Конструктор Сергей Иванович Мосин


Конструктор Сергей Иванович Мосин

Создание русской трёхлинейной винтовки явилось весьма крупным шагом в развитии оружейной техники. Винтовка С.И. Мосина обладала отличными боевыми качествами и была превосходно сконструирована, что позволило ей в течение 50-и с лишним лет стоять на вооружении, подвергаясь лишь однажды незначительной модернизации.
Свое боевое крещение винтовка получила в 1900 году, при подавлении «боксерского» восстания в Китае. Уже довольно широко она применялась в русско-японской войне, позже на фронтах Великой войны.
Конструкция и быстро развернутое производство винтовки позволили создать достаточное количество единиц оружия для русской армии. Со временем, применялись необходимые усовершенствования, связанные в основном с технологией производства.
Так, трехлинейка дошла до полей сражений советско-финского конфликта, а затем и тяжелейших, кровопролитных боёв страшной Второй Мировой войны, во время которой винтовка Мосина служила советским солдатам безотказным оружием, последним аргументом, с ней шли в отчаянные штыковые атаки трагического сорок первого, с ней русский солдат поражал и господствовавшие в небе самолёты Люфтваффе.

Нет, товарищ, зло и гордо,
Как закон велит бойцу,
Смерть встречай лицом к лицу,
И хотя бы плюнь ей в морду,
Если все пришло к концу...

Ну-ка, что за перемена?
То не шутки — бой идет.
Встал один и бьет с колена
Из винтовки в самолет.

Трехлинейная винтовка
На брезентовом ремне,
Да патроны с той головкой,
Что страшна стальной броне.

Бой неравный, бой короткий.
Самолет чужой, с крестом,
Покачнулся, точно лодка,
Зачерпнувшая бортом.

Накренясь, пошел по кругу,
Кувыркается над лугом,—
Не задерживай — давай,
В землю штопором въезжай!

Опыт Великой Отечественной войны показал, что 7,62-мм снайперская винтовка образца 1891/30 гг. с прицелом ПУ является одной из лучших в своем классе и превосходит аналогичное оружие нашего врага — 7,92-мм германский снайперский карабин Zf.Kar.98k. По многочисленным отзывам фронтовиков, наша винтовка во многом удовлетворяла русских снайперов, помогая им добиться превосходства над противником. Ни одному изобретателю за рубежом не удалось достигнуть такой удивительной законченности в конструировании не только винтовки, но и какого-либо другого вида огнестрельного оружия. Достаточно сказать, что в иностранных армиях образцы, современные русской трёхлинейной винтовке, подвергались непрерывным заменам, частичной и коренной модернизации. Известно, что ни одна винтовка в иностранных армиях не смогла так длительно быть на вооружении, как винтовка Мосина, уступая место новым образцам, с которыми, тем не менее, русская винтовка продолжала успешно конкурировать. Одно это обстоятельство является ярким свидетельством огромных достоинств конструкции винтовки Мосина.
Однако о конструкторе этого оружия – генерал-майоре Сергее Ивановиче Мосине отечественная историография вспоминает крайне мало и неохотно, пересказывая в основном любовную историю, не касаясь основного дела его жизни.
Генерал-майор Сергей Иванович Мосин – ученик виднейших русских учёных-артиллеристов – был человеком замечательных способностей и дарований. Он обладал глубоким и ясным умом, имел обширные специальные познания и до конца своих дней работал с неиссякаемой энергией. Характерными особенностями его технического творчества было критическое отношение к собственному труду, настойчивость, замечательное чувство нового, способность ясно понимать перспективы развития оружейного дела.
С.И. Мосин вступил на трудный путь конструктора оружия в то время, когда в русской технике было засилье иностранцев и правящие круги традиционно не верили в силы и способности отечественных конструкторов. Благородное стремление отдать родине все силы и знания вдохновляло Сергея Ивановича в упорной борьбе с раболепствовавшими перед иностранцами чиновниками, с заграничными дельцами, с косными службистами. Русский популярный журнал «Нива» подчеркивал, что благодаря трудам Мосина явилась возможность иметь своё собственное ружьё, «сделанное на русских заводах, под руководством русских техников, русскими рабочими». Этот широко распространённый в то время журнал правильно отметил высокие заслуги генерал-майора Мосина и выступил против умаления правящими кругами его изобретения, отстаивая национальное достоинство России и права русских людей на самостоятельное техническое творчество в оружейном деле.
С.И. Мосин бескорыстно трудился для блага родной страны, с негодованием отвергая и лесть, и подачки иностранцев. Сергей Иванович был чужд дворянской спеси и кастовых предрассудков царской офицерской среды. Он горячо верил в свой родной народ, столь богатый замечательными талантами, что сделало его «белой вороной» в тогдашнем, да и сегодняшнем большинстве властьимущих.
Часто приводимая дата рождения Сергея Ивановича Мосина - 23 апреля (5 мая) 1849 года неверна. Согласно записи в метрической книге церкви села Рамонь он родился 2 (14) апреля 1849 года, что можно узнать в Воронежском государственном областном архиве, содержащем фонд Воронежского дворянского собрания, в деле № 119 на 6-ом листе.
Отец Мосина — Иван Игнатьевич начал свой нелегкий жизненный путь, вступив на военную службу из воспитанников Московского военно-сиротского отделения. В мае 1827 года И.И. Мосин был уже унтер-офицером лейб-гвардии гусарского полка, позднее отличился в войне против турок и имел боевые награды.
Хотя И.И. Мосин «к повышению чином аттестовался достойным», он только после десятилетней солдатской службы, в 1836 году, получил чин прапорщика и был переведен в 4-й Черноморский линейный батальон, а в 1837 году его произвели в подпоручики. Неизвестно, что побудило И.И. Мосина искать увольнения от службы, но в апреле 1838 года он получил отставку «по домашним обстоятельствам». За И.И. Мосиным — тридцатитрёхлетним подпоручиком в отставке, все образование которого сводилось к тому, что он «российскую грамоту читать и писать умеет и арифметику знает», по краткому замечанию указа об отставке, «имения никакого не состояло». Он после долгих мытарств получил место управляющего имениями и предприятиями крупной помещицы А.И. Шеле в селе Рамонь, Воронежской губернии.
Здесь после долгой службы И.И. Мосин обзавелся семьей. Он вступил в брак с Феоктистой Васильевной (фамилия неизвестна), одной из местных крестьянских девушек. 2 апреля 1849 года у них родился сын Сергей.
Жизнь с ранних лет не баловала мальчика. Едва достигнув четырёх лет, он лишился матери и остался на попечении отца и помещицы Шеле, которая проявила большое участие к ребёнку.
При содействии Шеле Сергей Мосин получил первоначальное образование. Дальнейшая судьба мальчика заботила отца. При отсутствии собственных средств он мог дать ему законченное образование, лишь определив в одно из казённых учебных заведений.
Некоторые возможности к тому имелись. В Воронеже был кадетский корпус, предназначавшийся для сыновей воронежского дворянства. И.И. Мосин не принадлежал к «благородному» сословию и, чтобы доставить сыну возможность получить образование, сделал небезуспешную попытку вступить в ряды местного дворянства.
В начале 1860 года отставной подпоручик Иван Мосин подал прошение в дворянское депутатское собрание, прося внести его с сыном Сергеем в родословную дворянскую книгу. 5 февраля 1860 года это ходатайство было удовлетворено не без содействия доброй феи Мосиных - Шеле, покровительствовавшей их семье.
Теперь 11-летний Сергей Мосин мог рассчитывать на то, что перед ним откроются двери кадетского корпуса.
Учение давалось Мосину легко. Уже в ноябре 1861 года, после двух месяцев занятий, ему за хорошие успехи были нашиты погоны. По аттестации корпусного начальства, он был «способностей хороших». В мае 1864 года «за весьма хорошие успехи в науках и поведении» Мосин был награждён похвальным листом и подарком.
В «Замечаниях о характере, наклонностях и способностях» Мосина ротный офицер отмечал, что он был способным, скромным, исполнительным, добросердечным, несколько вспыльчивым, однако весьма дисциплинированным мальчиком. Эти черты характера, отчётливо определившиеся в юношеские годы, остались затем свойственны Мосину во всей его последующей жизни.
В 1865 году кадетский корпус был преобразован в военную гимназию с широкой программой, близкой к курсу реальных гимназий того времени, с преобладанием точных и естественных наук. Качество преподавания значительно повысилось. Несомненно, это способствовало тому, что Мосин получил достаточно широкие и прочные знания основ наук.
В ноябре 1895 года торжественно праздновалось пятидесятилетие Воронежского кадетского корпуса, где Мосин получил свое первоначальное образование.
8 ноября на торжественном юбилейном заседании Мосин поднёс в дар кадетскому корпусу изобретённую им винтовку и, обращаясь к собравшимся, сказал: «Передавая ружьё, приготовленное во вверенном мне Сестрорецком заводе, я прошу принять его от меня... в знак моей глубокой признательности к заведению, в котором я получил первоначальное свое образование. Я несказанно счастлив, что лично могу преподнести в дар изобретённое мною ружьё».
Эти простые, идущие от сердца слова нашли горячий отклик среди присутствующих. Собравшиеся офицеры, бывшие воспитанники корпуса, восторженно приветствовали изобретателя.
Начальник военно-учебных заведений, приветствуя Мосина от лица присутствующих, отметил высокое качество его винтовки.
12 июля 1867 года Мосин получил назначение в третье военное Александровское училище в Москве и «вступил в службу юнкером», но пробыл здесь недолго. Еще до окончания гимназии Сергей выбрал для дальнейшей учебы Михайловское артиллерийское училище. В беседе с генералом, директором гимназии, он изложил свое желание и получил полное одобрение. Но когда пришло время окончательного распределения гимназистов по училищам, в Михайловском для Мосина не оказалось вакансии. Вконец расстроенному юноше пришлось дать согласие на учебу в 3-м военном Александровском училище, которое находилось в Москве. Назначение туда он получил 12 июля, но пехотным юнкером пробыл недолго. В начале октября в Михайловском артиллерийском училище открылись дополнительные вакансии, и 11 октября Мосин был переведен на учебу в Петербург. Сергей, конечно, не знал, что умные и дальновидные офицеры из Военного министерства, решили покрыть недостаток артиллерийских кадров среднего офицерского звена переводом в Михайловское училище наиболее способных к математике слушателей пехотных и кавалерийских училищ и даже Пажеского корпуса.
Основным в программе училища был обширный курс математики, по отзыву знаменитого русского математика П. Л. Чебышева, поставленный весьма высоко. Мосин, таким образом, получил серьёзную математическую подготовку, столь важную для артиллериста.
Специальный курс лекций по артиллерии читали лучшие артиллеристы того времени – С.К. Каминский, известный работами о картечницах, и А.А. Фишер, получивший премию за свой полевой лафет с боковым движением станины. Их лекции, неразрывно связанные с самостоятельной творческой работой, будили мысль слушателей, знакомили с современными проблемами артиллерийской науки. Уже тогда у Мосина проявился интерес к артиллерийской технике, который, усиливаясь с годами, привёл его сначала в артиллерийскую академию, а затем к самостоятельной конструкторской работе на оружейном поприще.
Мосин успешно занимался в училище и в 1870 году был произведён в портупей-юнкеры. В июле 1870 года он отлично сдал экзамены и окончил Михайловское артиллерийское училище по первому разряду и был произведён в подпоручики. Получив 21 июля 1870 года назначение во вторую резервную конно-артиллерийскую бригаду, молодой офицер через 10 дней отправился к месту службы.
Строевая служба, однако, не слишком привлекала Мосина, хотя он был одним из лучших офицеров. Мосин стремился продолжить своё специальное образование и деятельно готовился к поступлению в Михайловскую артиллерийскую академию.
21 сентября 1872 года подпоручик С. И. Мосин успешно выдержал приёмный экзамен и был принят в число слушателей академии.
Русская Артиллерийская академия занимала ведущее место в мире в развитии артиллерийской науки. В её стенах работали крупные русские учёные, прославившие родину выдающимися открытиями.
Баллистику – основной предмет для артиллеристов – читал Н. В. Маиевский, первый в мире создавший научно обоснованную теорию стрельбы продолговатым снарядом. Его знаменитый курс внешней баллистики, вышедший в свет в 1870 году, стал настольной книгой для всех русских и иностранных артиллеристов. Маиевский много лет руководил разработкой всех технических вопросов, относящихся к артиллерии.
