Декорация к фильму


                                                                              Декорация к фильму

Новорожденный смотрит на свет.
Пристальным взглядом Бога.
Весь его безымянный мир -
Облака или белый дым.
Я ухожу...

На каждом чистом листе,
Найдешь при желании много,
Никем не написанных слов
И это все будет твоим.
А я ухожу(с)

Наутилус Помпилиус «Абсолютное белое»

1.
В маленькой комнате для проведения допросов слишком светло. Слишком ярко, как для такого крошечного помещения. Горят желтые плафоны под потолком, мерцает белая неоновая табличка над дверью, слепит глаза низкая настольная лампа, прикрепленная к крышке стола. Я прищуриваюсь, пытаясь прикрыть глаза рукой. Хоть бы наручники сняли – к чему они? Что я могу сотворить в абсолютно пустой комнате? Стол пуст, если не считать маленькой пепельницы и пары пустых листов на противоположной от меня стороне. Так глупо – есть пепельница, но нет сигарет, есть бумага, но нет карандаша. Может быть, сигарета нашлась бы у одного из провожающих меня офицеров, но они остались за дверью, так что приходится терпеть и ждать. Ожидание будет не долгим, ведь за мной уже идут.
Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь придти в себя от долгой бессонной ночи. Мысли тягучие, липкие, словно сахарный сироп. В комнатецарит тишина. Есть тяжелый блестящий лаком стол и два стула. Тихо гудит вентиляция под потолком, и в допросной немного прохладно. Мне еще не успели выдать тюремную робу, да и едва ли она нужна таким людям, как я. Впрочем, холод, это последнее, что сейчас волнует меня. Все, что было раньше, сейчас воспринимается, как кадры старого черно-белого фильма. Проектор моей памяти сейчас работает со сбоями, поэтому фрагменты прошлого встают неточно и неуместно в моей голове – всему виной бессонница и гнетущее чувство пустоты, поселившееся внутри меня. Такое холодное и скользкое, засевшее между горлом и желудком. Кажется, я стала еще явственнее ощущать его после последнего допроса.
Допросов было множество. Мою речь стенографировали, мои слова записывали и перепроверяли не меньше полудюжины раз. Точно сказать не могу, сколько времени уже провела здесь, а сколько еще придется провести, прежде чем меня отведут обратно в темноту тюремной камеры. Помню я мало.
Самое яркое из последних воспоминаний – психологические тесты, который проводил пожилой доктор, кажется, его зовут Леннарт Гайер, чопорно обращавшийся ко мне «фрау» и бесконечно пьющий кофе из картонных стаканчиков.Картинки, ряды букв, цифры, ассоциации и ощущения, тактильный контакт и реакция зрачка на яркий свет – все это проходили уже не единожды. Герр доктор упоминал, что, возможно, меня придется отправить в лечебницу для дальнейшего обследования, но не думаю, что до этого дойдет. Все будет гораздо проще и прозаичнее.
Любопытно, какой итог подвел мой доктор, когда закончил последнее тестирование? Интересно, что в этом тесте указано еще? К какому выводу пришли доктора и полиция, если уж сам комиссар решил встретиться со мной? После тюремной камеры все кажется нереальным, ярким и слишком объемным. Кажется, в камере я провела не так уж и много времени, но когда ты обитаешь в темноте, время очень растягивается.Теперь, так или иначе, пусть лучше будет свет. От темноты за последнее время у меня очень болит голова, да и приходят те воспоминания, которых лучше не касаться. К темноте легко привыкнуть, но слишком тяжело ее выгнать из себя. Она остается глубоко внутри, как чернильное пятно на бумаге. И в борьбе с ней не могут помочь ни яркие плафоны, ни желтые лампы. Темнота слишком хитра для этого.
Шаги я слышу еще загодя. Они приближаются к двери, застывают и прекращаются. Начинают звучать приглушенные голоса. Я не различаю фраз, но, кажется, точно знаю, о чем они говорят. Если бы мне дали лист бумаги и ручку, я бы смогла записать все от первого до последнего слова, но не могу повторить их вслух. Я продолжаю ждать.
Дверь открывается спустя несколько минут, впуская в крохотное светлое помещение еще больше света. В коридоре слишком шумно, не смотря на столь поздний час, и тишина разбивается, как хрупкое стекло. В комнату входят двое. Первый – офицер, что привел меня сюда чуть меньше двадцати минут назад. Глаза его не выражают ничего, кроме сухой профессиональной заинтересованности. Он невозмутимо оглядывает меня с головы до ног, словно видит в первый раз. Не люблю, когда люди смотря в упор. Это невежливо, по меньшей мере.
Второго человека я вижу впервые, но слышала о нем немало. Он высок, слегка полноват, мрачен. Неплохо бы подошел на роль нуарного детектива, попади в нужные декорации. Это комиссар местного отделения полиции, здесь, в Глекнере. Прежде, я не слышала, чтобы он лично вел какие-то дела. Видимо, все произошедшее со мной получило широкий резонанс и взволновало общественность. Противно даже представить себе заголовки газет в желтой прессе, а-ля «Правда Германии». Я молча смотрю на вошедших, как заключенный смотрит на судей перед собственной казнью.
