Остальные - лишние



Все события — вымышлены, все совпадения — случайны.

Пролог
Осень.

Стемнело. Здесь, на этой заброшенной стройке не было ни одного фонаря, который смог бы разогнать окружающий мрак. Сюда приходили начинающие наркоманы — попробовать, каково это — побывать в других мирах, и всего-то нужно пожевать, покурить или уколоться. Здесь начинающие проститутки обоих полов отрабатывали умение с первыми клиентами. Учиться курить и выпивать малолетки всего района тоже сползались сюда. Сбежавшие из дома подростки знали, что пару-тройку ночей могут перекантоваться в Развалинах. Такое название появилось из ниоткуда, кто-то ляпнул, да и прижилось. Развалины — звучно, запоминается легко, звучит зловеще... Мечта, а не название для груды кое-как скрепленных осыпающихся кирпичей. На одном из шатких верхних этажей любители острых ощущений устроили настоящую берлогу, натащив кучу старых одеял и подушек, найденных возле мусорных ящиков либо выпрошенных дома. И полиция знала, куда в первую очередь отправляются местные подростки, когда что-нибудь натворили. Или всегда там был кто-то, кто мог рассказать или показать, что случилось на самом деле с теми, кто натворил и скрылся — все те же подростки или кто постарше, из числа постоянных обитателей.
...Мальчишки уже давно разбежались по домам. Старожилы разбрелись по своим углам. Кто постоянно в Развалинах околачивается — и их не видать и не слыхать. А мальчику домой не хотелось — ужин то ли будет, то ли нет, а орать и драться — точно будут. Хотя вроде бы не за что. Ну да, они найдут, за что. Не так глянул — подзатыльник, не так сел — оплеуха, слишком громко сопишь — снова оплеуха. Мамка и этот новый папка скорее всего уже к бутылке приложились, да не по разу. И теперь ищут на ком бы выместить зло, что скопилось за день, за месяц, за всю жизнь. Найти того, кого можно обвинить во всех неудачах, того, кто сдачи дать не сможет. Только за порог переступишь и начнется... Нет уж. Здесь никто не пристает, и не дерется. Здесь тихо и пока тепло. Страшновато немного, но это не самое главное. Фингал получить страшнее — могут и без глаза оставить, уж точно гораздо больнее.
Живот от голода урчит, зараза, аж подвывать начинает. Пойти в «Светляк», что ли — магазин в доме через дорогу, попросить что-нибудь. Там тетка Олька добрая, всегда подкармливает. У нее своих детей нет, и муж ушел, а она все равно добрая. Всегда пожалеет и никогда не орет. Точно, надо пойти туда, помочь ей коробки на мусорку утащить или еще чего, и вроде как не выпросил, а заработал. Мальчик заулыбался. Если тетка Оля работает, можно у нее там посидеть, иногда она пускала в уголочке в подсобке переночевать — нечасто, но бывало же. Тогда будет сытый и в тепле, даже может телек посмотреть разрешит. И никто не наградит лишним фонарем под глазом, или еще чем похуже. Конечно, можно и на хозяев магазинских нарваться или на сменщицу теть Олину, Маринку. Они таких, как он, не жалуют. Думают, что он воровать приходит, орут всегда, чтобы уходил. Мальчик выпрямился во весь рост — а он не вор, он не такой. И не попрошайничает. Всегда свой хлеб отрабатывает. Надо идти, а то околеешь тут с голоду и холоду. Если бы днем голубей наловил, сейчас можно было супец сварганить, да тупанул.
Мальчик перепрыгивал через кучи строительного мусора, которыми изобиловал двор. Контора, что начинала строить этот дом, в одночасье разорилась, и стройку забросили. Вывезли нетронутые стройматериалы и на этом закончили. Все, что можно было снять, что имело хоть какую-то ценность, давно растащили. Остался лишь ненужный хлам. И через этот хлам пробираться надо очень осторожно, особенно в этих потемках. Тонкий серпик молодого месяца выполз на чернеющее небо с яркими проколами звезд, но осветить что-либо этот серпик был явно не в силах. Провалы между мусорными кучами казались бездонными. И в Развалинах как-то исключительно тихо. Мальчик заметил эту громкую тишину, когда камешки под ногами хрупнули. Обычно где-нибудь горит костер, тренькает чья-то гитара, в одном углу ссорятся, в другом — в карты режутся, песни орут, ржут над кем-нибудь или чем-нибудь. А сегодня — тишина и темнота. Прыг, прыг, темнота. Пока сидел да раздумывал, месяц уже повис почти над головой, хоть немного света дает и то хорошо. Прыг, прыг, допрыгал до обрушенной лет сто назад бетонной балки, через которую надо перелезать. Залез на балку, прошел, балансируя по ее краю почти до выхода из двора, решил красиво спрыгнуть — как в цирке. Ну не то, чтобы он в таких заведениях часто бывал, но ведь в телевизоре много чего показывают, а он же не дикий какой. Вон к Владу как-то заходил, к Зверенку, у него мамка даже еще приглашала. У них телек нехилый, такой здоровенный — историю какого-то известного цирка показывали как раз. Мамка хорошая у Влада, не стала орать, чтобы уже шли уроки сразу делать и вообще, не стала даже спрашивать, чего приперлись без разрешения. Красивая такая, пахнет от нее вкусностями, печеньками какими-то, и ничего Владу не сказала, даже шепотом. Зверенку и ему тогда надо было какой-то дурацкий школьный проект делать, в пару училка поставила. Вот и пришлось к ним идти. Но было хорошо, никогда не видел, как в настоящем доме бывает. Не в жилище или в квартире, а ДОМА — вот прям так, большими буквами. Дом — это там, где тебя всегда ждут, и всегда тебе рады, наверное так.
Мамка Влада их сначала руки мыть отправила и переодеваться, ему тоже домашнюю одежду выдали — шорты и майку со смешным мышом. Потом сказали, что можно их себе забрать, ту майку и шорты. Мальчику все время было неловко, что у него носки зашитые и не очень чистые, он старался ноги то под стул спрятать, то скрючить как-нибудь. Но ни Влад, ни его мамка ничего не сказали про это, вроде и не заметили. Потом после мытья-переодевания отправились обедать. И это был самый запоминающийся обед в жизни мальчика. Всего было много, все было свежее и такое вкусное! В кухне пахло всякими вкусностями... Потом, когда проект был закончен и благополучно сдан, Влад первое время звал в гости, но мальчик стыдился за свои носки, за свою старую одежду, за потрепанный рюкзак, за многочисленные синяки и ссадины. Пришлось придумывать всякие отговорки, чтобы Зверенок отвязался. И Влад снова стал лишь одноклассником, с которым здороваешься, бегаешь на переменках и все, никаких личных контактов. А мамка мальчика сказала, чтобы «не водился с этим Зверевым, они из богатеньких. Будут на тебя сверху вниз смотреть, а тебе их подаяния даром не нужны». Ага, не нужны, ничьи не нужны. Сам все могу, сам все заработаю...
И брякнулся с балки в кучу строительного мусора. Боль была жуткая. Ободрал руки, ноги, порвал одежду. Спину, похоже, тоже ободрал. Сел, зашипев от боли. Блин, за одежду опять бухтеть будут дома. Будут орать, что огнем все горит. Ну да, огнем — штанам лет пять, и достались уже не новыми. Куртку эту джинсовую мамка откуда-то притащила, отстирала и сказала, что купила. Сказочница. Тьфу, блин, больно-то как. Надо теперь точно до «Светляка» прыгать как-то, вдруг сломал чего и сдохнет тут. От таких невеселых мыслей стало и вовсе плохо. Развалины возвышались равнодушной темной грудой, казались снизу еще выше. Поднялся холодный ветер, завывая в подворотнях, шуршал опавшей листвой. Мальчик попытался встать, опираясь на руки. Вскрикнул от боли и упал снова, ударившись головой о так некстати подвернувшийся камень. Падая, успел посмотреть на Развалины, которые сейчас выглядели похожими на башню. Огромная темная башня... Как у Влада в комнате на постере — нарисована темная башня, вокруг поле цветов каких-то красных и пацан вдалеке на башню пялится (цикл романов С. Кинга «Темная башня»). Закрутилась эта башня, завертелась и пропала. Все стало черным, звуки исчезли, все исчезло. И мальчик потерял сознание.
Очнулся от ощущения, что его кто-то несет. Валяться по осени на битых кирпичах и строительном мусоре — так себе удовольствие. Чужой человек — а он был точно чужой — пах как-то странно. Вроде знакомо и незнакомо одновременно. Мальчик попытался поднять руки, чтобы дотронуться до этого человека, что нес его, но руки не слушались.
— Э, друг, ты очнулся? Ты лежи, лежи себе спокойно. Сейчас я тебе помогу. Боли скоро не будет.
Мальчик попытался откашляться, чтобы ответить, но из горла вылетел сгусток крови, голос так и не появился, удалось лишь промычать нечто невразумительное. А человек — мужчина, очень сильный, похоже — сколько он тащит страдальца и не запыхался даже — продолжал:
— Придем сейчас, уложу тебя, таблеточками накормлю, перевяжу, и все замечательно будет, — напевно так, словно сказку читал.
Мальчик попытался прошептать, что ему бы в больничку надо, но нет.
— Зачем тебе туда, там коновалы эти, они тебе ничем не помогут, а я помогу. Не переживай, не дергайся, лежи спокойненько, и все будет хорошо.
Подозрительный все-таки мужик. Мальчик попросил в «Светляк» завернуть, мол, его ждут там. Мужик промолчал, плечи только как-то приподнялись, показалось — замахивается, ударит сейчас. Мальчик вскинулся из последних сил, пытаясь хотя бы закричать. Но дядька этот, оглянувшись по сторонам — вот волк, чисто волк, как в телевизоре показывали, всем туловищем повернулся — зажал рот какой-то тряпкой, и снова все поплыло, и пропало в серо-черной мутной круговерти...

Глава 1.
Весна следующего года.

День сегодня не задался с самого утра. Он мало того, что понедельник, так и еще всяких всякостей набежало. Небо затянуто низкими тучами, хмурь сплошная. Будильник почему-то не сработал, Влад раскапризничался с утра, не желая идти к бабушке-дедушке: «Че я там делать-то буду? Мне там скучно, я лучше дома посижу! Я уже большой! И на улицу не пойду, и открывать никому не буду!». А я ведь обещала маме, что Влад будет к ним ходить на каникулах. Мама, наконец, оттаяла. Поначалу-то и слышать не хотела ни о каких внуках: «Я их не заказывала!» Даже с братниными не оставалась, только если уж совсем никак без ее участия, и то после долгих уговоров. А моего так и за внука поначалу не считала. Ну да я не обижалась. Понять ее можно — а как же, их любимая красавица-умница поступила по-своему, не так, как мама-папа говорили. Самостоятельная слишком... Мама не так уж давно начала хоть как-то с нами общаться. Поэтому я отмела все возражения, как незначительные, и велела собираться пошустрее. И так опаздываю, а шеф злющий ходит, у опоздания могут обнаружиться нежелательные последствия. В виде лишения премии, или зарплату задержат на месяцок, а то и попросить могут. Кто потом примет на работу мать-одиночку в последнем приступе юности? Мне к сорока уже, а всем нужны двадцатипятилетние длинноногие умницы с холодными глазами, да чтобы стаж был лет 10. Вот и приходится соответствовать все время. Уволят — содержать меня будет некому. Мне кажется, на работе меня держат за мою безотказную память, и шеф Боярика побаивается. Хоть я и бывшая его пассия, но мало ли.
А Боярик вроде и не при чем. Я сама ребеночка захотела, и когда беременная была, ему не говорила до последнего. Мужик женатый, зачем лишний раз дергать. Было нам хорошо вместе и не раз, а на этом и точку можно поставить. Он из семьи уходить не собирался при любом раскладе, и рождение Владика ничуть не изменило бы его решения. Конечно, он об всем узнал. Я в роддоме еще была, а он уже названивать начал: что, да как, да почему ничего не сказала... Что ж я скажу-то ему — решила вот ребеночка от тебя заиметь? Он же жутко подозрительный. Подумал бы, что денег отжать хочу или еще чего, заранее пересрались бы напрочь, зачем это все. Он во время моей беременности с семьей полгода в заграницах находился. Пашка, помощник-секретарь его, в курсе был, он мне всякие вкусности-цветочки в роддом носил, когда на сохранении лежала. Не сказал шефу, ха! Я давно подозревала, что неспроста помощник крутится так, по собственному почину. Неравнодушен ко всем беременным пассиям шефа? Сомневаюсь. Неравнодушен ко мне все-таки, наверное. Хотя он-то нам не очень нужен, Пашка. И вдвоем с ребенком хорошо будет.
Мальчик родился спокойный и здоровенький, я в нем души не чаяла. Только вот семья моя... Особенно братец кипятился — ему-то хорошо, у него две близняшки по дому разгуливают, взирая на всех с высоты своего семилетнего возраста, да жена — белесая и молчаливая — вновь с круглым животом. А мне по вечерам на темнеющее небо вой, что ли, или котяток штук сорок — сильная и независимая, да? Семья моя, в общем и целом, очень была недовольна — старорежимники какие-то или сектанты. Ну и ладно, обойдемся. Будет у меня собственный мужичок, с которым и поговорить можно, и вот чаю попить. Жить где есть, так что, сами мы, все сами. Квартира наша не очень большая — всего три комнаты. Часть денег на покупку и ремонт пришлось в банке брать, зато своя. Родители неподалеку — так, на всякий случай, на самый крайний. И школа есть через дом, подрастет мой мужичок, и пойдет учиться. Сразу вспомнила сказку про Буратино, чуть не засмеялась в голос. Спешить надо, некогда ржать с утра пораньше. А то на работе и будешь Буратино самый натуральный...
...Боярик приезжал пару раз, когда я в с малышом осваивалась, привез вещички какие-то детские, цветов — веник, еще какой-то белиберды, прощался вежливо, говорил — звонить, вдруг что понадобится, и отчалил. У него неотложные дела, как всегда ооочень важные. Помощника своего иногда присылал с подарками для детеныша моего. Пашка и сам забегал — все на что-то надеялся. Боярик купил новый бизнес у вдовы одного местного туза, теперь разгребать надо, перестраивать по-своему, по-бояриковски. Он и фамилию мне сказал, и говорил, что я должна их помнить — обоих — и туза того, и супружницу его. Я и правда вспомнила их — очень красивая пара, как не запомнить.
Вся его былая страсть ко мне улетучилась. Решил, видимо, что я хотела ребенка, и заполучила желаемое. Я ему, видите ли, импонировала — раньше. Таскал с собой везде на всякие приемы. Ну и пусть его. Кто с кем играл — непонятно, да и разбираться ни к чему... Я не в обиде, не внакладе. Теперь может найти кучу новых ненаглядных лялек с их пятьюдесятью килограммами, десяток из которых — силикон, ботокс, наращенные волосы и вся эта искусственная ерунда, которую сейчас модно на себя напяливать.
...И вот надо же было сегодня-то так проспать. На работе какой новый внедреж обещали, инструкции читать надо, а тут… Влада с уговорами удалось-таки утащить к бабке, которая с утра уже ждала его, напекла вкусностей. Мальчик на это и купился, даже ручкой соизволил помахать, когда убегала. Чмокнула маму и унеслась. Пока к дороге бежала, на подъездах, столбах заметила белый лист: «Разыскивается!», на нем фотка какого-то пацана, лицо показалось очень знакомым. Не первый раз видела листы такие, но внимания как-то недосуг было обратить. А сейчас — вот же, когда опаздываешь, такие мелочи подчас замечаешь! Порылась в памяти на ходу, вспомнить не удалось — слабеет, что ли. Засело это лицо, как заноза, как полузажившая ранка, что чешется все время. Вот вам и знаменитая фотографическая память! Надо каких-то таблеток для памяти съесть, что ли...
Такси ловила прямо на дороге, чего терпеть не могу — мало ли кто остановится, будет мозги полоскать до самого места назначения. Но тут повезло — таксист оказался мужиком серьезным, годился мне в папаши, домчал быстро и аккуратно, денег взял немного.
На работе царил реальный аврал — везде суетня и беготня. Мое отсутствие пока не заметили. Настюха, подружка моя закадычная, компьютер включить догадалась, врала всем напропалую, что я в аптеку отлучилась. Я чуть ее не спалила — забежала, начала извиняться, а она уже навстречу бежит:
— Ну, купила? Как голова твоя? Работать-то сможешь? — золото, а не девка, надо будет ей шоколаду килограмм купить — черного и горького, она только такую благодарность от меня принимает. Я быстренько состряпала страдальческую мину:
— Ой, не знаю, мне таблеток каких-то насоветовали, сейчас выпью, надеюсь, что отпустит.
Дальше рабочий день покатился, как всегда. Беготня, инструктаж, чай-кофе, сплетни и все такое. Лишь в обед удалось выкроить минутку и позвонить маме. У них все было нормально, Влад выпросился погулять, и куда-то смылся из зоны видимости. Ох, и получит вечером, если у меня на взбучку силы еще останутся.
И вот, наконец! Рабочий день, казавшийся бесконечным, все же решил приказать долго жить. И я с облегчением выдохнув, выключила компьютер. Сгребла свои вещички и сделав ручкой бедолагам, которым пришлось задержаться, потопала домой. Позвонила маме, спросить хотела, не нужно ли чего купить. Но у нее было все время занято. Ну да ладно, если вдруг что понадобится, Влад сгоняет. Или мы вместе с ним сходим.
Уже возле родительского дома меня обогнала машина с мигалками. Сердце екнуло: чье-то горе-беда проехали. Выйдя из-за угла, увидела, что полицейская машина остановилась возле подъезда, к которому я и шла. Сердце уже не екало, а колотилось об ребра, руки дрожали. Ноги отказывались идти, уговаривала себя, что это не к нам, это не наша беда приехала... Открылась дверь подъезда, вышла мама в сопровождении участкового. Она была бледна, как снег, и, наверное впервые в жизни я увидела ее без помады на губах. Это напугало больше всего. Заставила себя идти быстрее, хотела окликнуть, чтобы меня подождали. Но мама уже меня увидела:
— Доченька, ты только не волнуйся. Сережа говорит, что все обойдется.
Маму знали все в округе — заслуженный воспитатель местного детского садика, жизнь посвятившая чужим детям. Чтобы попасть в ее группу, записывались заранее. И шкафоподобный Сережа в полицейской форме, смущенно мявший папку позади мамы, явно был из ее воспитанников.
— Мама, что обойдется? Что случилось? Влад? Где он?
— Доченька, — кольнуло вновь, — «доченька», да она меня так уже лет сто не называла, и голос хриплый, дрожит, — Влад потерялся. Дед по городу ездит, ищет, вдруг заигрался мальчик где-нибудь. А Сереженьку я на всякий случай вызвала. Он говорит, что заявления о пропаже принимаются только через три дня. Но к нам приехал. И помочь обещал.
У меня похолодели руки, в глазах мухи полетели. Но потом тряхнула головой, нельзя сейчас. Потом, когда все закончится, тогда можно будет позволить себе и слезки, и обмороки, и все остальное.
— Мама, когда он ушел и что сказал?
— Он после обеда заскучал. Телевизор и компьютер надоели. Посидел возле окна, мне на кухне помог. А потом и не знал, куда себя деть. Приластился ко мне, мол, баба, отпусти погулять, я же здесь все знаю. И в школу я, мол, рядом хожу. Да уговаривал так, что я и растаяла.
Вот в этом точно весь Влад — кого угодно уболтает. Я прям себе наметила запомнить накрепко, что после моих слез и обмороков, светит мальчику такое... Что именно — я еще даже не знаю, какое. Потом наказание придумаю. Когда найдется. Оглянулась на дорогу, что вела к подъезду — послышалось, едет кто-то. А вдруг папа и с ним мой неслух? Но нет, показалось, точно показалось. Полицейские, опросив всех еще раз, пообещали держать нас в курсе и уехали. Мы поднялись в родительскую квартиру.
— Мама, я пойду к себе. Ты мне позвони, если вдруг что.
— А может ты у нас останешься? Так и мне спокойнее будет, что с тобой все в порядке. Женя с семьей забежать собирались. Папа приедет, сразу все узнаешь, если новости будут.
— Нет, я пойду. А вдруг он домой ушел и сидит, ждет меня. Знаешь же, как он сюрпризы любит устраивать... Если так — вот ему сюрприз-то будет! Позвонишь, если вдруг что-то прояснится.
Она вскинулась было сначала обнадежено, потом поникла, устало кивнула, забормотав:
— Ты прости меня, прости, что недоглядела...
На глаза слезы навернулись, я обняла ее, поглаживая по вздрагивающей спине, напоила лекарствами и ушла. Сидеть и ждать здесь я просто физически не могла.
К дому я летела, а вдруг так и есть? Надоело Владу у стариков, он удрал домой, а сейчас меня поджидает, где-нибудь прячась, напугать решил... Но чуда не случилось. Его не было ни возле подъезда, ни возле дверей. Никто из его друзей-одноклассников ничего не знал. Теперь-то и пришло время активных действий. Я позвонила шефу и рассказала ему все, обещала забежать и написать заявление про отпуск без содержания. Удивительно, но шеф воспринял мои новости более-менее адекватно, даже голос не повысил. Потом обзвонила коллег и раскидала свои проекты, внутренне содрогаясь. Если и не запорют, а сделают нормально — тогда я без премии остаюсь, точняк, вроде не такой уж незаменимый работник. А уж если запорют... Тогда несдобровать и им, и мне. Позвонила Насте, выслушала ахи-охи, предложения помочь и все такое.
Оставался теперь лишь один звонок. Очень не хотелось, но надо. Господин Бояриков, конечно, высоко взлетел, но интереса к потомству не потерял — даже к внебрачному. Изредка названивал, интересовался что-как, подкидывал мелкому подарки, стараясь особо не светиться. Все-таки Боярик неплохой человек — по-своему и в силу своего положения. Вот поэтому я должна была позвонить и ему. Вдруг он чем помочь сможет. Отправила сообщение и, пока ждала звонка, решила набрать объявление о пропаже мальчика. Открыла файл с фотографиями, выбирала самую подходящую, наревелась, пока разглядывала. От звука звонка, показавшегося оглушительным в тягучей тишине, подпрыгнула на месте. Наш кот, Кубик, сердито заворчал на меня, мой скачок оторвал его от насущных, очень важных кошачьих дум. Боярик выслушал мою взволнованную тираду, не перебивая. Попросил скинуть ему самую свежую фотографию, пообещал помочь и отключился. Я осталась одна со своим горем.
Голова кружилась и подташнивало. Я вспомнила, что не ела почти с самого утра. Кофе пили литрами на работе, поэтому голода и не чувствовалось, а за всей этой беготней и некогда было. Поплелась в кухню, найти что-нибудь съедобное и заглянула в комнату Влада. Все было в порядке — чисто, аккуратно, тихо. Шторы только открыты и не жужжит компьютер, кажется, что хозяин комнаты просто вышел на минуточку — воды попить или еще зачем. Я повернулась, чтобы выйти, оглянулась и замерла. Ночь заглядывала в потемневшее окно, уличные фонари превращали обычную мальчиковую комнату в нечто зловещее. Плакат с башней — я его всегда не любила, мне и фильм не понравился. Влада идея вдохновляла, вот и оставил себе постер. Картинка там словно звала в себя, звала на поле роз, и мальчик, что был на плакате, обернулся. И это был Влад... Вокруг него летали драконы. Драконы — с другого постера, книга недавно вышла, как ее там, «Мир меняющие», вроде бы. Влад зачитывался, пока я не решила, что и мне надо. А там жестяк такой, что я книжки изъяла, в свою библиотеку утащила. В интернете читать запретила. Уж не знаю, послушался или нет. Но возмущался долго: «Мама, ну мама, там про мальчишек же написано, таких как я. Там и наказывают плохих всяких! Ты же сама говорила, что слабым нужно помогать, а плохих наказывать! Ну дай хоть дочитать-то...».
Я не помню, как вылетела из комнаты. Не знала, куда мне спрятаться. Закрыла везде шторы, включила свет. Везде, даже в ванной. Только тогда приступ паники начал отступать. И вспомнилось то, что пыталась вспомнить весь день. Лицо мальчика на плакате «Разыскивается!». Лицо мне до боли знакомо: одноклассник Влада, он как-то приходил к нам. Они задание совместно делали для школы! Точно! Надо его родителям позвонить, узнать, как и давно ли пропал их сын, нашелся ли он. А еще вспомнила маму мальчика, видела ее пару раз в школе — впечатления не произвела, по виду — любительница крепких напитков, не очень-то заботящаяся о своем потомстве, нигде особо не участвовала. Хотя... мало ли, может она — исключение из правил. И искренне заботится о сыне. Полезла искать их телефон — не нашла, собралась уже учителю звонить, да вовремя на часы глянула. Было уже три часа ночи. Оглушила я себя снотворным и провалилась в сон.

Глава 2.
Осень, что  была до весны.

