Система ценностей автора как важнейшее звено в его творческом наследии. Опубл. в журн. "Литература в школе" № 10 2018г.


http://pushkinskijdom.ru/wp-content/uploads/2019/...
Меня чрезвычайно занимают последнее время вопросы, что именно воздействует на нас при чтении того или иного произведения, почему тексты сохраняют свою свежесть и первозданность.
Так как именно автор – посредник между миром и читателем, посмотрим, что автор считает ценным, значимым в мире, о чем он постоянно думает, какие мысли сопровождают его на протяжении творческом пути.
«Брожу ли я вдоль улиц шумных».
В предпоследней строфе Пушкин пишет:
«И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне все б хотелось почивать».
Поэт прекрасно осознает, что тело будет «бесчувственным». Почему же тогда автору не все равно где лежать?
Этот вопрос потребует от нас обращения еще к нескольким текстам.
«Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу — все равно. Да, что домой, что в могилу!.. что в могилу! В могиле лучше... Под деревцом могилушка... как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастет, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие (задумывается), всякие... Так тихо! так хорошо! Мне как будто легче!»
Катерина «проговорила», почему телу не все равно где лежать.
«Мне как будто легче». Оказывается мысль о благодатном месте, где будет похоронен человек, дает подобие утешения при жизни.
Это народная мысль. Она объединяет великого поэта и безграмотную купеческую жену. Это ценностная мысль.
Именно этого и не понял Писарев в статье «Мотивы русской драмы».
«…слово "могила" наводит ее на новый ряд мыслей, и она начинает рассматривать могилу с чисто эстетической точки зрения, с которой, впрочем, людям до сих пор удавалось смотреть только на чужие могилы. "В могиле, говорит, лучше... Под деревцом могилушка... как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастает, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие, всякие".

Я не оцениваю статью Писарева, а говорю только о том, что критику чужда та ценность, которая понятна Пушкину и ощущается Катериной.
А вот еще одно произведение, в котором простая женщина размышляет на ту же тему, и ее размышления полностью совпадают со взглядом Пушкина и Катерины.
В краю, куда их вывезли гуртом,
Где ни села́ вблизи, не то что го́рода,
На севере, тайгою заперто́м,
Всего там было — хо́лода и го́лода.

Но непременно вспоминала мать,
Чуть речь зайдёт про всё про то, что ми́нуло,
Как не хотелось там ей помирать —
Уж очень было кладбище немилое.

Кругом леса́ без края и конца —
Что видит глаз — глухие, нелюдимые,
А на погосте том — ни деревца,
Ни даже прутика тебе единого.

Так-сяк, не в ряд нарытая земля
Меж вековыми пнями да корягами,
И хоть бы где подальше от жилья,
А то — могилы сразу за бараками.

И ей, бывало, виделись во сне
Не столько дом и двор со всеми справами,
А взгорок тот в родимой стороне
С крестами под берёзами кудрявыми.

Такая-то краса и благодать,
Вдали большак, дымит пыльца дорожная.
— Проснусь, проснусь, — рассказывает мать, —
А за стеною — кладбище таёжное…

Это Твардовский.

К этому можно прибавить сцену в конце второго тома «Тихого Дона», где описана могила расстрелянного Валета.
«Валета через двое суток прибрали: двое яблоновских казаков, посланных
хуторским атаманом, вырыли неглубокую могилу, долго сидели, свесив в нее
ноги, покуривая.
- Твердая тут на отводе земля, - сказал один.
- Железо прямо-таки! Сроду ить не пахалась, захрясла от давних времен.
- Да... в хорошей земле придется парню лежать, на вышине... Ветры тут,
сушь, солнце...»
А дальше – словно цитата из монолога Катерины.
«И еще - в мае бились возле часовни стрепета, выбили в голубом полынке
точок, примяли возле зеленый разлив зреющего пырея: бились за самку, за
право на жизнь, на любовь, на размножение. А спустя немного тут же возле
часовни, под кочкой, под лохматым покровом старюки-полыни, положила самка стрепета девять дымчато-синих крапленых яиц и села на них, грея их теплом своего тела, защищая глянцево оперенным крылом».