В руках комиссара маленькая папка, набитая бумагами. Он опускает ее на стол, кладет мобильный телефон рядом, делает знак дежурному офицеру, приказывая оставить нас наедине, но я успеваю окликнуть его прежде, чем тот уйдет.
-Вы не могли бы снять наручники? – голос мой звучит надломлено и тонко. Интересно знать, сколько я уже не говорила с живыми людьми. Голос этот совсем не похож на мой, и режет горло, будто стеклянная крошка.
Комиссар холодно глядит на меня, после чего указывает в мою сторону, махнув рукой.
-Снимите с нее наручники. Уже можно, - речь его резкая и отрывистая, - И принесите воды.
Запястья саднят, но остаться без железных браслетов – настоящее наслаждение. На какой-то момент мысли проясняются, голова начинает работать в полную силу. Я снова поднимаю взгляд на вошедшего, коротко кивнув головой.
-Большое спасибо.
-Итак, - произносит мой собеседник, тяжело опускаясь за стол напротив, - Мое имя Эрих Кунц. Я комиссар полиции. Но впрочем, вы и так это все знаете. Ваше дело перешло ко мне в силу своей специфичности и… особенности. Я читал все материалы по вашему делу, но так еще и не пришел к конкретному заключению. Пока еще не пришел. Вы должны ответить на мои вопросы, как делали до этого. Вы должны мне рассказать все от первого, до последнего слова. Не могу отрицать, что ваша история… необычна. Мне потребуются уточнения.
-Сперва скажите, что с моими детьми, - как бы я не старалась, мой голос не мог прозвучать напористо и решительно. Я закашлялась, прикрыв рот рукой. Эрих холодно смотрел на меня.
-Сейчас принесут воды. Вам нужно смочить горло, - сказал он уже доброжелательнее, - А пока начнем с самых азов. Это необходимо.
-Что с моими детьми, комиссар? С ними все в порядке?
-Успокойтесь, - говорит он успокаивающе, - Волноваться нет никаких причин. Сперва вы расскажете мне о том, что случилось с вами в этом домике, на озере, а я расскажу вам все, что знаю о ваших детях, идет?
Я молчу, ибо сказать мне нечего. Я готова снова повторить свой рассказ от начала и до конца, если это так нужно, и если это поможет моим детям. Я киваю головой, и Эрих начинает копаться в папке. Через несколько секунд он вынимает из нее два снимка. На них две прелестные девочки – две мои дочери – Ирмела и Рената. Кажется, это снимки с парка развлечений, куда мы ходили вместе около недели назад. Знать бы, сколько времени я провела в этих стенах. Я разглядываю изображения, тщетно пытаясь бороться со слезами.
-Все в порядке, успокойтесь, - повторяет Эрих все так же, словно заведенный автомат, - Выпейте воды, вам полегчает.
-Умоляю, комиссар. Просто скажите, что с ними все в порядке. Просто скажите, что они в безопасности.
-Да, они в абсолютной безопасности. Я расскажу вам о них, когда вы расскажете мне свою историю.
Дверь открывается без стука. Уже другой офицер ставит на стол пластиковую бутылку воды и два картонных стаканчика. Вода едва не переливается через край, когда я пытаюсь снять крышку. Эрих помогает. Глаза его продолжают оставаться внимательными и холодными, словно каждое мое движение фиксируется камерой, а любая мысль попадает под сканер и рассматривается через линзу.
Когда я делаю первый глоток, Эрих снова открывает папку, вынимает оттуда лист бумаги, забитый мелким бисерным шрифтом, разглядывает его на свет. Лицо его не меняет выражения.
-Итак, приступим. Ваше имя?
-Мартина Ирман, - собственное имя звучит совсем иначе, чем всегда. Или в нем стало еще больше согласных, или я просто отвыкла от него.
-Дата и год рождения?
-Первое ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. У вас это записано во всех вариантах допроса.Я не понимаю…
-Не отвлекайтесь. Продолжим. Ваш род занятий?
-Я иллюстратор. Художник. Я закончила Берлинскую Академию Художеств. Затем училась в Дюссельдорфе и Мюнхене. Сейчас я работаю с кинокомпаниями. Рисую эскизы и декорации.
-Очень хорошо. Ваше место рождения?
-Гамбург. Я прожила в нем до двадцати восьми лет.
-С вами случались несчастные случаи? Вы попадали в больницы на продолжительный срок?
-Да, только это, кажется, было давно. Автомобильная авария на окраине Гамбурга. Водитель не справился с управлением. Не понимаю, почему это так важно сейчас.
-Продолжайте говорить. Почему вы переехали в Глекнер?
-Это интересный город. Здесь жило много талантливых людей. Даже всем нам известный Виктор Венцель писал здесь свои творения.
-Но переехали вы не из-за любви к литературе, не так ли?