Меня зовут Рикат Ралдугин. Классно зовут, имя такое рычащее. Произносить даже приятно. Я много времени провожу возле окна. Времени, которого у меня нереально много, даже слишком. Я готов поделиться им с кем угодно, если этот кто-то будет проводить время со мной. Но, к сожалению, таких желающих очень мало, можно даже сказать, что нету. И не потому что я плохой человек, нет, совсем нет. Я — инвалид, калека, колясочник, или как там нас еще называют обычные люди, которых мне иногда охота назвать «обычниками» — когда совсем припекут своим нытьем и жалением. Особенно жалением. Или как это правильно — жалостью? Однажды, давно, когда я еще маленьким был, мама вывезла мою колясищу на улицу — погулять. Долго корячилась, пока эту конструкцию выволокла. Шел дядька какой-то пьяный, вроде мимо шел. Но нет, прошел, оглянулся, вернулся и началось... «Ой-бай, я вам так сочувствую, как же бедный мальчик живет... А ему больно?». И все в этом духе. Мама тогда еще была молодая, за словом в карман не лезла, она этого дядьку так отбрила, что он пошел по своим делам, бормоча под нос себе что-то вроде «вот, мол, сочувствуешь им, а они...». Мы тогда с мамой переглянулись и засмеялись.
Нам жалость обычников совсем не нужна. Мама долго не хотела признавать, что я — инвалид. Папы и бабушки-дедушки у меня давно не было, в аварии разбились. Другие родственники или жили далеко, или были настолько дальними, что ничем нам обязаны не были. Мама не могла устроиться на работу — хоть какую-нибудь. Она боялась оставлять меня одного, хотя я уже подрос, говорил ей, что вполне могу сам обойтись. По-моему, дело совсем не в моей болезни. Она просто не хотела, чтобы я оставался без нее, вот и все. И пришлось маме признаться себе, и мне, и тем людям, которые в комиссии были, что я-таки инвалид. Назначили это, как его, пособие — конечно, не миллионы, но все-таки жить худо-бедно можно. Прям праздник был у нас — и маме тоже назначили пенсию, за то что она за мной ухаживает. Двери сделали пошире, и я на коляске могу по всей квартире ездить. Мы купили всяких вкусностей и лимонаду, и веселились весь вечер.
Потом пришла пора мне в школу идти. Мы так радовались, купили форму и тетрадки всякие. Я видел в окно, как дети из нашего двора в школу бегут, и уже предвкушал, что и я осенью пойду. Но... Пришла из школы тетенька, узнать про меня. Увидела мое кресло и как-то сникла. Увела маму на кухню, поговорить. Я затих, даже дышать старался как можно тише, чтобы услышать, о чем они беседуют. Не услышал. Школьная тетенька вскоре ушла. Мама проводила ее и снова вернулась в кухню. Странно, а мне сказать ничего не надо? Я поехал к ней, но заторопился, застрял в проеме. Коляска чуть не перевернулась, ну и нашумел я. Мама выскочила из кухни, напугалась, что я упал. Бледная, глаза красные. И я понял, что она плакала, так тихо, что и не слышно совсем. Помогла коляску выровнять. Вернулись мы в комнату. Она меня обняла, потрепала по голове. Потом села на кровать и серьезно так:
— Сынок, нам нужно с тобой поговорить.
— Мы уже разговариваем, — я всегда говорил отчетливо, несмотря на мою болезнь. Или вопреки ей, уж не знаю. Когда мы на комиссию приезжали, все тамошние тетеньки-дяденьки сбегались — я на их тесты быстро отвечал и не ошибался никогда.
— Да. Разговариваем. Ты в школу очень хочешь?
— Ну, мама, ты же и так знаешь!
— Знаю. Поэтому и спрашиваю еще раз. Женщина та, что приходила, она сказала, что если ты будешь ходить в их школу, нам не будут платить пенсию. Я могу найти работу, но сам понимаешь, — она замолчала, закрыла лицо руками.
Я и вправду все понял. Не хочет та противная тетка, чтобы я с детьми обычников учился. И дети те не захотят. В тех редких случаях, когда мы на улицу выбирались, на нас смотрели, как на уродов — на меня. А на маму глазели, мол, зачем это ей, есть же специальные заведения для таких детей, вот и сдала бы, не мучилась. Это было очень обидно, ведь я обычный мальчик. Только ходить не могу. И никогда не смогу. И лекарства всякие мне нужно постоянно пить, чтобы боль не возвращалась. Я уже и не представляю — как это, если нет тебе никакой таблетки. Боль возвращается, всегда возвращается. Мама возила меня по всяким докторам, они долго, больно меня лечили. Потом пришла очередь всяких бабок, костоправов и еще каких-то людей, которые пытались что-нибудь сделать с моими ногами. Никто из них так и не помог. Мы ездили в какие-то места, где меня купали в каких-то целебных водах, грязях, еще какой-то вроде излечивающей ерунде. И ничего. Мама постепенно становилась какой-то безрадостной, в глазах — безнадежность.
Я однажды не выдержал, набрался смелости и предложил ей поехать домой. Сказал, что нечего нам тут делать. Она заплакала, потом сказала, что у нас денег осталось только на билеты, что она ждала какого-то перевода, а он все не идет. А потом мы купили билеты и поехали домой. Только вернулись не в ту квартиру, где раньше жили — большую, светлую, а в другую, поменьше и поскромнее. Мама сказала, что у нас осталось не очень много средств, нужно бы поэкономить. А потом пришел этот к ней — адвокат — слово такое интересное. Я потом узнал, что оно значит: это человек, который защищает всяких людей в суде или еще где. Например, может дела вести за других, если они специальную бумажку оформляют. И вот этот адвокат сказал маме, что денег у нас вообще осталось очень мало, что его услуги оплачены только за этот месяц, поэтому он больше не может маму представлять. Что все средства исчерпаны — это я прям дословно запомнил. Мама тогда плакала потихоньку, в ванной спряталась, воду включила, чтобы я не слышал. А я слышал. Все слышал, только утешить ее никак не мог. Слов не находил. Чувство только такое было, что я это виноват в том, что средства наши закончились — на меня же, на лечения всякие тратили. Теперь эта новая напасть, с теткой из школы.
...Подкатился я к маме поближе, отнял ее руки от лица:
— Я не пойду в их противную школу. Не нужна она мне!
— К тебе будут приходить учителя заниматься, — голос у нее стал каким-то другим, как у телевизора, когда рекламу показывают.
— Хорошо. Не беспокойся, все будет хорошо. Я буду послушным мальчиком. И знаешь, мне кажется, что это я виноват в том, что твои деньги кончились.
— Малыш, что ты себе напридумывал! Нет, ты вовсе не виноват в отсутствующих деньгах! И они не мои — они наши. Пусть их нет, мы хотя бы попытались тебя вылечить. И зато не будем теперь думать, а вот если бы, да кабы, сидя на мешках с деньгами. Придумаем мы что-нибудь. Эх ты, ты же мое спасение! Спаситель! Что бы я без тебя делала...
Мама улыбнулась, в глаза все-таки стояли слезы. Она быстро вышла из комнаты. Я снова вернулся к своему окну. Не видать мне школы, не появятся у меня друзья, не надеть мне ученической формы. Ну, да и фиг с ним. Сказал вслух и оглянулся, мама очень не любила, когда я так выражался.
— Рикат, я в магазин, ты что-нибудь хочешь?
— Да, мороженку! Шоколадное!
— Хорошо, будет тебе мороженка, — по голосу слышно, что улыбается. Вроде повеселела. Ничего, что школы не будет, да и с коляской, наверное, не очень удобно. Там же всякие лестницы, двери и все такое. А помогать некому будет. Пусть сами приходят меня учить, раз такие хитрые.
Из магазина мама вернулась не скоро, я уже проголодаться успел. Катался от окна к окну, ее высматривал. А потом — о! Она идет, да не одна. Дядька какой-то несет полные сумки. И дядьку того я не знаю. Мама открыла дверь, продолжая что-то говорить своему спутнику. Она улыбалась! Дядька вошел, спросил, куда сумки-пакеты ставить. А потом пришел здороваться и знакомиться. Звали его дядя Жора, он оказался маминым давним знакомцем. Выше мамы, худощавый вроде, но полные сумки тащил легко. Куртка, джинсы, рубашка, ботинки — все вроде обычное, не очень новое. Только кепка какая-то странная, даже смешная. Так-то тоже обычная, темно-синяя, только с дурацкой надписью «вперед». Я улыбнулся, прочитав это. И спрятал быстренько свою улыбку, увидев глаза маминого спутника. В них-то ничего доброго и смешного не наблюдалось. Глаза, словно волчьи, внимательно следили за мной, размышляя, насколько я легкая добыча. Раз — моргнул дядь Жора, и нет волка, как и не бывало. Я уж подумал, померещилось, что ли. Потом дядька кепку снял — на лбу словно кто-то пытался улыбку нарисовать. Шрам над обоими бровями, лоб с залысинами, как в старых фильмах про Дракулу. Типа «интеллектуально высокий лоб» — это так мама говорила про всех, кто играл вампира. Я улыбаться больше не пытался, а вдруг про волка не показалось.
Мама выглядела как-то по-другому — глаза ярко блестят, лицо румяное, суетится, даже говорит не так, как всегда. Голос такой, словно она карамельку ест. Потом они ушли в кухню — готовить ужин. Мне выдали желаемое мороженко — шоколадное! — вопреки всем маминым ранешним запретам на сладкое до еды, и велели не путаться под ногами. После этих слов мама сникла, словно вспомнив о моем кресле и обо всем, что с ним связано. Дядя Жора сказал, что это ничего, потрепал меня по голове, и они снова ушли в кухню.
Ужин в тот вечер был замечательным. Мне мороженого перепало столько, что я от последней порции отказался. Взрослые пили водку — тьфу, она же противная, как ее пьют-то. Они морщились от каждой рюмки, но потом наливали еще. Мама стала такой веселой, все время смеялась, смотрела на дядь Жору этими своими новыми блестящими глазами, изредка поглядывая на меня, словно искала одобрение у нас обоих. Уже совсем стемнело, когда я отправился спать. Дядя Жора помог маме меня мыть, унес потом в кровать. Он и вправду выглядел только худым, когда меня нес, в его руках чувствовалась силища, мышцы прям бугрились. Я уснул под их негромкие разговоры, слышимые из кухни.
Утром дядя Жора вышел из маминой комнаты, еще покачиваясь от выпитого. С силой растер покрасневшее лицо руками, подмигнул мне и отправился в ванную. Я подкатился к двери спальни, постоял там, не решаясь ни постучать, ни заехать. Не принято это у нас было, вламываться в спальню. Мама всегда стучала, когда ко мне шла. Хотя зачем — я так и не знаю. Но меня она тем самым приучила, что без спроса заходить не следует, только в самых крайних случаях, если беспокоишься за кого-то. Она вышла сама, волосы смешные, взъерошенные, никогда ее такой не видел. Слабо улыбнувшись, поплелась в кухню. Я поехал следом, уже бы и завтракать пора. В кухне странно пахло, прокисшим чем-то, хотя и понятно почему — все, что вчера было на столе, там и осталось. Мама жадно пила воду прямо из кувшина — моя мама! — которая всегда приучала меня к порядку. И я еще не решил, нравится ли мне эта новая мама. Тихо вошедший дядя Жора напугал меня, но не ее.
— Сушняк замучил? — спросил он.
— Да, прям сил нет.
Дядя Жора щипнул маму пониже талии, она вспыхнула, заулыбалась. Потом сделала строгое лицо, и начала сгребать остатки вчерашнего пиршества в пакет для мусора.
— Детка, побудь в своей комнате, мы сейчас уберем здесь все. Потом будем завтракать.
Я молча развернулся и уехал к своему окну. Выпялился во двор, хотя там ничего не происходило. Никого не было, потому что слишком рано еще, все по домам сидят и завтракают со своими родителями. Глаза защипало, очень хотелось заплакать. Но по коридору шмыгал чужой дядька, помогал маме, оттеснив меня. Раньше-то я ей помогал, и она гордилась тем, что я могу сделать. Я даже посуду мыл! А теперь вот этот, и на фиг мне его мороженка не нужна, пусть и не предлагают даже. Было обидно, что они там, вместе. А я тут — один, никому не нужный.
После завтрака дядя Жора ушел, пообещав заходить. Я все еще дулся и понадеялся, что это будет редко — завтрак мне принесли в мою комнату, включили телек, и я сидел один, с этим дурацким подносом с едой. После ухода этого «гостя», пришла мама, села рядом, взъерошила мне волосы. Помолчала чуток и осторожно так:
— Понравился тебе дядя Жора?
Мне очень не хотелось отвечать. Я решил, что мне не нравится ни этот дядька, ни новая мама — та, которой она становилась при нем, которая пила водку и воду из кувшина. Для них я был лишним. Но мама сейчас спрашивала таким вкрадчивым тоном, так осторожно, и я побоялся ее обидеть. Поэтому нерешительно пожал плечами, мол, сомневаюсь.
— Я его давно знаю. Мы дружили с дядей Жорой в молодости. Он хороший. И помогать нам сможет. Вон, какой он сильный, тебя, как пушинку вчера унес, — а лицо опять зарумянилось, глаза заблестели. Эх, не будет нам теперь спокойной жизни с этим дядей Жорой...
Георгий Львович Крыков — так звали маминого знакомца — переехал к нам через месяц после того, как встретил маму в магазине в тот злополучный для меня день. С этого самого дня я стал для него словно прозрачным, он меня видел, но не хотел замечать. Я ему мешал, я воровал внимание мамы, ее время. Он работал в школе — да, в той самой школе, в которую я когда-то хотел попасть. Не учителем, нет. Он был там то ли дворником, то ли слесарем, не понял я как-то. И сторожил, и подметал, и чинил там всякое. Говорил, что он там на хорошем счету. Ага, как же, на хорошем. От него перегаром пахло тогда, когда не пахло выпитым. Наша уютная квартирка провоняла запахом водки, сигаретного дыма, прокисшей едой, что частенько стала оставаться на столе до утра. Мама отдалилась от меня. Лишь когда дядь Жора уходил на ночное дежурство, она ненадолго снова становилась прежней, обнимала и разговаривала со мной. А в остальное время — я становился почти прозрачным и для нее. Нет, меня не били, не ругали, не морили голодом. Меня просто не замечали. Закрывали двери в мою комнату, и я торчал там целыми днями, уставясь в телевизор или монитор. Или в окно смотрел. Учительша из школы приходила два раза в неделю, занималась и уходила. Я даже не знал, как ее зовут, она никогда не прикасалась ко мне. Если я случайно до нее дотрагивался, у нее появлялась такая брезгливая гримаса, что я старался держаться подальше. Она словно боялась заразиться от меня чем-то плохим. И всегда удивлялась, когда я правильно отвечал на ее вопросы. Потом перестала приходить и она. Мама долго плакала, потом объявила, что это к лучшему. Что я смогу больше отдыхать — да я и не уставал вовсе, но кого это волновало?
Вскоре я перестал выходить из своей комнаты по вечерам. Сам мылся — ну как мог уж, таз с водой у меня был же. Сам ел, что найду в холодильнике, руки у меня есть, и всякие продукты мама каждый день покупала. Надо было только заранее все набрать, чтобы не встречаться с дядькой Жорой. Смех и вовсе исчез из нашего дома. Мама смеялась теперь лишь с ним, дымными вечерами пьяным хрипловатым смехом.
Дядя Жора ушел в магазин — конечно, надо же на вечер запасы приготовить, в кои-то веки сам пошел, обычно мама ходила. Она зашла ко мне. Эх, что с ней стало. До того, как этот ее знакомец поселился у нас, она была всегда красивая, всегда опрятная и аккуратная, даже в худшие дни. А теперь — глаза тусклые, ногти обкусанные — у нее-то! Волосы не то чтобы грязные, они расчесаны как попало, седины, седины россыпь, вместо прежнего золота с проблесками серебра. Уже почти обед, а на ней халат замусоленный, тапки какие-то стоптанные. Я отвернулся, мне было жалко эту новую, якобы «осчастливленную» маму. Особенно поразили ее глаза. Всегда они были ярко-серыми, прозрачными, блестящими, светились любовью. Я любил заглядывать в их глубину и всегда шутил, что в них рыбки плещутся. А сейчас те «рыбки» явно плавали вверх брюхом. И морщины, морщины.
Когда-то, казалось бы совсем давно, когда еще дяди Жоры не было и в помине, я у мамы спросил, откуда берутся у тетенек морщины. Она ненадолго задумалась. Потом сказала, что у ученых много всяких теорий на эту тему, я аж рот разинул от этого слова. Надо же «теория»! Мне оно еще не попадалось на тот момент. Так вот, мама сказала: «Мне кажется, морщины эти появляются от того, что эти женщины слишком много пережили, что так сильно сжимали зубы, пытаясь справиться с горем и бедами, обрушившимися на них. Поэтому это и оставило вечные следы на их лицах». А сейчас ее лицо словно кричит о том, сколько горя пережито. Я молча развернул кресло и покатил к окну. Она просто смотрела на меня — как собаки побитые смотрят. Не то чтобы я много видела собак таких, только в фильмах. Но взгляд был именно такой. Она ничего не сказала, потрепала меня по голове и молча ушла. В спальне сидела тихонько-тихонько, пока не пришел дядя Жора и не достал из пакета бутылку.

Глава 3.
Ушедшее. 

