БАБА ИЗА ( из 3-х частей) Часть 1


Часть первая

      "Стоянка поезда - три минуты", - объявил проводник. Поезд замедляет ход, и я с дорожной сумкой уже в тамбуре. Скрежещут тормоза, я спрыгиваю на асфальт неширокого перрона и шагаю к жёлтому вокзальному строению. Рядом с ним - автостанция. Впрочем, это громко сказано. Маленький павильончик-касса, обшитый вездесущим сайдингом бежевого цвета, рядом - навес, под которым несколько скамеек, а на стене павильона - таблички с расписанием автобусных маршрутов.
       У меня возникло упрямое желание - не спрашивать ни у кого ни о чём, самому найти свой маршрут, свою деревню в перечне остановок и самому добраться до родных мест. Впрочем, давно, когда я уезжал отсюда ( "Сколько же лет назад? Надо же - двадцать четыре! Много-то как! Почти четверть века!"), во мне жило такое же желание: самому строить жизнь, не надеясь на чью-то поддержку.
Слово "сам" стало для меня главным после смерти мамы. Она воспитывала меня одна, ездила в город на работу, вернее, на две работы - медсестрой и ночной няней в детском саду. Получала две крошечные зарплаты и тянула меня. А потом заболела и скоропостижно скончалась - онкология. Было мне тогда пятнадцать лет. Дом наш продали, некоторое время я жил у соседки - бабы Лизы. Но звал я её с младенчества, когда не выговаривал звуки - "баба Иза".Так это имя и осталось. Добрая, бесхитростная хлопотунья, она помогала маме присматривать за мной маленьким, оставляла у себя ночевать, когда мама работала в ночную смену. Я привязался к ней. Своих детей у бабы Изы не было, и она тепло души отдавала мне.
        Первые годы я посылал ей письма из столицы, поздравлял с праздниками - редко писал, но писал всё-таки. Потом жизнь затянула в свою круговерть, и переписка прервалась."С каких пор я ей не писал? Пожалуй, лет пять-шесть назад, - подумалось мне с неприятной горчинкой - привкусом вины. - Жива ли она?" Собственно, к ней я и ехал.
Автобус должен был прибыть на автостанцию через шесть минут, и, к моему удивлению, прибыл точно по расписанию. Пассажиров на посадку немного. Я расположился у окна и приготовился к двухчасовому обзору окрестностей из окна автобуса, а фактически - к погружению в воспоминания детства и школьной юности...

Моя работа – постоянные командировки. Привыкнув к ним, я ,не особенно вдумываясь в адреса, забирал документы на очередную поездку: дороги и движение всегда любил. Больше любил поезда, меньше – самолёты. И однажды, получая очередное направление, поймал мелькнувшую в голове мысль: «А ведь это недалеко от мест моего детства». И как-то само собой пришло решение: на обратном пути сойду с поезда и заеду туда, откуда уехал ещё юнцом завоёвывать мир.

...За окном автобуса мелькают луга с зелёным плюшем трав, слегка лессированные золотистой краской; изредка - озёрца, словно небольшие овальные зеркала; перелески - то густо зелёные ельники, то группы тонкоствольных берёзок. На белые и длинные венчальные свечи походили эти берёзки...Кажется, мало что изменилось. Только поля позарастали травами и кустарниками, да деревья вдоль дороги стали большими. Говорят, как летит время, замечаешь только по выросшим детям и деревьям...

      И вот автобус приближается к деревне, где прошли мои школьные годы. Оказалось, маршрут проходит не по деревенской улице, а по проложенному на задворках деревни шоссе. От остановки метров двести я иду по луговой тропинке к родному дому. Хотя какой дом для меня родной? На месте нашего с мамой старенького бревенчатого построен двухэтажный кирпичный - абсолютно мне чужой. А моя тропинка поворачивает к соседскому огороду, в конце которого среди раскидистых яблонь стоит домик бабы Изы.
Сентябрьские травы ещё высоки, но уже теряют силу упругости и склоняются под ноги. Я уже подошёл к калитке в заборе из жердей, и вдруг она распахнулась мне навстречу и передо мной появилась...баба Иза! Да, это она! Невысокая, худенькая, шустрая, как всегда, в цветастом платочке и с корзинкой наперевес.
- Баба Иза! Здравствуй, дорогая!
Пару секунд она смотрела оторопело, а потом лицо её расплылось в жалостной и беспомощной улыбке, она как-то безвольно махнула свободной от корзины рукой, словно прогоняя наваждение:
- Максимка! Максимушка - ты?- и бросилась меня обнимать.- Пойдём скорее в дом! Надолго ли ты?
- Да пару деньков у тебя погощу. Ты не против?
- Да что ты такое говоришь! Рада тебе очень!- и её глаза заблестели слезами радости.- А я по грибы собралась. У Гришкиного бочажка маслят видимо-невидимо, за час корзинку набираем. Вот я и решила к ужину грибков приготовить, Да пойдём, пойдём в дом, сынок!
- Знаешь, баба Иза, давай я только сумку оставлю да гостинцы тебе выложу. Ты уж пристрой их - в холодильник ли, в шкаф, как знаешь. А я с тобой прогуляюсь. Тысячу лет не ходил по грибы. Заодно и родным местам поклонюсь - когда ещё придётся!
- Да зачем ты тратился? У меня всё есть!- говорила Баба Иза, глядя на меня с блаженной улыбкой и пристраивая мою сумку в сенцах.
- А ты всё такая же, только поседела больше.
- А тебя, Максимушка, и не узнать - какой ты высокий да бравый! Хорош, хорош парень!- и она погладила меня ладошкой, доставая лишь до плеча.