Кафедру артиллерийской технологии возглавлял А. В. Гадолин. Его труды в области применения теории упругости к расчёту прочности артиллерийских орудий имеют важное значение. Обширный курс лекций А. В. Гадолина, рассчитанный на подготовку специалистов для артиллерийских заводов, дополнялся производственной практикой слушателей.
Курс практической механики читал И. А. Вышнеградский – основоположник теории автоматического регулирования, труды которого сохраняют своё значение и до настоящего дня. Он работал инженер-механиком главного артиллерийского управления и обладал обширными знаниями по артиллерийской технике и специальным производствам. Вышнеградский был выдающимся лектором. По словам его ученика проф. В. Л. Кирпичева, он «ввел в России преподавание машиностроения, а, следовательно, и подготовку к отечественному производству машин». Вышнеградский готовил из своих учеников хороших конструкторов, так как сам обладал незаурядным конструкторским талантом.
Таким образом, все академические курсы велись крупными учёными и стояли на высоком научном уровне. Развитию творческой инициативы слушателей способствовали умело организованные занятия по проектированию деталей машин и материальной части артиллерии.
Академия являлась мировым центром артиллерийской науки, воспитавшим целое поколение замечательных русских военных специалистов, одним из которых был и С. И. Мосин.
Мосин воспринял лучшие научные традиции русской академической артиллерийской школы. Впоследствии он заслуженно занял место в одном ряду со своими учителями, обогатившими артиллерийскую науку новыми открытиями.
После окончания академии Мосин должен был работать на одном из казённых артиллерийских или оружейных заводов.
В 1875 году, в звании штабс-капитана по полевой конной артиллерии и с золотой медалью Мосин, по собственному выбору, получил назначение на Тульский Императорский оружейный завод (ныне ТОЗ), который только что был реконструирован, оснащен новейшим оборудованием, имел вековые традиции и замечательные кадры оружейников. Именно это привлекло Сергея Ивановича в Тулу, а еще то, что там, в имении помещиков Арсеньевых, в Судаково, что сейчас совсем рядом с Тулой, был управляющим его отец. На ТОЗе служил и молодой офицер — брат Сергея Митрофан.
Первым делом, сразу по прибытии в Тулу, братья отправились в Судаково посетить отца. Вот тут и поджидала молодого штабс-капитана любовная ловушка. Так уж сложилась его жизнь, что во время учебы он отдавал больше времени книгам, чем балам и клубам, и потому прослыл затворником, «схимником», которого не особенно волнуют шорох шелков девичьего платья и кружащий голову запах дамских духов. В тот раз братья нанесли визит хозяину имения помещику Арсеньеву. После обмена обычными любезностями Сергей и Митрофан были представлены хозяйке имения — молодой женщине, одетой в элегантное черное платье. Высокая, статная, с большими серыми глазами на бледном лице, она поразила Сергея не только красотой, но и какой-то необъяснимой меланхолической грустью. Это была Варвара Николаевна Арсеньева, племянница Тургенева, жена Н. Арсеньева. Так возник классический любовный треугольник: Сергей Мосин, Варвара Николаевна, мать двух мальчиков, и ее муж. Сергей узнал от отца, что грустная красавица с мужем живет неважно. Николай Владимирович почему-то не любил ее. Человек злой, надменный, почти вдвое старше жены, он подолгу жил то в Москве, то в Петербурге. А Варвара Николаевна почти безвыездно жила в имении, занималась детьми да еще читала французские романы, которыми была полна домашняя библиотека. Робкая и нерешительная, она хотя и страдала от одиночества, но не пыталась что-либо изменить в своей жизни. Я уже писала, что почти вся русская классическая литература побывала в Туле. Мало того, что Варвара Николаевна была дочерью брата И.С. Тургенева – Николая Сергеевича. Николай Арсеньев был родным братом той самой Валерии, в которую в молодости был влюблен Лев Толстой, бывший тогда опекуном осиротевших детей Арсеньевых – трех девочек и того самого Николая. Писатель даже собирался жениться на одной из «судаковских барышень» — на Валерии, да, видно, Бог его уберег. Ко времени описываемых событий Валерия уже давно покинула Россию. Причем четверых детей эта эмансипированная дама оставила первому мужу, укатив во Францию с любовником, которого там бросила. Может, о Толстом скучала? Сие никому неизвестно. Вот такие страсти пылали в деревушке Судаково под Тулой. Поначалу мало кто из его самых близких людей знал о его влюбленности в замужнюю женщину. А Сергей Иванович среди нескончаемого потока дел на ТОЗе все чаще вспоминал милое лицо Варвары Николаевны, ее жесты, походку, тихий голос и плавную речь. В свои 30 лет он оставался таким же эмоциональным, впечатлительным и даже сентиментальным, как в юношеские годы. Полагая, что все эти черты не согласуются с профессией военного, Мосин старательно прятал их под маской внешней суровости и напускной нелюдимости. Именно таким он предстает в воспоминаниях современников. Влюбившийся в привлекательную, но, увы, замужнюю женщину, Сергей Иванович скоро понял ее бесправное положение, не очень скоро нашел в себе смелость сказать ей слова участия и нежности. Так прошло почти пять лет безмолвного обожания «предмета»! Но даже когда объяснение случилось, Сергей Иванович только испугал Варвару Николаевну. Она хорошо знала своего мужа и понимала, какие их ждут неприятности. Как всегда в таких случаях, нашлись доброжелатели, сообщившие мужу об отношении Мосина к Варваре Николаевне. Арсеньев примчался из Москвы. Между мужчинами произошел крутой разговор. Арсеньев, годами живущий отдельно, почти не обращая внимания на жену, считал ее своей собственностью. До нас не дошли его высказывания в адрес Варвары Николаевны, но, видимо, они были весьма скандальными, так как возмущенный Мосин сразу вызвал грубияна на дуэль. Арсеньев вызова не принял, а предпочел… пожаловаться заводскому начальству. В архивах ТОЗа сохранилось уникальное отражение этого романа — «приказ № 29 от 5 января 1883 года в ТОЗе», во втором параграфе которого значилось: «Трое суток домашнего ареста дано капитану Мосину за вызов на дуэль тульского землевладельца Арсеньева…»
Отбыв арест, Мосин встретился с Арсеньевым в дворянском собрании. Этот красивый двухэтажный особняк и сейчас стоит в центре Тулы. Теперь уже прямо на публике военный инженер сказал все, что он думает о помещике, о его привычке лгать о женщинах и избегать дуэлей. Мосин полагал, что теперь-то уж Арсеньев вынужден будет принять вызов и решится судьба всех участников любовного треугольника. Не тут-то было! Оскорбленный муж написал на любовника жены жалобы теперь уже в два адреса: начальнику оружейного завода и начальнику артиллерии Московского военного округа. Затем, решив, что сим он защитил свою честь, сел в поезд и укатил в Петербург, надолго бросив сыновей и беременную жену. У него была на то причина – очередная карточная игра. Начальник завода генерал В. Н. Бестужев-Рюмин, зная порядочность и честность капитана Мосина, наложил на него минимальное взыскание: объявил выговор «за нарушение тишины в общественном месте». По-другому рассмотрел дело начальник артиллерии округа. Ему гораздо ближе оказалась жалоба богатого помещика, нежели любовные переживания неизвестного ему капитана. В результате недолгих размышлений генерала артиллерии родился другой приказ: «Начальник артиллерии Московского военного округа, рассмотрев дело об оскорблении, нанесенном капитаном Мосиным в публичном месте тульскому землевладельцу Арсеньеву, распорядился подвергнуть капитана Мосина за учиненный им в публичном месте поступок домашнему аресту в течение двух недель с исправлением служебных обязанностей и о наложенном ему взыскании поставить в известность господина Арсеньева в ответ на его просьбу от 1 февраля». Словом, любовь – любовью, а война ждет новую современную винтовку!
Мосин, получив еще две недели то ли отпуска, то ли ареста, работал дома так же старательно и увлеченно, как обычно в заводской лаборатории – занимался анализом испытаний своей «трехлинейки». Во время очередной поездки к отцу в Судаково сын, словно невзначай, стал расспрашивать о Варваре Николаевне и только тут узнал, что его соперник укатил в Петербург. – А что Варвара Николаевна? — Куда же ей, горемычной, деваться? Уже после отъезда мужа родила третьего сына. Долго хворала. Живет теперь, так говорят дворовые, совсем монашкой, никого не принимает и сама никуда не ездит, — рассказал Сергею отец. В архивах Мосина, среди чертежей оружия и его деталей, сохранилась записка: «Зимой с детьми собираюсь приехать в Тулу. Остановлюсь у моих родственников Соколовых на Миллионной улице. О приезде извещу. Ваша В. Н.» Это коротенькое «Ваша В. Н.» очень походило на ответное признание в любви. Да и обещание известить о приезде в Тулу говорило о многом. Арсеньев заявил Варваре Николаевне, что больше не считает ее женой и будет жить так, как считает нужным. Словно до этого он жил иначе! Но развод брошенной жене оскорбленный муж давать не собирался. Наконец, через пять лет, поняв, что он бессилен разлучить влюбленных, Арсеньев решил отступиться и… подзаработать на них. Лично встречаться с Мосиным он уже боялся, поэтому через своего присяжного поверенного сообщил конструктору, что готов дать развод и разрешить Мосину воспитывать его собственных сыновей … всего за 50 тысяч рублей. Таких денег у Сергея Ивановича не было, будь он и генералом. И быть не могло — он все еще жил только на жалованье капитана, хотя сослуживцы характеризовали его как талантливого изобретателя, человека большого ума и широких творческих замыслов. Не обращая больше внимания на происки Арсеньева, влюбленные просто стали жить вместе в скромном деревянном домике. Лишь после того, как Мосин получил Большую Михайловскую премию, он смог выплатить Арсеньеву выкуп за жену и детей. Михайловская премия была самой престижной наградой за изобретения в области артиллерии и оружейного дела. Она присуждалась один раз в пять лет, ибо ее учредители справедливо считали, что выдающиеся изобретения чаще не появляются.
20 ноября 1876 года штабс-капитан Мосин был назначен начальником инструментальной мастерской.
Воспоминания старого оружейника Ивана Алексеевича Пастухова, который в те годы был у Мосина чертёжником, дают возможность воссоздать обстановку, в которой протекала творческая деятельность Мосина.
Все работы по конструированию винтовки велись в стенах завода, в небольшой комнате, представлявшей что-то вроде конструкторского бюро. Там работали чертёжники И.А. Пастухов, его брат А.А. Пастухов (недолго, до поступления в Академию художеств) и В.И. Васильев. Мосин непосредственно отлаживал опытные образцы со слесарями Санаевым, Земцовым и Сенопальниковым — искусными мастерами, потомственными оружейниками.
Метод конструирования Мосина отличался большой инициативой. Он обычно давал лишь основные размеры деталей и данные, определявшие их взаимное положение в образце винтовки. Остальные же «свободные» размеры деталей определялись конструкторами-чертёжниками. Затем эскиз в виде нормального чертежа поступал к Мосину, который делал окончательную правку, иногда меняя размеры и даже самую форму деталей.
Нередко делалось 2–3 эскиза одной и той же детали, пока Мосин не останавливался на одном из них. Некоторые детали менялись в чертежах и на опытном образце особенно часто. Например, менялся штык, сечение которого после различных изменений было сделано четырёхгранным. Наиболее трудоёмкой деталью с точки зрения конструирования и многократных изменений была магазинная коробка и заключённый в ней магазин для подачи патронов.
При разработке конструкции винтовки Мосина одновременно окончательно определялись и допуски, первоначально очень жёсткие, несколько расширенные в дальнейшем. Здесь проявилась глубокая практичность Мосина, хорошо понимавшего значение тщательного установления допусков для будущего массового производства его винтовки.
Мосин очень внимательно относился ко всем этапам конструирования винтовки. Он принимал непосредственное участие в оформлении и проверке рабочих чертежей, постоянно бывал на рабочих местах, особенно на сборке, помогая сборщикам техническими, а иногда и практическими указаниями, лично следил за изготовлением деталей первых опытных образцов винтовки в мастерских завода.
Мосин был очень требователен к себе и сотрудникам. Но он стоял выше кастовых предрассудков царской офицерской среды и по достоинству оценил замечательные способности своих ближайших помощников, простых людей — оружейников, которые помогали воплотить в жизнь его замечательные замыслы.