Теперь мы может ответить на вопрос, почему великий поэт, зная, что «бесчувственному телу равно повсюду истлевать», написал, « но ближе к милому пределу мне все б хотелось почивать». Он впитал в себя систему народных ценностей, в которых представление о мире целостно эстетическое. Именно этого и не мог понять рационалист и позитивист и наблюдательный критик Писарев.

В «Каменном госте» Дон Гуан, убив Дона Карлоса, собирается заняться любовными утехами с Лаурой.
Лаура
Друг ты мой!..
Постой... при мертвом!.. что нам делать с ним?
Но Гуан готов к любви и «при мертвом». Это кощунство, и оно должно быть осуждено в системе ценностей поэта.
Затем Гуан пригласит на свидание с Донной Анной статую с могилы Командора, и наказание станет неизбежно.
Сравним.
«Как пред солнцем птица ночи,
Царь умолк, ей глядя в очи,
И забыл он перед ней
Смерть обоих сыновей».
Дадон идет в шатер Шамаханской царицы, но что стало с телами сыновей, поэт не говорит, а законы художественного творчества таковы, что мы не можем предполагать, как именно были погребены погибшие из-за этой самой девицы сыновья, если об этом не сказано. Значит, Дадон их по-человечески не похоронил. Снова кощунство. Не совершив погребения, Дадон предался радостям.
В мире поэта неуважительно отношение к погребению наказывается. Об этом баллада «Утопленник».
«Мужику какое дело?
Озираясь, он спешит;
Он потопленное тело
В воду за ноги тащит,
И от берега крутого
Оттолкнул его веслом,
И мертвец вниз поплыл снова
За могилой и крестом».
Наказание в виде утопленника приходит к мужику той же ночью и будет приходить в каждую годовщину этого события.

Источником творческого произведения может стать любое событие, сценка, предмет.
«Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя…»
Но, как стрелка компаса всегда поворачивает на Север, так в творчестве того или иного автора система ценностей введет создаваемый текст в его, автора мир.

Именно система ценностей дает возможность оценить значимость автора в мировой литературе.
Ценности в мире Пушкина свои: любовь, дружба, уважение к прошлому, к достоинству человеческой личности, к понятию честь, верность, благодарность, благоволение - доброжелательное отношение к миру. Можно найти и другие, но эти пронизывают все творчество поэта. Свою систему ценностей можно увидеть в творчестве Есенина: молодость, цветение, удаль, полнота бытия, трепетное отношение ко всему живому в мире природы и человека, к родной стране.
В мире Чехова абстрактный, не обращенный к конкретному человеку гуманизм, – не ценность, антиценность. Поэтому Лидия в «Доме с мезонином» при первой встрече с рассказчиком ведет себя именно так.
«Одна из них, постарше, тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение и на меня едва обратила внимание;…» - равнодушие к человеку – главная черта героини, антиценность.
А другая «… совсем еще молоденькая — ей было 17—18 лет, не больше — тоже тонкая и бледная, с большим ртом и с большими глазами, с удивлением посмотрела на меня».
Мисюсь интересен новый человек, и рассказчик – художник и тонкий наблюдатель, - обратит внимание именно на нее.
Вот Лидия приехала совершать доброе дело.
«Она приехала с подписным листом просить на погорельцев. Не глядя на нас, она очень серьезно и обстоятельно рассказала нам, сколько сгорело домов в селе Сиянове, сколько мужчин, женщин и детей осталось без крова и что намерен предпринять на первых норах погорельческий комитет, членом которого она теперь была». Очень важно, что она не глядит на тех, с кого приехала деньги брать на свои «добрые дела». Ей эти люди не интересны.
А вот Женя. «Всё время она смотрела на меня с любопытством и, когда я осматривал в альбоме фотографии, объясняла мне: «Это дядя... Это крёстный папа», и водила пальчиком по портретам.»
Дядя, крестный папа, работник поймал большую рыбу, сажа загорелась в людской в печке, вера в то, что исцелилась чудесно хромая Пелагея – вот о чем говорит Женя. Ее интересы и разговоры домашние, поэтические, полные прелести, - и все это намного ближе к искусству, чем разумные доводы Лидии о том, как надо менять мир. Поэтому художник и полюбил младшую, Женю.
Дом, домашнее тепло, уют – все это важнейшие ценности в мире Чехова. Гуров в конце «Дамы с собачкой» пьет чай в «Славянском базаре» в присутствии Анны Сергеевны. Они создали свой малый домашний мир, непрочный, вероятно, недолговечный, но подлинный, настоящий.
Система ценностей автора проступает сквозь любое его произведение, задает вектор развития сюжетам, выбору героев, самому изображению той или иной сцены. В русской классической литературе система ценностей писателя создавала его неповторимый мир и продолжает воздействовать на нас своей красотой, глубиной и значимостью.