-Нет, - голос снова звучит глухо, но я делаю глоток воды, и говорить становится немного проще, - Я переехала сюда из-за своего мужа. Да и работа подвернулась, как не крути.
-Вы замужем?
-Нет. То есть… да. Была. Я была замужем за человеком по имени Свен Ирман. Мы прожили в браке чуть меньше десяти лет.
-Почему вы расстались?
-Это имеет какое-то отношение к тому, что сейчас меня держат на допросе? К тому, что я оказалась в тюрьме? Разве того, что он был пьяницей и настоящим ублюдком, мало?
Эти слова прозвучали резко. Немного резче, чем мне хотелось бы. Впервые за весь разговор глаза Эриха ожили. Перестали быть холодными осколками стекла. Мне показалось, что на лице его мелькнула сомнение.
-Фрау Ирман, вы знаете, почему оказались здесь?
-Знаю, - это слово оказывается куда проще произнести, чем мне казалось изначально,- Я совершила убийство.
-Правильно. Скольких человек вы убили?
-Кажется, четверых. Я не знаю, выжил ли тот старик за столом с кофе. Кажется, нет. Вам виднее.
-Пятерых. Вы убили пятерых людей. Вы знаете, почему вы это сделали?
-Конечно. Я хотела защитить своих детей. Я сама вызвала полицию, когда все закончилось. Как мать, я должна знать, что мои дети в безопасности. Вы же читали записи с моего допроса, вам это и так известно, разве нет?
-Да, известно. Но есть некоторые несостыковки и детали, которые я бы хотел уточнить. Это не праздное любопытство, а часть моей работы. Поэтому я жду от вас полного рассказа. Обещаю, что если вы постараетесь, мы управимся за очень короткий срок, - Эрих говорит уверенно и вдохновлено, - Что стало с вашим мужем?
-Я… я убила его. Одним из первых. Не знаю, зачем снова заставлять меня повторять эти слова. Я не отказываюсь от своей вины. Да, я убила его. И… и многих других. Не ждите, что я буду жалеть о содеянном. Они все получили то, что заслужили.
-Я не пытаюсь вызвать у вас чувства вины. Вовсе нет. Не возражаете, если я закурю?
Я неопределенно пожимаю плечами. Сейчас табачный дым волнует меня меньше всего. Когда Эрих предлагает мне сигарету, я не отказываюсь. Маленький огонек дрожит в моих тонких ладонях, когда я пытаюсь затянуться первый раз. Успокоение приходит медленно. Дыхание выравнивается, пульс больше не несется со скоростью автобуса, летящего в обрыв. Я снова встречаюсь глазами с Эрихом, но не отвожу взгляда.
-Итак, фрау Ирман, нам пора начинать. Повторите мне все, что говорили до этого, и я посмотрю, чем вам можно помочь.
Эрих лжет, и я это прекрасно понимаю. Но нужно верить лжи. Во всяком случае, во имя собственных детей.

2.
Глекнер мне понравился далеко не сразу. Туманный маленький провинциальный городок, с кривыми улочками, грязными проспектами и шумными трассами, которыми он окружен со всех сторон, словно взят в кольцо. Из всех развлечений – кинотеатр, пара выставок, да парк аттракционов на выезде из города. Старый маяк на западе, уже давно превращен в экскурсию для редких туристов. Совсем не похоже на то, к чему я успела привыкнуть за тридцать лет. Здесь нет никакой жизни, кроме существования в колесе работа-дом-работа, особенно после Гамбурга и Берлина с его горящими витринами, театрами и музеями.Глекнер – сонное царство, болото, топь, где можно утонуть навсегда. Знаете, эту проблему крохотных городков? Даже не знаю, почему согласилась принять предложение той телекомпании для написания декораций, и почему поверила матери, которая говорила, что Глекнер самое подходящее место для раненного сердца и больной души. В Глекнере все кажется немного иначе. Совсем не таким.
Наверное, одной из причин стала работа. Одна местная телекомпания попросила меня нарисовать декорации для нового фильма – психологического триллера, кратко введя в курс дела. Денежное вознаграждение обещало быть солидным, и я ответила «да». Но для работы этого слишком мало. Нужно вдохновение, а вдохновение – своего рода наркотик, от которого так сложно отказаться.
Я переехала сюда прошлой осенью, вместе со своими дочками, сразу после расставания со Свеном. Иногда нужно успокоиться, осознать масштабы проблемы и понять, как жить заново. И на тот момент, мне было куда важнее побыть в сонной тишине и покое, вдали от мегаполисов и бесконечной суеты.
Знаете, очень полезно, порой, менять обстановку – помогает взглянуть на вещи под другим углом. Вот я и подумала, что маленький домик, вдали от шумных трасс и ярких городских огней поможет мне взять себя в руки и начать все заново. Тем более, моим девочкам этот домик на Фогель тридцать два понравился сразу же, еще по фотографиям из каталога. Уехать из Гамбурга я решила сразу же, после окончательного разговора со Свеном. Не могу сказать, что закончили разговор мы на дружеской ноте, поэтому не хотела медлить с переездом, да и девочкам не стоило смотреть на то, как их родители устраивают друг другу скандалы изо дня в день. В тот же день мы отправились в магазин, набрали продуктов и игрушек и отправились в путь – из Гамбурга в Глекнер путь далекий, времени было в обрез.