Шедшая по двору девочка была такой невероятно красивой, что пересыхало в горле от волнения и хотелось плакать от нахлынувших чувств. Мальчишки шептались, что она — дочка того полковника, что недавно переехал. Того полковника, который спас город. Они квартиру получили в их доме, в наконец-то законченной половине. Полдома давно построили, сдали и заселили, а полдома тянули. И вот теперь новые жильцы въезжают. Отец Горика, Лев Борисыч, шутил, что надо бы зазнакомиться с полканом, пригодится такое знакомство. А то и поженить детей, чтобы сына от армии отмазать — ну, шутил, когда трезвый был. Когда же был «навеселе», так сказать, то молча смотрел с балкона побелевшими от непонятной злости глазами на удачливого соседа, которого привозили и увозили на машине, у которого была такая жена, как вот на фотках в журналах печатают, который, наконец, общенародный герой. Ага, «ерой, мать твою». Тут он даже зубами скрипел. Но, если спросить — отчего зол так, чем незнакомый сосед насолил — и ответить внятно не сможет. Дочь же у полковника... Ах, до чего хороша девчонка! Глазищи в пол лица, необычные, какие-то ярко-серые, фигурка точеная, густющие волосы цвета золотистых колосьев... Поженить... Легко сказать... Не чета их семья этим, новеньким. Здороваются, улыбаются, да пятками чуешь, что другие они. Не интересно им выпить да закусить, чем бог послал, желательно за чужой счет, соседей обсудить, поганенько пошептаться про чужих жен-мужей, кто чем живет, кто-где ворует, правительство какое сволочное досталось. Этот полкан еще помогал им, ворюгам-политиканам.
Полкановская семья вся — ведут себя, словно и не чета соседям. Разглагольствуют про всякие фильмы, да книжонки, оперы, спектакли и прочую чушь. И фильмы-то не те, что по телеку показывают, нееет, так и мелькают всякие там «лауреаты», да «номинанты», а то про музыку, да стихи, да всякую науку начнут вещать — и вовсе свет туши. Однажды стоял Лев Борисыч с мужиками во дворе, покурить-выпить-в карты резануться собирались — и услышал, как эта семейка, выгрузившись из шикарного автомобиля, про какую-то выставку треплется, которую в город привезли, мазня какая-то. А супружница полканова, ахает и охает, и умоляет взять с собой Юленьку — потому как «это может быть единственная возможность полюбоваться полотнами» какого-то то ли Мане, то ли Моне, хрен их разберешь. Лев Борисыч подмигнул мужикам, мол, во больные на всю фураженцию. А полкану крикнул соседское «Героическое здрасьте вам!». Семейка полковничья откланялась всем вежливо и удалилась в подъезд. Кто-то из мужиков фыркнул презрительно, и вся компания углубилась в таинства карт и хмельную прохладу плодово-ягодного вина из тетрапакета...
Летели годы. Менялось правительство, уезжали-приезжали соседи. Только семьи Горика и Юльки остались из старожилов. Остальные давно уж поменяли место жительства. И однажды, случилось это долгожданное гориково однажды...
Горик заканчивал выпускной класс, шатко ли валко ли, но дотянул. Юля училась в параллельном. Встречались в школе частенько, во дворе пересекались — кивали вежливо друг другу, соседи как-никак. А по ночам Горик вертелся ужом на сковородке среди раскаленных горячим телом простыней, не в силах выкинуть из головы желанный образ. Глаза открывал и думал о ней, глаза закрывал и видел ее. Смеющуюся, улыбающуюся, порой стонущую в его объятиях, но никогда не такую равнодушную, как в жизни.
В этот день с утра было душно, грозовые тучи то собирались, затягивая весь небосклон, то рассеивались, неся влагу в другие места. Выпускники писали свою последнюю контрольную, изнывая от духоты. Несмотря на открытые настежь окна, в классах царила нестерпимая жара. Ни ветринки. Все четыре выпускных класса писали контрольную в актовом зале — распоряжение начальства, мол, следить за школотой попроще будет. Нагнали всех свободных учителей, даже дворника поставили возле двери. Типа, вдруг кто силой прорываться будет. Смешные. Горик и Юля закончили проверять свои работы в последний раз одновременно, и едва не столкнулись возле стола, куда следовало сдавать контрольные. Юля подняла глаза от исписанного плотным округлым почерком листика и улыбнулась. Улыбнулась так, как Горик и мечтал. Улыбнулась только ему. Сердце заколотилось где-то в глотке, и он едва смог сдержать дрожь в руках, когда отдавал свою работу. И даже успел приоткрыть ей двери, чем заслужил еще одну улыбку, от которой и вовсе кругом пошла голова. Вышли во двор школы — чинно-благородно, а как же, ведь уже почти взрослые. И тут Юля удивила его еще больше: она подкинула свой рюкзак высоко-высоко, поймала и засмеялась: «Ура!!».
— Ты чего творишь, сейчас выскочат эти, которые нас шугали на экзамене и наорут.
— Не выскочат, они в зале заняты, а если выскочат, им по шапке настучат. Да и пока они сюда доберутся, мы уже удерем.
Вот так. Куда девалась эта Юлька-снегурочка, как ее иногда дразнили за недоступность и постоянную холодность? В школе в старших классах девственниц почти не осталось — только вот такие снегурки и «портили» статистику «гарных школьных хлопцев». Сколько забивалось на нее споров — не счесть, но никому так и не удалось гордо потом сообщить, что «Юльку сделал». Сейчас же она смеялась, в глазах плясали веселые черти, и все казалось возможным. А если попробовать ее обнять?
И тут ливануло, да так, что иссохшая земля вмиг промокла и раскисла, расквасившись грязью. Горик и Юлька были уже на полпути к дому, возвращаться в школу смысла не было, прятаться — тоже, промокли до последней нитки в первые же секунды. Горик, чуть успокоившийся под ливнем, предложил заскочить к ним, обсохнуть и чаю попить. Крыковы жили в первом подъезде, а Юлькины — в последнем. И, о чудо! — она согласилась. Горик предложил зайти на этот раз без всякой задней мысли, от чистого сердца. Но случилось так, что никого не оказалось дома. И случилось так, что Юлька, вышедшая из ванной с влажными волосами, рассыпавшимися по его халату, Юлька-снегурочка, Юлька-недотрога, эта самая Юлька растаяла в его неумелых объятьях. Молодая кровь горяча, сопротивляться желанию они не могли, да и не захотели. Горик был у нее первым, но он точно знал, что ходить и трепаться на эту тему он не будет. Так доверчива была Юлька, так прекрасен миг, когда она стала женщиной... и хотелось, чтобы этот дождливый полдень продолжался вечно...
После сказочных мгновений не хотелось шевелиться, хотелось лишь касаться друг друга, лежа рядом. Горик приподнялся на локте, разглядывая ту, что была сейчас дороже всего.
— Почему ты меня разглядываешь? — лениво поинтересовалась Юлька, перевернувшись на живот.
— Ты — самое красивое, что я видел до сих пор. Хотя я таких и видел-то немного.
Помолчав недолго, Горик заговорил. Он рассказывал о своей семье, в которой царили вечные недомолвки, взаимные обиды и недоверие. О том, как родители смотрели друг на друга, не видя. И слушали, не слыша. Говорил и говорил, выплескивая из себя все мысли и чувства, накопленные раньше. Юлька оказалась благодарной слушательницей, она не перебивала. Сочувственно кивала и молчала. Ей было в диковинку слышать такие вещи — отношения в их семье очень сильно отличалась от виденных Гориковыми глазами.
Нечто в глазах Юльки вновь всколыхнуло приутихшее было вожделение. И вновь повторилось волшебство, которое возможно между влюбленными. И вновь лень даже моргать. Горик мельком глянул на часы и ахнул непроизвольно, стрелки склонялись к шести. Лишь этот взгляд и случай, который благоволит юным и влюбленным, позволил им утаить свои отношения. Где бы не находились домашние, совсем скоро они пожалуют в родные пенаты. Представил ухмылку отца — это если трезвый придет, равнодушный кивок матери, ну уж нет, не сегодня.
— Юль, ты готова, чтобы про нас узнали родители?
— А? — голос полусонный, из облаков неги, она полулежала поперек его живота, лениво поглаживая гориков шрам от аппендицита, удаленного еще в начальной школе.
— Мои уже скоро домой придут, ты с ними встретиться хочешь?
Встрепенулась, возвращаясь в реальность:
— Уже, уже скоро придут? А сколько сейчас?
— Почти шесть.
И вовсе засуетилась, собралась за считанные минуты.
— Тебя проводить?
— Не, я побежала, вот прямо побежала уже. Я и не думала, что так поздно.
— А больше ничего не скажешь?
— Ммм? — потянулась, ткнулась сначала носом в плечо, потом неловко чмокнула в щеку, вся — словно струна натянутая.
— А я хочу сказать тебе, что ты — чудо! Я позвоню?
Заулыбалась, вздохнула облегченно — чудак-человек, а ожидала, интересно знать, чего? Кивнула и впрямь побежала, легонько стукнула дверь, и вот — словно и не было этих часов, лишь едва уловимый аромат ее духов шлейфом вьется по комнате. А нет, не вьется. Теперь халат его так пахнет, Горик решил, что быть постиранным этому халату в ближайшее время не светит.
Весь вечер Горик не мог дождаться, когда домашние наконец разбредутся по своим комнатам и затихнут уже, готовясь ко сну. Расслабляться нельзя — батька сразу вычислит, а уж потом будет доставать, пока не выяснит все подробности, делиться которыми Горику совершенно не хотелось. Да еще и ославит Юльку по всему двору. Очень хотелось услышать ее голос, но вот незадача, звонить из дома — тоже идейка так себе, подслушают и снова-здорово. Нет уж, молчать и терпеть. Отец уже клевал носом перед телевизором, благоухая пивным перегаром, когда Горик потянулся и сообщил, что спать пошел. Лишь плотно закрыв дверь в комнату, позволил себе облегченно вздохнуть и, вытянувшись на кровати, вспомнить все, что сегодня произошло. Минувший день казался нереальным, только халат, слабо пахнущий ее духами, служил явным подтверждением произошедшего. Теперь осталось дождаться утра, дождаться встречи с ней, заглянуть в эти бездонные глаза, утонуть в них, раствориться в нежных руках, слушать ее воркующий смех... Горик уснул, сжимая в руках халат.
Юльке и Горику было так хорошо вместе, что они стремились проводить как можно больше времени друг с другом. Рассказывать домашним они не спешили. Юля немного стеснялась своего возлюбленного. Его речь, воспитание, интересы — он был попросту не из их круга. Но он был ее первым мужчиной и знал такие вещи, о которых она даже и не имела понятия. Например, если руки после рыбы вымыть пивом, они не будут вонять рыбой. Дома у них было мыло, которое отбивало всякие неприятные запахи. И рыбу они обычно кушали столовыми приборами. Да и пиво не очень часто употребляли. А у Горика подобных знаний, почерпнутых из кладезя «мудрости» — нетрезвого Льва Борисыча со товарищи, было просто завались.
Юность беспечна, их могли бы уличить многожды, но что-то оберегало их связь. Они никогда не врали откровенно. Если Горик шел к друзьям, он реально сначала шел к друзьям, и лишь потом встречался с любимой. Если Юля шла ночевать к подруге — она и вправду ночевала у нее, а к Горику спешила утром. Друзья и подруги знали, что у Юльки и Горика «завелись отношения», но с кем — они не рассказывали, к ним особо не приставали.
Закончилась весна с ее внезапными ливнями, с ночным снегом и ветрами, рвущими одежду на тех, кто неосторожно высунулся из дома. Отгремели салюты на выпускных балах, в этом году празднуемых с особым размахом. Жаркое лето с мучительными вступительными экзаменами пришло, погрело город и уступило место осенней прохладе. Юлька поступила в универ, на искусствоведа учиться. Горик фыркал, мол, что за профессия такая, с голоду помереть можно, кому надо слушать про все эти статуи-картинки. Юля отмалчивалась, переводя разговор на другие темы...
Зашелестело ветром многоцветье опавшей листвы по мокрым от осенних дождей тротуарам, стихла разноголосая перепалка летних птиц, отправившихся к теплу. Ночи стали холодными. Юлька прохладными утрами спешила на учебу, которая ей нравилась все больше и больше. Горик уходил на работу. Куда пойти учиться за лето так и не придумал, а просиживать целыми днями дома одному было скучно. Пробовал уломать Юльку прогуливать учебу — не получилось, она еще и надулась на целый день после этого. Вот и подрабатывал пока у отца в учениках, хотя учитель из папашки был тот еще. Чуть что — подзатыльник, или рявкнет так, что вздрогнешь. Но время учит всех — и гениев, и последних пней — Горик постепенно научился немного столярничать, немного управляться с разными ключами-гайками-отвертками и освоил еще много всяких мелочей. Лев Борисыч приговаривал, что сын теперь сможет быть настоящим мужиком в доме, а не приложением к дивану. Горику вспомнился вечно орущий при включении кухонный кран дома, из-за которого уже не первый год воевали мать и отец. Но не позволил себе даже хмыкнуть и намекнуть отцу на этот злополучный кран. Папаша на расправу скор и ходить с фингалом совсем не улыбалось.
Юлька стала какой-то колючей, а тут еще и объясняй, что процесс учебный по специальности «быть настоящим мужиком» пошел не так, поучать начнет, про самостоятельность вещать будет, про независимость... Вот и смолчал. Дома, когда никого не было, вопящий кухонный кран разобрал и отремонтировал. Там делов-то было на пять минут, прокладка порвалась давно в лохмуты, поменял, протер все и на место прикрутил и закончилась капель и вопли, издавна слышимые по всей квартире. Смазал и починил втихую все двери дома, они теперь открывались и закрывались совершенно беззвучно, легко поворачиваясь в петлях. К дверям у него какая-то особая страсть появилась — в подъезде тоже все отрегулировал. И везде, где попадались корявые двери, прямо руки чесались их отремонтировать, сделать все как надо.
Юлька отдалялась все сильнее, у нее появились новые увлечения, новые друзья. А потом и новый друг. Особенный друг. Она рассказала об этом сама. Встретилась с Гориком в их месте — в парке неподалеку от дома — и вывалила сразу, торопясь, словно боясь, что не сможет иначе:
— Горик, после того, что у нас было, я не хочу тебе врать и обманывать. Мне кажется, мы просто сглупили. Мы никогда не чувствовали друг к другу того, о чем говорили, — опустила глаза, то ли стыдно ей, то ли врет. Хотя нет, врать-то какой смысл.
Горик молчал.
— Скажи хоть словечко?
Тяжелое молчание длилось еще несколько тягучих секунд, потом Горик не выдержал и заорал на Юльку:
— Какое я могу тебе сказать словечко? Ты сама подумай! Сама себе противоречишь: «после того, что у нас было». Пришла тут, чувства приплетаешь, то ли были которые, то ли не были, — в груди остро защемило, в висках пульсировали быстрые молоточки, раздавался в ушах какой-то звон, не слышный больше никому, словно неподалеку разбилось вдребезги нечто стеклянное.
— Скажи, что ты не обижаешься, что мы останемся друзьями.
— Да пошла ты! Какими друзьями? Какими друзьями, ты, тварь? Ты трахаться хотела просто, да? Чтобы я тебе между твоими стройными ножками почесал? А теперь нашелся другой, у которого бабла побольше и шкворень потверже? И теперь Горик не нужен стал, да? Тварь ты, такая же, как и все! Правильно отец про баб говорит, что бляди вы все!
Шууух, щека неожиданно стала горячей. Юлька теперь глаза не опускала, теперь зыркала своими этими глазищами, потирала ладонь:
— Замолчи! Так ты все разрушишь! Все, что было, ты опускаешь на уровень, на уровень скотства! — Запнулась, сдерживаемые слезы-таки пролились, не дали договорить. Крутанулась на каблуках и пошла прочь.
Горик еще долго шлялся по парку, пытаясь избавиться от стука молоточков в висках и настойчиво преследующего его звука разбитого стекла. Хотелось орать, да так, чтобы все боялись подойти, убить кого-нибудь — желательно эту тварь. Напиться до потери памяти, разрушить что-то, чтобы отвлечься от этой боли, порезать руки, чтобы вытекающая кровь унесла пережитое. Уже стемнело, когда он вернулся домой. Отец храпел в зале, прикрывшись газетой, благоухал перегаром так, что шибало в нос еще возле входной двери, мать шуршала на кухне. Спросила тихонько, будет ли ужинать, Горик отказался, закрылся в своей комнате и сидел до рассвета, вцепившись в тот самый халат, что надевала Юлька тогда, столетия назад. Халат так и не видал воды, поэтому все еще едва заметно источал ее запах... Уже на рассвете Горик задремал, и халат выпал из его рук, мягкой кучкой упав рядом с креслом.
Пришло недоброе утро. Похмельный отец жужжал, как рассерженный шмель, мать молча накрывала завтрак, стремясь побыстрее уйти на работу. А Лев Борисыч завтракал долго и обстоятельно, звучно швыркал горячий чай. Мать крутилась, крутилась по кухне, да и не выдержала:
— Некогда мне тут с вами околачиваться, Зинка опять ворчать будет, что опоздала. Сами уберете со стола, пошла я.
Отец шлепнул мать пониже спины:
— Иди, иди, трудяга.
Мать медленно повернулась, зыркнула на папашку, благо тот, уткнувшись во вчерашнюю газету, не заметил. Горик заметил. Заметил тяжелую ненависть в материных глазах, подумалось, вот хорошо, что батя не видел, а то быть беде. К утру в висках перестали стучать молотки, стеклянный звон исчез. Боль не пропала, она притухла, спрятавшись куда-то до поры. Горик решил, что может, Юлька и права в чем-то, просто увидели друг в друге что-то непривычное, диковинку, вот и потянуло. А теперь — хрен бы с ней, тоже мне, красотка. Таких по улицам — вагон с тележкой, фифы и получше ножки раздвигают, их и уламывать не особо нужно. Отец прервал размышления:
— Ты чего замерз-то, ешь пошустрее, да пошли. Там работы не мерено.
Пока работал, вроде и вовсе полегчало, позабылась обида, и стихло острое ощущение потери. После обеда захмарило, утреннее тепло унеслось с порывами ледяного ветра, заморосил дождь. Нежданно-негаданно нахлынуло вчерашнее настроение. Вернулось и ничем отвлечься уже не получалось. Вспоминались не только длинные обнаженные юлькины ноги — таких и вправду по городу пруд пруди — ее улыбка, ее шутки, запах, ее привычки, которых нет больше ни у кого... И все эти записные красотки, которые всегда готовы к любым приключениям, не в силах заменить одну единственную. Эту, мать ее так, Юльку. К вечеру настроение стало совершенно невыносимым, и Горик напился. Напился до помутнения рассудка, разворотил в парке качели, стараясь совладать с желанием крушить и рушить все, что попадется. Особенно хотелось ударить Юльку, прямо по ненавистным глазищам, сломать ей нос, челюсть, перекорежить все лицо, чтобы не всплывало оно в памяти с улыбкой и нежностью. Откусить кусок от ее бархатистой щеки, смотреть, как кровь ручейком будет стекать по стройной шее... Хотелось выть, хотелось спрятаться куда-нибудь, сбежать в дальние дали...
Утром опухшего избитого Горика домой привел участковый. Горик спал в парке неподалеку от разломанных качелей. Лицо стало сплошным синяком, лопнувшие капилляры окрасили глаза в зловещий красный цвет, кожа на руках багрово-синяя, на костяшках снесена чуть ли не кости, одежда висела живописными лохмотьями, лоб от брови до брови причудливо рассечен, словно какой-то незадачливый художник хотел изобразить улыбку. Кровавый рот, улыбающийся над бровями. Мать приглушенно ахнула, отец насупился, глянул на сына исподлобья. Горик молча проскользнул в свою комнату, не желая ничего слышать. Попытался рухнуть на постель. Все болело так, что зашипел сквозь подозрительно шатающиеся зубы. Смутно припомнилось, как пытался на спор разгрызть камень. Мутило и адски трещала голова. С кем спорил, зачем — теперь все равно. Сел на пол, уткнулся взглядом в завитушку на обоях. Теперь было все равно. В зале едва слышно шептались родители. Участкового удалось выпроводить, всучив тому хрустящую купюру из материных заначек на черный день, чтобы шуму не поднимал, да никаких бумажек не заводил. Потом еще пошептались чуток. Хлопнула входная дверь. Немного погодя в комнату просочилась мать с тазиком теплой воды и аптечкой под мышкой.
— Горик, давай-ка умоемся и посмотрим, что тут у тебя.
Горик молча повернулся к матери, несколько мгновений тупо смотрел на нее, потом едва заметно кивнул.
— Снимай лохмотья, халат вот надень.
Горик молча протянул руку к халату, тому самому, и молча же рванул тонкую ткань, на пол упали рукава и пара тряпок. Халата этого больше не было. Горику вроде даже полегчало от этого символического действия. Надо было с халата и начать. Словно это была Юлька, словно ее хрупкие плечи сломались, ее роскошные локоны, вырванные безжалостной рукой, валялись вместо рукавов. Горик криво ухмыльнулся, после этого послушно поддался на материны уговоры. Переоделся в чистую одежду, мать обработала все ссадины и царапины, синяки намазала какой-то остро пахнущей мазью. Лоб обрабатывала особенно долго, сказала, хорошо, хоть рана неглубокая, зашивать не надо. Но шрам останется. Улыбающийся шрам над бровями. Потом принесла кружку чая и стакан с какими-то каплями. Горик безропотно выпил и то, и другое. А потом провалился в сон. Юлька не оставляла его и в сновидениях, видясь исключительно или голой или мертвой — в разных кусках снов в разных видах...

Глава 4.
Новая осень.

Прошел почти год. Вылилось положенное количество воды в виде осенних дождей, отсвистели зимние метели, засияло весеннее солнце, потом пришло жаркое лето. И снова наступила осень. Ранняя, жаркая, томная, пахнущая хрусткими яблоками, истекающая сладким арбузным соком. Именно тогда и случилась та памятная свадьба, Юлькина. На выкуп съехалось столько машин, что они не помещались во дворе, пришлось парковаться возле соседних домов. Да машины такие, что обзавидоваться. Местные «ремонтники» хотели поживиться, но им даже подойти к кортежу не удалось. Возле машин кучковались серьезные такие дядьки, во взглядах — сталь, кулаки свинцовые, себе дороже с ними связываться. У некоторых пиджаки топорщились в неожиданных местах. И лишь те, кто никогда не смотрел телевизор, могли предполагать, что там что-то типа телефона. Юлька была самой прекрасной невестой, как судачили бабки потом во дворе. А уж им можно верить, они такие комплименты не разбрасывают кому ни попади. Жених нес свою суженую до машины на руках, и весь мир для него был в ее глазах.
Потом шумный кортеж укатил праздновать в самый модный и дорогущий ресторан города, народу — тьма тьмущая. Юлькина мать, выглядевшая как старшая сестра новобрачной, счастливо улыбалась, глядя на дочь. Партия была удачнейшая — обеспеченная семья, с высоким положением в обществе, жених — умница, красавец, силен и удачлив в продолжении семейного бизнеса. А самое главное — молодожены не сводят влюбленных глаз друг с друга, и невеста безоблачно счастлива. Потом молодые укатили в свадебное путешествие. Завистливые дворовые бабки снова зашептались — вот мол, буржуи по заграницам раскатывают. Понемногу жизнь во дворе вернулась в свое русло. Про шумную свадьбу еще посудачили да и забыли о ней.
...Горик в день свадьбы забрался на крышу, откуда все было видно как на ладони. Про это событие ему рассказали все мало мальски знакомые, да не по разу. Отец уже неделю изводил его, мол, прошляпил девку, а мог бы зятьком полковничьим быть. Юлькин отец вышел на пенсию, и за ним не приезжала теперь по утрам большая казенная машина. Но Льву Борисычу это совершенно не мешало бухтеть и называть полковника на пенсии панибратски «полканом». Лев Борисыч считал, что эта вертихвостка могла бы и дворовского кого выбрать в мужья. Вот, например, Горика. Подмигивал издевательски. Горик молча уходил в свою комнату. А к ночи обычно напивался в хлам. Работать он с отцом бросил, не выдержав постоянных шпилек и подначек. Подрабатывал «мужиком в доме» — кому кран починить, кому шкаф на стену прикрутить, на прожить-выпить хватало, а большего ему и не надо было. Мать поначалу ворчала, потом бросила, домой приходила лишь ночевать. В выходные обстирывала их, наготавливала еды впрок, чтобы всю неделю приходить затемно и мало-мальски перекусив, заваливаться в своей комнате к телевизору. Разговаривать с мужем и сыном ей было не о чем. Она и не разговаривала. И уйти ей было некуда. Так и жили, каждый в своем мирке, каждый в своей комнате. Встречаясь лишь на кухне и в коридоре.
Сегодня Горик не выпил ни капли, решив, что должен видеть и прочувствовать все. Говорят, что время лечит. Вранье. Боль никуда не делась, найдя в сердце уголок и поселившись там навеки. Боль и обида постепенно перерастали в ненависть, тихо тлеющую желанием отомстить. И отомстить не абы как — кроваво, чтобы все эти сучки холеные помнили, что настоящие мужики не перевелись еще, только искать их надо не среди буржуйских сынков. Когда Юлька показалась утром на балконе — еще не разнаряженная, а в халатике, с влажными волосами, что-то больно кольнуло в груди, какой-то едва слышный голос прошептал, что надо бы простить, и отпустить, и жить дальше. Но Горик этого голоса слышать не хотел. Ненависть стала гораздо сильнее почти задушенной бескорыстной любви. Да и к чему она теперь, любовь эта, если предмет его вожделения вон она — поехала куда-то. Пока ничего не происходило. Горик улегся на крыше, бездумно следя за проплывающими над ним облаками и наслаждаясь теплым осенним ветерком. Ночи уже стали холодными, но днем возвращалась чуть ли не летняя погода, радуя теплом и солнцем. Деревья во дворе нарядились в желтые, оранжевые, красные листья — потрясающими красками в этом году обзавелась осень. Горик выглянул во двор — и вовремя, Юлька выпорхнула из такси, даже отсюда, сверху было заметно, как преобразилась миленькая девочка, с которой он познакомился на свою и ее беду. Из хорошенькой девчушки выросла прелестная женщина, уверенная в себе и своем будущем счастье. Горик проворчал себе под нос, что, мол, уверенность-то и счастье не всегда тебе светить будут, придет и на мою улицу праздник.
Когда счастливый жених вынес Юльку в белой кружевной пене, и понес ее к усыпанной розами машине, Горик чуть не сиганул за парапет, стремясь покончить с невыносимой болью, что завладела им в этот момент. Трясущимися руками прикурил сигарету, бормоча, что нет еще, не пришло его время. Обжег пальцы об спичку. Спичка еще горела, когда он пристально смотрел на свою бывшую возлюбленную, кляня ее последними словами. Привычка бормотать появилась у него не так давно, тогда, когда он про свадьбу узнал. Бурчал под нос только оставаясь в одиночестве, а то заметут в дурку. Криво усмехнулся, — плюнул на обожженные пальцы, на них и поклялся себе, что не простит. Улыбающийся шрам сморщился в этот момент, натянув на лбу кожу. Горик почесал шрам — это тоже память от этой гадской снегурочки. Придет и его время, и у нее появятся шрамы. На теле и на сердце. Это уж он обеспечит.
Свадебный кортеж давно уехал, а Горик все сидел и сидел на крыше, все еще бездумно пялясь в небо. Вечером снова напился на кухне, благо вся квартира была в его распоряжении. Отец куда-то ушел, мать еще не вернулась с работы. Душа горела, требовала залить ее чем-нибудь покрепче, чтобы мир перестал быть таким черным, чтобы шепчущиеся тени, что виделись в темных углах, отступили.
Открылась и закрылась входная дверь. В кухню вошел отец:
— Что празднуешь, свадьбу чужую? Прощелкал полковничью дочь? Мать не приходила? Шарится где-то ночь-полночь, — сморщился, хохотнул глумливо и полез в холодильник, достал кастрюлю с супом.
Заметив на столе полупустую бутылку, отец потянулся налить себе в стакан — а как же, стоит, родименькая, его дожидается. Горик схватил бутылку, одним глотком отправив содержимое себе в глотку. Тени стали еще ярче, отчетливее, нашептывали, предлагали... Кухню залил какой-то черный свет. Промелькнула мысль, что не может чернота быть такой яркой... Горик схватил кастрюлю с супом и нахлобучил ее на макушку опешившего отца. Развернулся и молча ушел в свою комнату. Некоторое время в квартире царила тишина. Потом-таки до Льва Борисовича дошло, что сын сотворил нечто, не укладывающееся в обычную картину его мира. Он, отбросив кастрюлю, ладонями счистил с головы налипшую вермишель, похожую на дождевых червей, и холодную глиноподобную картошку. В несколько размашистых шагов добрался до комнаты сына, резко дернул ручку закрытой двери и остолбенел. Сын стоял в дверном проеме, видимо, зашел в комнату и замер там. Лев Борисыч, накручивая себя, заорал на Горика, пытаясь избавиться от ощущения, что власть его в этой семье закончилась, что не место ему в этой комнате, убираться отсюда пора, да подальше:
— Ты, отродье, что себе позволяешь?! А!? Ты, тварюга подзаборная, да я сейчас...
— Что ты сейчас? — Горик спросил неожиданно спокойно, странно как-то спросил, шрам этот на лобяшнике искривился в безумной усмешке.
— Я тебя выпорю, не посмотрю, что вытянулся, хлеб мой жрешь, и на родного отца руку поднял! — Пытался выбесить теперь и сына. Но попытка не удалась, Горик снова криво усмехнулся:
— Я. Ем. Свой. Хлеб. Выйди отсюда. Никогда больше не смей заходить в мою комнату без моего разрешения. Никогда больше не смей орать на меня.
Стоял, уткнувшись в пол, и спокойно перечислял отцу, что еще ему нельзя теперь делать. Лев Борисыч схватил стул, стоявший неподалеку от входа, страстно желая пристукнуть этого чужого молодого человека, который становился все спокойнее, и который так мало похож на его сына. Снова заорал на него. Уже замахнулся, когда Горик поднял на него глаза. Взгляд этот был страшен и безумен до такой степени, что стул невольно вывалился из рук, Лев Борисыч замолчав, оборвал себя на середине фразы, и вышел из комнаты, тихонько прикрыв двери. Так напуган он еще никогда не был. Тот, кто остался за дверью — мало походил на его сына, да что там, он и на человека разумного не очень-то смахивал. Лев Борисыч искренне недоумевал, что такого случилось, чтобы Горик просто-напросто озверел. Подумаешь, свадьба какой-то местной шлюшки, пусть и богатая свадьба. Она же никто, чужая для них. Тоже мне событие. Хотя... Может быть у этого бешеного и было что с девицей полковничьей. Ха, не срослось у них, упорхнула пташка. Вот и пусть себе сидит в комнатушке, бельмы в темноту пялит от злости. Их не позвали, хотя могли по-соседски. Ну да и не очень-то и хотелось. Тьфу, мать-то где шляется. Супа нет — обошел лежащую посреди кухни кастрюлю. Ужинать пора, а жрать нечего. Лев Борисыч раззяпил холодильник, обшарил полки в поисках готовой пищи, не обнаружил ничего, выругался. Погремел ящиками кухонных шкафов, эти порадовали — нашелся пакет лапши из разряда «залил-подождал-съел». Потом еще вспомнил про заначенную косушку — да жизнь все лучше и лучше. Употребив все найденное, Лев Борисыч довольно ухмыльнулся, почесал живот и уселся в любимое кресло возле телевизора: пора было изучать мировые новости.
Горик сидел неподвижно в своей комнате, пока не услышал негромкое бормотание телевизионных дикторов. Кольцо, крепко сжавшее горло, немного ослабло. Открыл окно, и задышал жадно, глубоко, часто, пока не закружилась голова. Стукнула входная дверь — мать, наконец, вернулась. Горик едва слышно пробрался к постели и, как был одетый, улегся под одеяло. Мать с отцом еще какое-то время управлялись с обыденными вечерними делами. Мать, разбудив отца, поворчала о чем-то, отец пробурчал нечто неразличимое. Потом все стихло.
Утром Горик, не поднимая набрякших от бессонной ночи глаз, извинился перед отцом. Спешившая на работу мать едва заметно пожала плечами в недоумении — о вечернем конфликте ей никто не сообщил. А валяющаяся на полу кастрюля с пролитым супом — подумаешь, мелочь-то какая! Лев Борисыч, приняв на грудь, и не такое творил. На этом вроде бы все и закончилась. Жизнь потекла в прежнем ритме. Горик и Лев Борисыч ходили на работу, мать пропадала на своей, счастливая замужняя Юлька существовала со всем своим семейством где-то в другом мире. И словно ничего никогда и не было. Никаких весенних радостных ливней, летних радуг и шуршания счастливой осенней листвы...

Глава 5.
Новая осень.