А вот говоря о литературе, посвященной Великой Отечественной войне, нужно разделить вопрос на несколько составляющих. Мне видится ряд вопросов, связанных с этой темой.
Первый. Отличается ли чем-нибудь литература, посвященная Великой Отечественной войне, от любой другой художественной литературы?
Второй. Что именно мы собираемся раскрывать: исторические знания о войне или художественное совершенство литературного произведения, совпадают ли эти категории?
Третий. Есть ли настоящая (в нашем понимании) классическая литература, которой суждена долгая жизнь и которая была бы посвящена Великой Отечественной войне.
Но почему же все-таки литература о Великой Отечественной не создала свою «Войну и мир», с каким бы исключительным уважением мы ни относились к плеяде военных писателей?
На первый вопрос я бы ответил так. Литература, посвященная войне, а особенно Великой Отечественной, отличается от другой литературы способностью раскрыть перед читателем такой опыт жизни, такое знание о ней, которое практически невозможно было увидеть никогда до изображенных в ней событий. Некоторое исключение составляют произведения о Гражданской войне, и в первую очередь «Тихий Дон» и «Конармия», но в них есть многое из того, что не составляет главную проблематику произведений о Великой Отечественной.
Это опыт человека, столкнувшегося не просто со смертью, а с необходимостью преодолеть невероятные трудности, найти в себе силы, сформировать ряд ценностей, которые могли бы помочь в исключительных условиях стать солдатом и остаться человеком. Это новое знание о человеке, его возможностях, его способности преодолевать испытания, как мне представляется, и составляет художественную основу произведений о Великой Отечественной войне. Он роднит писателей военного поколения с русской классикой прошлого.
Но этот опыт иногда был за пределами человеческого. Смог ли он войти в литературные произведения?
Здесь мы перейдем ко второму вопросу. А можно ли рассказать в произведении искусства, – то есть в таком тексте, для которого отбирается материал, создаются какие-то художественные приемы, что-то по художественным причинам бракуется, – можно ли рассказать в таком тексте то, что произошло с нашим народом, с семьями советских людей, с каждым человеком в отдельности в те страшные годы? И что мы преподаем на уроках? Этот невероятный опыт или художественное произведение?
Отступление, массовое бегство гражданских, окружение целых армий, бегство начальства, паника в октябре в Москве, едва не занятая немцами Москва, блокада Ленинграда, оборона Севастополя и трагическое ее завершение, прорыв противника к Сталинграду.
Я должен сказать, что совершенно не разделяю точку зрения на то, что для нас события Великой Отечественной войны – это уже нечто вроде Троянской войны, о чем любят рассуждать некоторые. Во-первых, события Троянской войны можно раскрыть как совершенно потрясающую правду о жестокости войны – надо только Гомера внимательно читать, а во-вторых, от нас война отделена двумя-тремя, а не двадцатью поколениями.
А что же художественные задачи? Говорить ли о поэтических тропах, особых эпитетах, интересных антитезах в произведениях о войне? Есть ли в них настоящая художественная составляющая?
Я считаю, что для серьезного разговора о литературе войны и литературе, посвященной войне, нужно выстроить некоторую лестницу постижения материала и для каждой ступени выделить свои задачи.
Фашистская Германия была страной, построенной на чудовищной ложной идеологии преобладания одного народа над другими, все эти современные разговоры о сходстве советской и нацистской идеологий, форм правления и т. д. – сознательная (чаще всего) ложь. Советский Союз был созданием необыкновенно сложным и многоплановым, поэтому он создал подлинное искусство, сумел справиться с чудовищно сильным противником, нашел в себе те силы, без которых этой победы бы не было.