Итак, домик, выбранный нами в каталоге, оказался на самом деле чудесным. Крохотный, всего в пару-тройку комнату, с видом на старый маяк и туманное серебристое озерцо прямо за небольшой лесополосой.От него так и сквозило ощущение уверенности и покоя. Я полюбила его с первых минут. Цена аренды тоже не слишком била по кошельку, поэтому выбор был сделан почти сразу же. Пусть домик находился немного на отшибе, и для того, чтобы попасть в центр города требовалось не менее получаса езды, меня это не волновало вовсе.
Девочки мои еще слишком малы для школы, а для игр был солидных размеров двор. Что до меня, то я выбиралась в город не чаще пары раз в неделю, чтобы купить продуктов и новые краски. Вы наверное, знаете, что я приглядела отличное место, где устроила себе мастерскую и начала работу над декорациями к фильму?
Понимаете, когда занимаешься творческой работой, очень важно состояние покоя. Написание декораций – трудоемкое занятие. Оно требует вдохновения и сосредоточения. Нужно отдаваться делу целиком. Говорю же, домик, в отличие от вашего города, подходил нам, как ни один другой. Что до соседей, товсе они изначально показались мне очень милыми людьми. Пожилая пара проживала через пару домов от нас, еще двое, почти старики, жили прямо через дорогу. Не слишком весело, но зато спокойно. Можно было не переживать, что с Ринатой и Ирмелой что-то произойдет, забеги они в чужой двор. Я же говорю, что место было идеальным, чтобы начать все с чистого листа. Так я думала изначально.
В Глекнере мы прожили не меньше трех месяцев. Небольшой срок, чтобы привыкнуть к переменам, но и недостаточный, чтобы все вокруг стало полнейшей рутиной. Инцидент в Гамбурге, который повлек за собой разрушение нашего со Свеном брака, постепенно забывался и стирался из памяти. Вы спрашивали, почему мы с ним расстались? Помните, я говорила, что я попали в аварию? Так вот, за рулем машины тогда был пьяный Свен. Он к тому времени и так слишком часто прикладывался к бутылке, но этот случай стал решающим для меня. Нет-нет, в результате, все живы и здоровы. К счастью, мои девочки не пострадали, Свен отделался ушибами и парой переломов, а я получила травму позвоночника, и еще долго не могла подняться с больничной койки. Это и послужило поводом для нашего расставания. Дальше - больше. Свен начал поднимать на меня руку, а до аварии даже позволял себе ударить ребенка. Как бы я когда-то не любила его, теперь просто не выдержала. Итого, мы прожили вместе почти десять лет – это довольно долгий срок, но и не такой критичный, чтобы ставить на себе крест.
Итак, я переехала в Глекнер по совету матери, чтобы оставить навсегда Гамбург, Свена и все проблемы своего прошлого. И до какого-то момента это действительно помогало.
Все начало рушится тогда, когда Свен нашел нас в Глекнере. Я понимала, что это рано или поздно произойдет, но чтобы так скоро… это стало для меня настоящим ударом. Я не знаю до конца, узнал он адрес у моих родителей, или смог выйти на наш домик через риелторское агентство, но однажды мы столкнулись с ним в магазине на Хайнце семнадцать. Единственный магазин в Глекнере, где есть выбор красок и кистей. И, конечно, Свен знал, что я буду там. Он был зол, взвинчен и безмерно пьян. Мы снова поссорились, и спустя четверть часа я покинула этот магазин, надеясь, что он не последует за мной. Свен остался сидеть в парке, обхватив голову руками, и даже не посмотрел мне в след.
После этого случая, все начало идти наперекосяк и валиться из рук. Работа над картинами не спорилась, и я не могла сдать декорациив срок. Ирмела и Рината капризничали, тишина сонного городка действовала на нервы. На меня навалилась бессонница и полнейшая апатия. Теперь я еще реже стала покидать свой домик на озере, осмелившись только проехаться до ближайшей аптеки, где набрала снотворного. Чтобы продуктивно работать, нужен хороший отдых. Еще раз я съездила в город за покупками истала ждать.
Второй раз Свен возник на пороге пожилой семейной четы Риттер, в доме по соседству, но даже не подошел к нашему крыльцу. Помните, я рассказывала вам о них? Казалось бы, неплохие люди, но слишком доверчивые и легковерные. Конечно, теперь он знал, где мы живем, но теперь уже решил действовать совсем иначе. Даже не знаю, о чем он говорил им на протяжении часа, но я поняла одно: доверять этим людям я уже больше никогда не смогу. Свен может быть убедительным и обаятельным, когда ему это нужно, чтобы обвести людей вокруг пальца. Я не сказала дочкам ни слова о произошедшем, но запретила подходить к соседям. Во всяком случае, пока ситуация не решена до конца.