Внешне Мосин казался замкнутым, суровым человеком. На самом же деле в характере этого человека было много душевности и простоты. Он заботился о росте кругозора своих сотрудников, предоставляя им широкий простор для инициативы, будил их творческую мысль.
Он в совершенстве изучил изготовление инструмента и лекал, а также познакомился с технологическим процессом производства винтовки Бердана. Это имело большое значение для дальнейшей самостоятельной конструкторской деятельности Мосина. Сергей Иванович получил возможность при разработке своей винтовки проявить себя не только замечательным конструктором, но и опытным технологом. Мосин дальновидно предусмотрел все условия будущей организации производства винтовки. На замечательных производственных традициях старейшего русского оружейного завода окончательно созрел выдающийся конструкторский талант Сергея Ивановича Мосина.
Первым опытом самостоятельной работы Мосина была разработка технологии охотничьих ружей, явившаяся некоторой подготовкой к будущей изобретательской деятельности, а как конструктор Сергей Иванович впервые был отмечен на конкурсе 1878 года на лучший прибор для выверки прицела винтовки обр. 1870 года.
К 80-м годам Мосин в чине капитана был уже известен как большой знаток оружейного дела. По распоряжению главного артиллерийского управления в 1881–1882 году он был назначен членом «комиссии для осмотра механических средств и зданий» Сестрорецкого и Ижевского заводов. Это дало Мосину возможность ещё ближе познакомиться с организацией производства на этих заводах и состоянием русского оружейного дела. Имея хорошую теоретическую подготовку и большой производственный опыт, Мосин живо интересовался своей специальностью. Он был в курсе всех вопросов, которые тогда волновали специалистов-оружейников.
В центре внимания военных кругов стоял тогда вопрос о перевооружении русской армии малокалиберной магазинной винтовкой. Мосин, как и некоторые другие русские оружейники, сделал попытку приложить свои знания и силы к разрешению этого вопроса.
Мосин еще в 1882 году самостоятельно начал работы по переделке однозарядной винтовки Бердана в магазинную винтовку.
В 1883 году Мосин вошёл в состав Особой Комиссии по выработке новых образцов стрелкового вооружения при только что организованной Офицерской Стрелковой школе в Ораниенбауме уже как известный конструктор, технолог и ведущий специалист в области стрелкового вооружения.
Летом 1883 года Мосин представил на рассмотрение комиссии разработанные им образцы магазинных винтовок.
К винтовке Бердана Мосин устроил реечно-прикладной магазин на 8 патронов. Сущность устройства магазина сводилась в основных чертах к следующему: патроны помещались в овальной трубке, находившейся внутри приклада. Для подачи патронов служила рейка, зубцы которой захватывали за закраины патронов. Рейка была сцеплена с затвором. При отодвигании затвора назад рейка подавала патрон настолько, что он мог быть захвачен затвором. Патроны в магазине располагались наклонно, так что пуля одного патрона не упиралась в капсюль другого, что приводило к полной безопасности магазина Мосина и выгодно отличало его винтовку от иностранных систем.
Винтовка этого образца была окончательно разработана Мосиным к началу 1884 года. Несколько позднее Мосин создал такой же образец винтовки уже на 12 патронов.
Образцы винтовок Мосина, по мнению комиссии, были одними из лучших, но требовали некоторой доработки. В 1885 году Мосин настойчиво трудится над переделкой винтовки и предлагает на рассмотрение комиссии новый, усовершенствованный образец. Из 119 винтовок различных систем, рассмотренных комиссией (среди них было 38 русских), этот образец винтовки Мосина был признан наилучшим. Так, даже в начале своей изобретательской деятельности, при неблагоприятных условиях для творческой работы, Мосин создал винтовку, превосходившую по своим качествам иностранные.
Узнав об изобретении Мосина, иностранцы решили его перекупить. В 1885 роду от имени парижской фирмы H.Ricter Мосину было предложено 600 тысяч франков (впоследствии эта сумма была увеличена до 1 миллиона франков) за право использовать для французской винтовки Гра изобретённый им реечно-прикладный магазин.
Иностранцы вынуждены были признать превосходство русского изобретения, труды выдающегося русского конструктора С. И. Мосина.
Мосин располагал весьма скромными средствами и жил на своё капитанское жалованье, а для выкупа жены Арсеньев потребовал с него 50 тысяч рублей. Однако Сергей Иванович решительно отверг все предложения иностранцев, ставя честь и долг офицера выше личных мотивов, поступив как подлинный русский патриот, безкорыстно преданный Родине.
Было бы абсолютно неверно считать Сергея Ивановича человеком, интересы которого ограничивались только заводской службой и конструированием винтовки. Он жил жизнью обычного человека со своими радостями и бедами, ему вовсе не чуждо было стремление сделать военную карьеру. Но если по должностной лестнице Мосин поднимался благодаря своим способностям и стараниям достаточно быстро,то число звезд на его эполетах росло не столь стремительно. Он начал службу в полевой артиллерии в чине подпоручика, а в Тулу прибыл в чине штабс-капитана. Этот чин был третьим снизу в петровском табеле о рангах и дался он Сергею Ивановичу после восьми лет службы. Различие в положении армейских и гвардейских артиллерийских офицеров было большим. Военное министерство ради привлечения на военное производство толковых людей настояло на зачислении офицеров-производственников в гвардию, что позволяло увеличить оклады и дать другие привилегии этим труженикам. В результате этого Высочайшим приказом, последовавшим 23 августа 1876 г., «состоявший по полевой конной артиллерии штабс-капитан Мосин переведен в гвардейскую конную артиллерию с зачислением по оной поручиком». Понижение в чине на одну ступень было обусловлено все тем же правилом, по которому армейские офицеры автоматически уступали гвардейцам в повышении в чине. Но на следующий год Сергея Ивановича произвели в штабс-капитаны по вакансии, а в 1880 г., опять-таки по вакансии, он получил капитанские погоны «с оставлением по гвардейской конной артиллерии». К этому времени Мосину исполнился 31 год, некоторые его сослуживцы уже примеряли полковничьи погоны. Сергею Ивановичу для получения этого высокого звания необходимо было изобрести лучшую в мире винтовку.
В 1887 году Мосин обратился к комиссии с предложением спроектировать малокалиберную магазинную винтовку вместо переделки винтовки Бердана. Это предложение Мосина имело огромное принципиальное значение. Отвергая переделки и подражания, на которые ориентировали изобретателя правящие круги, Мосин решил выйти на широкий путь самостоятельного творчества. Мосин хорошо понимал, что будущее принадлежит малокалиберному магазинному оружию.
Комиссия дала своё согласие, и Мосин не замедлил им воспользоваться. Уже в сентябре 1887 года Мосин представил комиссии малокалиберную винтовку своей системы калибром 3,15 линии с прикладным магазином реечной системы, которая была разработана им в Туле. Мосин начал труд, который сделался для него делом всей жизни.
В то время как Мосин работал над новой винтовкой, великий русский учёный-химик Д. И. Менделеев разработал свой новый метод производства бездымного пороха на наших заводах.
В марте 1885 года полковник Роговцев разработал 3,15-линейный (8 мм) патрон на базе штатной «бердановской» гильзы с переобжатым до 8 мм дульцем для экспериментальных 3,15-линейных стволов, созданных Оружейным отделом ГАУ и изготовленных в Инструментальной 2-ой мастерской Петербуржского патронного завода. Патрон Роговцева снаряжался более мощным дымным порохом, с увеличенным содержанием селитры, и пулей в медной оболочке со свинцовым сердечником. Вес заряда пороха - 5 г, вес пули - 13,6 г. Между зарядом и пулей находилась картонная прокладка-пыж. Длина пули - 3 1/5 калибра (приблизительно 25,5 мм). Начальная скорость - 550м/с. Патроны выпускались серийно Петербуржским Патронным заводом (первые 4 партии по 1900 патронов с различными вариантами пуль - цельносвинцовой (95% свинец, 5% олово) и в медной оболочке с сердечниками разной твёрдости).
Проведённые с патроном Роговцева опыты на стволах с разным шагом нарезов не выявили существенного превосходства перед штатным 4,2-линейным патроном, и в первую очередь из-за применения дымного экспериментального пороха с повышенным содержанием селитры, агрессивного по действию на материал стволов. Что, возможно, избавило Россию от «двойного перевооружения» (сначала переход на уменьшенные калибры с патронами на дымном порохе, затем - на патроны с нитропорохами), через которое прошли некоторые страны, такие как Австрия и Германия. Поскольку, единственная имевшаяся на тот момент малокалиберная винтовка Роговцева не выдерживала конкуренции с аналогичными малокалиберными иностранными образцами, как и его патрон, гильза которого «не работала» с бездымным порохом, было принято решение искать подходящую магазинную систему за границей и параллельно разрабатывать в России однозарядную винтовку под существующий 3-линейный патрон и ствол. Такие винтовки и были разработаны в 1890 году: винтовка с коробкой Комиссии и затвором капитана Мосина и винтовка и с коробкой и затвором Мосина, ей и было отдано предпочтение (а также винтовка капитана Захарова, которому было поручено разработать затворную группу с вертикальным расположением боевых упоров).
В 1889 году полковник Н.Ф. Роговцев, работавший в составе Комиссии по испытанию магазинных ружей, создал новый трехлинейный (7,62-мм) патрон с бездымным порохом, и вскоре русские заводы по производству боеприпасов для стрелкового оружия приступили к их массовому выпуску.
Таким образом, уже в 1890 году в России имелись ствол, патрон, и штык, созданный Сестрорецком оружейном заводе, а также основные тактико-технические характеристики для будущей винтовки уменьшенного калибра, выработанные трудами Комиссии и полковника Роговцева.
Отметим, что русские стволы были изготовлены из более прочных сталей Ижевских заводов. Это увеличило ресурс по сравнению с французскими моделями (в винтовке Лебеля износ патронника был заметен уже после 200 выстрелов). Стволы имели «правый» шаг нарезов, в отличие от «левого» «лебелевского». Правый шаг был выбран по причине традиционно правого расположения штыка на русских винтовках, который, в свою очередь, действовал на пулю как газовый компенсатор, смещая её влево действием пороховых газов относительно линии прицеливания. Этим устранялось влияние деривации. Избыточное смещение пули влево при стрельбе со штыком компенсировалось пристрелкой. «Левый» шаг нарезов дал бы ещё большее «левое» смещение пули. В винтовках Лебеля деривация компенсировалась смещением мушки влево на 0,2 точки («точка» - 1 десятая линии, линия - 1 десятая дюйма), что требовало дополнительных высокоточных операций при сборке винтовки.
Смета, необходимая на перевооружение русской армии винтовками уменьшенного калибра с учётом реорганизации оружейных, патронных и пороховых заводов для производства новой винтовки и бездымного пороха, а также строительство новых пороховых заводов, составила 156 500 000 рублей - гигантские по тем временам деньги. Александр III утвердил смету, рассчитанную на несколько лет, и поставил свою резолюцию: «Суммы ужасающие, но делать нечего, приступать надо!»
Намечавшееся перевооружение русской армии обещало огромные доходы иностранным фабрикантам-оружейникам, которые спешили этим воспользоваться. Однако предъявленные комиссии осенью 1889 года известные в то время образцы магазинных винтовок Лебеля, Манлихера, Нагана и других оказались «неудовлетворительны или по устройству магазина, или по непрочности и неудобству затвора». При строгом и беспристрастном подходе к оценке зарубежных винтовок миф о пресловутом «превосходстве» западноевропейской оружейной техники оказался явно несостоятельным.
Винтовки 1885 и 1888 годов (обр. 1888 года - уменьшенного калибра, под 3,15-лин. патрон Роговцева) не стали тем оружием, которым перевооружили армию - наступило время совершенно других систем и калибров, но на этих винтовках конструктором совместно с Комиссией были найдены решения и идеи, впоследствии нашедшие применение в русских трёхлинейных винтовках. В частности, по рекомендации Комиссии, С.И. Мосиным были увеличены зазоры между деталями затвора и между затвором и коробкой по результатам «мокрых тестов» на заржавление и испытаний на загрязнение. Следовательно, «разболтанность» затвора винтовки обр. 91 года не прихоть или недоработка конструктора, а именно решение проблемы надёжности при затруднённых условиях эксплуатации армейского оружия, что подтвердило время и последующие разработки отечественных конструкторов.