В лучших песнях и лирике времен войны не было ничего, кроме исключительной человечности, мечте о возвращении домой, воспоминании о семье, о близких, о любимых, о мирных днях. Само появление этих лирических шедевров, которые до сих пор, даже на нашей часто пошлой эстраде, продолжают звучать – таково огромное эмоциональное их воздействие – свидетельствует о правде защитников Родины. Эти песни – феномен. Многие ли песни переживают десять-двадцать лет, а эти пережили семьдесят, и звучат. Это лирика, исключительно лирика, но очень сильная в своих эмоциях. В этих песнях есть важная художественная составляющая – это антитеза, лежащая в их основе: любовь, тепло, родной город, дом, уют, с одной стороны, и открытое пространство, холод, степь, снега под Москвой, смерть, с другой. Это наследие «Капитанской дочки», «Войны и мира», «Белой гвардии», независимо от того, помнили ли авторы об этом наследии. А потом будет легче обратиться к «Василию Теркину», в котором эта же антитеза составляет основу всей «Книги про бойца».
Константин Симонов – всего лишь три-четыре его стихотворения. Но каждое из них – веха. «Майор привез мальчишку на лафете», «Родина», «Ты помнишь, Алеша» и «Жди меня». В двух последних появляется впервые художественное начало. Но Симонов привнес еще одну важную тему. Он первый нашел в литературе словесное воплощение для тех ценностей, которые придется защищать. Об этом стихотворение «Родина». В нем широкой, покрытой сеткой меридианов, несколько абстрактной родине противопоставлен пейзаж: клочок земли, припавший к трем березам, дорога за леском, речонка со скрипучим перевозом, песчаный берег с низким ивняком. Это не банальность изображения «босоного детства», а открытие, приведшее к формулировке важнейших ценностей.
Стихотворение «Ты помнишь, Алеша» – миниэнциклопедия, помогающая понять, почему все-таки была одержана победа. Здесь Симонов сумел соединить историю дореволюционной страны с современной, и только это стало моральной основой будущей победы. Эту же тему потом мы увидим в образе традиционно удачливого русского солдата Теркина; похожего на него и потому носящего имя, образованное от имени Василия Теркина, старшины Васкова. Это художественные моменты. Обратите внимание в стихотворении Симонова на строчку «Весь в белом, как на смерть одетый, старик». В чистое оделся перед дуэлью Пушкин – запись Жуковского, в белых чистых рубахах перед Пьером появляются ополченцы под Можайской горой. Эти детали говорят нам о неслучайности образов Симонова, об их художественной убедительности. И таких моментов в этом стихотворении немало. Я говорю про стихотворения Симонова, про «Василия Теркина» не из некоторого особого уважения к этим хрестоматийным произведениям, а как о подлинно художественных произведениях.
В лирике Твардовского нужно выделить очень «толстовскую» ноту – чувство стыда: «Я знаю, никакой моей вины…», «В тот день, когда окончилась война…». Это опять же художественные моменты.
Образ Василия Теркина пришел из фольклора, посвященного удачливому солдату. Это тот фундамент, который позволяет Теркину остаться в литературе.
Тема тепла и холода, то есть войны и мира – основа поэтического мира книги про Василия Теркина. «Люди теплые, живые, шли на дно, на дно, на дно», «Бой в болоте», «На снегу Василий Теркин неподобранный лежал», размышления о временах года в главе «Кто стрелял». Это создает цельность художественного мира книги, а значит и ее художественную ценность.
Тему весны в лирике войны раскрыл замечательный поэт Алексей Фатьянов: «Соловьи», «Майскими короткими ночами», «На солнечной поляночке». Он и стал последним лириком войны и первых послевоенных лет.