       ...Сентябрьский лес в пору бабьего лета - лучшая фитотерапия. Сейчас мы идём по тропинке сквозь цепляющиеся за ноги длинные травы к берёзовой роще. А в моём детстве роща ещё только росла. И фактически это был луг с густыми травами да кое-где растущими тонкими берёзками, которые тянулись вверх, словно подростки в переходном возрасте.
Вспомнилось: маленьким я любил замереть, притаиться среди июньских трав и внимать зелёному миру вокруг себя. Над головой звенят берёзки - именно звенят на ветру листочками. Высокие травы вокруг меня живут своей таинственной жизнью. Вот в лиловый колокольчик , ворча, пытается попасть большой шмель, раскачивая длинную и гибкую ножку цветка. Где-то рядом излучает головокружительный аромат мята. Стрекочет кузнечик, и я всё пытаюсь подсмотреть, откуда идёт его звонкий стрёкот. Вот качнулись, заколыхались метёлки трав слева: кто там внизу ? мышь-полёвка? или лягушонок, заблудившись, прискакал из ближайшего бочажка? Так в наших краях называли маленькие озёрца с коричневой торфяной водой. Заглядывать в их тёмную глубь чрезвычайно интересно - как смотреть в явившуюся к тебе ещё не разгаданную тайну. В густо коричневой воде бочажка могут мелькнуть очертания страшного, неведомого существа с загребущими руками-корягами. Завораживающе притягательно и жутко...
В самом большом и глубоком озерце, названном Гришкиным бочажком, я, помнится, ловил маленьких рыбёшек самодельной удочкой. А смастерить её и правильно насаживать живца учил меня дядя Лёня, муж бабы Изы. Давно уж его нет на свете...

         Я иду, расслабленно перетекая мыслями в то далёкое время, а баба Иза между тем успела расспросить меня о семье - о жене и дочке, о квартире нашей столичной, о работе моей разъездной. "Всё ли ладно у тебя?"- спрашивала она, на секунду останавливаясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. И почему-то мне её заинтересованные расспросы были очень приятны: словно я, оценивая свою семейную ситуацию как бы со стороны, убеждался в который раз в том, как люблю свою жену, дочку, как дорого мне всё, заключённое в словах "моя семья" .
- Приехал бы на лето со своими в наши края! Сколько к нам городских приезжает, и всем нравится! Один воздух какой - на травах настоянный. Вдохнёшь - как витамин примешь! - внушает мне баба Иза.
- Может быть, и приедем на следующее лето.
...Уже час мы идём с бабой Изой по залитому прощальным солнцем лесу, и она постоянно наклоняется вниз, срезая грибы, или приседает надолго, когда находит целое грибное семейство, и говорит мне что-то, говорит. Я то отвечаю, то, не расслышав её среди осенних звонов и шелестов, просто улыбаюсь в ответ.
Касаются ли меня расшалившиеся на ветру ветви гибких берёзок или защекочет лицо белёсая нитка паутинки - такое чувство, что это - приветные прикосновения кого-то родного и близкого. И кажется, что стайки из молоденьких берёз, осинок и ещё каких-то болтливо звенящих полукустов-полудеревьев говорят обо мне, обсуждают меня и озорно, и застенчиво одновременно. Но я чувствую: они искренне рады мне.
        И невольно вспомнился парк недалеко от моего дома в столице. Сделанный по принципу регулярного, он геометрически красив и холодно равнодушен ко мне, сидящему на скамье, и нет ему никакого дела до моих радостей или волнений.
         А здесь, откровенно говоря, я балдею, как сейчас выражаются. Глотая полной грудью сухой пряный воздух, ступаю в пышный ковёр из мха, смотрю на пёстрые травы, а на них летят и летят разноцветные листики. Не вижу я никаких грибов в наполненном солнечными бликами  лесном государстве и не жалею об этом.
- Ну, всё, Максимушка! Располна моя коробушка. .