День был как день. С утра, ну как с утра, часов двенадцать уже было, мама с опухшим лицом выползла из спальни, долго пила воду из-под крана. Потом неприкаянно бродила по комнатам, как грустное одинокое привидение. Немного погремела на кухне посудой, пытаясь прибрать вчерашнее застолье. Потом снова закрылась в спальне. Позавтракал я сам, что нашел. Даже ничего не разбил и не пролил, пока накрывал. И коляской не гремел. В кухне царил такой беспорядок — видимо, ничего у мамы с уборкой не получилось, воняло так противно, что я укатил есть в свою комнату. Потом долго сидел у окна, разглядывая хмурое небо и редких прохожих. Днем во дворе не очень людно. Повез грязную посуду в кухню, решив заодно что-нибудь на обед придумать. Так, на всякий случай. И чуть из коляски не выпал. Мама сидела возле кухонного окна и курила. КУРИЛА! Я никогда раньше этого не видел и не знал, что моя мама курит. Она подняла на меня глаза, лицо жалкое такое, покрыто какими-то красными пятнами, в глазах — мука:
— Что ты хотел? Поел? Ставь тарелки и займись чем-нибудь.
— Мама!! Ты никогда же не курила?!
— Теперь курю. И что?
— Ты же сама говорила, что это плохо, что нельзя курить!! — я так разволновался, что даже начал заикаться.
— Сейчас мне уже можно. Мне теперь все можно.
И отвернулась.
Я еще немного постоял, потом тихонько развернул кресло и уехал в свою комнату. Я научился очень тихо передвигаться по квартире, чтобы не мешать никому. Меня все время преследовала мысль, что однажды маме надоест заботиться обо мне, и она отдаст меня в детский дом. И там будут чужие тетки, которые меня не знают, которые не захотят меня узнать — кому нужен чужой мальчик, от которого даже родная мама отказалась? Значит, этот мальчик совсем никчемный, пусть себе сидит в уголке и смотрит, как паук плетет сеть среди пыльных гардин. Раньше, до того, как этот противный дядька поселился у нас, мне такие мысли и в голову не приходили. Да, нам порой было трудновато, но мы были счастливы. А сейчас... мама, хоть и говорит, что нам очень повезло с дядей Жорой, но в это почему-то не верится, как-то неубедительно это звучит. Да я и сам все вижу. Нет у нас этого счастья, даже того маленького, что было у нас раньше. И заметно, что маме все хуже и хуже от такого «счастья». Она оживляется и становится почти прежней лишь тогда, когда приходит дядя Жора и приносит выпивку.
И вот, в давящей тишине едва слышно щелкнула открывающимся замком входная дверь. Пришел «кормилец», так сказать. Мама прошмыгнула навстречу, послышалось шуршание пакетов, звякнуло стекло о стекло. Я вздохнул: сегодняшний вечер, похоже не будет отличаться от предыдущих. Дядя Жора зашумел душем в ванной — мылся дотошно, как минимум два раза в день, подолгу, после него из ванной комнаты прям клубы пара стелились по коридору. Я пробрался в кухню — пока можно, а то на обед раздобыть ничего же не получилось, а потом я и подзабыл про еду, когда маму с сигаретой увидал. Если же сейчас не побеспокоиться о еде, можно остаться голодным и до утра — столкнуться с пьяными не хочется. Прикатил, значит, а там мама стол накрывает. Дернул ее за рукав, она аж вздрогнула. Вот так да! Раньше такого не было. Повернулась, нахмурила брови:
— Чего тебе?
— Я кушать хочу.
Молча приготовила мне еду, составила на поднос, поставила его мне на колени, развернула коляску и вывезла в коридор. И все это тоже молча. У меня комок подступил к горлу, я повернулся, хотел спросить ее. Но в этот момент стихла вода в ванной, и я передумал. Сейчас не время. Укатил быстренько в свою комнату. Только переставил поднос на стол, как двери открылись и вошел дядя Жора.
— Привет, малой. Как поживаешь?
— Здравствуйте. Хорошо поживаю, — буркнул я.
— Это хорошо, что хорошо. Ладно, бывай пока, я позже зайду.
У меня от такого заявления аж дыхание перехватило. Это зачем он зайдет? Может, он сейчас маму напоит и спать уложит, а потом меня на улицу вывезет, и скажет, что я из дому убежал? Подумал, подумал и решил, что это бред, мама не поверит, что я смог сам коляску на улицу выкатить. Еще она знает, что я ее не брошу никогда. Мы об это не говорили, но она и так знает. Так что я маленько успокоился и решил перекусить.
Вскоре послышались шаркающие шаги. Все, мама «наужиналась», спать бредет. Почему-то одна. Скрипнула кровать, вот она и улеглась. Я как можно бесшумнее выкатился в коридор, посмотрел, укрылась ли мама и покатился в кухню, тарелки грязные взял — на случай, если нужно будет объяснять, почему это я вечером из комнаты отлучился. Но мои шпионские задумки оказались лишними. Как мама раньше говорила: «Слишком много детективов!» Дядя Жора куда-то ушел, да так тихо, что я и не услышал. Он что-то сделал с дверями, они теперь открываются и закрываются почти совсем бесшумно.
Я поставил грязную посуду на стол, набрал себе немного фруктов — а вдруг проголодаюсь, до утра времени еще ох как много. Темнеет рано. На самом деле еще и восьми нет. Я покатил обратно к себе. Включил компьютер, решив посмотреть фильм, который давно дожидался своей очереди. Фильм был интересным, затянул в сюжет почти с самого начала. В квартире так тихо, соседей не слышно. И в этой тишине внезапно раздался леденящий душу крик. Кричала мама. С выпрыгивающим из горла сердцем я поспешил в ее спальню. Она сидела на кровати среди смятых одеял, закрыв глаза. Вытянутыми, судорожно трясущимися руками отталкивала от себя что-то невидимое, и монотонно кричала. Она не могла проснуться. Я подобрался поближе и ласково погладил ее по руке, прошептав: «Мама, мама, проснись, тебе это просто снится». Она стихла, открыла мутные глаза. В комнате воздух теперь всегда был пропитан запахом вчерашнего перегара и сегодняшним «благоуханием» алкоголя. Она схватила меня за руку:
— Рикат, Рикат, Рикааат! Беги, беги, пока он не поймал и тебя!
Я понял, что она так и не проснулась, водка сводит ее с ума, она явь и сон путает. Тряхнул ее за плечи, но она уже и сама сникла, замолчала, и снова закрыв глаза, опустилась на серую наволочку подушки. Я огляделся — ее спальня ничем не отличалась от нашей теперешней квартиры, так же пыльно, пахнет алкоголем и затхлостью, и даже на прикроватном столике пустые бутылки и банки из-под выпивки, на подоконнике — пепельница, битком набитая окурками. Постельное белье серое, пахнет кислятиной какой-то. Но сделать с этим я ничего не мог. Поэтому — укрыл маму, послушал, как она вновь проваливается в сон, вернулся в свою комнату. И вовремя. Мой обостренный слух услышал-таки, несмотря на все ухищрения дядь Жоры, шорох открывающейся входной двери. Я постарался сделать вид, что очень увлечен фильмом, хотя даже не видел, что творится на экране.
Наш «благодетель» вошел, судя по доносящимся звукам, в кухню, пробыл там какое-то время. А потом рраз и распахнул дверь в мою комнату:
— Не спишь? Очень хорошо. У нас с тобой будет сейчас разговор, как у двух настоящих мужчин, согласен?
Я смог лишь кивнуть. Такие разговоры очень подозрительны для меня. Так мне мог бы сказать только один человек: мой настоящий папа. Но он погиб, погиб еще до моего рождения в какой-то дурацкой автокатастрофе, унесшей не только его, но и бабушку с дедушкой. Вот этот же дядька не может мне стать никаким отцом никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ну-ну, послушаем, что мне скажет этот «настоящий мужчина».
— Ты маму любишь?
Что за глупость:
— Конечно, люблю.
— Огорчать ее ты бы не хотел?
Я отрицательно покачал головой, какой-то странный разговор. Он продолжал:
— Мы с тобой, ее два единственных в жизни мужчины, должны беречь ее покой.
Я кивнул. Только он как-то чудно беспокоится о ее покое, если она спит, совершенно пьяная, значит она совершенно спокойна, так, что ли?
— Поэтому все, что происходит, когда она спит, должно остаться для нее тайной.
Я вопросительно поднял брови, это еще что за заявление. То, что он уходит и шляется где-то по ночам — да, пожалуйста, пожалуйста. Я не огорчусь, даже если этот наш «благодетель» не вернется однажды.
— Хочу тебе сказать, что я — как эти твои супергерои. Ты же смотришь все эти фильмы про всяких тайных героев. Так вот — я помогаю мальчикам, попавшим в беду.
Я озадаченно что-то промычал и тупо пялился на дядю Жору. Как-то не связывалось: все его привычки, все его словечки дурацкие, выпивка и все такое со спасательной деятельностью. Но на всякий случай я кивнул, мол понимаю, а как же!
— Вот сегодня, например, я спас мальчика, который повредил себе ногу в Развалинах, а потом еще и головой ударился. Я не успел его подхватить, когда он падал. Поэтому принес сюда. Ты мне поможешь? Ему нужно голову обмыть и перевязать. Я принесу его к тебе?
Я кивнул, а что мне оставалось делать?
Пацану и вправду было очень плохо. Ногу ему дядь Жора худо-бедно забинтовал, но голова... волосы всклокочены, судя по всему и до падения чистотой не отличались, а сейчас были почти полностью слипшимися, пропитались кровью, сочащейся из раны на затылке. Да уж, зрелище то еще. Пока я разглядывал мальчика, дядь Жора притащил тазик с водой — мой тазик, в котором я мылся — бинты, вату, перекись и ножницы. Я сказал, что еще надо мыло или шампунь, а то грязи очень много в волосах. Дядь Жора безоговорочно принес и это. Я даже вроде его как-то зауважал за это. Подумал, может, я в нем и вправду ошибаюсь?
Мальчика мы отмывали долго, воду пришлось менять трижды. Одежда на нем была вся старая и рваная. Я отдал свои штаны, рубашку и белье для этого мальчика, потом еще носки достал, ноги-то босые у него и холодные. Мальчик во время всего этого процесса мытья-переодевания даже не шелохнулся. Дядя Жора сказал, что дал ему сильное обезболивающее — а вот откуда оно у него? И еще сказал, что боится мальчика в больницу нести — могут обвинить, что пацана этого он сам побил и все такое, тут он доверительно положил мне руку на плечо. У меня глаза подозрительно защипало, после всего этого равнодушия, после того, как даже мама практически перестала со мной общаться — из-за него. Я чуть было не разревелся от нахлынувших чувств. А мальчик взял и застонал, тихонько и жалобно-жалобно. Сердце у меня так и екнуло, ох, что-то все-таки тут нечисто. Не зря дядька этот так ко мне набивается в друзья. Тоже мне Бэтмен, а меня в Робины (персонажи комиксов DC) рядит, что ли? Не верю! Дядя Жора вновь склонился надо мной, пришлось напрячься, чтобы глаза не опустить, так мне противно стало на него смотреть. Он и мной манипулировать хотел, вот это что было. Мамой он рулит при помощи водки, а меня на чувства купить хотел. Фиг тебе, не выйдет.
— Рикат, я все-таки попробую мальчика в больницу унести, если мама вдруг проснется, ты ей ничего не говори. Пожалуйста.
Я кивнул.
Подумал только, что проще же «скорую» вызвать. Увезут мальчика за милу душеньку, и никуда тащить никого не надо. Решив для себя очень пристально присматривать за дядькой, и еще раз внимательно оглядел раненого мальчика, запоминая его. Предложил свою куртку. Дядька Жора отказался, мол, одна у тебя куртка, мама расстроится, мол, в свою его закутаю, а потом обратно заберу. Сгреб пацана в охапку, тот снова застонал, на этот раз чуть громче и протяжнее. Дядька кивнул мне и ушел. В квартире вновь стало очень тихо. Было почти двенадцать ночи. Я пробрался к маме в спальню, некоторое время посмотрел, как она спит — беспокойно, бормоча что-то невнятное. Но больше она не садилась и не кричала. Я решил умыться, переодеться в пижаму и притвориться, что сплю, чтобы дядь Жора, когда вернется, не приставал со своими «мужскими» разговорами. Перед уходом он унес и тазик и все, что прежде стащил в мою комнату для мытья и помощи. Все было тщательно — слишком уж тщательно — протерто и расставлено по местам.
После этого случая дядя Жора начал приводить мне гостей — мальчиков, примерно моего возраста. Он их приводил очень редко, вечером, иногда ночью, говорил, что он нашел их на улице, что их надо будет вернуть домой. Говорил, что они беглецы, из дома сбежали или потерялись, а он им помогает. Предлагал мне с ними поиграть, пока они не ушли. Мама в это время уже спала — дядя Жора перед этим приносил много водки и пил с мамой, пока она не отключалась. Он уносил ее в спальню. Мама не выходила до самого утра. Мне было страшно за нее, но войти в спальню я не смел, да и толку от этот, что я зайду. Чужие сны, да и свои контролировать не сможешь же.
Мальчики были странными — вялые какие-то, сидели, уставившись в одну точку. А некоторые сворачивались калачиком на полу и спали. Я как-то пытался с мамой поговорить, рассказать про ночных гостей — она мне не поверила! Рассмеялась в лицо, сказала, что дядя Жора очень хороший, что он нам помогает. Ага, помогает... Наш дом стал неуютным и каким-то страшным, что ли. Пропах водкой, несвежей едой, грязными вещами, и мне еще казалось, что пахнет хлоркой и кровью — как в больницах.
Однажды я все-таки услышал, как мама спросила у дядь Жоры про ночных гостей — с утра, конечно, вечером-то ей не до расспросов будет. Он хрипло хохотнул, сказал, что это я выдумываю себе развлечения и друзей воображаемых Терпеливо объяснял, что он уходит на работу и остается там до утра, потому как сторожить приходиться. Что он же кормилец и добытчик, пытается для нас денег заработать, а вот какая благодарность... Мне надо ремня за такие наговоры всыпать или к доктору сводить, пусть даже к платному — какой богатей щедрый — голову проверить. Мол, вдруг болезнь моя осложнения какие дала... Мама помолчала, потом сказала, что ремня не надо, и доктора не надо. Фантазия, мол, разыгралась, но она со мной поговорит и все исправит. Мама потом мне сказала, чтобы я не выдумывал, не наговаривал на человека, и занялся своими делами. Эх, прямо вот у меня много так дел, что не переделать! И все эти странности, гости ночные, вранье дядькино, как-то напрягает — вот и все мои дела. Получается, дело главное у меня — следить за дядькой Жорой. Вот так да. Прям супершпион я, главное, чтобы дядька про это не узнал.
...Умывшись и переодевшись, я перебрался в постель, и уже было совсем собрался тушить свет, как увидел под стулом грязную тряпку, покрытую бурыми пятнами свернувшейся крови. Ага, надо бы это припрятать, на всякий случай. Если вдруг Бэтмен не Бэтмен вовсе, а Джокер или еще кто похуже (персонажи комиксов DC). Под окном у меня было самое секретное местечко, когда окна меняли, пеной монтажной залили все, а один участок пропустили. Мама посетовала, потом просто сверху обои приклеила. Я обои аккуратно отклеил, так, что только один знал, и сделал там маленький тайничок. Не то, чтобы я часто его использовал — особенно раньше, когда мы с мамой вдвоем жили. Конфеты разве что иногда там прятал, да и то от себя в основном. Вот теперь и для серьезного дела пригодится. Я слез с кровати и, подтягивая ноги, сползал за тряпкой, потом спрятал ее в тайник и вернулся обратно. Забрался в постель, отдышался. Хорошо все-таки, что дядя Жора и полы протер, а то пыльно у меня было, и сейчас такой человечье-змеиный след тянулся бы до самого окна. Выдохнул и выключил свет. Решив дождаться прихода дядь Жоры, лежал и глазел в темноту. Она не была прямо уж чернильной — на улице горели фонари, изредка проезжали машины, освещая потолок призрачным светом, шелестели листья, еще не полностью опавшие. Листья-то меня и убаюкали, их шелест постепенно стихал, и, наконец, совсем замолк. Я уснул. И приснился самый первый «красный сон», как я потом начал такие сны называть.

Глава 6.
Сны.

Ночь была тиха и благостна. Ночь прятала все дневные проблемы и заботы под покрывалом снов. Ночь баюкала и усыпляла, пела тихие песни, что выводились сопящими ноздрями, ночь шептала тихим похрапыванием, что все дневное — неважно, важны лишь сны, смотри же их, смотри внимательно. Слушай сказки ночей, слушай их, не пропускай ни словечка... они важны....
Нынешняя ночь не очень отличалась от предыдущих. Вечерний полумрак реальности покачивался, грозя тошнотой, грозя утренней головной болью... А потом наступало благословенное небытие. Наступала тишина, и можно было вспоминать минувшее безболезненно и без слез. Минувшее ушло достаточно давно, но все еще не позволяло обрести покой. Дорогие лица возвращались в снах, приносящих счастливые воспоминания, оборачиваясь страшными кошмарами. С недавних пор, когда она ложилась спать в изрядном подпитии, дорогие лица переставали быть дорогими. Они начали обвинять ее, насылая кошмары, из которых не удавалось выбраться до самых предрассветных сумерек. Тогда она выныривала из повторяющихся снов в горячечном поту, с мокрым от слез лицом, и потом не могла уснуть. Лежала тихо-тихо, слушая, как похрапывает спящий рядом мужчина, всей кожей ощущая предутреннюю тишину квартиры.
Нынешняя ночь не очень отличалась от предыдущих, и все же кошмар стал каким-то другим. Дорогие оставили ее в покое — на какое-то время. Ей снилось, что она и ее сынишка, еще маленький, но уже больной, сидят в каком-то учреждении. Комната ожидания огромна, увешана для каких-то неизвестных целей зеркалами. И даже стены коридоров зеркальные. Дуют сквозняки, неведомо из каких окон, колышутся воздушные прозрачные шторы, развешанные к месту и не к месту. Холодно здесь и бесприютно. Тоскливо так. И уйти нельзя. Ждут они, ждут чего-то важного. Мальчик иногда поднимает к ней свое бледненькое, болезненное личико, горячечно шепчет что-то неразборчиво. Плачет тихонько, стараясь прижаться еще теснее. Приходится кивать, чтобы не разочаровывать и не привлекать внимания, поглаживать легонько, успокаивая. Мимо проходят какие-то невнятные тени, бормочут себе под нос нечто неразборчивое. А она сидит и ждет, ждет давно, очень давно. Ее мутит от голода, голова раскалывается от нестерпимой боли, мочевой пузырь так полон, что грозит ближайшими неприятностями, но она не может уйти.
Она смотрит в коридор, и замечает, что зеркала вдали, в самом начале коридора темнеют, словно что-то или кто-то быстро продвигается мимо. Потемнели, посветлели, потемнели, посветлели. И эта зловещая игра в свет-тень быстро, слишком быстро приближается. Свет в комнате становится таким ярким, подчеркивая каждую морщину на болезненном лице ребенка, каждую веснушку, каждый шрамик на ее руках, крепко вцепившихся в единственный оплот и надежду — ее маленького сына, который недоуменно распахивает широко глаза, пытаясь осознать происходящее. Свет разгорается до нестерпимого, а потом резко гаснет, заставляя плясать огненные круги и точки перед временно незрячими глазами. Всей кожей она чувствует, как неведомое приближается, и оно распространяет вокруг себя ощутимое зло. Вот уже тошнотворное дыхание этого неведомого коснулось ее, она наклоняется, пытаясь прикрыть собой сына, и это нечто проносится мимо. Проносится, едва коснувшись волочащимся шлейфом зловонных тряпок, которыми беспорядочно обмотано это нечто, не имеющее формы, заставив ее кричать от неописуемого ужаса.
Она пытается вскочить, пытается убежать, скрыться. Но ноги ее вросли в зеркальный пол и погружаются в него все глубже. Она опускает мальчика на пол, пол почему-то неприятно теплый — она еще находит силы удивиться, как может быть теплое — неприятным? Подталкивает свое дитя, заставляя ползти, убегать, но мальчик не может. Его ноги стянуты ремнями, и с запоздалым ужасом она понимает, что ремни эти — из человеческой кожи. И она знает, что, если бы она заметила ремни раньше, она бы смогла их перерезать. Вот и нож в ее руках — со странной ручкой, шершавой, словно выточенной из кости. Она кричит мальчику: «Беги, беги, пока оно не поймало и тебя!». Он непонимающе смотрит на нее, лежа без движения. Остается лишь один выход и одно движение: ножом по своему горлу, и это нечто не будет искать себе другой жертвы, оно займется ее теплой плотью и кровью. И хочется крикнуть: «Возьми МОЕ сердце!!». Тогда ее мальчик будет жить. Она кричит, она смогла крикнуть! Она вскакивает, ноги свободны от зеркального плена, и победно вопит, зная, как им обоим ускользнуть от этого пугающего ужаса. Хватает этот странный ножи, вот! Осталось еще лишь мгновение. Но внезапно ее мальчик оказывается рядом. Он уже не младенец, он вырос, и продолжает расти, достигая гигантских размеров. Выросший ребенок склоняется, гладит ее по руке, пытаясь успокоить, шепчет что-то ласковое. Пугающее нечто отступает, расплываясь в зеркальной дымке, как рассеивающийся туман. И она стихает, и она оставляет свое жертвоприношение до других времен. Мальчик еще некоторое время стоит рядом, защищая от всего. Потом ее затягивает в другой сон и наступает тишина.

Глава 7.
Ушедшее.

Юлька откровенно наслаждалась безоблачно счастливым замужеством. Муж оказался очень рукастым и очень умным. Он умел и знал практически все. Отец крякал, крутил головой, как от выпитого, и поздравлял без того летающую на крыльях дочку с удачным браком. Она тихо светилась от счастья. Муж был безмерно внимателен, силен, красив, практически все свободное время уделял ей. Дарил подарки — порой дорогие, порой просто нужные, а иногда — очень милые, трогающие до глубины души. И ей хотелось петь от счастья. Юлька очень старалась, хлопоча по дому, благоустраивая свое гнездышко, доводя его до совершенства. Она знала любимые блюда наперечет, помнила, сколько кофе, сколько сахара, какой крепости чай, какая подушка для него удобнее. И ей все время хотелось смеяться. На работу муж ей ходить отсоветовал, почитав ее черновики, предложил попробовать себя в писательстве. Юлька особо не возмущалась. На работе все время были какие-то изменения, внедрения, сокращения, перестановки, работать по существу и не давали, заставляя все время писать какие-то бесконечные и бестолковые отчеты. Ходить же туда, чтобы наряды показывать и чтобы предпенсионного возраста дамы потом шуршали по углам, какая, мол, молодежь бесстыжая пошла, в чем хочет, в том и ходит на работу... Зачем оно? Наряды можно и на приемах, которые она посещала с мужем, показывать. Там гораздо интереснее и собеседники лучше. По крайней мере есть общие темы для разговоров.
Да и как выяснилось, домохозяйки не сидят все время в салонах красоты, а еще и покупают, убирают, стирают, готовят. И еще кучу дел. Муж предлагал нанять кого-нибудь, но Юлька отказалась. Ей было приятно самой заботиться об их маленькой семье. Многое поведала мама, которая о домохозяйстве все знала и все умела, причем ей удавалось сохранять королевскую выдержку, красоту и ухоженность при мытье унитазов, закупке овощей и прочих не самых чистых занятиях. Юлька искренне восхищалась матерью, стараясь перенять у нее как можно больше. И вроде даже преуспела в этом.
Юлька с мужем поселились в соседнем с родителями доме. И частенько ходили друг к другу в гости. Иногда Юлька натыкалась на своего бывшего возлюбленного, обычно пьяного, едва бредущего по двору. Всегда у нее виновато екало сердце. Но что поделать, ему-то, сердцу, как раз и не прикажешь. Она с обожанием глядела на своего драгоценного и выбрасывала из головы все, что было до него. Время шло, юлькина красота все расцветала, стихи свои она пока позабросила, не до них было. Счастье было таким полным... и однажды у нее случилась задержка. Да ладно, случилась и случилась. В следующем месяце еще одна. Юлька поняла, что их страстные ночи принесли свой плод. А казалось нельзя быть еще более счастливой. Можно!!!
Утром, проснувшись задолго до будильника, еще в предрассветном полумраке, Юлька лежала тихо-тихо, стараясь дышать как можно беззвучнее, чтобы не разбудить своего ненаглядного. Она разглядывала его спящего, размышляя о том, как сильно его любит. Думала о том, что если бы в ее распоряжении вдруг оказалась целая вечность, она хотела бы провести все отпущенное время рядом с ним. Смотрела, едва удерживаясь, чтобы не прикоснуться к дорогому лицу. Поражалась, как она раньше жила — без него. Вот нахмурился чему-то во сне, перевернулся, всхрапнул, волосы разлохматились. Каждый звук, каждая секунда созерцания. Сердце щемило от беспредельной нежности... Солнце уже вовсю светило в задернутые шторы, когда прозвенел будильник и настал новый день.
День этот хотя и был заполнен домашними хлопотам, тянулся и тянулся. Юлька едва дождалась вечера, чтобы не позвонить мужу, казалось, что стрелки на часах прилипли к циферблату и не двигаются. Хотелось посмотреть на его лицо, заглянуть в глаза, чтобы удостовериться в необъятности его чувств, а потом уже сообщить радостную новость. Нет, она, конечно же, знала, что муж ее любит. Но насколько... в общем и целом, обычные женские закидоны. Ближе к окончанию рабочего дня муж позвонил и предупредил, что ее родители попросили увезти их на дачу. У отца закончился срок действия прав вождения, а у мамы их сроду не было. Ладно, решила Юлька, подожду еще чуток. Хотя уже приплясывала от нетерпения. Дача недалеко, ждать-то всего ничего.
...Живыми Юлька их больше никогда не видела. После звонка прошло часа четыре, когда она начала по-настоящему дергаться. Мобильные не отвечали. Обзвонила всех отцовских друзей, позвонила в полицию, позвонила соседям по даче — никто ничего не знал. Уже грызла пальцы — с детства такая привычка осталась, когда нервничала, снова начинала. Ближе к полуночи зазвонил домашний телефон. Незнакомый сухой мужской голос поинтересовался, действительно ли она — Юлия Ивановна Ралдугина, жена Михаила Алексеевича Ралдугина? Она кивнула, потом, откашлявшись, каким-то незнакомым чужим голоском подтвердила, что да, она самая.
— Ваши родители Иван Денисович и Анабелла Никандровна? — на имени матери чуть споткнулся, произнося непривычные для речи имена.
— Да, а что случилось? — горло сухое, словно марафон среди песков пробежала, и сердце норовит ребра сломать, колотясь о них.
— У супруга вашего, Михаила Алексеевича, автомобиль марки BMW, пятой модели, госномер R758PROS, белого цвета, не так ли?
— Серебристо-белого, а так все верно, госномер только я не очень помню, — зато цвет помнила, вместе же выбирали. — А что все-таки случилось?
— Они попали в ДТП. Вы можете сейчас с нашим сотрудником подъехать к Овражной дороге на опознание?
— На какое опознание? Что случилось? Какое ДТП?
— Случилась авария. Вы сможете приехать?
— Да, смогу, смогу. Они пострадали? Я и сама могу, я такси вызову.
— Нет, вам нужно обязательно прибыть с сотрудником.
Юльку затошнило от страха. Чтобы побыстрее окончить разговор, она лишь поинтересовалась, как будут звать сотрудника и его звание — остатки осторожности, отец с детства учил, что есть похитители и воры всякие, доверять всем подряд нельзя. Бросив трубку, побежала в ванную, едва успела, чуть не упала, запутавшись в полах платья. После того как ее вывернуло наизнанку, Юлька сползла на мягкий коврик, свернулась в клубок. Слез не было. В голове метались мысли, что этого просто не может быть. Это ошибка, глупый розыгрыш, что папа так решил ее разыграть — жестко, по-крупному, для того, чтобы не расслаблялась. Потом встряхнулась, надо собраться. Пусть это будет розыгрыш, но она соберется и подготовится. Глянула в зеркало и напугалась, напугалась себя. Лицо бледное, глаза ввалились и блестят чересчур ярко, губы алые, словно крови выпила. Умылась, расчесалась, в гардеробной натянула соответствующую случаю одежду. Что-то еще не забыть... Документы, документы надо взять обязательно. И деньги, все, что есть в наличии. В тот момент, когда она искала ключи, в домофон позвонили. На экране в полумраке одиноко мыкался сержант, худенький и какой-то помятый. Мозг отстранено фиксировал все детали, нужные и не очень. Юлька сжала трубку, сказала, что выходит. Ключи больно врезались в ладонь. Взгляд упал на рюкзачок, ее рюкзак, с которым она сегодня ходила в магазин за продуктами, решив устроить праздничный ужин. Ужин этот одиноко стыл на столе, забытый и никому теперь ненужный...
Овражная дорога — это почти уже дачный поселок, где был домик Иволгиных. В полицейской машине было душно, Юля попросила открыть окно. Ночной ветер моментально выдул все тепло, но закрывать не просила, вдруг снова затошнит. Въехав на Овражную Юлька почувствовала запах жареного мяса, подумала, шашлыки кто-то готовил, что ли. Потом, побледнев еще больше, жалобно взглянула на сержанта:
— Был пожар?
Сержант не ответил, кивнул только. Юлька отвернулась к окну, надеясь, что ночной ветер высушит подступившие слезы, развеет ощущение неминуемой беды. Но не случилось. Подъехав, уже точно знала, что предчувствие ее не подводит, что она видит именно их серебристо-белую машину, растерявшую весь свой блеск и великолепие, покореженную в огне. Рядом с пожарищем на земле темнели носилки, на них мешки наглухо застегнутые. Юлька знала, что это, но все еще отказывалась верить. Оглядывалась по сторонам, ожидая, что сейчас из-за кустов выскочит отец — большой любитель розыгрышей, следом выйдет мать, мягко журящая его за жесткую шутку, а потом выйдет Мишка, большой, теплый, сильный, сожмет ее в объятиях и тихо спросит, не сильно ли она напугалась...
Сержант, с которым она приехала и остальные полицейские отошли, о чем-то вполголоса ожесточенно спорили.
— Юлия Ивановна?
— Да.
— Капитан полиции Барбуков Алексей Семенович, это я вас побеспокоил. Вам нужно опознать останки. Вы хорошо себя чувствуете?
— Честно говоря, не очень. Но я выдержу. Что я должна сделать? — Уж такую-то малость, как лицезрение обгоревших жертв аварии, для своих дорогих она может потерпеть.
Но, как выяснилось, не может. Когда расстегнули первый мешок, и оттуда показалось мамино лицо, только оно и осталось целым от всего истерзанного пламенем тела, лишь ее очки навеки вплавились в опаленные волосы, Юлька рухнула перед носилками, колени подломились, ноги отказались держать, протянула дрожащую руку, пытаясь погладить испачканную пеплом щеку, и отдернула ее. Окружающее виделось сквозь пелену слез, она сморгнула, уговаривая себя, что должна, просто должна все это вынести. Открыли следующий мешок — отец выглядел чуть получше, Юлька постаралась не рефлексировать, до крови закусив пальцы, крепко сжатые в кулачок. Кивнула на вопрос, он ли это. Потом расстегнули замок последнего мешка. У Миши неповрежденным тоже осталось только лицо, все остальное обгорело до кости. Это стало последней каплей. Юлька согнулась, как от удара, и завыла в голос, словно потерявшийся пес. Подскочили врачи, пытаясь ее успокоить. Юлька завалилась на бок, наконец-то теряя сознание.
Очнулась она в больнице, руки утыканы всякими иголками, капельницы вокруг. В палате, скорчившись в пластиковом креслице, дремал тот самый сержантик. И надежда на то, что все произошедшее ночью, было всего лишь сном, кошмаром, угасла. Юлька приподнялась на локтях, хотела разбудить молодого человека, имя которого напрочь вылетело из головы.
— Господин сержант! — постараться бы, чтоб голос не хрипел и не срывался, но никак не получалось. В горле пересохло, а до воды не дотянуться. Полицейский выпрямился в креслице, словно и не спал:
— Да, Юлия Ивановна?
— Можно водички? А то тут все эти иголки.
— Конечно, конечно.
Видимо, папина репутация все еще действовала, а как же, выдающийся полковник, господин Иволгин. Да и фамилия Ралдугиных в городе достаточно известна. Поэтому дежурит бедолага этот рядом. Только должны быть чины поважнее, и не один этот несчастный тут сидеть должен. Не ниже капитана, который ночью ее вызвал.
— Юлия Ивановна, капитан просил передать свои глубочайшие соболезнования. И я присоединяюсь, — покраснел-то как. Он же молоденький совсем, моложе лет на пять, чем она. Смущается все время.
— А уже нашли причину, почему авария и пожар случились? — голос предательски дрогнул.
— Вроде к тому идет, что водитель не справился с управлением, и было какое-то повреждение в проводке, въехали в дерево, и бабахнуло,— снова засмущался, закраснел.
— Не может быть, Миша водил, как заправский гонщик, он не мог... Машина его слушалась! И машина всегда в порядке была.
— Да, да, конечно, — вспомнились указания докторов не тревожить больную.
— Почему они так странно обгорели? Все сгорело, кроме лиц?
— Мужики из техотдела всю машину облазили. Патологи тоже странность эту заметили. И ничего, никто ничего не может найти. Может как-то полыхнуло из-под низу и сзади, поэтому так получилось. Ни одного постороннего отпечатка, ни запаха — ничего, кинологи с собаками хорошенько там побегали, да тоже ни с чем ушли.
Сержантик заметил, что Юлька не то чтобы побелела уже, а как-то посерела, странно ввалились скулы, предательски блестели глаза и задрожали побледневшие губы, искусанные в кровь.
— Ой, Юлия Ивановна, вы извините меня. Я не нарочно, нам это дело всем не дает покоя.
— Можно вы уйдете пока?
— Да, да конечно. Не беспокойтесь, врачей слушайтесь. Барбук — мужик толковый, если там на Овражке есть что-то, он раскопает.
— Кто? — попыталась слабо улыбнуться.
— Извините, капитан Барбуков, конечно.
— Хорошо, спасибо. Я одна побуду?
— А вот это запретили. Сейчас я медсестру позову. Выздоравливайте.
Ушел, наконец. Капельницы докапывали последние частички вливаемого в нее лекарства, сейчас кто-то придет и надо будет держать лицо. Она же Иволгина, она же Ралдугина, она не может распускаться. Она — кремень, истинная дочь своего отца. У нее есть ради чего жить. С внезапной страстью Юлька положила ладони на пока еще плоский живот: «Расти, малыш, мы с тобой есть друг у друга, мы все сможем, ты только расти».
Вошедшая в палату пожилая медсестра отсоединила капельницы, поправила одеяло и тихо-тихо присела в неподалеку стоящее кресло. Девочка в палате уже спала. Медсестра перекрестила ее: «Дай тебе бог сил и терпения, вынести все, что навалится».