Комиссии Чагина было дано «высочайшее» задание - «выждать», несмотря на массовое перевооружение европейских армий малокалиберными винтовками, и найти лучшую систему, сходную технологически и конструктивно со стоящей на вооружении винтовкой Бердана, как наиболее подходящую для валового производства на отечественных оружейных заводах, что позволяло бы начать выпуск новых винтовок с наименьшими финансовыми затратами на изменение технологии, станочного парка, инструмента и оборудования.
Необходимо отметить - со времени основания Комиссии в конце 1883 по март 1889 года, ею были проведены испытания 96 различных систем винтовок и магазинов, а также образцов патронов и порохов, не считая десятков рассмотренных чертежей предложенного оружия на получение российских привилегий (всего более 150 конструкций и предложений).
Из винтовок, прошедших войсковые испытания или принятых на вооружение за границей, Комиссию заинтересовали две «выставленных на продажу» системы - Нагана и Маузера. Винтовки Маннлихера и Лебеля уже были достаточно изучены в России - они прошли испытания в Комиссии, и конструкции их магазинов были признаны неподходящими для применения в русской винтовке. На конкурсе в Бельгии победила винтовка Маузера и была там принята на вооружение; винтовка Нагана была второй, опередив винтовку Маннлихера. При изучении чертежей винтовок и данных испытаний, доставленных военными агентами, в Комиссии был сделан вывод, «что ружьё Нагана не выдержало опытов в Бельгии по устройству ствола, системе его запирания и по устройству патрона...» Но не по магазину, который интересовал в первую очередь: в России уже и так имелась собственная винтовка пригодная для его установки.
«Магазин в этом ружье, весьма схожий с магазином бельгийского ружья Маузера, представлял более совершенный тип по сравнению с испытывавшимися у нас ранее...
...а потому нет особенных поводов опасаться, чтобы малокалиберное ружьё с усовершенствованным магазином Нагана, со стволом и патроном, выработанным в нашей Комиссии, могло быть хуже ружья Маузера, принятого в Бельгии». Н.Юрлов, «Обзор опытов, предшествующих перевооружению», Оружейный Сборник 1902 г. № 4.
Все три винтовки, представленные на испытания (одна Нагана и две капитана Мосина), имели общие детали - ствол, штык, прицельные приспособления, прибор ложи, саму ложу (сходного дизайна) и трёхлинейный патрон, который уже был принят на вооружение, хотя самих винтовок под него ещё не существовало. (Патрон был готов уже к началу 1890 года. Снаряжался пулей в мельхиоровой оболочке и отечественным порохом Охтенских заводов). То есть все конкурсные винтовки имели одинаковую баллистику и основные параметры, так как проектировались по общему техническому заданию, разработанному Особыми Комиссиями.
В то время когда Мосин находился в Туле, бельгийский фабрикант и конструктор оружия Наган представил в Петербург комиссии свои новые образцы винтовок. При испытаниях винтовок Нагана, проведённых весной 1890 года в присутствии конструктора, они давали заклинивание патронов и «не имели приспособления, отстранявшего несвоевременный выход двух патронов из магазина».
Комиссия уже имела винтовку Мосина, которая по своим качествам явно превосходила винтовку Нагана. Казалось бы, на мосинской винтовке комиссии и следовало сосредоточить всё внимание. Но традиционно свойственное господствовавшим классам России преклонение перед иностранщиной дало себя почувствовать и здесь. Многие члены комиссии мало верили в успех русского конструктора и считали, что подходящую для перевооружения русской армии винтовку следует искать за границей. Русская школа оружейной техники оформлялась в упорной борьбе с иностранным влиянием. Наган — крупный капиталистический хищник — ставил себе далеко идущие цели. Он не только хотел навязать России оружие своей системы, но и заполучить в свои руки его производство. Это обещало ему огромные прибыли и должно было поставить русское правительство в полную зависимость от иностранцев в снабжении армии оружием, создавало прямую угрозу для обороноспособности нашей страны.
Мосин трудился бескорыстно во имя интересов Родины. Он отдавал все свои знания, силы на то, чтобы дать русской армии надёжную винтовку, которую могли бы успешно изготовлять наши отечественные заводы без назойливой опеки иностранных дельцов, враждебных интересам России.
Мосин хорошо понимал, что наступает момент, когда должна решиться судьба его многолетнего труда, и с исключительной настойчивостью завершал работы по изготовлению своих винтовок в Туле. К началу августа в Петербург поступили винтовки Мосина за № 5 и 6.
Вскоре военный министр прибыл в Тулу для личного ознакомления с ходом работ в связи с предстоящими испытаниями стрелкового оружия. Он явно сомневался в успехе винтовки Мосина на предстоящих испытаниях. Но в то же время 10 сентября 1890 года военный министр, осматривая сборку трёхлинейных винтовок Мосина, присутствуя при стрельбе, лицемерно расточал похвалы и обещания изобретателю.
14 сентября Мосин писал заместителю начальника главного артиллерийского управления генералу Крыжановскому: «В присутствии военного министра ружья действовали отлично, выпущено было до трехсот патронов… Военный министр был ко мне очень ласков, несколько раз на заводе при всех высказывал, что мой успех будет его успехом, а при прощании на вокзале сказал: „Поеду молиться московским угодникам об успехе нашего дела“».
В письме от 14 сентября 1890 года к председателю комиссии по разработке малокалиберной винтовки генералу Чагину Мосин рисует довольно безотрадную картину: «…Три ружья завод еще не приготовил, до сих пор нету предписания об этом, а также нету предписания от ген. Крыжановского о том, чтобы завод исполнял все мои требования». Упомянутое письмо Крыжановскому дополняет эту картину: «Я вынужден был, — пишет Мосин, — показывать стрельбу военному министру с пятью несчастными обоймами, имевшимися у нас, которые при этом иногда плохо действовали… Патронов у нас осталось очень мало, и если патроны не будут аккуратно присылаться, то я должен буду остановить испытания и этим задержу сдачу ружей… Все затруднения, которые были при сборке первых ружей, мною все выяснены и требования мои, как председателя приемной комиссии, к заводу все определены. Теперь успех сдачи ружей зависит исключительно только от завода и, следовательно, если ружья не будут сданы к сроку, то я с себя, как с изобретателя и как с председателя приемной комиссии, ответственность снимаю».
Настойчиво преодолевая трудности, борясь против равнодушия и бюрократизма, Мосин энергично продолжал свою работу. 13 сентября 1890 года Мосин принял первые 12 своих винтовок из основной партии ружей, изготовленных Тульским оружейным заводом. Это был знаменательный для Мосина день. Его замыслы, наконец, осуществились.
В сентябре 1890 года состоялись предварительные испытания винтовок Мосина и Нагана.
Неустанно работая над дальнейшим совершенствованием винтовки, Мосин стремился обеспечить для неё наилучшую систему заряжания. Им были разработаны и предложены особые обоймы с пластинчатой пружиной. В начале декабря 1890 года комиссия испытывала эти обоймы и, признав их «заслуживающими особенного внимания», решила провести более широкие испытания в войсках.
В данном случае ещё раз блестяще проявилась исключительная дальновидность Мосина как конструктора, его смелое новаторство. Хотя способ заряжания винтовки с помощью обоймы был предложен Наганом, и в образцах того времени применялись обоймы, или пачки, заслугой Мосина являлось предложение ввести обоймы с пластинчатой пружиной, особенно удобные при обращении, опережавшие иностранных конструкторов. Пластинчатые обоймы были применены в германской винтовке Маузера только в 1898 году, т. е. через 8 лет после предложения Мосина. Приоритет в этом важном изобретении, безусловно, принадлежит русскому конструктору Мосину.
Председатель исполнительной комиссии 8 октября 1890 года мог телеграфировать генерал-фельдцейхмейстеру: «…Доношу, что изготовление опытных ружей на наших заводах почти окончено. Наган здесь опоздал изготовлением оружия, почему нельзя сказать утвердительно о времени испытания в войсках».
Европейская оружейная техника, в миф о пресловутом «превосходстве» которой непререкаемо верили царские правящие круги, не выдержала соревнования с нашими отечественными заводами. Правящим кругам было над чем призадуматься, но пагубное неверие в силы и способности русских людей заставило правительство всё-таки настойчиво цепляться за Нагана и других иностранных конструкторов.
В 1890 году, когда Мосин вёл в Туле свою большую работу, в военное министерство направился целый поток разных предложений от иностранцев, спешивших по примеру Нагана воспользоваться случаем для наживы. Техническая ценность образцов иностранного оружия была весьма низка. Наряду с австрийским конструктором Манлихером, бельгийским капитаном Догэ, подозрительным итальянцем Мильярди, прежде всего просившем об авансе, и т. д., многие стремились урвать что-нибудь из русской казны. Например, капитан Морга представил столь сложное по устройству ружьё, что сам затруднился собрать его. Подобных фактов было много.
Активно действовали здесь французские капиталисты. Так, некий Канэ, предлагая свою винтовку, намеревался создать в России для её производства частный оружейный завод совместно с Путиловским обществом. Барон де Ваксонкур (аристократический титул служил ему для прикрытия разных коммерческих махинаций) намеревался организовать производство оружия на наших заводах силами французского общества оружейников. Особенную наглость, поразившую даже крайне предупредительных к иностранцам царских генералов, проявил некий американский инженер Сюттерлен. Он предложил царским властям свои услуги в организации производства новых ружей и выразил весьма «скромное» желание… купить казенный Сестрорецкий оружейный завод. Правда, подобное предложение встретило отказ. Принятие на вооружение армии винтовки иностранной системы неразрывно связывалось с закреплением позиций иностранцев в русской оборонной промышленности, что представляло несомненную опасность для России. Мосин настойчиво разрабатывал свою систему винтовки при непременном условии организации её производства на русских казённых оружейных заводах. Изобретатель тем самым боролся за самостоятельность отечественной оборонной промышленности, за дальнейшее её развитие.
В то время как высокие качества винтовки Мосина достаточно определились, его конкурент Наган, желая во что бы то ни стало обеспечить принятие винтовки своего образца, шёл на любые подлости, воруя изобретения русских людей. Например, в начале июля 1890 года он показал генералу Чагину своё ружьё с «новой» деталью? отсечкой-отражателем. Это «открытие» Наган сделал через пять с половиной месяцев после того, как Мосин уже разработал и применил отсечку-отражатель. Во время своей поездки в Петербург Наган не раз встречался с работниками комиссии и главного артиллерийского управления и каким-то бесчестным путём сумел раздобыть секрет конструкции винтовки Мосина. Подобные факты много раз имели место в истории русского изобретательства, являясь наиболее отвратительным и подлым видом грабежа и эксплуатации русских талантов иностранным капиталом, формой закрепления зависимости России от Западной Европы.
Похитив у Мосина идею отсечки-отражателя, Наган чувствовал себя значительно увереннее. В августе 1890 года Наган доставил комиссии винтовку с отсечкой-отражателем и некоторыми другими усовершенствованиями.
В письме военному министру Ванновскому о своем намерении посетить Петербург Наган самоуверенно заявлял, что его ружьё удовлетворит комиссию, и он рассчитывает на возможность заказов; тем более, что в случае принятия системы Нагана «все уже готово для дальнейшего производства оружия». Как и все другие иностранные дельцы, Наган связывал принятие своей винтовки русским правительством с непременным получением соответствующих заказов. В сентябре он явился в Петербург с четырьмя ружьями и начал успешно устраивать свои дела в канцеляриях главного артиллерийского управления и военного министерства. Наган ловко пользовался лакейской предупредительностью к иностранцам царских генералов и чиновников.
Наган вёл с заместителем начальника главного артиллерийского управления генералом Крыжановским переговоры о заключении контракта на предварительную поставку ружей своей системы для войсковых испытаний. Но ход переговоров не слишком удовлетворил наглого фабриканта. Он хотел более льготных условий.
8 октября 1890 года Наган обратился с личным письмом к военному министру Ванновскому, в котором просил его разрешения встретиться с ним для «разъяснений». Он был принят Ванновским 10 октября. Предметом беседы являлись условия контракта. Ванновский весьма охотно пошёл навстречу всем домогательствам Нагана. В тот же день фабрикант вернул главному артиллерийскому управлению проект контракта с изменениями, которые разрешил сделать военный министр. Наган явно торопился, стремясь воспользоваться благоприятным моментом, чтобы «заработать» побольше денег.