Третий раз Свен нашел нас в тот момент, когда мы выходили из парка аттракционов. Он был просто взбешен и нес такой бред, что я испугалась за себя и детей. Вел он себя странно и неадекватно. Естественно, какой разговор может быть, если перед ним нализаться виски в баре?Мы поссорились еще больше обычного и, кажется, нас разнимал администратор, пообещавший мне вызвать полицию, если мой бывший муж снова бросится на меня.
Утром следующего дня, я столкнулась с соседкой из дома напротив. Я не хотела разговаривать с ней, и потому спешила закончить беседу, зная, что Свен мог легко настроить ее против меня. Среди разного рода мелочей, которые так свойственно обсуждать соседям, я неожиданно поняла, что старуха старательно избегает событий, связанных с моим мужем, и его вечерним визитом накануне. Я вежливо распрощалась с нею и вернулась в дом, опустив шторы и прочно закрыв дверь. От Свена можно было ожидать любой подлости, и я хотела быть во всеоружии. Детям я запретила покидать дом без меня вовсе. К счастью, убеждать их в этом даже не пришлось. Думаю, они прекрасно помнили, как на меня этот пьяный ублюдок поднимал руку. Выходило так, что то, от чего мы бежали столько времени, снова настигало нас. Вот тогда мне стало действительно страшно.
Я созвонилась с матерью, попыталась объяснить ей ситуацию и спросить совета, но она даже не захотела меня слушать, утверждая, что Свен только хочет забрать меня с собой в Гамбург, и стремления его самые светлые и добрые. Мои нервы не выдержали и я бросила трубку. Когда через несколько часов моя голова разболелась от бесконечных телефонных трелей, я просто вырвала телефон из сети. Кинокомпания, скорее всего, уже махнула на меня рукой, звонков от матери и Свена с меня хватило. Не осталось больше тех звонков, которые я боялась бы пропустить. Девочкам я сказала, что телефон сломан. Не знаю, поверили ли они мне.
Следующие несколько дней прошли в напряжении и томительном ожидании. Свен не появлялся, и даже не пересекся со мной на единственной дороге в город, куда я поехала за продуктами. Я немного успокоилась, и даже хотела снова созвониться с родителями, но когда вернулась домой, то увидела, что калитка распахнута, а на пороге дома лежит записка от Свена со словами извинений и просьбой все забыть и вернуться к нему. Естественно, я не поверила ему ни на слово.
Позже девочки рассказали мне, что какой-то человек пытался попасть в дом, пока я была в отъезде, и я начала осознавать, чего хотел от меня Свен на самом деле. Он приходил в дом совсем не для разговора со мной. Он хотел забрать Ринату и Ирмелу с собой. Конечно же, наш развод еще не оформлен до конца, и на детей он имел такие же права, но отдавать детей такому чудовищу не позволила бы ни одна мать.
Ночь я лежала без сна, взвешивая все «за» и «против», прежде чем приняла окончательное решение. Утром яснова включила телефон, нашла в записке, оставленной тем вечером номер Свена, и стараясь, чтобы мой голос звучал не слишком наиграно, пригласила его приехать вечером для того, чтобы все решить и обсудить. Я постаралась, чтобы моя речь была ровной и гладкой, даже заранее приготовила несколько фраз для этого разговора. Думаю, отыграй я роль и хуже, Свен не заметил бы, ибо уже был пьян. Свен обрадовался, и заявил, что приедет не один. Он сказал, что возьмет с собой своего друга и семейного психоаналитика, но я знала, что он мне врет. Не будет никаких психоаналитиков – будут те люди, который помогут ему забрать моих детей. Я ожидала чего-то подобного, и я ответила, что буду рада, если наша с ним проблема разрешится, пусть и при чужих людях. Ситуация получалась скверной, но не безвыходной.
Я заварила самый крепкий кофе, накрыла на стол и всыпала в каждую чашку такое количество снотворного, что его хватило бы на целый десяток человек. Кофе довольно хорошо убирает вкус лекарства, а горечь скрадывает лишние химические нотки. Я не рассчитывала, сработает ли мой план так, как было задумано, поэтому действовала холодно и спокойно, зная, что если я не сделаю задуманного, убегать нам с малышками придется всегда.Я накрыла на стол в дальней комнате, рассказав девочкам, что сегодня к нам приедут гости. Я постелила им постели, зажгла светильник и заперла в их спальню дверь. А затем начала небольшие приготовления, чтобы успеть вовремя.
