрзиеву всё же было любопытно творческое дело Алексея, и, хотя он скрывал это за напускной важностью, независимо прогуливаясь по проходу, иногда невольно бросал взгляд на его парту. Как-то подойдя близко, он небрежно взглянул на почти дописанный портрет и ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил:
– Я знаю одного мальчика, он живет в Урус-Мартане, и он рисует намного лучше.
Никто ему не ответил, и Эрзиев вразвалочку пошел к своей парте.
Но дело его явно заинтересовало. В последний день учебных занятий, когда в ленинской комнате дожидались отправки в баню, Эрзиев умышленно близко прошёлся мимо парты Алексея, бросил ему на стол цветную фотографию и пошел себе дальше.
Девушка на фото была в розовом платье. Среди каких-то пёстрых ковров она сидела на стуле прилежно прямо, сложив руки на коленях, точно перед учителем. Мягкими чертами лица виделась вроде бы славянкой, но при более внимательном рассмотрении ее темных глаз Алексей отметил себе, что она наверняка говорит, и главное, думает на другом языке, видимо чеченском. Девушка была хороша. И казалось странным, откуда взялось её фото у невысокого, круглолицего и крутолобого Энвера Эрзиева, – это имя, почему-то с мягким знаком «Энверь», Алексей прочитал на обратной стороне фотографии.
К построению на помывку Алексею удалось сделать только наброски. При выкрике дневального «рота становись», Эрзиев быстро встал и молча забрал фото и набросок.
По пути в баню у чеченцев произошла крупная стычка со служащими пятой роты. Невзирая на офицеров, из двигавшегося навстречу строя помывшихся, отделилось человек тридцать, и ринулись к направляющему учебной роты высокому Монсарову. В ту же секунду, навстречу им от взводов «учебки» вынырнули все двадцать чеченцев, и на снежном плацу завязалась хлесткая драка. Ростовчане и волгоградцы в дело не встревали, продолжая нелепо маршировать на месте. А от двери штаба, одной рукой придерживая шапку, другой, расстегивая кобуру пистолета, мчался дежурный по части майор Танаян и дико вопил:
«Стоять, суки! кому говорю! Отставить!!! Стрелять буду!»
Спустя минут пять, от его диких окриков и решительных взмахов пистолетом, драка зачахла, и каждая из рот продолжила свой путь.
– А вы, что ж не дрались с пятой ротой? – шагая в строю, услышал Алексей обращённое к Кретову замечание одного из чеченцев.
– А нахрена нам с ними драться? – резонно отвечал ему Кретов. – Вы сами вчера в столовой наговорили им разных гадостей, сами теперь и разбирайтесь.
После армейской бани к солдату всегда подступают рассеянность, благодушие, и снятся мягкие домашние сны. Собравшегося – было стягивать ко сну гимнастерку Алексея, за локоть приостановил Эрзиев и сунул в руку фото и набросок. Делать нечего, назавтра, после принятия Присяги последний обед, распределение по частям, прощание и разъезд. Заканчивать работу наверняка будет некогда.
С цветной фотографии писать чёрно-белый портрет нелегко. Далеко за полночь Алексей вздохнул и недовольно откинулся от парты: главное, – таинственное инакомыслие, иносказательность тёмных глаз девушки, – удались, на его взгляд, недостаточно хорошо.
Последнюю ночь ребята почти не спали, кругом слышались гомон голосов, ходьба и беготня. Когда Алексей вышел из ленинской комнаты, от дальней койки отделился Эрзиев. Подойдя, он молча забрал фотографию, портрет, и даже не взглянув на них, повернул обратно. Алексей так и не узнал, понравился ему портрет, или нет.

6

На утреннем построении творилась кутерьма. Сквозь оживлённый солдатский галдеж слышались деловые распоряжения Кибова, окрики Мельникова, Лыжина с их бесконечными перекличками, и глухой перестук вносимых связок деревянных автоматов. Сержанты велели солдатам ещё разок повторить наизусть текст воинской Присяги, войлоком до блеска натереть бляхи ремней и ваксой хорошенько начистить сапоги. Ведь на праздничное мероприятие ехал сам генерал Цыбулевский!
– А мы что, с деревянными автоматами Присягу принимать будем? – с деланным недовольством растягивая слова, спросил прапорщика Кретов.
Великолепный знаток солдатской сути, Кибов приостановился, прищурив правый глаз задержал взгляд на Кретове, и с затаившейся усмешкой отвечал ему крепко поставленным голосом:
– Если желаете, рядовой Кретов, сейчас закажем для вас железный! Заказывать?
– Не стоит, – отшутился Кретов, и вокруг засмеялись.
– А не то, не стесняйтесь, – уже на ходу добавил Кибов, – оформляйте письменную заявку, и мы организуем для вас настоящий железный автомат...
Этот день выдался солнечным и морозным. На тщательно очищенном от снега плацу шли последние приготовления. Сновали устанавливающие трибуну солдаты, фотограф, и ища себе подходящее место, переходили с одного на другое приехавшие на торжество чьи-то ярко крашенные мамаши в изящных шубках, пальто, тёплых шапочках. В нетерпении, Алексей поглядывал по сторонам и, постукивая сапогом об сапог, то и дело разминал застывшие ноги.
Стены казарм звонким морозным эхом несколько раз повторили приветственные слова генерала Цыбулевского, и принятие воинской Присяги началось.
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических республик, принимая Присягу… перед лицом своих товарищей… торжественно клянусь…».
Многие из новобранцев так и не выучили текст наизусть, в волнении читали строки из обтянутой красным сафьяном развернутой папки невыразительно, по слогам. Либо от волнения, либо еще от чего, но кое-кому и прочесть несложный текст удавалось не сразу, с заиканием, многократным повторением. Отчего торжественная процедура затягивалось.
Чтобы сократить время, особо беспомощным солдатам вроде Мортко, сержанты, как мамы первоклашкам указывали пальцем на строчки читаемого ими текста, перескакивая со второй строки сразу на предпоследнюю и последнюю.
Сколько ни пытался Алексей придать своему голосу торжественности, слова присяги у него тоже вышли слабыми, вроде бормотания испуганного подростка. С трудом узнавая свой голос, и не слыша отраженного зданиями его эха как у Цыбулевского, он нервничал, но ничего поделать с собой не мог.
Закончив речь, Алексей подобно другим опустился на колено, прижался губами к краю развернутого бархатного знамени, поднявшись, приставил ладонь к виску и неказистым разворотом повернулся к строю. Пока разворачивался, на мгновение перед его глазами мелькнули красная трибуна, каракулевая папаха и мясистое лицо товарища всех солдат генерала Цыбулевского, и застывшие лица товарищей солдат. Мельком он также увидел стоявшего теперь почему-то в первом ряду «товарища» Эрзиева, и встретился с его напряженно сосредоточенным тяжёлым взглядом.
После праздничного обеда всем было приказано сдать постельные принадлежности и стать в строй для распределения. В ожидании назначения, ребята волновались, мешкали и сталкивались в узких проходах между кроватями.
Саньку Носикову, Мише Хомутову, Алексею Рыбникову и еще пятнадцати ребятам назначено служить в войсковой части 43120.
«Это во Фрязино» – обернувшись, с улыбкой пояснил Джумагельдиев.
На площадке перед автобусами, ребята, прощаясь, с жалкими улыбками на лицах пожимали друг другу руки, и слабо веря в свои слова, желали удачи в предстоящей службе.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 01.11.2020 в 19:01
© Copyright: Евгений Карпенко
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1