Глава 8.
И снова ушедшее.

На похороны Иволгиных и Ралдугина пожаловало очень много народу. Все сочувствовали юной вдове. Бледная Юля затаилась в своем горе, молчалива и тиха, редко поднимала покрасневшие от слез глаза, стараясь наглядеться на своих дорогих покойников, как она про себя их назвала. Ей не пришлось ничего организовывать. Нужно только сидеть возле засыпанных цветами гробов и изо всех сил стараться не плакать. Подходили знакомые и незнакомые, сочувствовали, выражали твердую уверенность, что они теперь в лучшем из миров, советовали ей держаться, обещали всестороннюю помощь... Она слушала, держалась, пожимала чьи-то руки, принимала чьи-то поцелуи, с недоумением один только раз оторвала от своих дорогих взгляд, чтобы увидеть, как рыдает над гробом ее мужа какая-то незнакомая девица в дорогущем на вид черном платье, едва прикрывающем длинные ноги. Удивленно подняла брови, а потом просто выбросила эту даму из своих мыслей. Ей и так было о чем думать. Ей было с кем прощаться. Все время она мысленно разговаривала со своей семьей, которая покидала сейчас ее, оставляя в одиночестве. Юлька-снегурочка, Юлька-озорница умерла, теперь будет навеки похоронена рядом с этими тремя гробами. Никогда она не станет прежней. И если бы не малыш, что притаился в ее животе, она бы, наверное, ушла с ними, не в силах заполнить пустоту, которая теперь поселилась в ней. Лишь в нем остался смысл жить — в маленьком комочке, который еще и человечком-то назвать трудно. Держаться, не реветь. Все когда-нибудь заканчивается, закончится и это...
После похорон Юлька оказалась богатой наследницей. Доля капитала Ралдугиных перешла к ней по наследству, Ралдугины-старшие оба умерли не очень давно, братьев-сестер у мужа не было; квартира родителей — теперь стала ее собственностью, дача, пара гаражей и родительская машина. Юлька продала все, кроме их с Мишей квартиры. Участие в ралдугинском бизнесе тоже продала — она в нем ничего не соображала, пока дают нормальные деньги, лучше продать. Положила деньги в разные банки в разных валютах, депозиты тоже выбрала разные, чтобы все яйца в одну корзинку не класть. Наняла адвоката, чтобы следил за всеми этими ее вложениями. Вокруг нее долгое время крутились претенденты на ее руку, из числа мишиных друзей, коллег, отцовских знакомых, да и всякие другие тоже. Юльке было категорически не до них. Беременность протекала тяжело, временами приходилось лежать в больнице на сохранении. Малыш вертелся в разбухающем животе, у него останавливалось сердцебиение, он переставал набирать вес — протестовал, как мог, против своего появления на свет. Юлька терпела. С готовностью выполняла все, что советовали врачи. Родственники — в основном дальние, ближних теперь не осталось — предлагали свою помощь, льстиво-лицемерно улыбались, просили, просили, просили. Кусочек иволгинского-ралдугинского пирога никому покоя не давал, все хотели хоть крошечку. Но Юлька улыбалась всем и со словами благодарности отказывалась. Всегда. От любой безвозмездной помощи. Она знала, что обязательно нужно будет платить. Нет теперь людей, которые могут сделать для нее что-либо бескорыстно. Или они где-то далеко и пока не знакомы с ней.
Юлька часами разговаривала с животом — она теперь знала, что это мальчик, и имя уже придумала: «Рикат». Вроде просто набор букв, а как звучит. Прежде она никогда не слышала такого, и порадовалась, что будет у малыша необычное имя, рычащее, сильное. Мечтала о будущей жизни с малышом, решив стать счастливой матерью, самой лучшей на всем свете. Стараясь не вспоминать печальные события недавнего прошлого.
Малыш родился в положенный срок, рано утром. Роды прошли без осложнений. Юлька лежала в палате, отдыхая после тяжких трудов. Новорожденного куда-то унесли сразу после родов. Юлька не знала здешних порядков, поэтому решила, что так нужно. Прошло пара часов, к ней лишь заглянула медсестра, помогла переодеться, перестелила постель, перепачканную во время родов. На Юлькин вопрос, когда принесут малыша, пожала плечами и поспешно ушла. В глазах ее что-то мелькнуло, но усталость не давала разглядеть, что именно.
Юлька задремала, проснулась, когда уже подкрадывались сумерки. Стало нестерпимо тревожно. Бесплодно прождав еще около часа, поднялась, на трясущихся ногах доковыляла, включила свет. Выглянула в коридор, на посту сидела акушерка, внимательно разглядывая что-то на экране телефона. Только другая, не та, что у нее роды принимала. Увидев Юлькину голову, высунувшуюся в дверной проем, замахала руками:
— Мамочка, вы почему вскочили?! Ложитесь немедленно!
— Подойдите ко мне, пожалуйста, — голос хрипловатый, жалобный.
— Хорошо, хорошо, иду, — вошла в палату, помогла доковылять Юльке до постели.
— Скажите, а где мой мальчик? Я родила, его куда-то забрали и не несут до сих пор.
Акушерка как-то странно сморщилась, отвернулась, чтобы скрыть гримасу, пообещала что-нибудь узнать. Поинтересовалась, не голодна ли она. Юлька почувствовала, как подвывает от голода в пустом животе и смущенно кивнула. Акушерка ушла. Юлька лежала и старалась отогнать предчувствие беды. Не такое страшное, как тогда после аварии, когда даже дышать не хотелось, но чем-то схожее. Вскоре вернулась акушерка, принесла поднос с тарелкой больничной каши, несколькими кусками хлеба и стаканом чая. Юлька заплатила за палату, ей не нужно перебираться в послеродовую — и это уже радовало. Про малыша акушерка смогла сказать лишь, что он проведет ночь в барокамере, а мамочке нужно перекусить и выспаться.
Юлька съела и выпила все принесенное. Потом попыталась уснуть. Сон не шел. Всю ночь лежала и смотрела в окно, наблюдая, как зажглись и погасли фонари, слушала, как шумел ветер за окном, потом медленно посветлел край неба и наступило утро. Предчувствие беды никуда за ночь не делось, давя наступающей необратимостью.
Утром подали завтрак, а потом, как и было обещано, принесли ее малыша. Это был он, ее долгожданный сын, частичка ее и Миши. Он заворочался в пеленках, закряхтел, Юлька умоляюще посмотрела на врача:
— Я могу его покормить?
Врач улыбнулась:
— Конечно же. Только я должна вас предупредить.
«Вот оно, началось», — промелькнула непрошеная мысль.
— О чем предупредить?
— Ваш мальчик не совсем здоров. У него скорее всего спастическая диплегия.
— Э? А что это? Это опасно? — вопросов куча, никогда про такое и слыхом не слыхивала.
— Я не буду ходить вокруг да около. Это разновидность ДЦП. Есть ли у вас родственники, которые помогут принять решение? Я могу рассказать, чем для вашего ребенка чревато это заболевание, если вы готовы слушать.
Юлька с трудом пробилась в реальность — не хотел ее мозг осознавать происходящее, хотел отключиться и не слушать, о чем тут вещает эта холеная тетка.
— Решение? Какое решение?
— Вы имеете право оставить ребенка на попечение государства, отказавшись от него.
— Его? Вот его? — Голос прерывался, непрошеные слезы заволакивали глаза мутной пеленой.
— Да, да. Мамочка, вы хорошо себя чувствуете?
Юлька подняла на врачиху взгляд, полный такой муки, что та поневоле потупилась. А потом новоиспеченная мать выпрямилась, крепко прижала малыша к себе. Что-то навеки изменилось в ней, что-то такое появилось, что поддержит ее лучше всяких родственников:
— Я себя чувствую достаточно хорошо, и вполне понимаю, что вы мне говорите. Нет, сейчас нет никаких родственников, которые могут мне помочь. Нет, я не собираюсь оставлять малыша на попечение государства.
— Хорошо, это ваше право. В любое время вы можете передумать, нужно будет лишь обратиться в органы опеки. Чуть позже придет психолог для беседы с вами.
Не в силах больше выслушивать эти речи, Юлька кивнула и склонилась над малышом, решив, наконец, его покормить. Врач развернулась на каблуках и вышла из палаты, давая понять, что она выполнила свою миссию и умывает руки. Малыш был голоден и сосал так жадно, что поначалу заболела грудь, но потом они приспособились друг к другу. И Юльку посетило, наконец, умиротворение. Не то ощущение бескрайнего счастья, которое ощутила, узнав, что беременна, нет. Лишь покой и мир. Проблемы и всякие важные решения, все подождет. Юлька склонилась над малышом, жадно вдыхая его ни с чем не сравнимый запах. Ничего, проживем как-нибудь. Что-нибудь придумаем...
Через несколько дней Юльку выписывали. Забирать ее было некому, поэтому она попросту вызвала такси, размышляя о том, чего не может быть: как ее встречали бы, если бы родители и муж были живы... Но ни к чему это, зачем терзать себя теперь. И все-таки шла, склонившись, опустив голову, возле беседки почти увидела их — своих дорогих, машущих приветливо, с охапками цветов в призрачных руках. Машина еще не подъехала, и она присела в этой беседке на скамейку. Подъехала другая машина, шикарная, с водителем — явно не такси. Вышедший молодой человек, модно и дорого одетый, тащил в приемный покой большущий букет белых роз и красивую корзинку, перевязанную синей лентой. Юлька подняла голову и увидала в одном из окон — она точно знала, что там палаты для беременных, на сохранении сама там провела достаточно много времени — будущую мамашку, которая приветливо махала этому счастливчику. Юлька отвернулась, не хватало еще позавидовать чужому счастью.
Иветта Зверева лежала, хотя сейчас-то она вполне себе ходила, малыш решил побуянить немного, вот и законопатили сюда. Вон Паша топает, опять веник тащит и корзинищу. Остановился, кто-то позвонил ему, общается. В палату вошла санитарка — в возрасте уже, а работать приходится, пенсия маленькая или просто выглядит такой, как бы помягче, замызганной, что ли? Оценивающе оглядела Иветту, попросила сесть возле окна и сновала по палате, вытирая-убирая и бормоча себе под нос. Ива переспросила на всякий случай, не мешает ли она и не ей ли предназначается бормотание. Санитарка поправила колпак, уже изрядно помятый и замусоленный, видимо, привычка такая, поправлять его все время:
— Нет, милка, не мешаешь и бормочу не тебе. Вон видишь, мамашка в беседке сидит?
Ива кивнула.
— Дык вот, выписали сегодня.
— И? Сидит да сидит, что же такого?
— А ведь это ж Юлька Иволгина. Пацана родила, а муж-то ейный разбился. Родителей ее вез на дачу и расхлестались на машине. Сгорели так, что по зубам опознавали.
Вон оно что! В голове словно щелкнуло. Вот про кого Боярик говорил, вот чей жирный кусок отхватил. И вот почему эта дама в беседке показалась знакомой даже на таком расстоянии. Ива вспомнила тот прием, на который ее привел Бояриков, знакомство с легендарным полковником Иволгиным и его шикарной супругой. А уж их дочь! Она была прямо какой-то неземной красоты. Хрупкая фарфоровая куколка с копной золотых волос, огромные глаза странного ярко-серого цвета. Под руку с мускулистым красавцем, тем самым Михаилом Ралдугиным, по которому сохли местные дивы. Иволгин, вспомнились заголовки газет, остановил резню в городе, когда столкнулись интересы криминала и власть имущих. Он каким-то образом сумел договориться с теми и с другими, никто не потерял жизни, лица и собственности. Рядовые горожане избежали смуты и всего, что из этого бы вытекало. Паны дерутся, у холопов чубы трясутся. Но народ достаточно быстро забывает своих героев, особенно, если они уже умерли. Жаль, что Иволгины и Ралдугин погибли, жаль. Санитарка продолжала что-то бубнить.
— Что вы говорите? — переспросила Ива.
— Да говорю, родственник мне был батька ее, Иван, дальний, но родственник. Если семью не ценишь, кому же ты нужен-то. Вот одна Юлька и осталась. А пока живой Ванька был, никакой помощи от него и не дождались, никто из родни. После смерти его все дочурка захапала. Деньжищ огребла Юлька после их смерти, а ни с кем из родни не поделилась.
Ива еще раз внимательно оглядела санитарку — понятно все, из вечно недовольных. Сидим в уголочке, вяжем и бормочем, что все нам должны, никто не оценивает такой бриллиант, никто не облагодетельствует. Особенно покою не дают чужие деньги, которыми обязательно должны с ними делиться. На всякий случай покивала сочувственно, любопытно стало, почему тон такой злорадный у санитарки:
— И что случилось с родственницей вашей?
— Да дите-то у нее больное родилось. Парализованный он, оставить могла тут, да не, уперлась, мой он, говорит. И тут сжадничала, все ее — и деньги, и люди. Смотри-кась...
У Ивы сжалось сердце, она невольно положила руку на округлившийся живот, ощутила движение малыша. Бедная девочка, авария, пожар, потом еще вот это... Схватила телефон со столика и набрала номер Паши, который после телефонного разговора — видимо, тяжелого — решил перекурить и успокоиться перед тем, как подняться к ней палату. Паша ответил сразу и по голосу слышно, что рад, очень рад.
— Пашка, слушай и делай, потом объясню, — приходилось торопиться и тараторить, не давая вставить и слова, потому что такси уже прибыло, и Юля вставала со скамейки, собираясь продолжить свой путь. — Короче, Пашка, видишь мамашку, которая выходит из беседки? Отдай ей цветы и корзинку, поздравь с ребенком, ну как ты умеешь, потом расскажу.
Паша любил интригу, поэтому в просьбе не отказал, все сделал в лучшем виде. Разве что на колено не встал. И склонившаяся под тяжким грузом фигурка распрямилась, оглянулась, улыбнулась солнечно — совсем как тогда, в той другой жизни — села в такси, мелькнула ладошка в окне на прощание и укатила. Иветта посетовала, что не догадалась Пашу науськать, чтобы ее номер взял. Но потом решила, что и к лучшему. Если Иволгина-Ралдугина такая, как она думает, тогда никогда не раскроет постороннему мужику свои координаты. Ива улыбнулась, если уж судьба — то увидимся. А пока — прощай, Юлия Иволгина, да помогут тебе все добрые люди.

Глава 9.
Все люди - добрые.

Таксист оказался молчаливым понятливым мужиком. Помог выгрузиться, взял немного и даже поднял вещи в квартиру. Потом помялся, откашлялся, попросил воды напиться. Юлька подала стакан.
— Я извиняюсь, вы правда дочь Иволгина?
Юля насторожилась:
— Да, а что? Почему вы спрашиваете?
— Я просто... Э... Я хочу вам руку пожать, за отца. Спасибо ему. Я тогда водилой был у мэра нашего, так что в курсе, что и как там происходило.
Юлька попыталась улыбнуться, как-то слабо получалось.
— Хотел выразить вам свои соболезнования. И пусть будет ему земля пухом. Это, эээ… Если вдруг вам ехать куда надо будет, вот номер мой, наберите, не стесняйтесь, куда угодно, у вас малыш, мало ли что, — смущенно замолчал, потом аккуратно положил Юлькины деньги на тумбу и поспешно ретировался, тихонько прикрыв двери.
Юлька не знала уж, плакать или смеяться. Сначала тот парень возле роддома с охапкой цветов и корзинкой, потом водитель этот. Все-таки мир не без добрых людей. Разулась, прошла в детскую. В комнате было тепло и так тихо. Слышно, как сын дышит, легонько посапывая во сне. Юлька сняла с малыша лишние одеялки, положила его в кроватку. Мальчик крепко спал, прогулка явно пошла ему на пользу. Управившись с неотложными делами, Юлька решила быстренько душ принять. Мыться хотелось до скрипа зубовного. Взяла трубку радионяни и отправилась в ванную. Раньше она очень любила понежиться в ванне, наполнив ее пеной или какой-нибудь ароматизированной солью, но и это осталось в прошлом, откуда ж столько теперь времени взять. С наслаждением встав под струи горячей воды, Юлька едва слышно застонала от блаженства. Она была дома, малыш — с ней, все остальное сейчас неважно.
Уже вытираясь, Юлька вспомнила про розы и про корзинку. Поставила цветы в вазу на свой ночной столик, полюбовалась их хрупкой красотой. Длинные стебли горделиво несли бархатистые бутоны снежно-белых роз, листья глянцево зеленели. Юлька точно знала, что такие цветы не купишь на ходу, где попало. Нежный аромат наполнил комнату. Почувствовала себя родившейся заново — смешно: родила, вымылась и родилась заново. Переоделась в домашнее платье, и подступил такой страшный голод, аж голова закружилась. А ей ведь еще малыша кормить. Заглянула в холодильник, полезного питания не очень густо, всякие консервы в основном. В магазине она последний раз была давненько, до роддома еще. Чаю попить, что ли. Молоко вроде есть, целый пакет, вроде даже и не кислое. В детской все еще царила тишина, но на всякий случай осторожно приоткрыла двери и заглянула. Малыш спал на спине, тихонько посапывая. Юлька не удержалась, вошла в комнату и встала над кроваткой. Мальчик показался ей таким красивым, таким, таким беззащитным, что защемило сердце и на глаза снова, уж который раз за последнее время, навернулись слезы. Сейчас она могла себе позволить плакать. Только не здесь, только не здесь. Не потревожить сон мальчика. Едва сдерживаясь, пробралась на цыпочках быстрыми шагами обратно в спальню, уткнулась в подушку и, наконец, дала волю слезам, копившимся с того самого дня, с того самого ночного звонка...
Тогда, больше, чем полгода назад, выписавшись из больницы, Юля первым делом отправилась к капитану, как бишь там его. А! Барбуков! Сержант его еще забавной кличкой потом назвал. Вот сержанта по имени-фамилии никак не могла вспомнить. Списав забывчивость на причуду мозга беременных, вдохнула осенний прохладный воздух, терпко пахнущий прелой листвой, и открыла дверь в участок. Там ей популярно объяснили, что ее отец, хотя и является городским героем, а ее муж был довольно известным человеком, расследование их дела прекращено. За отсутствием состава преступления, авария, мол, каких много. Не повезло вашим родным, гражданочка. В утешение смогли лишь сказать, что Овражная дорога теперь отремонтирована и все опасные участки на ней перестали быть таковыми. Если хотите, можем распечатать вам постановление о прекращении расследования. И постановление о решении установить памятник полковнику Иволгину — за счет города, естественно — тоже предложили распечатать. От бумажек Юля отказалась, вышла из участка совсем потерянная, пошатнулась, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Живот еще не было видно, прохожие решат, что больная или совсем пьяненькая дамочка возле участка отирается.
— Здравствуйте. Что же вы, Юлия Ивановна, вы могли позвонить, зачем же напрягаться так?
Юлька оглянулась — а вот и сержантик, как черт из табакерки, легок на помине. Как же зовут-то его? Он протянул теплую руку, предложил довезти до дома, Юлька было хотела отказаться, но малыш шевельнулся, а потом начал яростно ворочаться, да так, что она побледнела и едва не сползла по стене на землю.
— Что с вами? Что случилось?
— Мне бы врача, — простонала Юлька, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.
— Пойдемте-ка обратно в участок, вызовем вам врача. Вы беременны?
— Да, — едва слышно прошелестела она, скрипнув зубами от боли, — вы-то как определили?
Сержант криво улыбнулся:
— Седьмой парень в семье, остальные — сестры. Я все приметы беременности знаю наизусть, у сестер уже по два-три ребенка.
Юлька попыталась улыбнуться, но невыносимая боль резанула низ живота, и она потеряла сознание.
Очнулась уже в больнице. Сержант спал в кресле. Ощущение дежа вю было таким отчетливым, горло также першило и хотелось пить. Откашлялась, надеясь разбудить своего невольного охранника. И верно, он вскочил сразу, выглядел, конечно, неважнец, но что ей за дело до этого.
— Водички бы...
— Да, да, я сейчас. Врача сейчас, — засуетился по палате.
— Нет же, вон из кувшина налейте в стакан, — больничная вода почему-то всегда очень противная на вкус, но за неимением лучшего, сойдет. Напилась, откинулась на подушки.
— И давно я здесь?
— Не очень, мы два часа только тому назад приехали.
— Что со мной?
— Не знаю, сейчас я врача позову, она велела сказать, когда вы очнетесь.
Вошла врач — высокая, или так показалось, потому что Юлька сама себе казалась совсем крошечной:
— Что же вы, Юлия Ивановна, не бережете совсем себя? Мы вас вот же недавно выписали, а вы уже по нам соскучились? Вам надо было домой, прилечь, а вы по холоду пошли делами заниматься. Когда родится и подрастет малыш — тогда, пожалуйста, занимайтесь. Сейчас же рекомендую вам настоятельно постельный режим и никаких дел. Вы хотите тут у нас валяться? Я санитаркам тогда скажу, чтобы они и белье постельное не меняли.
— Нет, я домой хочу, отпустите меня. Я буду себя беречь, правда!
Врач улыбнулась, подмигнула хитренько:
— Вот напишу заявление господину Сомову, чтобы вас под домашний арест.
Судя по зардевшемуся лицу сержанта, «господин Сомов» — это именно он, а покраснел, значит, и сам был бы не против. Надо запомнить хотя бы его фамилию. Юлька улыбнулась им обоим:
— Я могу уходить, да?
— Конечно, показаний вас тут держать нет. Вовремя участковому врачу показывайтесь, соблюдайте рекомендации, и все будет хорошо.
Эх, Юлька вздохнула тихонько, не будет уже совсем все хорошо. Нету их, ее дорогих, с которыми все уже было хорошо.
Сержант Сомов вышел, чтобы Юлька могла привести себя в порядок, участливая врачица помогла встать и собраться.
— Сержант вас проводит, и даже не ерепеньтесь против этого. Он парень хороший, я всю семью знаю, у его сестер роды принимала. А вам пора заводить новые знакомства, слышала о ваших бедах. Я понимаю, что вам тяжело и все еще больно, но вы хотя бы подумайте.
Юлька послушно кивала, стремясь поскорее убраться отсюда. До чего же не хочется слушать чьи-то советы! Даже если они даются с добрыми намерениями.
Сержант Сомов ждал возле крыльца, проводил до машины — полицейской, с мигалками. Галантно открыл двери, пока ехали — с разговорами не приставал. Юльке подумалось, что и вправду человек он, может быть, хороший. Но не по пути им, явно вот никак. Вспомнила другого, Горика-соседа, ее первую любовь. Он запил после ее свадьбы, потом пропадал куда-то. Теперь же что с ним — кто знает, да и ей неинтересно. Приехав домой, Юлька твердо решила не копаться в прошлом, лишнее это. Занялась квартирой, устраивала все и переустраивала, чтобы ей и малышу было как можно лучше...
Юля убрала подушку от залитого слезами лица, едва услышав покряхтывание малыша в трубку радионяни. Одним прыжком добралась до детской, мальчик проснулся, проголодавшись, и открыл младенчески голубые глазки. Новоиспеченная мать аккуратно, словно давно и постоянно так делала, достала сына из колыбели, приложила его к набухшей груди и время замерло. Она глядела на него и не могла наглядеться. Он казался ей самым чудесным, самым прекрасным ребенком в мире. А та врач в роддоме, ха, она могла и ошибиться. От этой мысли Юлька воспрянула духом. Уложила насытившегося и вновь уснувшего малыша на бочок в кроватку. Купать сегодня она его не решилась, отложила на завтра. Юля вспомнила о корзинке, которую вручил ей незнакомец с цветами. Корзина сиротливо притулилась на полу в прихожей. Развязав ленту и сняв крышку, Юлька едва снова не разревелась от нахлынувших чувств. Незнакомец оказался очень предупредительным и заботливым человеком. Ей еды в этой корзинке хватит на неделю, если не больше. Кефиры, йогурты, творожки, булки — из разных видов муки, круассаны, печеньки какие-то, соки, минеральная вода с газом и без, фрукты, овощи — все свежее, яркое, блестящее. Корзинка выглядела вместительно, и была бы для нее явно неподъемной, несли эту ношу все время или тот незнакомец или водитель. Среди продуктов лежала открытка: «Дорогому другу Иветте от Паши». Вот, значит, как их звали. Спасибо вам, Иветта и Паша, пусть у вас будет все хорошо. Юльку родители воспитали убежденной атеисткой, а сегодня прям впору поверить в божественное вмешательство. Ужин из чая с молоком чуть ли не волшебным образом превратился в полноценный полезный прием пищи. Наевшуюся и отдохнувшую Юльку клонило в сон. Она решила, что полезнее будет улечься в детской, чтобы не бегать туда-сюда, если малыш проснется среди ночи. Притащила на диванчик подушку, плед и провалилась в сон еще до того, как улеглась.