         Мы выходим на опушку и присаживаемся на пригорке под раскидистым багрянеющим клёном. Перед нами - широкое поле, заросшее седыми травами, похожими на полынь. А четверть века назад здесь было совхозное поле, и на нём - то кукуруза, то овёс, то еще что-то , помню, росло. Но сейчас эти белёсые, переливающиеся холодным серебром травы, похожи на волны и по-своему красивы. Над полем - небо с первыми красками розового заката. Вдруг вдали, за полем, над верхушками деревьев начинают взлетать вверх разноцветные фейерверки. До нас доносились только негромкие хлопки на расцветающем от залпов небе.
- Что там у вас?
- Да это Ларкин опять гуляет. Помнишь Ларкина-то? Он, поди, на годок тебя помоложе. Он тогда ещё чуть школу не спалил. Помнишь?
И баба Иза прибавила, что этот Ларкин был "сызмальства хулиган":
- У него, помнишь, были голуби? А Клавин котёнок - Клава, соседка Ларкиных, - маленький такой, пушистый котёночек играючи к ним стал подкрадываться. Ничего он бы с ними сделать не мог. Так вот Ларкин увидал, озверел прямо, взял его за хвост да об стенку сарая несколько раз и ударил. Клава прибежала в слезах, стала ругать... Котёнка она выходила, только он, бедненький , слепой стал. Глазки открыты, а ничего не видит, идёт-шатается...А про то, как он сено поджёг и чуть школу не спалил разве не помнишь?

Да, это я вспомнил. Всплыл перед глазами и Ларкин - здоровый рыжий парень с конопатым лицом и маленькими глазками. Он курил за школой, а когда кто-то ему крикнул "атас", бросил сигарету в стог скошенной травы возле школьного сарая. Мигом поднялось пламя - еле потушили сарай.
- А чем сейчас этот Ларкин занимается?
- Это, Максим, долгий рассказ...Лет двадцать назад в нашу деревню приехала жить семья из города. Не на дачу, как делали многие. Нет. Решили они работать на земле и землёй кормиться. Хорошие такие люди, трудолюбивые, душевные. А у них дочка была, школу заканчивала. Красивая , по-особому красивая. Наши-то девчата казались огрубелыми перед ней. А она ну просто святая. Музыкальную школу, говорили, закончила в городе с отличием. На школьных праздниках и в клубе на пианино играла очень хорошо. Улыбается - просто светится. Все ею любовались.
       А Ларкин на неё глаз, видно, сразу положил. Идёт она в школу, он на своём мотоцикле с ходу перед ней развернётся да всё чего-то требует или зубы скалит. А она так спокойно, но твёрдо ему говорит:"Уйдите с дороги. Вы мне мешаете идти". А он не привык, чтобы ему перечили. Не раз хвастался: "Если я захочу, ни одна девка от меня не уйдёт".
Вот однажды в мае в клубе были танцы. Она там была. Ларкин крепко поддатый пришёл и тянет её танцевать. Она руку вырывает, говорит:"С пьяным не хочу танцевать!" А он её заграбастал и лапает. Она вырвалась и дала ему пощёчину. В клубе много народу было. Все замерли, а с Ларкиным не связываются, боятся его и его банды.
        Ларкин ухмыльнулся и вышел, но, видно, злобу затаил сильную. Когда танцы кончились, все вышли, вышла и она вместе с двумя девушками. Но она с ними скоро попрощалась и повернула к дому. Тут Ларкин перед ней и возник. Как рванёт на ней кофточку - сразу грудь оголилась. А он взял да и полоснул по одной и другой груди ножом. Она закричала. Девчонки те две ещё и отойти далеко не успели и всё видели.
        А когда она упала, он наступил ей на грудь своей ножищей да и раздавил. Кровь, говорят, так и хлынула горлом. Так вот девочка безвинная погибла. Его, конечно, арестовали. У нас вся деревня возмущалась и требовала расстрела. Или, по крайней мере, двадцать или сколько там больше лет тюрьмы.
      Но долго это дело тянули, а через семь лет он уж возвратился в наши края. Вроде, по амнистии. Говорят, отец его - бандюган. Как это называется? - рэ, рэкетир. И денег полно у них. Теперь Ларкин в бывшей фабрике в посёлке устроил Базу отдыха с оздоровительным центром. Вот там каждый день праздники. Приезжают на чёрных машинах с тёмными стёклами да развлекаются , салюты устраивают, Музыка на всю округу грохочет. И он ходит такой гордый, выйдет из машины - никого не узнаёт , поверх голов смотрит. Вот что делают грязные деньги. А сам Ларкин, говорят, баб меняет каждый день. И как только его земля носит?...Родители-то девочки погибшей тело её в город увезли, там и похоронили. А потом навсегда из нашей деревни уехали.

        Рассказанная бабой Изой история меня потрясла. Словно померкли вокруг солнечные краски сентября, и родной край повернулся другой, незнакомой мне стороной. А ведь я о подобных историях в девяностые годы слышал. Но здесь, в обители моего детства, живущей во мне как заповедник тепла и красоты, такой жуткой истории я просто не мог себе представить. Как говорится, по умолчанию, такого просто не могло быть. Оно рушило меня изнутри. И я невольно замолчал, вглядываясь в бездонные небесные перекаты...



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: привкус вины, рас полна моя коробушка, улыбается - просто светится, глаз положил, грязные деньги, рушило мерня изнутри,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 25
Опубликовано: 12.10.2020 в 11:53
© Copyright: Людмила Розанова
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1