12 октября 1890 года был подписан контракт между главным артиллерийским управлением и Наганом. Согласно условиям Наган должен был изготовить 300 пачечных винтовок своей системы и 20 000 обойм. Винтовки подлежали сдаче в следующие сроки: 30 винтовок 18 ноября 1890 года, 70 винтовок 18 декабря и 200 винтовок к 1 марта 1891 года. По каждому сроку для представления винтовок Наган получал 15 дней отсрочки. Если бы к 3 декабря Наган не сдал 30 винтовок, русское правительство имело право «отказаться от дальнейшего изготовления ружей, а затем воспользоваться по своему усмотрению его системой ружей». В случае принятия на вооружение винтовки системы Нагана правительство должно было выплатить ему 200 тысяч рублей и получить все права на эту систему.
Контракт был весьма выгоден для Нагана, тем более что ему уже ранее дали значительный аванс, отпустили некоторые детали (стволы, затылки, шомпола), а в перспективе была внушительная премия. Хотя Ванновский знал мнение исполнительной комиссии о преимуществах винтовки Мосина, он всё же согласился испытывать винтовку Нагана. Наган хорошо понимал, чем он обязан царскому министру, и не напрасно рассыпался в благодарностях ему.
В упорном соревновании винтовок Мосина и Нагана по существу шла борьба за первенство и честь русской технической мысли, за самостоятельность развития нашей военной техники, против засилья иностранцев. Мосин, простой русский офицер-конструктор, без средств и связей, должен был отдать много сил на то, чтобы преодолеть недоверие и косность правящих кругов и коварные интриги Нагана.
Чтобы комиссия окончательно выбрала образец оружия для намеченного перевооружения русской армии, предстояло провести войсковые испытания.
Обстановка испытаний давала некоторые преимущества Нагану. К 8 января 1891 года он представил только 104 винтовки вместо полагавшихся 300. Наган явно нарушил контракт, заключённый с главным артиллерийским управлением. Но руководители артиллерийского управления охотно пошли на это за счёт интересов Мосина, за счёт интересов отечественной техники.
Мосин добросовестно изготовил всё полагавшееся количество винтовок. Ввиду новизны и спешности работ по изготовлению на Тульском оружейном заводе значительного количества винтовок Мосина они неизбежно имели некоторые производственные дефекты.
Войсковые испытания должны были начаться в конце декабря 1890 года, однако Наган не торопился со сдачей винтовок. Для приема винтовок на месте, в Льеж, на фабрику Нагана был командирован капитан Холодавский. В начале января 1891 года он уже вернулся из Льежа. Военному министру Ванновскому был сделан запрос, когда он пожелает его принять. Министр пометил на донесении: «В субботу, 12 января, в 5 часов вечера у меня на квартире». Очевидно, предполагалась какая-то особо доверительная беседа.
Ванновский давно забыл про обещания, которые когда-то давал Мосину в Туле. Наган же устраивал свои дела путём взяток и подкупа «нужных» людей. Корыстолюбие правящих кругов и их раболепное пристрастие ко всему заграничному давали для этого самые широкие возможности. Там, где Мосин прокладывал себе дорогу упорным творческим трудом, бельгиец действовал подкупами и интригами.
Не слишком рассчитывая на успех своей винтовки на испытаниях, Наган вступает в переговоры с представителем русского правительства в Брюсселе полковником Чичаговым по вопросу о вознаграждении. Весьма любопытно, что царскими чиновниками вопрос о вознаграждении Нагана ставился еще до завершения испытаний винтовок, следовательно, он считался в значительной степени предрешённым. Если вспомнить о подозрительных беседах Ванновского с Наганом и Холодовским, можно полагать, что именно эти беседы склонили министра на сторону Нагана еще до официального решения.
Во время трёх встреч с Наганом в январе 1891 года полковник Чичагов настаивал на сумме в 50 тысяч рублей «как на максимальной, на которую он может рассчитывать», так как его винтовка в целом принята не будет, и «разговоров о премии в 200 тысяч не может итти».
Наган, воруя открытия и изобретения Мосина и других русских конструкторов и используя их достижения при «конструировании» своей винтовки, имел наглость заявить, что «если будут заимствованы принципы и идея его системы, ему должна быть заплачена сумма, внесённая в контракт, т. е. 200 тысяч рублей». При «использовании» второстепенных деталей он соглашался на 75 тысяч рублей, причём, крайне преувеличивая свои расходы, беззастенчиво заявлял, что будет иметь очень незначительную прибыль.
Полковник Чичагов правильно понял действительные побуждения ловкого капиталиста: «Денежный вопрос он ставит на первый план. Главное для него получить запрошенную им сумму… Он при этом готов будет поступиться своим авторским самолюбием и не настаивать на том, чтобы ружьё носило его имя». Если учесть, что Наган не мог рассчитывать на принятие его винтовки на вооружение русской армии, то подобная «скромность» достаточно понятна.
Наган после «сердечных» бесед с Ванновским хорошо знал, что тот непременно будет на его стороне. Наган нагло заявлял, что «…военный министр оценит все мною изложенное и убедится, что нельзя ограничиться вознаграждением меня 50 тысячами рублей». Наган предоставлял Ванновскому вознаградить его по «заслугам». Такая уверенность Нагана в военном министре достаточно говорит о связях между иностранным капиталистом и царским военным министром.
Пока шли переговоры с Наганом, войсковые испытания винтовок близились к концу. 12 февраля 1891 года Мосин вновь был вызван в Петербург и здесь работал до 25 февраля, исправляя обнаружившиеся мелкие недостатки при испытании образцов его винтовок. Окончательные итоги испытаний еще не были подведены, а 13 февраля исполнительная комиссия уже решала вопрос о вознаграждении Нагана. Надежда на Ванновского, как видно, не обманула фабриканта.
Комиссия считала, что при сохранении привилегий Нагана заказ ружей за границей «повлечёт за собой значительную переплату», так же как и в случае принятия системы капитана Мосина, некоторые детали которой, как заявляла комиссия, были якобы заимствованы от Нагана. На самом деле Наган заимствовал многие детали своей винтовки у Мосина. Но комиссия всё же признала более выгодным приобрести полностью привилегии Нагана, т. е. выдать ему 200 тысяч рублей.
Испытания винтовок тем временем завершались. По мере изготовления из Тулы направляли в Ораниенбаумскую стрелковую школу 30 мосинских винтовок улучшенной конструкции. 8 марта были отправлены последние винтовки, и Мосин выехал в Петербург. С 10 марта Мосин оставался в Петербурге до окончательного решения судьбы своего изобретения.
9 марта 1891 года прошли последние стрельбы в присутствии Ванновского. 12 марта состоялось заседание особой комиссии генерала Нотбека, обсуждавшее результаты «войсковых опытов» над винтовками системы Мосина и Нагана. В состав комиссии вошли члены «Комиссии по разработке малокалиберного ружья» и офицеры войсковых частей, проводивших испытания.
Несмотря на широкую программу испытаний (было дано до 400 тысяч выстрелов), комиссия не могла провести сравнительной оценки качеств винтовок Мосина и Нагана. Как указывалось в журнале заседания, «В обсуждение ружья системы капитана Мосина комиссия не входила, так как образец, находившийся на испытании, был представлен еще не в окончательно выработанном виде. Свои заключения о системе капитана Мосина комиссия может дать только по испытании тридцати новых ружей, представленных капитаном Мосиным, в которых устранены недостатки, замеченные в предыдущих опытах».
С 13 по 18 марта начались дополнительные опыты с винтовками Мосина и Нагана. Из каждой винтовки выпускалось по 2500 выстрелов, причём главное внимание обращалось на неисправности и задержки в обеих системах. После окончания испытаний собралась прежняя комиссия для решения вопроса о том, какой винтовке отдать предпочтение. За винтовку Нагана высказалось 14 голосов, в том числе председатель комиссии по выработке малокалиберного ружья генерал Чагин и генерал Редигер, фактический руководитель испытаний. За винтовку Мосина было подано 10 голосов.
Как указывает академик А.А. Благонравов, «на результатах голосования сказалось чисто внешнее впечатление от испытаний, между тем обнаруженные неисправности в работе винтовки Мосина объяснялись не сущностью её конструкции, а спешкой и низким качеством её изготовления». По своей конструкции винтовка Мосина, безусловно, превосходила винтовку Нагана.
В сравнении с винтовкой Мосина винтовка Нагана имела неудачный тип затвора (с двумя винтами), спусковой механизм и флажковый предохранитель были сложны, защёлка крышки помещена неудобно, патроно-подающий механизм состоял из отдельных легко теряемых деталей, к тому же и само производство винтовки Нагана требовало большой затраты труда.
При дальнейшем обсуждении вопроса Чагин и Редигер заявили, что своё мнение о преимуществе винтовки Нагана они основывали только на результатах испытаний и наблюдений, технической же стороны вопроса они не касались. При большей дешевизне и удобстве выделки винтовки Мосина ему может быть отдано предпочтение, если будут произведены ранее указанные изменения. При этой оговорке обе системы получали равное число голосов, но голос председателя генерала Нотбека решил вопрос в пользу Мосина.
Самое голосование весьма характерно для общего положения дел — слепая вера в «авторитет» иностранца явно довлела над мнениями многих участников. Но всё же была подчеркнута одна весьма важная черта — большая конструктивность винтовки Мосина. В данном случае ярко проявились многолетний производственный опыт конструктора, его глубокое знание заводских условий, умение сочетать теорию и практику.
Обсуждение вопроса о винтовках на этом не закончилось. По приказанию военного министра 20 марта было собрано экстренное заседание оружейного отдела артиллерийского комитета для сравнительного рассмотрения винтовок Мосина и Нагана. Председатель Нотбек заявил, что комиссии от войсковых частей «не было поручено решение вопроса об окончательном выборе той или иной системы для вооружения наших войск». По мнению Нотбека, собравшимся следовало «высказать свое мнение с технической стороны, а также и по другим вопросам, могущим быть возбуждёнными в самом оружейном отделе». После обсуждения недостатков винтовок и обмена мнениями отдел пришёл к следующему заключению: «Оба пачечные ружья образца иностранца Нагана и капитана Мосина действовали на опытах всё время вообще удовлетворительно, и в этом отношении трудно было бы отдать положительное предпочтение одной системе перед другой». Оружейный отдел проявил здесь явное низкопоклонство перед зарубежной технической мыслью, принижая русскую техническую мысль, и фактически устранился от окончательного решения вопроса, предоставляя его самому военному министру.
Далее в заключении оружейного отдела говорилось: «Как выяснилось из рассмотрения самих образцов и разъяснений лиц, знакомых с заводским производством оружия, пачечные ружья иностранца Нагана, сравнительно с таковыми же Мосина, представляют собою механизм более сложный для выделки», что может замедлить их производство и повысит цену каждой винтовки Нагана. Таким образом, игнорировать действительные достоинства винтовки Мосина не мог даже оружейный отдел, осторожно выжидавший властного голоса начальства.
Среди присутствующих оказался лишь один человек, который смело возвысил свой голос в защиту достоинств отечественной техники и русского конструктора. Это был известный специалист в области оружейного дела — заслуженный ординарный профессор артиллерийской академии генерал-лейтенант В.Л. Чебышев, который представил особое мнение. Он рассматривал вопрос по существу, исходя из общей оценки конструкции винтовки. «Если подсчитать, — указывал Чебышев, — сколько получится всех задержек в действиях магазинов, то окажется, что их было при стрельбе из системы капитана Мосина (217) втрое менее, чем при системе Нагана (557). Принимая во внимание, что это преимущество оказалось несмотря на то, что представленные капитаном Мосиным на опыты ружья и обоймы приготовлены были при условиях крайне неблагоприятных и вследствие того очень неточно, ружья же пачки Нагана, напротив того, оказались изготовленными изумительно (подчеркнуто Чебышевым) точно, я не могу согласиться с заключением, что обе испытанные системы одинаково хороши, и, по моему мнению, — писал в заключение Чебышев, — ввиду изложенных обстоятельств система капитана Мосина имеет громадные преимущества перед системой Нагана».
Чебышев отдал должное таланту и труду Мосина, который сумел при явно неблагоприятных условиях создать надёжную винтовку столь оригинальной и совершенной системы. Чебышев смело заявил о превосходстве работы русского конструктора над его иностранным конкурентом.
