Распадающийся мир


РАСПАДАЮЩИЙСЯ МИР

* * *
Чем торгует девочка! Ах, чем она торгует!
Трусики, халатики, постельное бельё…
Взять бы эту девочку на виллу дорогую,
да сам я — райтер аховый, писатель, ё-моё.

А у неё прохожие выпрашивают скидочку,
а у неё абортов, ой, было столько! Пять?
Эти брови нежные сделать надо в ниточку,
и возить на «боинге» в Майами загорать.

А у неё глазища, ой, в пол-лица зелёные,
и дома предки-пьяницы, и братик-инвалид.
А у меня метафоры, стишки мои калёные
да душа, что мечется, тоскует и болит.

Поглазею, что ли, я да пойду к Шушарочке —
к судьбе своей калеченой, которую люблю,
ай, наварю картошечки, ай, вручу подарочки:
трусики в горошек и коробку «терафлю».

* * *
Галине Целиковой

А когда ты бредёшь по лужам
византийского февраля,
осененная полукружьем
то ли ангельского крыла,
то ли вовсе нездешней тенью
императорского плаща,
я хочу у тебя прощенью
научиться — хотя бы шанс
на иное зрение, чтобы
понимали, когда меня
в эту ночь (не смотри, что гордый)
уведут голубые звёзды,
все из музыки
и огня.

* * *
Мы были, как первые люди на Полюсе,
в тот вечер, когда ощутили единство
со всем, что страдает и школьные прописи
всегда забывает, как сон альпиниста.

Подсвечены были афиши концертные —
мы шли по снежку, по глухому проспекту,
и всё говорили о смерти, бессмертные,
и рифму искали к тоске и кастету.

И было так весело думать, что музыка
звучит, бесполезная, — нежная или
слегка грубоватая: жалобы узника,
а может быть, просто про то, что любили.

И выдумкой город казался, и пряничной
фигуркой — собор, и сдавался на милость.
Но было так тихо, но было так празднично,
и сердце стучало, и музыка длилась.

* * *
По нежности особенной, когда
«Войну и Мир»,
сдувая пыль с обложки,
они берут, касаются… Да-да,
своих не перепутаешь! Окошки
подсвечены китайским ночником,
и человек читает «Идиота» —
какая правда там, под корешком,
какая жизнь высокого полёта!

Распался мир на тех, кто прочитал
Шекспира, и на тех, кто не читает.
Как надо жить? Ах, я не знаю! Та
ещё у нас судьба. Душа плутает
среди стигийских пасмурных болот
и в сумрачном лесу у Данте плачет.
А кто-то ничего себе — плюёт
на это всё, и тычет, и бабачит,
и дело политическое шьёт.

Но это ничего ещё не значит…

* * *
Ну что мяучишь из угла,
пушистое, живое?
Да, там галактики, и мгла,
и Нечто мировое.

Оно без имени. Уму
непостижимо это.
Салаку будешь? Ну и ну!
Когтистый привереда!

Играешь бантиком, урчишь,
вылизываешь лапку.
А там космическая Тишь —
напоминает Кафку.

Когда с галактикой гала…
(рванёт! о том и речь-то!),
тогда присядем у стола:
котейка, я, и Нечто,

и с нами этот… быть-не быть,
и Пушкин-забияка.
Откроем «Балтику», едрить…
Отличная салака!

* * *
Я люблю не огнями расцвеченный Невский:
сон-траву — отражение дали небесной —
и сосновую музыку сфер.

Не давайте мне премию, место в совете!
Я хочу только слушать над Ладогой ветер
и прибоя трёхстопный размер.

Не лечите мне душу кремлёвской таблеткой!
Дайте иву, в окно постучавшую веткой,
комариную сныть у ручья.

Подарите мне только избушку сухую,
да игрунью когтистую, тварь шерстяную,
и топор, да ручного сыча.

Может, буду замачивать ягоду-клюкву,
телогрейку латать, или вспарывать щуку,
или старые блёсны искать.

Стану плакать у печки, заваривать чагу,
изводить на кремнёвое слово бумагу,
чтобы дурочку-жизнь
приласкать.

* * *
Смотрю на эту жизнь — на девочку-красотку,
с колечком через нос продетым так невинно —
и думаю: «Прости бедняжку, идиотку!
Смотри как хороша, как шалунишку-сына
качает, посадив на узкую коленку,
как за него в куски порвать меня готова.
Пройдёт немного лет — они мою нетленку
на мусорке сожгут, и всё начнётся снова.
Что крови там прольют! Что городов разрушат
за лучший мир без нас, без нашего брюзжанья!»
А я сижу, дурак, и думаю: «Надюша
её, поди, зовут? Да нет, скорее, Жанна».
— Вставайте, — говорит, — ребёнку нужно место.
И я встаю. Ну что ж, такое наше время:
ни памятника нам не будет, ни оркестра,
ни лифтинга лица,
ни от Nivea
крема.

* * *
Он вырастает из травы,
из летнего дождя.
Ему даётся головы
и нежности вражда.

Он потому-то и поёт,
гуляет по Руси.
И вот ему даётся кот,
жена и синусит.

И дышит смерть ему уже
в затылок ветерком,
и западает буква «Ж»
в машинке «ремингтон».

И вот выходит он в поля,
глядит из-под руки —
а там какая-то земля,
где мудрые жуки,

где пересмешники свистят,
где облачка разбег…
А в целом, всё ему простят
за то, что человек.



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 10.09.2020 в 19:39
© Copyright: Сергей Николаев (Аствацатуров)
Просмотреть профиль автора

Буки     (11.09.2020 в 01:10)
Ваши стихи, Сергей, как золота намыть среди пустой породы. И любоваться потом долго можно. Спасибо!

Сергей Николаев (Аствацатуров)     (11.09.2020 в 23:23)
Спасибо, Буки. Да, для меня экзистенциальный смысл текста стоит на первом месте.
Чего не скажешь о поэтах-любителях.







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1