Они приехал поздним вечером. Трое мужчин. Один из них сказал, что юрист, второй, постарше, представился психоаналитиком, Свен не проронил ни слова и стоял взвинченный и молчаливый. Сперва, я проводила гостей в дом, предложила сесть за стол и налила им кофе. Вечер выдался прохладным, и горячий напиток пришелся очень кстати. Когда я убедилась, что все складывается именно так, как я и хотела, я предложила Свену поговорить наедине. Руки его были холоднее льда, когда он попытался обнять меня за плечи, пока мы шли по дорожке от дома до моей мастерской. Здесь было темно, да и никому не нужно было видеть того, что скоро произойдет. Я заперла входную дверь и включила маленький светильник на стене. Свен встал возле одного застекленного окна, которое я предусмотрительно занавесила светонепроницаемой черной шторой. После этого первая начала разговор. Говорили мы долго, не меньше получаса, а я все специально тянула время. Свен то прикладывался к фляжке в кармане, то твердил что-то про аварию и долгий срок лечения, шептал про любовь до гроба и муки совести за испорченную жизнь, пока все это настолько не стало мне поперек горла, и я решила, что пора заканчивать весь этот цирк. Сомнений в тот момент я не испытывала, потому что делала это не ради себя, а ради своих детей.
Я сказала ему замолчать и попросила обнять меня. И в тот самый момент, когда он подошел ближе, я всадила ему в живот бритвенной острый нож, которым затачивала карандаши для своих набросков. Мой муж был крепким человеком, и даже сдержал крик, уставившись на меня с ужасом и изумлением. Тогда я ударила его снова, немного выше и лезвие с хрустом скользнуло по ребрам, уйдя внутрь почти по рукоять. Думаю, если бы он был трезвым, ему хватило бы и первого удара. Он захрипел, завалился на меня, харкая кровью и хватая ртом воздух. Глаза его, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Я оттолкнула его в сторону и увернулась от протянутых рук. Свен упал на мольберт, заливая все густой черной кровью, потянул на себя выставленные у стены полотна и деревянные рамы, лопнувшие под его весом. Грохот был, но не критичный, я знала, что его будет плохо слышно на улице, особенно в такой час. Я же говорила, что в расположении нашего домика были свои плюсы.
Когда Свен наконец-то застыл на полу в луже краски и крови, а вместо хриплого дыхания осталась только звенящая тишина, я наконец-то опустила нож, вытерла лицо носовым платком, и поборов отвращение к мертвому телу, проверила пульс. Удовлетворенно улыбнулась. Свен был мертв. Я испытала небывалое облегчение, словно с моих плеч упал невероятный груз. Впервые. За целое десятилетие. Несколько минут я вслушивалась в ночную тишь, восстанавливая сбитое дыхание, после чего вымыла руки и лицо над маленькой раковиной в углу, сменила заляпанную кровью одежду и причесала волосы. Никто теперь не мог бы сказать, посмотрев на меня, что я только что убила человека. Только в глазах появилось какое-то странное выражение. Что-то вроде невероятного веселья и настоящего торжества. Я улыбнулась себе в зеркало и вышла из мастерской, заперев за собой дверь. Очень полезная привычка. Спасибо родителям.
Внутри маленького домика царила полнейшая тишина. Когда я отпирала замок, я хотела уловить хоть малейший шум, но вокруг царило гробовое молчание. Я окликнула дочек, заглянула к ним в спальню и убедилась, что все в порядке. Хорошо, что они ничего не услышали и не поняли. Я поцеловала их и снова ушла. Теперь, первым делом, я спешно оглядела кухню, увидела разбитое окно и распростертое под ним вытянутое тело – видимо, юрист почувствовал, что с ним что-то не так и попытался выбраться, но двери были закрыты. Разбитое окно – это был дурной знак. Да и лишний шум никак не вписывался в мои планы. Я проверила пульс своего гостя. Медленный, но уверенный. Этот парень был крепким, и если бы не мой нож, выкарабкался бы. Я аккуратно перерезала ему горло, приподняв голову над полом за волосы. Такого же удовольствия от этого, как от убийства Свена я не ощутила. На смену триумфу пришло спокойствие и расчетливость. Когда тело перестало сокращаться, я вытерла нож о его спину и вернулась к столу с опрокинутым кофе. Впрочем, это было излишним. Психотерапевт, в силу возраста, не перенес такой дозы снотворного и теперь лежал лицом в тарелке с заварным пирожным. Я дважды проверила пульс, но эти проверки были излишни. Три трупа за двадцать минут. Неплохой результат, как для тридцатилетней художницы с двумя детьми, не находите?
Я прекрасно осознавала, что от полиции мне не спастись, но все равно хотела избавиться от трупов. Маленькое, но глубокое озеро за узкой лесополосой – довольно неплохое место, чтобы выиграть время. Единственное, пожалуй, я не рассчитала, как погрузить тела в багажник машины Свена, но именно в тот момент, когда я размышляла, как решить эту задачу, в дверь домика постучали. Вот уж что действительно не входило в планы, так это ночные визитеры, которые могли видеть гораздо больше, чем им следовало.