Глава 10.
Осень. Октябрь. Мальчик.

Мальчик лежал на старой кровати с растянувшейся сеткой, проржавленные изголовья стояли вкривь и вкось, но крепко. Ножки туго стягивала проволока, медно поблескивающая при тусклом свете никогда не мытой лампочки. Сознание медленно возвращалось, мальчик приоткрыл глаза. И тут же их захлопнул. Неподалеку, на расстоянии не больше пяти шагов, за открытой дверцей встроенной в кирпичную стену печи, гудело пламя. В комнатке было тепло. И вроде как безопасно, лучше, чем в Развалинах, но тихий голосок в голове шептал, что отсюда надо выбираться. Шаги. Шаги все ближе. И вот он, подошел «спаситель».
— Что, сорванец, очухался?
Мальчик заныл, заскулил:
— Дяденька, отпустите меня, дяденька, я никому не расскажу, дяденька, ну, пожалуйста!
Мужик ухмыльнулся:
— А почему я должен тебя отпускать? И чего ты боишься?
Мальчик озадаченно воззрился на незнакомца:
— Ну, незнакомые дядьки просто так ничего не делают. Я вас могу с такими мальчиками познакомить, которые совсем не против, если вы их к себе приведете и что-нибудь с ними делать будете.
Мальчик точно знал, что обычно делают такие дядьки с такими мальчиками. Те самые пацаны и рассказывали, цинично сплевывая после каждой затяжки. И деньги показывали, которые получали за свои, так называемые, «услуги». Мальчик знакомство поддерживать продолжал со всеми, мало ли что в жизни случится. Вот, например, как сейчас. Можно будет и пацанам помочь заработать, и от дядьки этого избавиться.
— Мальчик, ты поранился, я тебе помог. В чем ты меня подозреваешь? — Терпеливо так, не торопясь.
— Ну, вы меня могли просто в больницу отправить и все. Ну, зачем вам так напрягаться. Ну, только если вам от меня что-то нужно.
— Вот если бы ты не нукал, тебя было бы гораздо проще слушать.
— Ну, я не буду, — мальчик несмело улыбнулся, голова побаливала, но уже как-то отдаленно.
— Вот и славно. А ты правда так уж хочешь отсюда уйти?
Мальчик задумался. Уйти-то некуда — дома ничего хорошего не жди, в Развалинах осенью дубачина. С едой и вовсе напряг будет, только то, что пацаны смогут притащить, а у них стыдно просить-то. Они сами не всегда сытые. Он добытчик сейчас так себе. Вспомнил про Зверенка, к нему же тоже не потащишься, сам отказался тогда дружить. В больницу — делать там не фига, перевяжут и выпинают на улицу. Дядька этот вроде ничего. Внимательно пригляделся к своему спасителю — какой-то он неприметный. Вот только на лбу шрам особенный. Лоб словно улыбается во весь шрам. А все остальное — как у всех, особого ничего и нету.
Причин помогать мальчику у дядьки этого верняк нет. Так что надо быть настороже. Может, потом отработать ему пообещать. Вон, для печки его дров раздобыть, или там еще чего-нибудь покрасить.
— Ну, я идти не могу сейчас никуда. Потом вам помогать смогу. Когда нога заживет. Покрасить-побелить, ну, дров вон для вашей печки запасти. Могу и кровать найти, получше этой.
— Ты снова нукаешь. Да ладно, не хочешь нормально разговаривать, дело твое. Как ты за мое гостеприимство будешь рассчитываться, потом поговорим. Сейчас тебе выспаться нужно.
Притащил чайник, чудной такой, мятый весь. Налил в кружку с нарисованным на ней медведем и отколотой ручкой, чаю, сунул мальчику в руки.
— Пей, потом ложись спать.
Мальчик обхватил кружку обеими руками, согревая их, отхлебнул. Чай оказался горячим, крепким, сладким и с каким-то незнакомым привкусом.
— Ну, а чья это одежда на мне?
— Это тебе, балбесу, один мальчик подарил.
— Ну, че это я балбес-то?
— Нукаешь постоянно опять.
— Ну, это, я перестану. Я так говорю, когда волнуюсь только.
Последнее слово мальчик договорил уже с закрытыми глазами, голова его коснулась скомканных тряпок, что заменяли подушку, и он крепко заснул. Мужчина постоял рядом, забрал опустевшую кружку из ослабевших рук. понаблюдал за своим подопечным, пробормотал себе под нос что-то едва разборчивое, типа, «перевел только колеса». Залил в печке огонь, привязал мальчика к кровати, заклеил ему рот липкой лентой и ушел.
В комнатке долгое время царила тишина. Окна отсутствовали, и время здесь словно остановилось. Мальчик тихонько застонал, пытаясь проснуться. И снова тишина. Долгая и практически абсолютная, от которой звенит в ушах. Где-то очень далекоедва слышно прозвенел звонок. Мальчик снова застонал, теперь чуть громче. Потом резко выдохнул и проснулся. Тьма окружала его. Мальчик недоуменно озирался, стараясь понять, куда же его занесло. Попытался встать — не получилось, открыть рот — мешал скотч. Зараза. Мальчик вспомнил, где он: в той же самой комнатушке с печкой, куда его мужик этот притащил. Зараза. Обещал же, что отработает все, и что стучать никуда не пойдет. На фига связывать-то и рот заклеивать?! Боится, что утащу отсюда чего-нибудь, что ли? Нельзя взрослым этим верить! А вдруг он все-таки из этих, которые мальчиков любят? А вдруг он еще и любит жестко?
Пацаны рассказывали, что были мужики, для которых можно было просто притворяться, что против их воли все происходит. А были еще и такие, каким подавай натуральность... блин, вот попал, так попал. Попытался хотя бы ослабить веревку, под действием которой руки начали затекать. Но завязано крепко, на совесть, узлы затянулись еще туже. Мальчик уговаривал себя не паниковать, мол, и не из таких передряг выбирался, но ничего не получалось. Таких передряг еще точно не бывало. Непрошеные горючие слезы закипали на глазах. Сука. Надо же так попасть! Сломанная нога начала ныть. Мужик этот вроде какое-то обезболивающее давал, поэтому и не болела, наверное. Мальчик лежал, обливаясь слезами в полном мраке. Блин, надо будет наобещать с три короба. Да соглашаться надо, на что угодно, лишь бы отсюда выбраться. Дернул веревки еще раз. Дрыгался долго, пока не обессилел, и нога не разболелась так, хоть вой от боли. Даже и выть-то не получится. Зараза. И снова прозвенел далекий звонок. Мальчик насторожился. Звонок! Это что значит, школа рядом, что ли? Где еще звонки бывают... попытался вопить, что было сил. Осталось их совсем мало, сил-то. И с заклеенным ртом много не наорешь, мычание только получается. Мальчик затих, лихорадочно поблескивая белками глаз в темноту, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Ничего в голову не приходило. Обессилев, мальчик снова задремал, проваливаясь в глубокий сон без сновидений все глубже и глубже.
Звенели звонки где-то в дальней дали. Потом пришла тишина, плотная, как вата из старого матраса. Едва слышно открылась дверь. Узкий луч фонарика выхватил из темноты спящего мальчика. Вошедший удовлетворенно кивнул головой, вошел внутрь, плотно притворив за собой дверь. Фонарик выключен, послышалось чирканье спичек. Мрак немного рассеялся. Керосиновая лампа — как в старых фильмах, когда электричество было роскошью — прогнала темноту. Мужчина пошуршал неподалеку от металлической дверцы, нашарил в полумраке дрова. Вскоре веселые язычки пламени окончательно развеяли тьму. Мальчик проснулся, забывшись, попытался сесть. Мужчина подошел ближе.
— Я сейчас тебя развяжу, отклею скотч. Молчи. Ты не издашь ни единого лишнего звука. Если ты понял меня и согласен, моргни.
Мальчик торопливо моргнул несколько раз. Мужчина повозился с узлами, распутывая особо затянувшиеся. Потом одним резким движением сорвал липкую ленту с лица мальчика. Мальчик резко сел, так резко, что закружилась голова и заныла нога.
— Ну зачем вы так со мной?
— Я тебе сказал молчать. Ты показал, что понял меня и не издашь ни звука.
Мальчик привалился к спинке кровати, испуганно выпучив глаза. Хотел было что-то еще сказать, но вовремя одумался.
— Я теперь говорить буду. А ты будешь только кивать. Понял?
Мальчик часто-часто закивал головой.
— Хорошо. Я принес тебе перекусить. Ты голодный?
Мальчик снова зачастил, кивая. Мужчина достал из пакета хлеб, молока пакет, кусок колбасы и плитку шоколада.
— Ешь. Тебе поправляться надо.
— Дяденька, меня зовут...
Шипяще так в ответ, даже голос изменился:
— Молчи, сучонок. Кому твое имя нужно! Ты и так лишний, никому не нужен. Лишний!
Дядьку этого понять можно, конечно же, нашел пацана на улице, а вдруг он ворюга, клейма ставить негде. И опять же, вдруг в розыске он, дядьке — тоже проблема лишняя. А так — ничего не знает, да и все. Но зачем обзываться-то, как будто никому он не нужный У мальчика подозрительно заблестели глаза. Он торопливо насыщался, проливая на себя молоко, роняя крошки. Мужчина пристально наблюдал за поглощением пищи, прищурив глаза. Потом отвернулся. Прошелся по комнатке, прибирая какие-то вещи на одному ему известные места. У мальчика от наступившей сытости подступала дремота, но засыпать страшно, а ну как снова свяжут или еще чего.
— Ну дяденька, а вы меня не связывайте, а? Я ж куда уйду-то? Нога не ходит совсем, болит, ну сил нет.Голова кружится. Можете дверь закрыть, но не связывайте, а? — А потом без всякого перехода: — Я в туалет хочу, куда можно?
Мужик достал гнутое старое ведро, ткнул под ноги:
— Сюда.
Мальчик взял ведро, упрыгал на одной ноге в ближайший темный угол и аж застонал от облегчения. Мочевой пузырь уже давно был полон до ломоты.
— А вылить куда?
— Не твоя забота. Прыгай обратно, надо ногу твою посмотреть.
Сняли тряпки, нога покраснела, но не опухла, и не воняла вроде бы. Мужик открыл пузырек с перекисью и велев молчать, быстро вылил весь бутылек на поверхность раны. Мальчик зашипел, перекись щипала будь здоров. Но не заорал, хотя желание было.
— Молодец, что молчишь. Урок усвоил. Сейчас ты выпьешь вот это лекарство и будешь спать. До моего следующего прихода, понял?
— Дяденька, ну а вас-то как называть? — Спросил, чтобы от боли отвлечься.
— Никак, — снова словно прошипел мужик.
Мальчик беспрекословно выпил предложенное лекарство. Не хочет говорить, ну и пусть, лишь бы помог. Мужик ногу замотал снова. И руки связал, и рот заклеил. Во время этой процедуры мальчик с мольбой следил за действиями мужчины. Но тот мольбы не принял. Связал, проверил узлы, потрогал липкую ленту на рту, чтобы не отклеивалась, но и не удушила. Махнул рукой на прощание, вот гад! Ушел, аккуратно и бесшумно притворив за собой дверь. Щелкнул замок и вновь наступила тишина.
Мальчик некоторое время вертелся, пытаясь ослабить веревку, но лишь опять затянул сильнее. Потом решил, что трепыхаться себе дороже, поворочался, пытаясь устроиться более-менее удобно, насколько это могло быть в его положении. От лекарства нога болеть перестала, она даже не ощущалась. Да и тело все стало каким-то словно бесплотным, чужим. Потом мальчик уснул. И норы в углы выбежала мышка, остановилась, поводя носом из стороны в сторону, поблескивая в темноте глазами-бусинками. Учуяла запах еды, крошки в изобилии валялись вокруг кровати. Подбежала, схватила хлебную крошку побольше, принюхалась. Схватила еще какой-то кусочек, приятно пахнущий, и удрала в безопасность своего земляного жилища. И снова наступила тишина.
То ли были дни, то ли ночи. Время в этой темной комнатушке тянулось, словно резиновое или стояло на месте. Мальчику никогда, сколько он себя помнил, не приходилось так подолгу валяться в постели, бездельничая. Мужик приходил регулярно, кормил, поил, лечил ногу, пичкал какими-то таблетками, от которых тело теряло чувствительность, и начинало неотвратимо клонить в сон. Мальчик смирялся с веревками, скотчем, таблетками. Про имена даже и не заикался больше. Он даже как-то начал доверять своему невольному доктору, сам подставлял руки под узлы веревки, не дергался, когда похититель уходил. Он не знал, сколько уже прошло времени, не знал, ищут ли его дома. Скорее всего и не искали. Тут хоть кормят регулярно и то праздник. Однажды мужик этот притащил апельсин, настоящий! И весь отдал мальчику, очистив плод от кожуры. После его ухода тьма пахла апельсином и праздником.
Мужик так и оставался немногословным, несуетливым, приходил, топил печку, кормил, заботился и уходил. И снова наступала тьма, бархатистая, давящая на веки. Теперь мальчик сам себе напоминал птичку в клетке — сняли накидку, день наступил, покормили, накинули тряпку на клетку — значит ночь и спать пора. Чирик, чирик. Мальчик никогда не был склонен к самоанализу и не пытался понять мотивы тех или иных поступков окружающих. Но ныне, за неимением других занятий, невольно приходилось задумываться, зачем его тут держат? Может быть, дядьке этому в детстве хотелось питомца, а ему не разрешали? Сейчас он вырос, стал большим и сильным, и завел себе человечка? Так вроде люди за этим женятся. Заводят себе сначала женщину, потом детей — вот тебе и питомцы. Мальчик пьяно хихикнул. От некоторых таблеток прям крышу рвало, а от некоторых просто спать хотелось... Те, от которых он пьянел, нравились меньше, после них дико хотелось пить и есть, но не спать. Для чего этими таблетками его пичкали — непонятно. В темноту бессонно пялиться — все равно ничего интересного не происходит, лучше уж те таблетки, от которых спишь. Иногда вырубало ненадолго. Мальчик лежал, разглядывая окружающую темноту, пока перед глазами не начинали вращатьсяцветные круги.Глаза привыкали к темноте, любое движение замечалось без усилий. Мыша, который таскал оставленные мальчиком крошки, маленький узник заметил давно. Пытался подружиться. Но как тут подружишься, если пеленают, как паук муху. Однажды мальчик попросил не связывать его, или хотя бы рот не заклеивать. Мужчина никак не объясняя своих действий, молча игнорировал просьбу. В душе узника нарастал страх. Он тупо смотрел на забавного мыша, и молился, как умел, сойти с ума или умереть от страха до того, как с ним произойдет нечто ужасное. В то, что нечто ужасное обязательно случится, верилось легко. Бесплатные крошки — только мышу. За все остальное всем приходится расплачиваться. Однажды мальчику скормили таблетку, которую до сих пор не давали. От нее он вырубился моментально, совсем не чувствуя своего тела. Где-то на краю сознания промелькнула яркой молнией мысль: «Началось... Что сейчас он со мной сделает...».
Когда очнулся, он стал короче ровно на полноги. Той злополучной ноги, которую сломал словно в прошлом веке в Развалинах, которая вроде уже и срастаться начала, почти прекратив болеть. Мальчик ошарашенно воззрился на перевязанную культю и прошептал:
— Зачем? Что? Что случилось?
В комнатке нестерпимо жарко, пахло чем-то вкусным, мясным. Остекленевшими от не пролитых слез глазами мальчик уставился на своего похитителя:
— Ну почему? Зачем вы это сделали? — все еще надеясь хоть на какое-то разумное объяснение.
— О чем ты? Только не ори, а то придется тебе и сейчас рот заклеить.
— Зачем вы мне ногу отрезали? Что вы со мной делать собираетесь? — голос на визг срывался от запредельного ужаса.
Мужик хмыкнул, уходя от ответа:
— Таки отучил я тебя нукать. Нормально же можешь разговаривать. И всего-то понадобилось полежать привязанным. Я тут супчик сварил, будешь?
Мальчику есть хотелось, не смотря ни на что. Может быть эта чумовая таблетка виновата, и он кивнул, почему-то сразу успокоившись. Если накормить собирается, значит, ничего плохого. Может, нога все-таки отмирать начала или еще чего-нибудь плохое с ней произошло. А дядька этот — какой-нибудь врач в отставке и сразу признаки разглядел. Поит же он какими-то таблетками. Они вроде и помогали — успокаивал себя мальчик. Мужик налил в миску варева из кастрюльки, над которой поднимался ароматный пар, пододвинул к мальчику шаткий столик. Выдал ложку и крошащийся кусок хлеба. Мальчик склонился над чашкой, в центре которой бугрился разваристый кусок мяса. Подвинул мясо в сторонку, чтобы сначала выхлебать бульон. На поверхность всплыли человеческие пальцы. Его пальцев. Ноги-то не было, а суп был. И мизинец вон кривой. Мальчик его в детстве сломал, в больницу сводить никто не удосужился. Так заживет. Зажило. И вот теперь — это попросту мясо...
Мальчик швырнул ложку и попытался закричать. Но не успел, его вывернуло чуть ли не наизнанку, выблевал небольшую лужицу коричневатой жижи. Мужик стоял наготове. Широкий шаг и сильные руки, неприятно пахнущие какими-то химикатами, сдавили горло. Мальчик попытался брыкаться, но силы явно неравны. Перед глазами поплыло, нахлынула тьма. Мужик бормотал себе под нос, мол, вот же, бестолковый маленький ублюдок, его кормят, а он привередничать взялся, и так возни с пацаном этим больше, чем надо. Спеленал мальчика веревками, накрепко заклеив рот. Забросал землей блевотину, достал освежитель воздуха, побрызгал вокруг. Хмыкнул, мол, после дождя пахнет также. Криво усмехнулся. Подвинул стол к себе, съел суп, что предлагал мальчику. Потом с аппетитом начал поглощать варево прямо из кастрюльки, особое внимание уделяя косточкам, тщательно обсасывая разваренное мясо.
Мужик с особой тщательностью прибрался в комнатушке. Кости из супа расколол на куски, дробя и стараясь делать их помельче, закинул в печурку. Присел на колченогий стул и долго наблюдал, как то, чему теперь и названия не найти, превращалось в пепел. Сегодня огонь в печке мужик заливать не стал. На всякий случай вылил перед очагом ведро воды, если какой-нибудь шаловливый уголек выскочит, так сразу и погаснет. Потом вновь забормотал себе под нос что-то несвязное, слышались лишь отдельные фразы: «Зачем да зачем, вот глупый пацан. Что же я буду всю свинью из-за одного холодца резать, чудак человек». Оглядев комнатку перед уходом, вспомнил кое-что. Достал из кармана небольшой пузырек с плотно притертой крышкой, вынул одну пилюлю и, с трудом разжав сомкнутые челюсти, скормил мальчику, все еще находящемуся без сознания. Пощупал пульс, удовлетворенно кивнул сам себе и ушел, бесшумно притворив дверь.
В наступившей тишине прошуршала мышь. Сегодня везде пусто, мужик перед уходом даже крошки подмел и высыпал их в пламя. Мышь озадаченно присел на задние лапки и начал принюхиваться, может хоть где-нибудь найдется маленькая крошечка. Мальчик открыл глаза, с трудом фокусируя взгляд. Его укрыли почти с головой, оставив лишь небольшую щелочку. Он задергался, пытаясь скинуть грязное тяжелое одеяло. Мальчик чувствовал во рту препротивный вкус растворяющейся таблетки. Он точно знал, что в тот момент, когда она растворится, с ним все будет кончено. Таблетка укачивала, заставляла его лежать спокойно, не дергаться, уговаривала, что все уже позади, уже все хорошо... Растворяясь, она словно растворяла и его самого. Мальчик дергал и дергал веревки. Без толку. И в какой-то момент он понял, что вот теперь точно — с ним ВСЕ. Никогда он отсюда не выйдет, никогда больше не увидит никого и ничего, кроме печурки этой, земляного пола, мебели, собранной по каким-то свалкам. Лишь только он, комната эта и его мучитель. Безымянный владелец его жизни. Ну да, зачем им знать имена друг друга... Курицу ведь не называют по имени, перед тем, как превратить в лапшу. И корова не знает, как зовут того, кто ее кормит. Заботится, вроде как. Чтобы в назначенный срок опробовать жаркое.
Мышь пробежал мимо, мальчик в последний раз дернулся, стараясь привлечь внимание. Впустую. Малюсенький грызун ничем не поможет. Пусть бежит... Хотелось умереть прямо сейчас, чтобы не приходилось есть самого себя. Голод не спрашивает, наступит момент, когда организму все равно, он пытается выжить и сожрет все, едва похожее на пищу. Этот момент уже близок. Мальчик чувствовал себя надломленным, и чувствовал, что недалек тот день, когда от нестерпимого голода он протянет руку к вареву из самого себя. Уже сейчас пустой желудок завывал на разные голоса. В мыслях раздастся щелчок, словно сломается сухой, уже и так надломленный, прутик. И наступит конец. Нет сил, чтобы противостоять себе и этому гаду. Нет никакой надежды. Ничего теперь нет. Жизнь уходит... страх сковывал. Мальчик лежал, стиснутый веревками, ощущая, как холодеют руки, к которым и до этого кровь поступала едва-едва. В горле запершило. Слезы вскипели в глазах, застилая обзор. Все. Таблетка растворилась полностью, блокируя желания. Комната стала светлее, перед глазами замельтешили цветные пятна, выстраиваясь в ряды, смешиваясь, как в калейдоскопе. Слезы исчезли, страх притупился. И мальчик уснул, блаженно улыбаясь.
… Таблетка оказалась не смертельной. Хотя голова до сих пор кружилась, и временами все расплывалось, потом становясь слишком отчетливым и ярким. Непонятно, сколько дней прошло. Или это тот же день. Мальчик с трудом разлепил глаза. Все оставалось таким же, как и в прошлое пробуждение. Дядька этот возле печки, и огонь, который сквозь прикрытые веки просачивался. Мальчик глянул вниз — не, вторая нога пока на месте. Веревок нет и скотча нет. Может быть, все еще обойдется? Надежда вернулась — самый верный и последний друг всех узников. Хотя… чего тут обойдется-то?! Перемотанная грязными тряпками культя — вот уж обошлось! Убежать, уползти. Здесь — смерть. Дядька этот — он и есть смерть. Мужик словно услышал его мысли, отвернулся от печки. Подошел-подполз текучим своим шагом, в руках нож.
Давным-давно, словно в прошлой жизни, по телевизору мальчик видел, как удав подбирается к своей жертве, не шагом, конечно, но очень похоже. Мальчик съежился на кровати, стараясь занять как можно меньше места, желая ослепнуть, только бы не видеть вот этого. Зрелище приближающегося ножа может лишить мужества даже самого бесшабашного смельчака. Лезвие поблескивало в тусклом свете огня.
— Дяденька, пожалуйста, пожалуйста, не надо, не надо, не надо, — обреченно зашептал мальчик, последние слова выдохнув в лицо своему мучителю.
— Как это не надо? Давай-ка, открой ротик, будь хорошим мальчиком. Тогда тебе больно не будет, — кольнул кончиком ножа в руку, — давай, открывай хлебальник, сучонок, — руки у дядьки тряслись от чего-то: возбуждения, страха, удовольствия?
— Зачем вам мой рот? — мальчик уже плюнул на все эти рассказы от дядьках, которые насилуют мальчиков, пусть насилует, пусть. Только пусть ничего не отрезает, пусть уберет этот нож. Дядька схватил за лицо, нажал на челюсти сильно, пришлось рот открыть. Пальцы воняли дымом, снова какой-то химией и хлебом. Мужик зажал голову мальчика локтем. Сильной рукой вытянул язык жертвы так далеко, как только смог. Ногтями вцепился, чтобы пальцы не соскользнули. Чиркнул ножом и рот мальчика наполнился кровью. И вновь тьма. Боли не было. Ничего не было, кроме запредельного животного ужаса. Мужик хмыкнул, аккуратно положил кровянистый кусочек мяса рядом на кровать. Уложил мальчугана на бок, открыв ему рот, подставил стакан под вытекающую кровь. Пробормотал, что, мол, сегодня деликатес — язык, маловат только. Постоял над неподвижным телом, раздумывая. Вернулся к печке, порылся среди инструментов, нашел топорик. Потрогал лезвие, проверяя остроту. Вздохнул, проворчал, мол, и рановато вроде, но хочется. И отрубил мальчику руку, одним ударом. А затем вторую. Мальчик в сознание так и не пришел. Войдя в раж, мужик отрубил голову, разделал остальное на куски, приговаривая, что «вот теперь ужин будет так ужин, целый пир».
В темной комнатке в самых разных емкостях лежали куски мяса. Нестерпимо пахло свежей кровью и уличным сортиром. За шатким столиком сидел мужчина и размеренно, причмокивая и причавкивая, поедал разрезанный на тонкие полоски кусок мяса. Солонка, в которую периодически окунались свернутые в трубочку полоски, покрылась кровавыми разводами. Руки и лицо едока усеяли подсыхающие пятна. Мужчина ел, неторопливо пережевывая каждый кусочек. Наслаждаясь каждым кусочком...