Вместе с особым мнением Чебышева журнал оружейного отдела поступил на «благоусмотрение» военного министра. Надо сказать, что оружейный отдел сделал всё, чтобы его мнение не слишком стесняло начальственный выбор. Однако достоинства мосинской винтовки не мог отрицать даже Ванновский.
30 марта 1891 года, учитывая мнения комиссии и оружейного отдела о большей простоте и экономичности мосинской винтовки, Ванновский писал: «Согласен и я, но решение сего важного вопроса зависит от благоусмотрения государя императора». Далее министр особо отметил: «В изготовляемом новом образце имеются части, предложенные полковником Роговцевым, комиссией, генерал-лейтенантом Чагиным, капитаном Мосиным и оружейником Наганом, так что целесообразнее дать вырабатываемому образцу наименование: русская трехлинейная винтовка образца 1891 года».
Так Ванновский сделал всё, чтобы умалить авторство Мосина. Имя создателя винтовки, судьба которой решалась в ходе испытаний, оказалось на третьем месте.
Министру было необходимо в угоду Нагану во что бы то ни стало обезличить изобретение Мосина для того, чтобы получить законные основания для выплаты Нагану 200 тысяч рублей, на которые последний не имел права претендовать. Эта сумма подлежала выдаче Нагану лишь при условии принятия его системы, чего в действительности не было.
Конечно, Ванновский не мог не понимать, что такая награда даст возможность Нагану прямо утверждать, что его винтовка якобы принята русским правительством на вооружение армии, таким образом, явно принижалась роль русского изобретателя, русской технической мысли. Но это не беспокоило царского министра. Господствующая правящая клика, низкопоклонствуя перед заграницей, ставила личные интересы и собственное обогащение выше любви к родине и к своему народу, в закабалении и эксплуатации которого она услужливо помогала иностранным капиталистам.
До этого дня никто, даже те, кого Ванновский росчерком пера возвёл в соавторы Мосина, не помышляли о таком решении вопроса. Винтовка в течение почти двух лет во всей официальной переписке именовалась «винтовкой системы капитана Мосина» и только Ванновский, следуя подсказке Нагана, отнял у неё это наименование, заменив его обезличенным обозначением «русская трёхлинейная винтовка образца 1891 года».
По мнению специалистов, при сравнении конструкции магазинных винтовок Мосина и Нагана было очевидно, что винтовка Нагана имела неудачную конструкцию затвора с двумя винтами. Разборка его была невозможна без отвёртки. Как общая компоновка затвора, так и отдельные его детали (соединительная планка, предохранительный взвод, боевая личинка и т. д.) выгодно отличали затвор Мосина от затвора Нагана. Следует также отметить, что спусковой механизм и флажковый предохранитель винтовки Нагана были сложны по конструкции. Неудачно была расположена в винтовке Нагана защёлка крышки магазинной коробки, а патроноподающий механизм состоял из отдельных легко теряемых деталей. В технологическом отношении винтовка Нагана также была сложнее, чем винтовка Мосина, так как её основные детали были весьма трудоёмки в производстве.
В то время когда в России чинуши всячески старались принизить изобретение Мосина, иностранцы оказались гораздо дальновиднее царского правительства. Они сразу поняли огромное значение изобретения русского конструктора, сведения о котором уже проникли в военные круги.
Разведчики иностранных держав усиленно охотились за русской винтовкой. Английским агентам даже удалось «достать», т. е. украсть, один ее экземпляр. Пытались не отстать от англичан дипломатические и военные представители других капиталистических стран.
5 апреля 1891 года капитан Мосин неожиданно получил письмо от военного атташе САСШ лейтенанта кавалерии Генри Аллена. Он писал: «Милостивый государь! Вам, без сомнения, известно, что наше правительство занято в настоящее время выбором оружия. Если бы вы могли,…послать в Америку образец вашего ружья, то это могло бы оказаться очень выгодным обоим: вам и нашему правительству.
Если на ваше ружье не взято еще привилегии в Соединённых Штатах, то, естественно, прежде всего это нужно сделать, чтобы оградить ваши интересы.
Я, конечно, делаю вышеупомянутое предложение, не зная, насколько вы свободны, чтобы предоставить ваше изобретение дружественному государству.
Я беру на себя всю ответственность за все могущие быть расходы.
С искренним почтением имею честь быть ваш покорный слуга Генри Аллен. Лейтенант кавалерии, военный атташе».
В этом письме прежде всего весьма показательно, что при широко распространённой среди правящих кругов царской России легенде о пресловутом «превосходстве» заграничной техники, в могущество которой слепо верило царское правительство, Соединённые Штаты стремились воспользоваться изобретением Мосина. Это было ещё одним явным, хотя и вынужденным признанием безусловного превосходства мосинской винтовки над всеми существующими иностранными образцами, в том числе и винтовкой Нагана.
Лейтенант Аллен подошёл к делу приобретения винтовки Мосина, свято веруя во всемогущество доллара. Он видел в изобретении Мосина прежде всего возможность для хорошего бизнеса (наживы) и хотел в русском капитане найти такого же дельца-бизнесмена. С Мосиным он рассчитывал легко договориться, тем более, что лейтенант Аллен с подчёркнутой щедростью принимал на себя «всю ответственность за все могущие быть расходы».
Американский военный атташе не сомневался в услужливости царских властей «дружественному» государству САСШ и был заранее уверен в их содействии.
Аллен был более всего заинтересован в согласии Мосина, справедливо видя в нем автора изобретения, чего упорно не желали признавать чиновники в России. Американский делец расточал Мосину самые заманчивые обещания. Но он жестоко ошибся. Как в своё время французская фирма, американец не получил от Мосина ответа. Ни заграничная «слава», ни деньги не могли соблазнить русского конструктора. Американское золото оказалось бессильным перед патриотизмом простого русского офицера-конструктора лучшей в мире винтовки.
За границей уже признали винтовку Мосина. Между тем русское военное министерство всё еще медлило. Только 29 марта 1891 года последовало распоряжение о срочном изготовлении 15 новых «справочных» винтовок Мосина. 6 апреля 1891 года царь Александр III «изволил осматривать стрельбу» из всех образцов винтовок на Гатчинском военном поле. Царю были доложены журнал артиллерийского комитета и сведения о поломках, имевших место при испытании. Представленные Мосиным винтовки имели все изменения, внесённые им в течение самих испытаний (в защёлку крышки магазинной коробки, патроноподающий, спусковой механизмы и некоторые другие детали). Но все эти изменения были весьма незначительны, что ещё раз свидетельствовало о высоком конструктивном совершенстве мосинской винтовки в целом.
В начале апреля две винтовки были приспособлены под обойму Нагана и одна под обойму Мосина. На последних решающих испытаниях пластинчатая обойма могла оправдать себя на опыте, но Ванновский уже предрешил вопрос в пользу обоймы Нагана.
Стрельбы из винтовок Мосина дали весьма благоприятные результаты. «Магазинный и запирающий механизмы означенных трёх ружей действовали исправно и не было задержек при наполнении и опоражнивании магазина. Затвор открывался свободно, и осечек не было. Магазинный механизм действовал исправно даже и в том ружье, в котором нарочно был устранён винт отсечки, благодаря тому, что коробка снабжена пазом для укрепления в нём хвоста пружинной отсечки».
9 апреля оружейный отдел артиллерийского комитета признал, что представленное Мосиным ружьё последнего образца, «может служить руководством для изготовления на Тульском оружейном заводе справочных ружей, если пачечное ружье образца капитана Мосина удостоится высочайшего одобрения».
12, 13 и 14 апреля шли последние стрельбы из винтовок Мосина. Было дано по 1000 выстрелов. 13 апреля на стрельбе присутствовал сам Мосин. Из ружья № 3 было дано 3600 выстрелов, но оно оказалось в полной исправности.
Так закончились испытания винтовки Мосина, но не для самого её конструктора.
Если винтовка Мосина создавалась исключительно для войны и солдата от сохи, то винтовка Нагана разрабатывалась как образец для «принятия на вооружение», т.е. для продажи в русскую армию. И надо признать, что бизнесмен Леон Наган с этой задачей почти справился, его конкурсную винтовку можно приводить в качестве примера весьма удачного маркетингового решения.
По механике винтовка Нагана полная противоположность винтовке Мосина. Восхваляемая «исследователями» нагановская затворная группа сделана с настолько малыми допусками, что заставляет работать затвором при перезаряжании с максимально возможной скоростью, иначе его банально «прикусывает». Причём «наша» винтовка Нагана прошла полный цикл войсковых испытаний в 1890-91гг., т.е. из неё сделано более 10000 выстрелов.
Такие трюки, как открывание и закрывание затвора Мосина двумя пальцами, с затвором Нагана просто не получатся. И это в «тепличных» условиях, что было бы в условиях войны, остаётся только догадываться.
Извлечение затвора аналогично винтовке обр.1891г. Разборка самого затвора Нагана никаких проблем не вызвала, достаточно было один раз прочесть описание винтовки. Всё решено просто, алгоритм разборки и сборки схож с затвором Мосина. Вместо соединительной планки Наган применил в конструкции два винта, один из которых препятствует отворачиванию боевой личинки, другой - курка. Для каждой разборки и сборки затвора винты необходимо выкручивать и закручивать. Решение спорное для военного оружия - затвор чистят практически каждый день, за пару лет службы в войсках «заботливые» солдатские руки и коррозия могут угробить стальной лом, а не то что потерять или свернуть два маленьких винтика.
13 апреля 1891 года военный министр Ванновский представил Александру III всеподданнейший доклад «Об утверждении образца пачечного трехлинейного ружья, предложенного капитаном Мосиным». После краткого обзора проведённых испытаний в докладе говорилось, что «система, предложенная капитаном Мосиным, заслуживает во многих отношениях предпочтения перед системой иностранца Нагана как по более простому устройству своему и по дешевизне своего изготовления, так и по тому, что с принятием её наши оружейные заводы скорее смогут приступить к валовому изготовлению ружей».
Военный министр сам вынужден был признать безусловное преимущество винтовки Мосина.
Однако, отметив высокие качества винтовки Мосина, Ванновский в угоду Нагану решил замолчать авторство и многолетний плодотворный труд Мосина над изобретением винтовки.
В заключительном разделе доклада Ванновский писал: «…благоугодно ли будет образец пачечного ружья, предложенного капитаном Мосиным и усовершенствованного по указанию оружейного отдела, всемилостивейше утвердить, наименовав „Русская винтовка образца 1891 года“, так как в окончательной разработке этой винтовки участвовал не один капитан Мосин». Ванновский, сознательно извращая существо дела, конечно, не указал, что участие этих лиц не имело решающего значения и они ни в какой степени не являлись соавторами Мосина.
Приказ по военному ведомству от 11 мая 1891 года возвестил о состоявшемся утверждении образца «новой пачечной винтовки уменьшенного калибра» патрона и обоймы к ней. В первоначальном тексте проекта приказа указанию на «образец новой пачечной винтовки» предшествовали слова: «предложенной гвардейской артиллерии капитаном Мосиным». Было указано на то, что патрон проектирован комиссией, а обойма — Наганом. Однако Ванновский лично вычеркнул все эти упоминания, сделав пометку на полях: «Исправить». Русская армия, считал Ванновский, не должна была знать имени изобретателя винтовки Мосина. Но многие офицеры и военные техники знали, кто создал эту надёжную и простую винтовку, которая затем десятки лет верно служила русской армии и русскому народу во многих победных боях.
Созданная трудами Мосина винтовка — лучшая в мире из всех известных и принятых на вооружение.
Введение магазинной винтовки в России произошло несколько позднее, чем в других государствах. Но зато Мосину удалось разработать столь совершенный образец, что России не пришлось прибегать к новому дорого стоившему перевооружению армии, как пришлось делать это почти всем остальным европейским государствам.
Отстаивая свое авторское право, Мосин настойчиво боролся против тех, кто хотел поставить русскую науку и русскую технику на задворки западноевропейских «достижений». В одном ряду со своими замечательными современниками: Лодыгиным, Яблочковым, Поповым и многими другими, составлявшими славу и гордость России, он боролся против низкопоклонства перед Западом, за честь и достоинство русской науки и техники.
Именно в среде правящей верхушки царской России, лишённой национального достоинства и гордости, поддерживалась подлая «теорийка» о неспособности русского народа к техническому творчеству, считалось, что русские учёные и изобретатели якобы только повторяют европейские открытия и «заимствуют» у Европы.