Стук повторился. Я прикрыла дверь в кухню, и спрятав нож за спину, открыла двери. Это оказались мои соседи. Добродушные, и слишком доверчивые старики Риттеры, увидевшие в разбитом окне моего незадачливого гостя. Я постаралась быть дружелюбной и убедительной в своих словах, хотела объяснить, что человек в окне – мой друг, которому стало плохо с сердцем, но теперь уже все в порядке, и помощь нам не требуется. Первое, и очень глупое, что пришло мне в голову. Возможно, я играла недостаточно хорошо, а быть может, старики оказались слишком любопытными, но они упорно хотели войти внутрь. С улыбкой я пропустила их вперед, а когда они сделали несколько шагов, заперла дверь в дом за их спинами и распахнула кухню. От увиденного лицо фрау Риттер побледнело и она начала оседать на руках мужа. Да уж, вид двух трупов и черной лужи крови производил должное впечатление. Как хорошая декорация к фильму, над которыми я работала, когда в моей жизни снова появился этот ублюдок Свен.
Я не хотела их убивать, просто у меня уже не оставалось выбора. Думаю, старуха умерла бы на руках мужа и без моей помощи, после всего произошедшего, но у меня не было времени на ошибку и просчет вариантов. Я ударила старика прямо под подбородок быстрым прямым движением. Человеческое тело – очень хрупкая вещица, особенно если у тебя в руках бритвенно острое лезвие. Прежде чем кровь хлынула мне на руки, я нанесла еще один удар, прямо и горизонтально, перерубая горло. Кровь герра Риттера пошла не ртом, а именно через этот чудовищный разрез, больше напоминающий сумасшедшую улыбку.
Кажется, старуха пыталась кричать, но я не позволила себе расслабиться, и прежде чем крик прекратился, а я осознала, что делаю, успела вонзить ей нож точно в грудь. Потом вытянуть его, и ударить снова. Затем еще и еще. Не знаю, сколько времени перед моими глазами стояла эта красная пелена, но когда она наконец-то отступила, я осознала, что лежу на полу, сжимая скользкую рукоять ножа в мрачном хороводе трупов.
Нет, это нисколько не напугало меня. Напротив, я осознала какое величие и красоту может таить в себе смерть. Смерть неожиданная и прекрасная в своей загадочности и силе. Именно это я всегда хотела нарисовать, но на этот раз у меня получилась даже не картина, а настоящая инсталляция. Лучшее творение. Как последняя симфония, или последняя строфа.
Когда я смогла подняться на ноги, то сперва положила нож на кофейный столик, после вытерла руки о край скатерти и пошла в детскую спальню. Мои дочки не спали. Они даже не испугались того, что произошло, а только обняли меня. Я сказала им, что мама спасла их от очень плохих людей. И отныне все будет хорошо, потому что нам больше нечего бояться. Я сказала, что очень люблю их, и все сделаю, чтобы они были счастливы.
Что было потом? Помню, я вернулась в мастерскую, нашла одно не слишком заляпанное кровью полотно и вернулась в дом. Сперва я установила мольберт, затем позвонила в полицию и начала рисовать то, что вижу. Потому что все, что я хотела перенести на холст, теперь было точно перед моими глазами. Идеальная декорация для финальных титров. Когда я это поняла, то хотела набрать номер киностудии, с которой заключала контракт, но не успела. Ваши ребята приехали чуть скорее, чем я рассчитывала.
Когда на меня надевали наручники, я смотрела в глаза дочерей. Рената и Ирмела улыбались мне.

3.
Когда Эрих Кунц вышел из комнаты допроса, в руках его была привычная картонная папка и полупустая пачка сигарет. Он даже сейчас не разжимал зубов, стряхивая пепел прямо на кафельный пол под ногами. Вид у него был еще мрачнее, чем в начале вечера.
Пожилой мужчина,Леннарт Гайер, вот уже двадцать лет занимающий должность штатного психиатра при Глекнерской полиции, нехотя поднялся со стула, поправил очки на носу, брезгливо взглянул на сигарету, поморщился.
-Заканчивая с этим. Эти штуки убивают, - голос его был высоким и надтреснутым.
-Художницы тоже убивают, - хмуро отозвался Эрих, - Послушай, неужели все, что рассказала Мартина – правда? Господи, да как могла одна девушка совершить весь этот кошмар?
-Она снова настаивает на том, что защищала своих детей от отца? Что убила его потому, что он был к ним так жесток?
-Именно, - хмуро кивнул Эрих, сбросив под ноги уголек и затушив его ботинком. Он пробежался взглядом по коридору, но не найдя урны опустил окурок в карман, и тут же закурил новую сигарету, - И что ты на это скажешь? Зачем меня было выдергивать посредине ночи для этого допроса? Наши ребята без меня не могут справиться?
-Все дело в том, Эрих, что у Мартины Ирман нет детей, комиссар, - хмуро сказал Леннарт, недовольно покосившись на облако табачного дыма, - Они мертвы уже добрых пять лет. Та авария, о которой говорила Мартина… она ведь не лгала, и не скрывала правды. Она ее просто не помнит. Когда пьяный папаша несся по встречной и врезался в грузовик, дети погибли на месте катастрофы. Господи, я знаю, о чем говорю, потому что был там, вместе с нашей группой. Разбирали обломки, оказывали первую помощь. Свен отделался ушибами и ссадинами, а вот Мартина, помимо оскольчатого перелома позвоночника, и разбитого черепа, повредилась головой. Основной удар пришелся именно на нее. Просто удивительно, что она вовсе выжила.