Глава 11.
Красные сны.

Я стал бояться своих снов. В них всегда все было какое-то красное. И такое страшное, что уже после первого сна я проснулся от собственного крика. Дышать нечем, сердце выпрыгивало из-под ребер. Не мог даже двинуть пальцем от нахлынувшего ужаса. Спрятался под одеяло, ипотихоньку перестал бояться. Вокруг все такое знакомое, родное, хоть днем и казалось надоевшим. Посидите в одной и той же комнате почти все время — вы меня поймете. Включил ночник, и оставил на всю ночь гореть. Хорошо хоть эти красные сны не каждую ночь снились, а то бы пришлось все время не спать. После первого, приснившегося примерно через неделю после того, как дядь Жора притащил ночью побитого мальчика, я вечером надулся кофе, который нашел на кухне — чтобы сон отбить. После этого кофе еще сильнее спать захотелось. И в туалет бегать. Это мне-то! Пришлось-таки бегать, чтобы постель не обмочить. Такой беды со мной с самого детства не случалось. Мама даже гордилась этим. Когда ей предлагали брать бесплатные памперсы для меня, она с такой небрежностью отказывалась. И мне она в эти моменты казалась сказочной королевой. Мы гордились друг другом...
Потом в интернете нашел, как нужно кофе варить. Он какой-то другой, а не растворимый. А! Молотый. Но у нас его не было. Мама пила раньше всякие чаи, а теперь водку с дядькой. Водку пить я ни в коем случае не хотел. Бе. Она воняла гадостно и заставляла людей делать всякие нехорошие вещи. От кошмаров точно не спасет. Хотя мама пьет ее так, как будто бы она — ее единственное спасение. Раньше она меня так называла. Своим спасением и спасителем...
В общем, первый красный сон поначалу казался просто сном. Я их как фильмы смотрю, сны, иногда даже путаю — то ли кино вчера было, то ли сон приснился. Комната с земляным полом, плохонькой покосившейся мебелью и дровяной печкой в дальнем углу. Лампочка под низким потолком светит красным. Страшного ничего и нету. Потом через комнату начали бегать мыши. Мыши и мыши. Я их никогда не боялся, маму просил, чтобы какую-нибудь мышку мне купила. Вот она-то мышей боится — эта мысль пришла ко мне во сне, и я даже заулыбался. Во сне я мог ходить! Погнался за одной из мышей. Но она от меня ускользнула, шустрая такая. Потом грызуны стали ускоряться, они уже не просто быстро бегали, они носились так, что в глазах рябило, по стенам, по потолку, везде. В печке ярко вспыхивает лениво тлевшее полено. На шаткой кровати с покосившимися ножками шевельнулось грязное тряпье. Тряпье сваливается на земляной пол, под ним оказывается связанный мальчик, у которого нет рта. Под носом — гладко, подбородок и все. Но и это не страшно. Даже интересно, как этот мальчик пьет и ест? Дышит-то, понятно, носом... Мальчик дергается, пытается развязаться, но ничего не получается. Меня же он будто бы и не видит. И я не могу ничего сделать — как привидение, что ли. Все вижу, все слышу, но сделать ничего не могу. Поленья вспыхивают ярче, невидимая до этого момента дверь широко распахивается. На пороге появляется гном или просто низенький человечек. Его лица не видно в темноте. Я обрадовался, сейчас человечек развяжет мальчика, и они уйдут из этой неприятной комнаты — пусть и не страшной. Под землей сидеть — точно невесело. Это я вам вот прям подтверждаю — хотя я сижу в обычной комнате, но уйти также не могу. И нет никакого доброго гнома, чтобы помочь. Кроме мамы. Которая совсем не гном. Сейчас и ее, можно сказать, нету, когда у нее есть водка и противный дядька Жора.
Свет от красной лампы освещает лицо вошедшего и вот теперь становится по-настоящему страшно. Оно злобное такое, ужасное и страшное. Мало того, что человечек не вышел ростом, у него одно плечо выше другого, ногу приволакивает, отчего кажется, что он передвигается прыжками. Голова — словно от тела другого человека, она по размеру как голова взрослого дядьки. Темные, грязные волосы торчат в разные стороны. Вытянутый кривой нос нависает над неожиданно полными красными губами, подбородок — вот точно, как у Бэтмена — квадратный. Я где-то читал, что такой подбородок называют «волевой», глубокая ямка посередине. Красные губы гнома растягиваются в неприятной улыбке, он шепелявит:
— Сто, друзок, проснулся?
Связанный мальчик испуганно следит за гномом Пытается что-то промычать. Гном злобно усмехается:
— Сто, рота нету, говорить не мозесь? Вот и молти тогда, нетего тут. Слысал, сто молтянье золото, вот у тебя золотиска многонько теперя!
Берет топор, глухо хэкает и отрубает мальчику ногу. Всю, от бедра прям. Одним точным ударом. Кровь заливает все вокруг, яркая, брызжет из раны. Злобный гном хихикает, подставляет под культю грязное ведро:
— Вот нетего добру пропадать, сю кровуску соберу, колбасу кровяну сделаю. Сам попробуес, пальтики облизес. И не дергайся ты так, подумаес, ноги у него нету... Она се равно у тебя лисняя была. На вот, таблетотку съес. Потом вкусно будет.
Запихивает мальчику в нос таблетку, видно, как она комком проскакивает в глотку, он судорожно глотает. Глаза мальчика стекленеют. Комнату застилает кроваво-красный дым, сквозь который иногда проблескивает пламя из печурки. Оно тоже алое. Из стен начинают сочиться капли, очень похожие на кровь. Злобный гном, шумно швыркая, пьет еще теплую кровь, над которой парит легкая розоватая дымка, пьет из грязного погнутого ведра. Удовлетворенно щелкает языком. И поворачивается ко мне, словно до этого он меня не видел, а теперь прозрел.
— О! Есе один мальтик! Ты друга навестить присел? Или пить хотес? — протягивает мне ведро, в котором полно еще крови.
Теперь мне так страшно, что я начинаю орать. Просыпаюсь от своего крика в ужасе. Мне кажется, что я весь дом переполошил. Сажусь, придерживая выпрыгивающее наружу сердце, но, оказывается, громко было только во сне. В квартире тихо. А я прям умираю от страха. До сих пор запах крови чувствую, такой, ну, как это, такой противный, с металлическим вкусом. И свет этот красный! Не знаю почему, но под конец он кажется самым страшным из всего, что было. Как будто все монстры среди красноты поселились и только ждут, чтобы я отвернулся или побежал.
В эту ночь я больше спать не ложился. Включил ночник и рисовал все то, что приснилось. Мама раньше очень любила смотреть, как я рисую, говорила, что у меня талант. Потом она вычитала, что это для меня полезно. В итоге у меня столько карандашей, фломастеров, блокнотов, альбомов и прочей дребедени для рисования, что они во всех углах. Одно время даже мольберт на ножках стоял, но с красками у меня как-то отношения не сложились. В инвалидном кресле красками за мольбертом рисовать очень неудобно.
На листе блокнота, в котором я расслабленно чего-то черкал, постепенно появлялся силуэт того злобного гнома из сна, потом мыши. Одна особенная мыша, миленькая, как из мультиков, на задних лапках стоит, разглядывая мальчика, едва видимого под старым одеялом. Рисовал я все это только красными карандашами, разными оттенками, истер все. Постепенно весь сон появился на клетчатых страничках и мне полегчало. Ужас, такой, как вот когда только проснулся, исчез. Но я на всякий случай вглядывался в темноту углов комнаты . Разглядывал странички, решая, показывать это все маме или нет. За окном начало светало. Я устало потянулся, выключил ночник, и собрался уже было укладываться хоть немного поспать. Теперь-то можно не бояться. И едва слышно язычок замка входной двери встал на место. Дядь Жора пришел. Я быстро спрятал блокнот под подушку, накинул одеяло и притворился спящим. Почти бесшумные шаги остановились возле моей двери, я на всякий случай сжал в руке карандаш. Ну не нравится мне дядь Жора, вот никак. Он недолго постоял под моей дверью. Потом тихонько зашумела вода в ванной, открылась дверь в мамину спальню, она что-то спросила сонным голосом. Дядька ответил что-то типа, спи, спи, ночь еще. И снова стало тихо. Я с облегчением выдохнул, оказывается, дыхание затаил. Пожалуй, маме ничего об его ночном отсутствии знать не надо, и мазню мою видеть не надо. Пока. Красные сны теперь мне снились примерно раз в месяц. Не точно в какой-то день. Но я знал, если один кошмар уже был, значит, остальные ночи можно спать спокойно. Даже ночник выключать.
Все свои красные кошмары я зарисовывал. Там я всегда мог ходить. Второй красный сон приснился мне в ноябре. Снилось, как я гуляю вечером по темным улицам, иду, подбрасывая рюкзак вверх. Мне весело, я получил хорошую оценку, дома ждут родители — да, да, мама и папа — и скоро выходные. Я иду через парк, деревья начинают потихоньку смыкаться, загораживая мне проход. Становится все темнее и темнее. Только свет не меркнет, а становится тускло-красным. Холодает. В темно-красном небе парят птицы с огромными клювами. Пеликаны или птеродактили! Про них мне мама рассказывала. Эти птицы сбиваются в стаю, и слышится их беспрерывный галдеж: «Беги, беги, беги!» Мне становится жутко. Деревья теперь стоят сплошной стеной, листья давно облетели, кривые сучья как-то жалобно и тоскливо вздымаются к темно-красному небу. Внезапно моего лица касается нечто бархатистое, мягкое. Я расслабленно отмахиваюсь. Не может же быть что-то столь мягкое — опасным? Поднимаю глаза и начинаю орать. С деревьев на меня пикируют пауки, раскачиваясь на толстых нитях. Пауки похожи на птицеедов, только еще большего размера. Они раскачиваются вокруг меня на этих своих паутинищах, стараясь зацепиться за все, до чего могут дотянуться. Один особо шустрый уже проник мне пододежду и щекотно ползает там. Я безуспешно стараюсь вытряхнуть его. С каждым прыжком, с каждым воплем все больше пауков опутывает меня паутиной. И вот один здоровущий, уклонившись от удара, ныряет в мой раззявленный воплем рот, копошится там, словно огромная пушистая конфета. Только конфета это приносит смерть, и я смолкаю. Смолкаю навсегда. Я чувствую, как моя жизнь ускользает, ускользает...
Приснившийся сон казался настоящим до такой степени, что я, проснувшись, еще долгое время пытался скинуть с себя паутину. И не успокоился, пока не разделся догола. Даже одеяло скинул. Но без него оказалось холодно. Пришлось укрыться. Потом, зарисовывая пауков в блокнот, я настолько пришел в себя, что даже в пижаму влез. Декабрьский сон был про убийцу-снеговика, который жадно пил мою кровь, наливаясь ярко-алым светом. В январе — какого-то мальчика сильные мужские руки разрезали на мелкие кусочки остро наточенными коньками, вместе со льдом под ним на красивые кубики с упавшими крапинками крови. Лица убийцы никогда не было видно. Иногда приходила мысль, что я схожу с ума. А вдруг я во сне могу ходить и это я убиваю? Я старался держать такие мысли при себе. Но иногда, когда мама становилась прежней, когда она ласково и виновато смотрела на меня, я едва сдерживался. Но ей точно будет от таких рассказов только хуже, поэтому приходилось молчать.
Кошмар, что пришел ко мне в феврале, даже по сравнению с остальными выглядел особенным. Я иду за мальчиком по парку. Меня снова никто не видит и не чувствует. И вроде это парк из того сна, с пауками, а вроде и нет. По крайней мере, пауков нету и в помине. Да зимой пауки не особо ползают. Пеликанов-птеродактилей в небе тоже не видать. Мальчик, которого я преследую, почти взрослый. Он такой высокий, нос с горбинкой, крепкий. Подмигивает проходящим мимо девочкам. Они смущаются и опускают взгляды. Потом оборачиваются и манят этого мальчика за собой. Мальчик соглашается и отправляется с ними на какую-то полянку. В парке зима, но здесь снег расчищен. Посредине стоит здоровущий мангал, рядом огромная бочка, в которой что-то налито. Резко пахнет уксусом и луком. Неподалеку большой деревянный стол, на нем ножи лежат. Девочки улыбаются, манят мальчика за собой. Просят помочь с чем-то. Все звуки слышны словно через одеяло. Мальчик приближается к столу. Сон становится красным, словно на стекло плеснули краску. Теперь все видно через красное стекло. Девочки превращаются в маленьких страшных горбуний, хватают со стола ножи и вместе вонзают острые лезвия в тело мальчика. Потом долго рубят неподвижное тело на том огромном столе. И яркая кровь стекает на снег. Остается на столе лишь голова, которая хоть и отделена от туловища, но все еще жива. Из угла рта стекает струйка крови, губы что-то шепчут. Но по-прежнему звуки приглушены. И от этого мне становится еще страшнее. Я просыпаюсь от ужаса в тот момент, когда горбуньи начинают замачивать мясо в бочке, щедро пересыпая его крупно нарезанным луком.
Проснувшись, я долго не мог отдышаться. Мне казалось, что вся наша квартира до тошноты провоняла уксусом и луком. Зарисовывая сон в блокнот, я вспомнил, что у девочек остро заточены зубы, треугольниками вниз, как передаче про племя ментаваи с острова Сиберут. У них там все красотки щеголяют с такими улыбками.

Глава 12.
Осень. Крягин.

Сереге Крягину сегодня спалось плохо. Всю ночь мучили кошмары. Какие-то безногие мальчики, гномы, мыши, пауки, снеговики, мяса куски, девки с акульими зубами. Красное все почему-то. Крягин — ростом под два метра, стальные мускулы, специально обученный выживать и защищаться, а кошмары и на него нагнали страху. На ночь дела читать не надо, вот и не будет сниться всякая чушь. Если бы начальство результаты выжимать не начало, может бы и не читал. Расследование тянулось ни шатко, ни валко уже достаточно долго. Забегали, когда мальчик у Зверевой пропал. Она на какие-то болевые точки нажала и началось! Предложили собрать группу — любых спецов из любого отдела — для скорейшего раскрытия. Мотивировали на разные лады эту наспех собранную группу всякие чины.
Едва рассвело, когда Сергей уже был на ногах. Пытался отжиматься, чтобы хоть немного привести себя в надлежащую форму. Все время сбивался с дыхания, потом плюнул на весь комплекс упражнений, разработанный для поддержания себя в этой самой надлежащей форме. Форма сегодня, видимо, решила отдохнуть. Заварил кофе, самый крепкий, какой только можно было пить — получилась горькая жижа, спасенная лишь отчасти сахаром и молоком. Так себе удовольствие эту смесь пить. Обжигаясь, без аппетита жевал горячую пересоленную яичницу. Да что ж с ним сегодня такое-то! Закончить это дело и в отпуск. В отпуск! Забывшись, ухмыльнулся мечтательно... И тут же вспомнился мальчик из сна, по цепочке потянулись мысли о пропавших детях. Мальчишках, в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Пропадали как-то бессистемно, из их участка, из других. А потом рраз — везде затихли, исчезновения только на их улицах продолжились. Чем их район так похитителю приглянулся? Всю зиму начальство плешь проедало, но грызло несильно, для проформы просто. Ни одного из пропавших не нашли. Тьфу. Даже и помечтать об отпуске не получается! Сразу работа всплывает. В округе пропало уже шестеро мальчиков. Это если считать с осени, за полгода.
Первым в печальной цепочке известных пропавших оказался пацан, родители которого ни ухом, ни рылом не знали, что у них дитя пропало. В подъезде не было домофона. Дверь входная висела на одной петле, чуть слышно поскрипывая. Солнце светило вовсю, но настроение никак не соответствовало. Подниматься надо на четвертый этаж, а подъезд загажен так, что от вони глаза слезились уже на первом. Царивший полумрак милосердно прикрывал грязь и разруху. В окнах зияли дыры, рамы подъездных окон щеголяли облупившейся краской. Если бы не выбитые стекла от смрада запросто можно было задохнуться. Выщербленные ступени щедро усыпаны окурками, шуршащими под ногами всяческими обертками, использованными шприцами, презервативами. Перила угрожающе покачивались. Поблескивали осколки стекла. Веселенький подъездик. Становится понятно, почему нет заявления о пропаже ребенка. Хорошо, хоть в школе учительница оказалась из тех, кто не только зарплату получать приходит. Когда мальчик неделю на занятия нос не казал, она озадачилась всерьез и пришла в участок — не позвонила, а именно пришла. Ножками, хотя уже не первой молодости дама. Теперь следовало родителей опросить. Да вот только ловить здесь, похоже, нечего. И это ж надо так подобраться — целый подъезд одинаково мыслящих раздолбаев! Редкостное сборище. И жалкое.
Дверь в нужную квартиру не слишком отличалась от ранее увиденного. Крягин заметил провода, выдранные с корнем еще на заре существования дверного звонка. Постучал. Тишина. На верхней площадке кто-то кашлянул, потом пьяно протянул, хихикнув:
— Стучи громче, начальник. Они с утра уже в тряпочки накушались. Там прям картина мясом!
Крягин не стал вступать в разговоры. Пока. Если не откроют, тогда можно будет и побеседовать. В этом доме Крягин оказался впервые, жильцы не вызывали ни разу. Судя по всему, они сами управлялись, без полиции. Ни к чему тут закон и порядок. Постучал еще раз, уже настойчивее. Где-то в глубине квартиры послышались шаркающие шаги. Они медленно приблизились. Дребезжащий женский голос поинтересовался, витиевато выражаясь, какого такого и кому такому надобно долбиться в дверь. Крягин некоторые из услышанных слов и не знал, лишь по общему смыслу догадался о значении. Хотя практика в нецензурном лексиконе какая-никакая была, работа обязывает,так сказать.
— Здравствуйте. Это участковый ваш, лейтенант Крягин. Откройте. Пожалуйста.
— А зачем мне открывать? Мы что-то нарушили?
— Мне нужно поговорить о вашем сыне.
Дверь распахнулась, в проеме стояла, колыхаясь, словно от невидимого ветра, очень нетрезвая тетка в замызганном халатишке:
— А что с моим сыном?
— Когда вы его последний раз видели?
— Утром. Он в школу собирался.
— Ээээ. Утром какого дня? — Крягин подумал, вот точно тетенька или не в своем уме или в днях потерялась. Скорее всего последнее.
— Да вроде сегодня, — отвернулась и крикнула куда-то вглубь квартиры. — Мелкий в школу ушел? Или дрыхнет опять?
Из комнаты послышалось неразборчивое бормотание.
— Можно мне войти? Нужно уточнить кое-что.
Тетка гостеприимно распахнула двери, едва удержавшись на ногах. Уныло выглядела хозяйка. Халат этот, грязные стоптанные тапочки, немытые и нечесаные волосы обрамляют одутловатое лицо с припухшими глазами и едва поджившим синяком на скуле. Крягин вошел, озираясь по сторонам. Да уж, квартирка. Под стать хозяйке. Пожалуй, если пацан сам отсюда свинтил, его и не осудишь. Пахло прокисшей едой, испражнениями, табачным и алкогольным перегаром, пылью, немытыми телами. Все это, перемешавшись, превратилось в запах давно почившей надежды. Грязный линолеум местами порван, по углам ютились разномастные колченогие стулья. На пыльном подоконнике доживал свой век кактус, сморщившийся от нехватки воды. Рядом с цветочным горшком топорщилась окурками переполненная пепельница. Продавленный диван украшало давно потерявшее свой первоначальный цвет тонкое одеяло с обремкавшимися краями. Вуглах пылились пакеты с пустыми бутылками.
В центре комнаты в мокрых грязных штанишках на собрате диванного одеяла сидел примерно годовалый ребенок, сосредоточенно обсасывая грязные пальцы. Тетка, пошатнувшись, склонилась к дитю, сгребла его на руки, покачнулась. Крягин невольно дернулся, чтобы подхватить незадачливую мамашу или хотя бы малыша. Но нет, тетка удержалась на ногах, победно глянула на непрошеного гостя, посюсюкала немного над дитятей, и утащила его в комнату, препоручив заботам невидимого бубнящего помощника. Вернулась, вновь пьяно пошатнувшись, вцепилась в рукав участкового, утянула его на кухню, не очень отличавшуюся от остальной квартиры. Но тут хоть пахло по-другому: на плите булькала кастрюля с каким-то вроде бы съедобным варевом. Ткнула щепотью в стул:
— Садись. И тише, малька сейчас папашка спать укладывать будет, — хихикнула пьяно. — Папашка у меня молодец. Он мне помогаает.
Крягин вздохнул, надо будет сюда сотрудниц из охраны детства послать, а то угробят ребенка:
— Когда вы последний раз видели своего сына?
— Так утром. Я же вам сказала сразу.
— Дело в том, что он уже неделю не появлялся на занятиях.
— Как не появлялся? Он прогуливает, что ли? Шляется в этих Развалинах опять? Погодите-ка!
Ушла, все-таки ударившись плечом о хлипкий косяк. Крягин озирался, недоумевая, как можно жить среди такого, такого... Даже слова-то подобрать не получилось, чтобы описать окружающую обстановку. Надо будет все квартиры прошерстить в этом подъезде, да спецов напрячь — жители навряд ли ангелы. Тут прям гнездо неблагополучия. Тетка вернулась быстро, судя по всему, трезветь ходила в ванную. Лицо немного посвежело, волосы влажные, собраны в узел, глаза смотрят чуть осмысленнее.
— Неделю, вы говорите. Сейчас я вспомню.
На ее усилия было больно смотреть. Сосредоточенно впялилась в обсиженный мухами настенный календарь, на котором радостный дед мороз приветливо махал руками:
— А число сегодня какое?
Крягин сказал. Она охнула тихонько.
— Как же так? Вроде же недавно только первое было? Мы деньги получили, в магазин за продуктами ходили, мальчик дома был. Он же мне сумки тащил.
Крягин пожал плечами.
— Время летит, знаете ли, — впервые за весь визит у него появилось что-то сродни сочувствию к этой мамаше. Хоть какой-то проблеск заботы о своем ребенке, хоть какие-то переживания. Может быть, встряска просто ей нужна. Хотя...
Просидев в обшарпанной кухоньке полдня и более ничего толкового не добившись, участковый покинул злополучную квартиру с досадным ощущением потерянного времени. Словно в нем затикали часы-ходики, отмеряя кому-то последние деньки жизни. Тик-так, тик-так. Крягин догадывался, кому скоро раздастся последний «дзынь». Или уже прозвенело... Бедолага, которому приходилось жить в такой обстановке, умудрявшийся ходить в школу, да еще и доучиться до средних классов, похоже сгинул. И семья его не при чем. Не сбежал пацан от такой жизни. Участковый стоял на площадке, собираясь с мыслями, когда в покинутой им квартире раздался звонок. Подумал, смотри-ка, у них телефон есть. Возвращаться крайне не хотелось, решил послушать отсюда. Если будет что-нибудь интересное, тогда и постучится. Хлипкие двери пропускали все звуки. Хозяйка квартиры разговаривала с кем-то о пропавшем сыне, недоумевала искренне, куда он бы мог деваться, сетовала на тяготы жизни домохозяйки, на вечную нехватку средств, на дороговизну. Потом попрощалась, пообещав держать звонившего в курсе. Крягин подумал об учительнице, поднявшей тревогу, может, она звонила.
В квартире наступила тишина. Потом послышались приглушенные женские рыдания, такие горькие, что Крягин уже было подошел к двери. Его всегда интересовал вопрос, знают ли плохие матери, насколько они плохи. И решил, что именно эта — знает. Раздался глухой удар, будто что-то упало, детский рев, отборный мат. Рыдания стихли, и несчастная мать снова стала похмельной мегерой. Участковый опустил руку и отошел от двери. На верхней площадке снова послышался шорох и покашливание. Крягин решил подняться, а вдруг, чем черт не шутит, свидетель найдется. Если этот кашляющий товарищ днюет и ночует на площадке — он мог что-нибудь видеть. Но тут участкового ждало разочарование. Предполагаемый свидетель оказался вдохновенно пьян и покашливал во сне, от которого ни в какую не желал избавляться. Открывал мутные глаза, мотал головой, и снова ватным комом валился на пол. Проваландавшись с этим мужиком какое-то время, Крягин начал злиться. Мысленно плюнув, отпустил бедолагу. Мужик выглядел достаточно крепким. Обычный мужик. Только вот кепка. Почти новая, темно-синяя, надпись на ней забавная «вперед». Кто «вперед», где этот самый «вперед»? Подумалось, что, наверное, недавно скатился до такой «веселенькой» жизни. Вон здоровый какой. Тащить его в участок, воняющего мочой и облеванного — не хотелось. Скорее всего, ничего он не видел и не слышал, или забыл. Проспится и уйдет. Пусть его.
В своем кабинете участковый разложил веером папки с делами пропавших мальчиков. Пропадающих с подозрительной частотой. Надо попробовать систему вывести. Как не хотелось соглашаться с журналистами, невесть откуда пронюхавшими об этих пропажах, но похоже, все-таки на их участке появился маньяк. В газетах его уже окрестили «Безликим». В общем-то понятно, почему. Никто его толком не видел, никто о нем ничего не знает.
Итак, вроде бы первымпропал Канютин Ваня, предположительно в октябре, ему было 11 лет. Тот самый Ваня, сын мамашки, которая и не знала, что он пропал. Потом в ноябре этого же года — Симонов Саша, 12 лет, шел из школы вечером после второй смены. Сантинов Расул, 13 лет, не пришел домой после праздничной дискотеки в честь нового года. Киреев Максим, 13 лет, в январе пошел кататься на коньках и пропал. Самый старший из пропавших Гиркадзе Давлат, 14 лет, не вернулся вечером с прогулки в феврале. И, наконец, Зверев Влад, 12 лет, пропал, гуляя во дворе — этот вот прям на днях исчез.
Его семью Крягин знал достаточно хорошо, точнее, бабушку Влада. Она в старшей группе воспитательницей была, в детском садике. Ох и крута была в свое время, Мария свет Олеговна. Благодаря ей Крягин вырос тем, кем вырос. Родители развелись, когда ему едва исполнилось три года. Он и прыгал, то к папе, то к маме, то у бабок жил, замкнувшись в своем детском недопонимании разрушившегося счастья. Мария Олеговна смогла достучаться до его сердечка, снова научила смеяться, научила думать. Вот с ее-то дочкой и нужно встретиться. Мельком дочку видел, когда Мария Олеговна вызвала полицию, заявляя о пропаже внука. Видная дамочка, фигуристая, среднего роста, темноволосая, глазищи то ли черные, то ли темно-карие — Крягин знал за собой слабость к таким женщинам. Его типаж, как говорится. Прикрыв глаза, вспомнил эту Звереву Иветту, недавно встреченную при печальных обстоятельствах. Вот имечко придумали. Восстановил в памяти, кем по документам являетсяотец пропавшего Влада — сразу стало понятно, кто нажимал начальству на болевые точки. Да уж, непроста ты, Иветта Зверева. Нашел в деле ее номер телефона, попытался дозвониться. Потом решил прогуляться и поговорить лично. Пока шел, продолжал набирать. И — о чудо! — телефон ответил.