Только помня об этом и можно понять вопрос о так называемых «заимствованиях», якобы сделанных Мосиным из системы Нагана, которые вскоре же после утверждения винтовки сделались предметом официального разбирательства.
Чрезвычайно характерно для правящих кругов царской России, что самый вопрос об авторских правах Мосина был поставлен в связи с обсуждением возможности предоставления образца его винтовки Соединённым Штатам Америки. Таким образом, даже в этом случае на первом месте были не интересы Мосина, а стремление царского правительства угодить всё тем же иностранцам — заокеанским «друзьям».
Кто впервые поставил вопрос о «заимствованиях» Мосина у Нагана? Сделал это сам Наган, по собственному признанию, вследствие того «разговора, которым удостоил» его заместитель начальника главного артиллерийского управления генерал Крыжановский еще 8 марта 1891 года. При этом Наган проявил весьма подозрительную осведомлённость, заранее представив список деталей и их сочетаний в винтовке Мосина, на которые он предъявлял авторские права, в случае если в будущем трехлинейном ружье «будут выполнены эти части или их сочетания». В числе их значились и бессовестно украденные Наганом у Мосина конструкции отсечки-отражателя, курка, боевой личинки и других деталей.
Винтовка Мосина еще не была утверждена, и её конструкция являлась военной тайной, а Наган уже был настолько осведомлён о ней, что поспешил заявить свои «претензии» на некоторые её детали. Этот факт говорит о продажности правящих царских кругов, неумении хранить военную тайну. Наган не рассчитывал на принятие его винтовки и, заблаговременно выдвигая вопрос о якобы сделанных у него «заимствованиях», старался обеспечить себе получение обещанного вознаграждения. В отличие от Мосина Наган коренным образом перерабатывал свой образец винтовки в процессе испытаний. При этом он без всякого стеснения заимствовал идеи конструкции многих деталей у Мосина. Примером может служить введение отсечки в образце винтовки, представленном через пять с половиной месяцев после Мосина. Однако Нагану удалось использовать только идею. Конструктивно же отсечка в его винтовке была оформлена неудачно. Наган заимствовал у Мосина сначала устройство курка, а позднее, подражая Мосину, в 1890 году он вводит в затвор боевую личинку с двумя боевыми упорами.
9 марта 1891 года комиссия для выработки образца малокалиберной винтовки обсуждала, «в какой степени основательны или неверны претензии, заявленные Наганом». Отвергнув ряд притязаний Нагана, комиссия в спешке, не разобравшись в существе дела, решила, что Мосин якобы «заимствовал» от Нагана: «1) подаватель патронов, помещение подавателя на дверце и открытие дверцы магазина вниз; 2) способ наполнения магазина опусканием из пачки патронов пальцем, а следовательно, и пазы в ствольной коробке». О «претензиях» на соавторство с Мосиным каких-либо других лиц даже эта комиссия не упоминает ни слова.
Так несправедливо решался вопрос о «заимствованиях» в марте 1891 года.
17 мая 1891 года, через месяц после утверждения винтовки, Мосин подал инспектору оружейных и патронных заводов докладную записку «с указанием всего сделанного им в устройстве ружья образца 1891 года». Он просил заключения артиллерийского комитета, которое могло бы послужить основанием для ограждения его «прав путём привилегий».
Мосин пишет в этой записке: «Бесспорно принадлежит мне право привилегии на следующие части: 1) планку запирающего механизма; 2) форма ушков на боевой личинке; 3) устройство предохранительного взвода; 4) скомбинирование всего запирающего механизма, т. е. устройство его в том виде, в котором он мною предложен и через что имеет характерное свое отличие: отсутствие винтов и возможность сборки и разборки его без отвертки, что получилось вследствие особого устройства боевой личинки, затвора, экстрактора, ударника и замочной трубки; 5) отсечка, ее устройство и назначение, предложенная мною на пять с половиной месяцев раньше иностранца Нагана; 6) запорка магазинной крышки». Все это, как указывает Мосин, было признано принадлежащим ему еще в марте 1891 года и исполнительной комиссией и оружейным отделом артиллерийского комитета.
Далее Мосин, уверенный в своей правоте, указывает на отличие предложенной им конструкции подающего механизма, возражая против обвинения в позаиметвовании этого механизма у Нагана. Как отмечал конструктор, «подобное заключение опровергается приложенным при этом в журнале письмом самого иностранца Нагана, в котором в пункте три описывается устройство верхней платформы, сделанное совершенно на других основаниях, чем это устроено у меня, а потому устройство верхней платформы, скомбинирование подавателя с дверцами, давшее мне возможность отнимать весь подающий механизм от магазинной коробки, принадлежит мне».
Таким образом, ссылаясь на документальное признание самого Нагана, Мосин, бесспорно, опроверг ложное утверждение комиссии о «позаимствовании» им подающего механизма у Нагана, т. е. по существу уличил комиссию в определенном пристрастии в пользу Нагана. Опровергнуть этих подтверждённых документами аргументов Мосина комиссии не удалось. В последующих решениях и комиссии, и артиллерийскому комитету пришлось прибегать к различным словесным ухищрениям, чтобы любым путём поддержать своё клеветническое утверждение о «заимствованиях», якобы сделанных Мосиным у Нагана.
Другим «заимствованием» у Нагана комиссия признавала способ наполнения магазина опусканием из пачки патронов пальцем, а следовательно, и пазы в ствольной коробке. Бесспорными фактами установлено, что Мосин, обладавший большим военным и производственным опытом, совершенно самостоятельно пришёл к этой мысли, множество раз наблюдая процесс заряжания оружия. Комиссии было известно, что Наган представил заряжавшееся таким способом ружьё значительно позже Мосина, уже самостоятельно разработавшего способ наполнения магазина из пачки патронов. И всё же комиссия упорно не признавала оригинальности и самостоятельности предложенного Мосиным способа наполнения магазина. Она бездоказательно настаивала на непременном «заимствовании» способа наполнения магазина у иностранца.
Постыдное неверие в силы и способности русских людей, свойственное господствующим классам царской России, ещё раз с полной отчетливостью проявилось в решении комиссии.
Далее в своей записке Мосин писал: «Я имею права не на идею, а на самое устройство и на скомбинирование следующих частей: 8) магазинной коробки в том виде, в котором она устроена в утверждённом ружье, и способ её скрепления с ложей и ствольной коробкой; 9) помещение антабки; 10) устройство планки на шейке ложи, сделанное мной намного раньше Нагана; 11) скомбинирование ствольной коробки со стволом, с ложей и магазином; 12) и скомбинирование всей ложи со всеми частями ружья».
Докладная записка Мосина, скромная и строго деловая, была проникнута глубоким чувством собственного достоинства и совершенно чужда мелкого самохвальства, присущего изобретателям-иностранцам, прежде всего тому же Нагану. Записка Мосина даёт все основания к тому, чтобы решительно опровергнуть ложное мнение о каких-либо «заимствованиях», якобы сделанных им у Нагана.
Первый пункт решения комиссии был документально опровергнут Мосиным ссылкою на письмо самого Нагана. Способ наполнения магазина был разработан Мосиным совершенно самостоятельно. Мосин, безусловно, создал свою, совершенно оригинальную консрукцию винтовки. Тем не менее, артиллерийский комитет, разделяя свойственное правящим кругам царской России неверие в русские способности и силы, не поддержал права талантливого русского конструктора и честь отечественной техники, а настаивал на мнимых «заимствованиях» Мосина у Нагана.
Царские правящие круги привыкли угодливо уступать первенство иностранцам, не защищая приоритет своей отечественной техники. Это полностью определяло и подход артиллерийского комитета к мосинской винтовке.
28 мая 1891 года оружейный отдел артиллерийского комитета, которому в связи с вопросом о предоставлении привилегии Мосину, Ванновский приказал выяснить, «что именно заимствовано Мосиным у Нагана», по существу повторил лишь то, что было ошибочно отмечено ранее, добавив к этому ещё одно новое клеветническое утверждение о «заимствовании» якобы Мосиным у Нагана обоймы.
Приписывание этого нового «позаимствования» Мосину явно не отвечало действительности. Мосин одновременно с винтовкой проектировал и свою собственную пластинчатую обойму. Здесь, как мы знаем, он на восемь лет опередил иностранца Маузера. Обойма Мосина была признана хорошей на испытаниях. Конечно, не по вине Мосина работы эти не были доведены до конца, а была принята обойма Нагана. Эта обойма была единственной деталью, которая принадлежала Нагану, но она ни в какой степени не была заимствована Мосиным, а навязана ему распоряжением высшего начальства. При дальнейшем продолжении испытаний винтовка вполне могла бы получить более совершенную пластинчатую обойму Мосина.
Указывая некоторые «главные существенные части» винтовки, которые, по его мнению, принадлежали Мосину, оружейный отдел вместе с тем оговорил то, что части, прямо не поименованные в его журнале, разработаны другими лицами при участии Мосина.
Для чего оружейному отделу нужно было любым путём «доказать» мнимое «заимствование» Мосина у Нагана и тем умалять его изобретение? Только для того чтобы обеспечить Нагану обещанное ему вознаграждение, в выплате которого оказались заинтересованными и Ванновский, и другие, у которых были «деловые» отношения с Наганом.
Несомненно, Мосин многое знал и понимал, ему был противен дух низкопоклонства перед заграницей, но что мог в то время сделать он, простой русский офицер, против этих высокопоставленных бюрократов, привыкших раболепствовать перед заграницей, жадных к иностранному золоту и равнодушных к чести и достоинству своей Родины!
И всё же Мосин не примирился, а настойчиво протестовал против низкопоклонства, унижающего национальное достоинство нашего народа. В одной из своих записок он с горечью писал: «…Я, правда, привилегий не имею, но никак не следует придавать (этому) значение, умаляющее мою работу по устройству и скомбинированию всего ружья. Раз, если ружейный отдел признал, что запирающий механизм построен мною, то само собой следует, что и ствольная коробка, которая есть как бы футляр для запирающего механизма, может быть построена только мною. То же самое я должен сказать и о наружных начертаниях и о всех прорезях этой коробки. Так как отсечка-отражатель и магазин по отдельности признаны построенными мною, то, следовательно, и соединение их с коробкой произведено мною. Проектируя ствольную коробку и магазин, я должен был иметь в виду и устройство ложи, то есть должен был придать такое очертание коробке и магазину, чтобы, врезая их в ложу, не ослабить ее излишними вырезами. А потому постройка ложи и скомбинирование её с частями ружья принадлежит мне, а также в ней длина и изгиб приклада даны мной. Комиссия по выработке образца признала предложенную мною ложу за самую удобную для вскидки ружья при скорой стрельбе…
Я считаю, что достаточно всего вышеизложенного, чтобы составилось убеждение, что раз главные части ружья построены мною, то и скомбинирование всего ружья принадлежит мне…»
Мосин ещё раз настойчиво и обоснованно утверждал авторские права на созданную им, но обезличенную царским правительством русскую винтовку. Однако это ни к чему не привело.
Мосину напомнили о том, что он должен знать своё место. 28 мая он подал начальству записку в ограждение своих изобретательских прав и в тот же день получил предписание от заместителя начальника главного артиллерийского управления «по исполнении возложенных на него поручений отправиться обратно к месту своего служения». Мосина спешили грубо выпроводить из Петербурга даже до решения вопроса о его привилегии. Наскоро подав рапорт о выдаче ему одного ружья для представления на соискание большой Михайловской премии и выписки из журнала о признании за ним прав, Мосин с горьким чувством выехал в Тулу.
В Петербурге он был теперь лишним. Царские власти забыли о нем, торопясь вознаградить Нагана и самим нажиться на этом деле.
7 июня 1891 года Ванновский представил Александру III подробный доклад. В нем Ванновский указывал, что при соглашении с Наганом в октябре 1890 года правительство обязалось в случае принятия его системы уплатить ему 200 тысяч рублей.
В докладе Ванновский, сознательно искажая факты, настаивал на мнимых заимствованиях Мосина у Нагана. Ванновский, рассчитывая на сдачу заказов на оружие за границу и возможность заработать на этом деле, считал необходимым выдать Нагану полную сумму премии. Он ничуть при этом не смущался тем, что система Нагана не принята на вооружение армии, а ружье Мосина могут успешно вырабатывать наши русские заводы. Министр на первый план ставил вопросы личного обогащения и поэтому был за Нагана.