Эрих мрачно курил, поглядывая на папку с бумагами, но не произносил ни слова.
-Рената и Ирмела Ирман, близняшки, похоронены на центральном кладбище Глекнера в возрасте пяти лет. Мартина не могла быть на похоронах, ибо тогда сама пребывала в коме. А когда пришла в себя, то забыла сколько лет минуло после аварии. И забыла о смерти собственных детей. В ее подсознании они живы до сих пор. Проблема в том, что наш рассудок порою не видит разницы между реальным и воображаемым. Это тонкий инструмент, который требует тщательнойнастройки. Сбитая программа - защитная реакция психики на такое разрушение организма, - беспощадно продолжал Леннарт, бросая на комиссара кривые взгляды, - Свен Ирман не мог себе простить того, что произошло и начал пить так, как не пил никогда. Он и раньше, судя по всему, был сволочью, но после аварии просто слетел с катушек. Удивительно, как его оправдал суд после катастрофы. Условное наказание, не более, как мне известно.
-Говорит она вполне логично и внятно. Если Мартина больна, то откуда у нее контракты с кинокомпаниями? А денежные гонорары?
-Денежные гонорары – это переводы ее матери. Или думаешь, на чьи средства она прожила все три месяца? Нет никаких кинокомпаний, кроме тех, что у нее в голове, - вздохнул Леннарт, разведя руками, - Как и нет никаких фотографий из парка развлечений, о которых она говорит. Тех самых снимков, которые ты ей показывал.
-Ну, конечно, я же не слепой. Это только рисунки. Ее портреты собственных детей. Хорошо, что ты предупредил меня об этом перед допросом, Леннарт.
-Этот случай необычен. Пусть Мартина и отдает отчет своим действиям, но она – больна. Я думаю, что Свен приезжал к ней, чтобы отправить на принудительное лечение. Да и сам факт того, что с ним приехали юрист и психиатр говорит как раз об этом. Знаешь, я думаю, эти разговоры с мертвыми детьми могли стать еще одним поводом для пьянства Свена, а ее убеждали все больше в собственной правоте. И однажды она просто не выдержала.
-Я понимаю, к чему ты клонишь. Но Мартина – убийца.
-Это больной человек, Эрих, - голос психиатра прозвучал мягко, но напористо, - Не забывай об этом. Ей нужна больничная койка, а не тюремная. Она опасна для себя еще больше, чем для других.
-Чего ты хочешь от меня, Леннарт?

Психиатр тяжело вздохнул, сверкнув на светуголубыми линзами.
-Скажи мне, что ты намерен предпринять. Не более.

4.
Когда меня ведут обратно по коридору, свет больше не слепит мне глаза. Наручники привычно звенят на запястьях, но это уже не пугает, и не стесняет движений. Офицер мерно шагает рядом и не тянет вперед. Можно перевести дух и оглядеться. Страха больше нет.
Кажется, я перестала бояться с того самого момента, как в допросную комнату вернулся комиссар Эрих Кунц с новой бутылкой воды. Он рассказал мне о том, что мои дети в безопасности. Сейчас они находятся под присмотром офицеров полиции, вдали от нашего домика на озере и всего того кошмара, что нам удалось пережить. С ними все в порядке, и всегда будет так. Я знаю, что мои дочери встретят меня, когда я покину тюрьму и психиатрическую лечебницу, где доктор Леннарт Гайер хочет проводить свои эксперименты, и они будут всегда со мной. Рядом со своей матерью, которая защитит их от любой беды.
Комиссар Кунц кажется надежным человеком, ему хочется доверять. Да и нет никакого смысла меня обманывать. Я попросила о свидании с детьми, но он сказал, это получится осуществить не раньше проведения полного обследования. Кажется, они считают меня невменяемой, но такая мелочь и вовсе не задевает. Я понимаю, что сделала страшное, и теперь должна крепиться и терпеть. Иногда зло делается во имя высшего блага, так я считаю.
Между прочим, пока Эрих ходил за водой, зазвонил его мобильный телефон. Я ответила. Вы мне не поверите, но это звонил один из агентов кинокомпании. Ума не приложу, как эти ребята смогли здесь найти меня. Они снова собираются снимать фильм, и им нужен иллюстратор и специалист по декору. На этот раз будет комедия – тем лучше, триллеров с меня уже, наверное, хватит. Я объяснила свою ситуацию, но они все поняли и пошли на уступки – мои сроки продлены, а мольберт и краски ждут в домике на озере.
Пока я здесь, у меня как раз будет время подумать над сюжетом работы.
Жаль, что я не могу начать работу прямо сейчас.

Мне очень мешают наручники.

13.10.2020.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 17
Опубликовано: 13.10.2020 в 14:23
© Copyright: Максимилан Хорвак
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1