Есть в лирике войны одна особенность, которая вызывает у эстетов некоторое пренебрежение к этому виду творчества. Лирика войны была настолько слита с настроениями народа, что стала настоящим его, народа, голосом. Такое в прошлом было, кажется, только с произведением «Певец во стане русских воинов» Жуковского. Сама вовлеченность народных масс в историю в годы Великой Отечественной войны и продиктовала эту особенность лирических произведений. Отсюда и феноменальная популярность стихотворения «Жди меня». Симонов просто проговорил то, что чувствовали миллионы. Эта молитва времен войны – самое народное стихотворение двадцатого века. К нему именно так и надо относиться.
Я считаю, что настоящая лирика о войне была создана только на войне или сразу после нее. Можно упомянуть стихотворение Юрия Белаша «Пехоту обучали воевать», две удивительных строфы Иона Дегена, которым он вошел в литературу «Мой товарищ, в смертельной агонии…», «Когда на бой идут…» Семена Гудзенко приводит нас к вопросу о том, какое новое знание о человеке дает литература о войне подростков в тему войны.
Этот опыт слышится и в удивительном четверостишии Юлии Друниной «Я только раз видала рукопашный…»
Есть в русской литературе XIX века сцена, которую можно назвать предтечей строк Гудзенко и Друниной. Это сцена рукопашного боя в рассказе Толстого «Севастополь в мае».
«Пест был в таком страхе, что он решительно не помнил, долго ли? куда? и кто, на что? Он шел как пьяный. Но вдруг со всех сторон заблестело мильон огней, засвистело, затрещало что-то; он закричал и побежал куда-то, потому что все бежали и все кричали. Потом он спотыкнулся и упал на что-то — это был ротный командир (который был ранен впереди роты и, принимая юнкера за француза, схватил его за ногу). Потом, когда он вырвал ногу и приподнялся, на него в темноте спиной наскочил какой-то человек и чуть опять не сбил с ног, другой человек кричал: «Коли его! что смотришь?» Кто-то взял ружье и воткнул штык во что-то мягкое. «Ah! Dieu!» (О Господи! – франц.) — закричал кто-то страшным, пронзительным голосом, и тут только Пест понял, что он заколол француза».
Самое поразительное в этой сцене то, что Пест на какой-то момент потерял себя и увидел себя же со стороны. Такое не происходит в обычной жизни. Для этого надо оказаться в ситуации, хотя бы отдаленно напоминающей описанную Толстым. Вот это и есть тот опыт, который дает война.
В русской классической литературе на самом деле не так много произведений, в которых бы говорилось о защите отечества. «Полтава» и «Бородино» и «Тарас Бульба» написаны авторами, которые не участвовали в войне, или, как Лермонтов, в то время еще не участвовали в войне. А вот «Валерик» Лермонтова уже выходит за пределы этого ряда, он ближе к Толстому и литературе XX века. Поэтому мне представляется, что в школе надо обязательно найти время хотя бы для двух первых рассказов Толстого из цикла «Севастопольских рассказов». Именно с Толстого, с «Севастопольских рассказов», начинается подлинное изображение войны в мировой литературе и поведения человека на войне. Таких сцен, как приведенная выше из «Севастополя в мае», в рассказах Толстого множество. От них шла прямая дорога к «Войне и миру».
Проза времен войны и о войне стала последним этапом осмысления как самой войны, так и поведения на ней человека. У каждого преподавателя есть свой ряд писателей, который он считает нужным приводить. Но я думаю, что имена Василя Быкова и Бориса Васильева, Юрия Бондарева и Вячеслава Кондратьева, Константина Воробьева и Владимира Богомолова, Виктора Некрасова и других замечательных авторов совпадают почти у всех.
В каждом из произведений этих авторов есть свои замечательные художественные находки.