8 июня 1891 года было «высочайше повелено»: «Выдать оружейному мастеру Леону Нагану 200 тысяч рублей за предложенное им для нашей армии ружье». Такая сумма явилась настоящим подарком для Нагана; царское правительство не жалело народных денег для иностранных капиталистов.
Еще задолго до этого решения Наган буквально забрасывал главное артиллерийское управление телеграммами, настаивая на скорейшей выдаче денег.
Назойливость, бесцеремонность Нагана ещё раз говорят о близких «деловых связях» между царскими генералами во главе с Военным министром и предприимчивым бельгийским дельцом.
Об этих связях ярко говорят и самые письма Нагана, которые более пятидесяти лет пролежали в архивах и теперь проливают новый свет на причины его «успехов».
Летом 1891 года Наган писал военному министру генералу Ванновскому: «Я не могу более медлить в выражении вам моей глубочайшей признательности за оказание мне чести принятия магазинного ружья моей системы (!?) для перевооружения в России, а также за великодушное присуждение мне премии…
Не могу лучше выразить вам мою признательность, как уверив вас в том, что остаюсь полностью в вашем распоряжении по всем вопросам, касающимся перевооружения и мое искреннее желание есть сохранить отношения с вашим управлением». В этом письме прежде всего привлекает внимание то, что Наган нагло присвоил себе работу Мосина, основываясь на том, что ему выплачена полная премия, а винтовка Мосина лишена имени её автора. Действительно, за границей ничто не мешало Нагану разыгрывать из себя «благодетеля», «осчастливившего» русскую армию своей винтовкой. Царское правительство, руками Ванновского «великодушно» выдав Нагану полную сумму премии, не только наградило его не по заслугам, но и дало этим повод утверждать, что принятая в России мосинская винтовка есть якобы только несколько изменённая винтовка Нагана.
Что касается отношений с главным артиллерийским управлением, о которых писал Наган, то Ванновский не заставил себя особенно просить. Письмо было передано им в управление с краткой, но многозначительной резолюцией: «Надо воспользоваться услугами Нагана». Директива была достаточно ясна, несмотря на то, что новую винтовку вполне могли изготовлять русские заводы.
Почти одновременно с министром письмо Нагана получил и заместитель начальника главного артиллерийского управления генерал Крыжановский. После обычных любезностей в этом письме Наган предался воспоминаниям довольно откровенного характера: «Лишь только узнал, что система моего ружья официально принята для нового перевооружения в России… Я не могу далее медлить в выражении всей моей признательности за приятные известия и всё то, что вы пожелали для меня сделать во всё продолжение опытов, так и в отношении премии». Наган писал: «Я никогда не забуду той приветливости, с которой Вы меня приняли, и также снисходительности, которую вы мне оказывали по отношению опозданий, независимых от меня, задерживавших доставку оружия и доставлявших вам неприятности».
2 июля 1891 года исполнительная комиссия по перевооружению армии признала, что «главные существенные части винтовки образца 1891 года выработаны исключительно капитаном Мосиным», и нашла нужным предоставить ему право на привилегию. Несмотря на все ухищрения в пользу Нагана, комиссия всё же не смогла отказать Мосину в оригинальности его изобретения.
Ванновский согласился с докладом комиссии, но, равнодушный к интересам государственной казны, когда речь шла о платежах Нагану, проявил о ней особую заботливость, когда речь зашла о привилегии Мосина. На докладе появилась резолюция министра: «Согласен, но с тем, что для русского правительства запрещения не будет существовать ни в России, ни за границей». Подобная предусмотрительность была совершенно напрасной. Мосин не был капиталистом, подобно Нагану, и вовсе не собирался обогащаться за счёт своего изобретения, тем более в ущерб интересам своего отечества.
30 июля 1891 года Александр III согласился с заключением военного министра. Однако Мосин под давлением начальства не взял привилегии на своё изобретение. В частной беседе ему было указано начальством, чтобы он не брал привилегии, так как она может якобы повредить «интересам» России. В то же время царское правительство вело переговоры о передаче образца мосинской винтовки Соединенным Штатам Америки.
Только в конце августа 1891 года, когда Наган уже давно получил не заслуженную им денежную премию, вспомнили о необходимости наградить Мосина. Исполнительная комиссия испрашивала ему денежную награду в 50 тысяч рублей и почётную — орден Владимира третьей степени. Но тот же генерал Крыжановский, которого столь усердно благодарил Наган за «приветливость и снисходительность», на сей раз решительно изменил этим свойствам своего характера.
Когда речь зашла о награждении русского конструктора, царский генерал проявил сдержанность и осторожность. «Дать еще раз на прочтение» — появилась резолюция на черновике доклада. Прочитав вторично доклад, генерал сделал новую пометку «Что стали ружья Мосина и ружья Нагана?». Начался длительный подсчет. Только осенью 1891 года исполнительная комиссия представила свой доклад военному министру.
В докладе указывалось, что «удостоилось одобрения пачечное ружьё, предложенное полковником Мосиным». Оно было предпочтено образцу иностранца Нагана ввиду: «1) более простого устройства его; 2) большей дешевизны при изготовлении, простирающейся, по мнению инспектора оружейных и патронных заводов и прочих техников, примерно от двух до трёх рублей на ружьё и 3) того обстоятельства, что с принятием образца пачечного ружья полковника Мосина наши оружейные заводы будут иметь возможность скорее переустроиться и начать валовую выделку ружей». Отметив, что Нагану выдано 200 тысяч рублей и что с принятием винтовки Мосина имеется возможность сберечь уже «на первые два миллиона ружей от четырёх до шести миллионов рублей сравнительно с тем расходом, который потребовался бы в случае принятия винтовки Нагана, и, во-вторых, что полковник Мосин приложил много труда и энергии не только к проектированию его образца трёхлинейной пачечной винтовки, но и предложил сверх того однозарядную винтовку, признанную лучшей, чем все другие образцы», комиссия признавала справедливым наградить Мосина орденом и денежной суммой в 50 тысяч рублей.
После длительных обсуждений было постановлено выдать Мосину 30 тысяч рублей и наградить орденом. За долгие годы своей работы над винтовкой в Туле Мосин сроднился со своими сотрудниками, хорошо понимая, что они многим содействовали его успеху. Он поделился с ними полученными деньгами, стараясь отблагодарить их за мастерство и упорный труд.
Мосин не стремился к обогащению. Для него, человека без средств, 30 тысяч были, конечно, значительной суммой, но она, конечно, не могла изгладить сознание того, что его труд остался обезличенным, что сделанная его руками винтовка осталась безымянной. Здесь говорило опять-таки не личное честолюбие, а боль за умаление царским правительством достоинства русской техники, за его неверие в способность русских людей самим создавать своё оружие, а не покупать его у иностранцев.
К 31 октября 1892 года под руководством Мосина уже были составлены полные атласы чертежей деталей винтовки, лекал и приборов.
Составленные под руководством Мосина чертежи деталей винтовки, лекал и шаблонов к ним обеспечили полную взаимозаменяемость деталей и высокое качество русской винтовки. Работы Мосина и руководимой им комиссии, выполненные в очень жесткий срок, имели большое влияние на темп освоения оружейными заводами нового для них производства.
Производство винтовок в Туле развернулось весьма успешно.
Массовый выпуск мосинских винтовок способствовал росту культуры нашего оружейного производства, введению машинной техники и новых высокопроизводительных методов работы на смену прежнему ручному мастерству.
Незадолго до своей смерти, 19 ноября 1901 года, генерал-майор Сергей Иванович Мосин писал военному министру А.Н. Куропаткину: “Моя винтовка принята на вооружение, но 200 000 рублей выдано конкуренту только за его обойму к моему магазину, а мне только 30 000 рублей за проект и построение всего ружья, которому даже не дано названия его изобретателя. ...Изложенное дает представление о степени огорчения, испытываемого от сознания, что открыто для всех я не признан изобретателем винтовки ни начальством, ни сослуживцами, ни родиной, да к тому и в денежном выражении Наган оказался вознагражденным более меня”. Военные бюрократы ограничились казенной отпиской: “Его высокопревосходительство не нашел возможным возбудить вопрос о дополнительном вознаграждении этого генерала”.
Только в 1930 году, когда трехлинейка была модернизирована, она получила имя своего создателя. Новый образец стал называться «трехлинейная винтовка Мосина образца 1891/1930 гг.»
Мосин явился родоначальником целой школы русских конструкторов стрелкового оружия. Одни из них начали работу под его непосредственным руководством в личном общении с ним, для других упорный и самоотверженный труд конструктора на благо Родины являлся вдохновляющим примером.
Большой успех принес С. И.Мосину и всем оружейникам 1900 г. - на Всемирной выставке в Париже 3-линейная винтовка была удостоена высшей награды - Гран При. Это было международное признание заслуг изобретателя и всей русской промышленности, в подъеме которой Мосин сыграл заметную роль. Вообще после 1894 г. на Сергея Ивановича посыпались награды и почести. Прибыв в Сестрорецк, он стал не только начальником завода, но и начальником Сестрорецкого гарнизона. В декабре 1894 г. его избирают совещательным членом Артиллерийского комитета ГАУ, в следующем году награждают орденом св. Владимира 3-й степени, потом Серебряной медалью в память Александра II. В 1898 г. грудь его украсил бухарский орден Золотой Звезды 3-й степени и, наконец, 9 апреля 1900г. Сергей Иванович был произведен в генералы.
В Сестрорецке его именем названы улица и старейшее профессиональное училище № 120. На здании завода им. С. П. Воскова в 1950 году установлена мемориальная доска. 5 марта 1952 года останки Мосина с упразднённого кладбища с воинскими почестями были перенесены на городское, где в 1958 году установлен памятник с его барельефом (арх. Прибыловский Г. И. В Туле его именем названа улица, а в дальнейшем имени Мосина стал называться и технологический техникум.
В 1960 году была учреждена Премия имени С. И. Мосина. Начиная с 1999 года, года 150-летия со дня рождения Мосина, она стала ежегодной.
В честь Мосина в нескольких населенных пунктах страны есть памятники:
В поселке Рамонь (скульпторы Л. И. и Э. П. Ефановы).
В городе Тула (1958, скульптор В. И. Мухина).
В городе Тула 2012 бюст (в связи с 300-летием государственного оружейного производства в г. Тула).
В городе Сестрорецк (2001, скульптор Б. А. Петров, архитектор А. Г. Бакусов).


Источники:

1. Архив Артиллерийского исторического музея Академии артиллерийских наук (Ленинград): оп 46 д. 542; оп. 48/1 д.д. 26, 29, 34, 37, 40, 53, 108.
2. Центральный Государственный Военно-исторический архив (Москва): ф. 310 д.д. 764, 2863; ф. 516 оп. 3 д. 121.
3. Ленинградский Государственный областной исторический архив: отд. 1 ф. 1290, д. 5223.
4. Воронежский Государственный областной архив: ф. двор. собр. д. 119.
5. Благонравов А. А., ген.-лейт., Сергей Иванович Мосин, сб. «Люди русской науки», т. 2, М. — Л. 1948.
6. Федоров В. Эволюция стрелкового оружия, т. 1, М. 1938.
7. Федоров В. проф. Наша винтовка, «Новый мир», 1941, № 5.
8. Федоров В. дейст. член АН, ген.-лейт. Изобретатель русской винтовки, «Красная звезда», 1949, № 98.
9. Люди русской науки. С предисл. и вступ. ст. акад. С. И. Вавилова, т. 2, М.—Л., 1948;
10. Юрлов Н. Обзор опытов, предшествовавших перевооружению нашей армии 3-х лин. винтовками обр. 1891 г.,
11. Оружейный сборник, 1899, № 2—4, 1900, № 1—4, 1901, № 1—4, 1902, № 1—4, 1903, № 1—2;
12. Благонравов А. А., С. И. Мосин. [К 50-летию со дня смерти], "Наука и жизнь", 1952. № 2, стр. 37—38.
13. Русские оружейники. В книге А. И. Давыденко. «Сестрорецк. Очерки по истории города». Л., 1962, с. 42-56
14. Архив Сестрорецкого краеведческого музея 434 школы.
15. В день рождения великого оружейника. В газете Сестрорецкие берега, № 8 (263) за апрель 2012 года, с. 2.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Очерк
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 10.09.2020 в 12:10
© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1