Есть и то, что их объединяет. Это открытие, сделанное на войне и Борисом Васильевым, и Василем Быковым, и другими. Если ты не погиб в данном бою, не успел выполнить свою задачу – за тебя погиб другой. Такова цена каждого шага на войне. Интересно, что этой темы нет в произведениях Толстого, нет у Ремарка, нет в произведениях о Гражданской войне.
Почему? Потому что Великая Отечественная война потребовала от человека исключительного отношения к чувству долга, не виданного ранее и, самое главное, осознанного. Поэтому каждое минимальное отступление от выполнения такого долга, даже на самом малом участке войны – немедленно вызывает в душе героя нечто вроде угрызений совести. Именно теме совести посвящены лучшие страницы прозы о войне, теме осознанного выбора, что и вызвало выбор сюжетов, посвященных таким ситуациям, в которых герой должен сам решить: будет ли он принимать участие в событиях или нет. Таковы партизаны и подпольщики Быкова, не числящийся в списках лейтенант Бориса Васильева, его же оторванные от основной армии девушки и старшина Васков, оказавшиеся на передовых позициях артиллеристы повести Юрия Бондарева «Горячий снег». Сами авторы не раз говорили, что они пишут не столько о войне, сколько о человеке на войне.
Я для себя выделяю «Сотникова», потому что в нем есть интересные моменты, чисто художественные. Это и спор с произведениями Аркадия Гайдара, посвященными теме «дети и оружие». Отец запрещал Сотникову прикасаться к наградному маузеру, считал, а, следовательно, и автор, что дети и война, оружие – несовместимы. И спор о том, может ли интеллигент быть участником тяжелых, трудных событий, совершить осознанный подвиг, как его совершает интеллигент Сотников, а Рыбак, наследник героев, подобных Морозке Фадеева, оказывается трусом. Здесь же и проступающий в образах этих двух героев архетип – Иисус и Иуда, особенно педалированный в фильме Ларисы Шепитько «Восхождение», и тема мнимого предательства тех, кто оказался на оккупированной территории – образ старосты Петра, и образы тех, кто пошел в услужение к оккупантам намеренно, и тема судьбы еврейского народа в образе девочки Баси. Все это делает произведение Василя Быкова настоящей литературой, со своими мотивами, закономерностями, неслучайностями в выборе материала.
И все-таки: почему литература о Великой Отечественной войне не создала и, вероятно, уже не создаст своей «Войны и мира»?
Я думаю, это произошло потому, что эпопея Толстого стала воплощением его особого художественного восприятия мира, продиктованного особой поэтикой толстовского эпоса. «В «Войне и мире» я любил мысль народную» – это не просто фраза, ставшая хрестоматийной. Это тот внутренний источник света, который, как у Рембрандта, освещает каждый фрагмент эпопеи. Писатели военного поколения никогда не искали для себя такого единого взгляда на мир, потому что их и так объединяла с народом общность судьбы. Для Льва Николаевича исключительно важны темы внешнего и внутреннего, продиктованные социальным устройством России – автору ближе те, кто «близок к народу». Для советского писателя все эти актеры – Мюраты, князи Василии, Наполеоны – совершенно не важны. А ведь актерство, с одной стороны, и искренность, с другой – важнейшая антитеза, которая держит «Войну и мир». Выросший в природной среде Ясной Поляны, знакомый с ежегодным ритмом крестьянского труда, понимающий мир дворянского воспитания с его танцами, скачками, охотой – Лев Николаевич наполняет свои произведения этим ощущением ритма, музыкальностью, которые объединяют многих его героев. Это поэтика, поэзия «Войны и мира», которая придает гигантской фреске цельность. Ростовы музыкальны, ритмичны, поют, охотятся, танцуют, слушают в церкви службы, Болконские – иные. В редчайший момент совпадения внутреннего ритма князя Андрея и Ростовых – князь «угадал» чувства Наташи и пригласил ее на танец. Таких моментов в эпопее Толстого множество.
Историософия Толстого была настоящим открытием – оказывается, исторический деятель выражает волю множества людей, которые стоят за ним. Во времена Толстого это было новым и стало еще одним мощным поэтическим элементом взгляда Толстого на действительность.
В двадцатом веке после смерти Булгакова, фактического изъятия Платонова из литературы, – таких общих поэтических систем уже не создавалось.
Для лейтенантов, из рядов которых вышла военная плеяда, – проблемы внешнего и внутреннего, актерство исторических деятелей или их близость к народной правде, тонкое чувство ритма или глухота в отношении к нему и т. д. не были важны. Их интересовало другое, их интересовало личное участие человека в событии, плата за их, оставшихся в живых лейтенантов жизнь, они всегда помнили, что остались в живых потому, что кто-то погиб за них. Писателей военного поколения очень интересовала тема выбора, продиктованная пониманием того, что на войне от советского человека вдруг понадобилось то, что в мирной жизни глушилось, исчезало – инициатива, самостоятельное решение. Их интересовали вопросы поведения человека в определенных социальных условиях больше, чем вопрос, что есть человек. Они очень хотели донести хотя бы небольшую правду о том, чему были свидетелями, в то время как официальная пропаганда всячески эту правду изымала и вымывала из сознания. Поэтому их произведения стали размышлениями об этих вопросах. Можно сказать, что поэтическое (то есть создание своего своеобразного мира и языка) их интересовало меньше социального.
Война была еще так недалеко, в ней участвовали гигантские людские массы, опыт был столь всеобщим и памятным, что любое его воплощение в каких-то сверхиндивидуальных формах могло быть не воспринято читателем. И не могли вчерашние советские школьники, ставшие участниками войны, создать какие-то необыкновенные формы отражения действительности. Они были практически оторваны от опыта Серебряного века с его индивидуализмом художественных систем. А когда пришло время для таких необыкновенных систем, выяснилось, что у их создателей нет никакого опыта участия в Великой Отечественной войне.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Литературоведение
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 32
Опубликовано: 10.10.2020 в 00:11
© Copyright: Александр Гутов
Просмотреть профиль автора

Людмила Розанова     (12.10.2020 в 20:59)
Как важно то, о чём Вы пишете! Это - направленность в глубину и осознание, мне кажется, каждым, пытающимся "писать", даже собственных нравственных ценностей, их природы. Благодарю Вас за то, что Вы без тени назидания возвращаете нас к отечественной литературной традиции. Она, как большая дорога, ведёт вдаль. Тропинки к ней и около неё, ответвления - пожалуйста. Но дорога проложена, и это счастье, что она есть. Недавно читала Хемингуэя, с которым знакома ещё со старших классов школы и увлекалась его произведениями, а тут вдруг почувствовала чужеродность некоторых его воззрений русской ( в широком смысле) душе.
Вообще очень хочется именно сегодня, когда растворяются или перерождаются до неузнаваемости прежние ценности души,
помнить и опираться на то великое в нашей литературе , которое, верю, неподвластно времени.
Спасибо Вам, Александр.
С уважением!
Людмила

Александр Гутов     (12.10.2020 в 21:09)
Людмила! Спасибо Вам большое за такое внимание к теме, которой я коснулся в своей статье.







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1