Глава 13.
Зверева и Крягин.

Иветта проснулась как-то внезапно, словно что-то услышала. Немного полежала, ожидая звонка будильника или нетерпеливого зова сына. В квартире так тихо, что зазвенело в ушах. Под шторой шевельнулось нечто мохнатое и заурчало недовольно. Кубик сердится, что про него все забыли. Ива открыла глаза, голова гудела от снотворного, веки припухли. Вспомнился вчерашний день, так захотелось, чтобы ничего случившегося не было. Чтобы это оказалось лишь сном, страшным ночным кошмаром, принесшим несколько седых волос. Да вся шевелюра пусть седеет! Пусть, пусть только Влад будет в своей комнате, громко позовет, нетерпеливо мамкая. «Мама, ну ма, ну мам. Ну мамулечкаа!» — так явственно в ушах звучало, казалось, что вот сейчас раздастся родной голос. Но нет. Не будет этого. Сегодня не будет. И, возможно, никогда не будет, если лежать, сожалея и вспоминая.
Она едва заставила себя не хвататься сразу за телефон. Узнать, что да как. Заставила отступить свое нетерпение. Сварила крепкий кофе. Первая кружка — она всегда самая вкусная, особенно, если ванилина с корицей сыпануть, и капельку меда потом уже в готовый добавить, чтобы все ароматы воедино связать. Залезла в душ, памятуя, что всегда встречают по одежке и, улыбаясь, можно узнать то, чего никогда не узнаешь с хмурой помятой мордой. Потом заставила себя приготовить и съесть полноценный завтрак, сказав кофеварке: «Нам нужны все силы!» Представила, как бы смеялся Влад над этой шуткой. Кофеварка напоминала Лорда Вейдера (персонаж саги «Звездные войны»)— черная и серебристая, как и его одежда. А потом едва смогла сдержаться, чтобы снова не уткнуться в подушкус рыданиями. Слезами сейчас вот точно горю не поможешь.
Теперь можно звонить. Набрала найденный номер родителей Вани Канютина. Вспомнила, как Ваня с Владом делали какой-то школьный проект у них дома. Обычный мальчик. Только очень стесняющийся своей одежды, худющий, словно от постоянного недоедания. И такой постоянно настороженный, как будто ожидал от нее чего-нибудь неприятного — шлепка, удара, окрика, грубогослова — всего, что может более сильный человек сделать с беззащитным и слабым. Оказался вполне милым мальчишкой, когда освоился. И вот, он пропал. Достаточно давно. Бедная мать. «Бедная» мать взяла трубку не сразу, дозвониться удалось лишь на четвертый раз. Уже собиралась нажать отбой, уже собиралась искать их адрес, чтобы сходить и поговорить, когда в трубке раздалось неуверенное «алло».
— Здравствуйте. Это мама Вани Канютина?
— Какая мама? Кто это?
— Это Иветта Зверева, мой мальчик учится, — сбилась, выровняла дыхание. — Учился с вашим сыном в одном классе.
— И че? — голос настороженный, какой-то странный, словно собеседница старается не чихнуть.
— Я видела плакат, что ваш мальчик пропал.
— А ты че, нашла его?
— Нет, я хотела спросить...
В трубке послышался щелчок, едва слышная перебранка и развязный мужской голос произнес, перемежая сказанное отборным матом:
— Слышь ты, мать, ты сюда не звони. К ментам иди, они все знают и все скажут. А если нашла пацана, так себе оставь, поняла, да?
Иветта опешила, она ожидала всего, что угодно, но не этого. Попыталась спросить еще что-то, но в трубке уже загудело. Она остолбенело таращилась на телефон, когда внезапно зазвонил мобильный. Звонивший представился участковым Крягиным, и предложил встретиться по поводу пропажи сына. Иветта с трудом сообразила, что Крягин — это и есть мамин шкафообразный Сереженька. Да уж, если Влада ищет этот качок, впору самой в детективы собираться. Но на встречу согласилась. Она в том положении, что каждой соломинке радоваться должна. В ожидании засуетилась, забегала по квартире. Обнаружила, что все еще в халатике, который натянула после душа — хотя собиралась же «привести себя в полный порядок». Провалы в памяти начались, что ли? Переоделась в более подобающую одежду, перемыла посуду, еще походила по комнатам, пытаясь успокоиться. Уговаривала себя не дергаться, не уговорила. Пришлось пойти и выпить успокоительного. Снова вспомнился Влад, как он из себя лемура изображал, когда она нервничала: «Маман, узбайгойся, прими узбагоительного!». После этого воспоминания снова пришлось до боли прикусить губу, чтобы сдержатьслезы. И это только за те полчаса, пока участковый до нее добирался. Надо было договориться к ним в участок прийти, по дороге бы так не дергалась. Хотя вдруг участковому надо комнату Влада осмотреть, а если она там что-нибудь сдвинула, улику какую-нибудь... Снова металась по комнатам. Придумала кофеварку разобрать, прочистить и собрать. Давно ведь собиралась. Руки тряслись, роняла все подряд. Но вот и чистку закончила. Засыпала кофе, залила воды, включила — пусть себе работает.
Прозвенел звонок домофона. Крягин вошел, заполнив собой небольшую прихожую:
— День добрый. Мы с вами недавно встречались. Участковый, лейтенант Сергей Николаевич Крягин. Я веду расследование о пропавших мальчиках. Можно поговорить с вами?
— Да, конечно, мы же договорились. Может быть, кофе?
Крягин внимательно оглядел Звереву — хороша. Так разительно отличается от той пьяной горе-мамаши, Канютиной, хотя образ последней за прошедшее время несколько померк. И хорошо бы совсем забылся. Именно сейчас Сергей отчетливо вспомнил встречу с Канютиной прошлой осенью, невольно сравнивая с нынешним днем. Зверева явно нервничала, глаза ввалились от слез и переживаний, но держалась молодцом. В квартире уютно, чисто. Она прошла чуть вперед, показывая дорогу. Кухня казалась мечтой любой хозяйки. Вкусно пахло кофе. Зверева предложила чашечку, Крягин с удовольствием согласился. Да уж, это тебе не та бурда, которую сам себе кипяточком из банки разведешь, или та жижа, которую сегодня утром соорудил. Ее кофе — выше всяких похвал. Крягин даже глаза прикрыл, смакуя. Кофе пили молча, не глядя друг на друга. Но почему-то было уютно молчать вот так. И не хотелось даже вспоминать, что причина этого кофепития —столь печальные события. Но от реальности не уйти. Иветта напряглась, допив последний глоток.
Крягин достал из папок свои заметки по поводу пропавших мальчиков. Этагрустная женщина могла помочь. Пусть уж лучше похерится так называемая «тайна следствия» — может быть, кто-то из этих мальчишек все еще жив. И Зверева сможет увидеть то, что ускользнуло. Взгляд со стороны бывает полезнее всяких внутренних расследований.
Ее сын. Он пропал последним. Перечитали все заметки, пересмотрели все приложенные к делу фотографии. Перерыли комнату Влада. Включили в дело каждую мало-мальскую деталь. С момента пропажи Влада прошло совсем немного времени, комната еще помнила своего жителя. Крягин открыл описания комнат исчезнувших мальчишек, которые у него были. Ничего. Перерыли вдоль и поперек биографии, внешний вид. Ничего. Ничего между этими мальчиками не обнаружилось общего, кроме того, что им от 10 до 14 лет, все — мужского пола, учились и жили неподалеку. Иветта вздрогнула и поинтересовалась, в какой школе учились пропавшие. Слово «пропавшие» далось с трудом. Оказалось — в одной! Вот эта самая школа номер 49. Вот, вот оно. На поверхности же лежало. Крягин подумал, что в отделении у них одни дебилы работают, а он среди них в первых рядах. Все происходит неподалеку. И тот, кто в этом виноват, тоже где-то рядом. Дети в школе могли что-то заметить. Видеонаблюдение, сторожа, учителя — все проверить надо. Теперь найти свидетелей... За окном начало темнеть, Ива включила свет, задернула шторы. Ай да грустная женщина Иветта Зверева! Внезапно Крягину стало неловко, что он отнимает у нее время, пытаясь переложить часть своего бремени на эти хрупкие плечи. И так весь день проторчал. Торопливо и скомкано попрощавшись, пообещал держать Иветту в курсе, участковый откланялся, отказавшись от предложенного ужина. Ему давно пора уходить.
Крягин осознал, что в центре особого внимания оказалась школа, которую он когда-то закончил. По улицам ходит чей-нибудь знакомый, друг, родственник, сослуживец. И этот кто-то что-то должен был заметить. Не бывает идеального преступления. В их районе самые любопытствующие и сведущие субъекты гнездятся в Развалинах. Надо лишь поискать, там много всякой шушеры трется. Крягин едва только про Развалины вспомнил, как голова заныла. Очень не хотелось туда идти. В Развалинах по весне кого только не встретишь: малолетние проститутки обоих полов с жадными холодными глазами и потрепанными лицами; худощавые наркоманы, вечно попрошайничающие на кусок; похмельные алкоголики, дергающиеся, как куклы на веревочках; или вдохновенно пьяные, блаженствующие в своей нирване; философствующие бомжи, живущие каждый в своей бочке. В холода эта пестрая компания разбредалась кто куда, стараясь держаться поближе к теплу. По весне все снова слетались. Да, и на заметку взять, надо бы в школе пообщаться, записи с видеокамер и все остальное проверить.

Глава 14.
Весна. Рикат.
Погода сегодня решила особо не радовать, и я возле окна торчал совсем недолго. Зарядил дождь, голые ветки метались на ветру. Небо все казалось серым, тучи гонялись друг за другом. Приоткрыл окошко — ветер рванулся в комнату, неся запахи дождя, мокрых деревьев. Пахло водой, свежестью, холодом, по-особенному, только весной так пахнет. Мама заглянула ко мне утром, потрепала по голове, вяло поинтересовалась моими делами и ушла в кухню. Что они оба мне волосы все время ерошат?! Только расчешешь, так или мама или этот ее ухажер. Ладно мама, она ласково так. А он трет, аж несколько волосинок выпадает. Хочет, чтобы у меня тоже залысины появились. Мама гремела посудой, убирая следы вчерашних посиделок с дядь Жорой. Принесла завтрак, потом ушла в магазин. Даже и дождь ее не напугал. Я достал свой блокнот — тот, в котором красные сны зарисовывал. Пролистал его, днем картинки совсем не пугали, казались больше похожими на комиксы. И чьи-то чужие комиксы. Запрятав блокнот на прежнее место, я полез в Интернет, искать информацию о художниках, которые были, как я. Ну, не совсем здоровы. Наткнулся на статью про Тулуз-Лотрека (французский художник-постимрессинист из графского рода, мастер графики и рекламного плаката, 1864-1901 гг.). У него тоже с ногами проблемы были, не такие, конечно, как у меня, но тоже невеселые. Я так увлекся, разглядывая картинки, что пропустил приход дядь Жоры. Раньше он днем не приходил, когда мамы нет. Странно.
Я едва успел заблокировать компьютер, когда он вошел в мою комнату, отряхиваясь от дождя, как собаки отряхиваются.
— Привет, малой.
— Здравствуйте, — мама говорит, что нужно со всеми здороваться, всегда быть вежливым. Даже, если человек тебе противен. Особенно, если противен.
— Чем занимаешься?
— Да так, ничем, — я почему-то покраснел, словно он поймал меня на чем-то нехорошем.
Он подмигнул:
— А, понимаю. Один дома, интернет... Мать-то, небось, не знает, чем ты тут занимаешься? Если ты понимаешь, о чем я.
Я снова покраснел.
— Ну, мы с ней на эту тему разговаривали.
Дядь Жора дернул носом, насупился:
— Ты бы не нукал. Ага, разговаривали они — пестики, тычинки и все такое.
Я глаза опустил, чего ради буду перед ним распинаться. Надеюсь все же, мама скоро его прогонит, и будем мы как раньше жить.
— Ты что удумал? Я же на лбу у тебя все мысли вижу!
Я испугался, вспомнив про свой блокнот и ту тряпку, в крови. Но он разглядел не это и взбеленился:
— Ты хочешь, чтобы маманя твоя от меня избавилась? Нет уж, не дождешься. Ей со мной лучше. Понял, недоделок безногий? Ты — лишний тут! ТЫ! А ей мужик нужен.
Я молча опустил голову. Пусть себе говорит все, что ему в голову взбредет. Никакой я не лишний тут. Это он такой. Уже, видите ли, мы не двое мужчин ее жизни, а только он. Вот гад! Он надавил мне на подбородок, заставляя поднять голову. Очень не хотелось, но пришлось. Дядь Жора был сильнее. Я лишь тряхнул головой, стараясь, чтобы он не заметил моих слез. Дядька вгляделся в мои глаза и внезапно:
— Ладно, мы не с того начали. Прости меня, малец. Я не хотел тебя обидеть. Сгоряча я.
У меня от удивления аж рот открылся. Вот это да. Вот это новости.
— Я все понимаю, сам когда-то был щеглом, как ты. Только у нас интернетов ваших не было тогда. Я девчонок домой водил. Жаль, что ты не можешь. А хочешь, я для тебя приведу?
Вот этого я точно не хотел. Мало ли, каких он гостей припрет. Нет уж, спасибочки. Бродяги, наркоманы или алкоголики малолетние. Мне с ними и общаться-то не хочется совсем. Они будут сидеть под своим кайфом, а потом исчезнут, как дурной сон — вот так друзья-товарищи. А если и девочку такую, да ну, ни в коем случае. Я отрицательно замотал головой.
— Ладно уж, надумаешь, только шепни, — подмигнул и ушел.
В ванной зашумела вода. Дядь Жора куда-то намывался. Переоделся и успел уйти до маминого возвращения. Может быть, не придет ночевать сегодня? И мама трезвой останется? В этом месяце еще красного сна не было. Может, если мама пить не будет, я и от этих снов избавлюсь. Раньше же их не было. Я со страхом и тоской ждал нового вечера и нового кошмара. Не угадаешь же, когда приснится. Знал бы, спать не ложился. И вот еще вопрос: говорить ли маме, что дядька приходил, что он мне всякую ерунду предлагал...

Глава 15.
Весна. Ралдугина и Сомов.

У женского одиночества горький вкус слишком крепкого чая, запах осенних костров из опавших листьев и постоянное ощущение собственной ненужности. Ночи тянутся бесконечно. Бессонница заставляет пересчитать все цветы на обоях. Утро не приносит облегчения, еще один день вычтен из жизни, еще один сминусован. Женское одиночество не любит смеха и максимум, что оно разрешает — это горькая усмешка. Вечера тоскливы, наполнены слышимым только ей тоскливым воем ветра. И хочется, чтобы хоть кто-то появился рядом, хоть кто-то скрасил вечера, утешил ночью и помолчал, сидя рядом за чашкой кофе по утрам...
Юлия Ивановна Ралдугина-Иволгина брела, сгибаясь под порывами холодного ветра. Надетый сверху дождевик от ливня не очень-то спасал. Подумала, что надо было продуктов купить на несколько дней еще в предыдущий раз. Но тогда ее жутко ломало с похмелья, и хорошо хоть купила самое необходимое. Рикату-то кушать надо. Она и ее нынешний сожитель, как она теперь его ласково называла «Жоржи», могли закусывать, чем попало, но для ее мальчика — только лучшее и свежее. Железное правило, хотя иногда в пьяном угаре и оно забывалось. Доплелась до магазина, сняла дождевик, положила его в пакет, чтобы не закапать тут все. В торговых рядах пустовато, мало кто решился на поход в такую погодку. Юлия Ивановна купила уже все, что нужно было, когда ее окликнули. Навстречу шел мужчина. Что-то знакомое было в его походке, в манере держать голову, чуть наклонив, словно прислушиваясь к собеседнику.
— Юлия Ивановна, вы?
Боже ж, это же Сомов, тот самый сержант Сомов! Тьфу ж ты, имени снова не помнила. Хоть фамилия в памяти всплыла — и то хорошо.
— Здравствуйте, господин Сомов, я вас поначалу и не узнала.
Сомов про себя тоже удивлялся, как ее узнал. Эта побитая жизнью женщина не очень-то похожа на ту хрупкую девочку. Выбивающиеся из-под бесформенной шапки волосы щедро серебрила седина, заменив собой золото юности. Глаза, ярко-серые, что долгое время не давали покоя во снах, помутнели, в них поселилась боль, тоска и усталость. Лишь одно осталось неизменным — спина прямая, горделивая осанка и плавная походка.
— Да что вы, какой я вам «господин»! Как вы поживаете? Сколько же лет прошло с тех пор?
«С тех пор», — как это обреченно прозвучало. Юлия Ивановна задумалась, и впрямь, сколько же. Нехитрые расчеты подсказывали, что десять. Десять, мать их, лет. С тех пор, как девочка Юля стала превращаться в Юлию Ивановну, тетку неопределенного возраста, несущую свой крест изо дня в день. С тех самых пор, когда все, из чего состояло ее счастье, в один миг исчезло, сгорело. Сомов глядел на нее и жалел, что не был более настойчив тогда, когда мог помочь. Сейчас понятно, что ей от него помощи не нужно никакой. Что ей уже помогли. Вот разве только сумки донести он теперь может.
— Позвольте, помогу вам эти тяжеленные саквояжи донести?
— Слушайте, сержант Сомов, вы же мне не обязаны помогать. Не надо, у вас же свои дела есть. Я справлюсь.
Сомов хмыкнул про себя. Похоже, «я справлюсь» — это именно то, что помогало ей жить все эти годы, улыбнулся:
— Я уже и не сержант вовсе. Позвольте представиться, майор полиции Сомов Николай Константинович.
— Ой, я как-то не подумала, — смутилась Ралдугина, — ладно, позволяю помочь донести сумки.
— Есть, — шутливо откозырял Сомов.
Вышли в небольшой коридорчик, Сомов выглянул за дверь: ливень немного стих, но ветер разбушевался так сильно, что мгновенно залил дождем ему лицо. Закрыл двери, оглянулся на спутницу, ладонью сгоняя воду:
— Невесть что творится. Тут в магазине есть небольшая кофейня, может быть, там немного посидим. Пока не стихнет хоть чуток.
— А вдруг так и будет лить?
— Вот если и потом будет также, тогда пойдем покорять стихию. Соглашайтесь, я не кусаюсь.
Юлия Ивановна подумав недолго, кивнула. Рикат сыт, один дома оставаться не боится, куда она ушла — знает, Жоржи на работе. Можно и передохнуть чуток.
Кафешка ютилась в углу под лестницей. Два столика и стойка, забегаловка. Но кофе, вопреки ожиданиям, оказался вполне годным в употребление. И пирожное свежее. А она уже сто лет не ела покупных пирожных. Рикату покупала, а себе — баловство это, пирожные для нее закончились десять лет назад. Ни к чему это, покупать какую-то финтифлюшку, когда ребенку могут лекарства понадобится. Сейчас же почему-то неловко отказать себе в этой маленькой радости. Перед знакомцем из прошлого хотелось показать, что все у нее хорошо, что все у нее в порядке. Что она оправилась от давних ран и живет себе поживает. Почему-то казалось это очень важным. Поглядела на его руки — кольца нет, неужели так и остался один? Хотя многие мужики колец сейчас не носят.
— Расскажите-ка, как нынче майоры полиции поживают? — вот так и надо, вроде и тон такой, дружеский, в меру веселый, ненавязчивый.
Сомов пристально взглянул на собеседницу, словно хотел влезть ей в голову, узнать ее мысли:
— Майоры нынче поживают неплохо. Преступников ловят, зарплату получают, взяток не берут, — подмигнул даже шутливо. Помолчали, в тишине смакуя остывающий кофе.
Сомов вновь взглянул на Юлию Ивановну, стараясь, чтобы она взгляда не заметила. Но она заметила. И время замерло. Оба подумали о том, что могло бы быть, если... Каким было бы их будущее, если бы... Власть не случившегося... Первой глаза опустила Ралдугина. Нет, не было и не будет. Слишком поздно. У каждого — своя жизнь. У нее — Рикат и Жоржи. И ей уже нужно идти. Ее беды и «тараканы» — все лишь ее, она не хотела отдать ни грамма своей горечи случайно встреченному выходцу из прошлого. «Все это — мое, и лишь я могу нести, не хочу, не поделюсь ни с кем». Лишь эти мысли и эти «тараканы» помогали забывать мучительную боль, которая все еще резала, словно случилось это страшное только вчера. Лишь они отвлекали, позволяя хоть как-то жить. «Тараканами» она называла все свои причуды, принципы и привычки, которые не хотелось ни показывать, ни объяснять посторонним. Ралдугина точно знала, что она жизненно необходима Рикату. А Жоржи — он помогает забыться, помог же забыть, как в далекой юности был «Гориком». Так что, ее будущее: Рикат, память о прошлом, тараканы и Жоржи. Именно в этой последовательности.
— Спасибо за компанию. Пора мне.
— Вы забыли, я же обещал помочь?
— Нет, не нужно. Муж ревнивый, зачем вам неприятности, — подмигнула с хитрецой, пряча глаза. Встреча с прошлым редко бывает приятной. Или это только в ее случае? Взяла сумки и пошла, стараясь держаться также прямо, как и до встречи с ним.
Юлия Ивановна открыла двери, выйдя навстречу ветру. Сейчас такая погода ее только радовала, полностью соответствуя нахлынувшим чувствам. Дождь прекратился, и нужды в дождевике не оказалось. Э, так и дождевика нет. Вздохнула, обозвала себя растяпой и собралась было вернуться в кафешку, явно пакет там второпях оставила. Дверь распахнулась, выбежал майор:
— Юлия Ивановна, вы пакет забыли! — Явно обрадовался, что появился повод ее догнать, — я еще вот что вспомнил, по вашему делу. Барбукову, помните, он капитаном был, главным на вашем деле, тогда очень непросто пришлось. Группа его так и не смогла аварию раскрыть. Мы даже следственный эксперимент проводили, на Барбукова верхи давили. Этот, как его? Бояриков! Он денег выделил на расследование, когда из бюджета перестали платить. На эти деньги каскадеров с такой же машиной нанимали. Вы Боярикова-то помните? Он чуть ли не реконструкцию событий заказал.
Боярикова Юлия Ивановна помнила не очень хорошо, пересекалась на приемах, куда ее Миша водил, потом компанию Мишину ему продала, вот и все. Но в газетах и телевизоре про этого господина не давали забыть, всю его жизнь разворошили, знаменитость местная, как же. Можно сказать, что помнила. Поэтому кивнула неопределенно. Сомов продолжил:
— Так вот, там какие-то нестыковки у экспертов все-таки были. Авария казалась странной, словно подстроена специально. Бояриков расстраивался, что больше ничего не накопали. Боялся, может, что на него повесят? Хотя и стиль не его, он с криминалом нигде не связан. Барбуку пришлось дело закрыть. Вы, наверное, не хотите вспоминать все это. Простите уж меня. Дубина я все-таки. Не сдержался.
— Спасибо, Николай Константинович, пойду я.
Любые слова теперь казались лишними. Ралдугина смогла уйти все также прямо, гордо неся свою посеребренную голову. Лишь одна мысль позволяла ей идти так, мысль о том, что она не может расплескать здесь, среди людей, свою боль. Она унесет эту боль с собой. И будет пить ее большими кружками дома. Она справится и с этим, сможет. Потому что у нее есть Рикат.

Глава 16.
Весна. Ралдугины.

Мамы не было достаточно долго, чтобы я начал беспокоиться. Подкатился к окну — вот это разгулялась погодка! Ливень уже не такой сильный, но ветрище ого-го. Я подумал, что мама в магазине пережидает. А то ее сдует куда-нибудь, она худенькая стала совсем. Двор пустовал — кому ж захочется в такую погоду выходить. Деревья махали ветками так, что казалось, улетят сейчас. И тетеньку эту я заметил сразу — в таком-то безлюдье. Она ходила по двору, от подъезда к подъезду и что-то наклеивала. Я подумал, вот это ответственный человек! Видимо, рекламу какую-нибудь клеит, очень нужно. Но тетенька — или девушка? или женщина? — я возраст совсем определять не умею, не спешила. Она шла медленно, не страшась непогоды. Кипу бумажек прижимала к себе под дождевиком. У мамы такой же, только синий. А на этой, ну буду называть ее «девушкой», на тетеньку она как-то не дотягивает, зеленый полупрозрачный. И как-то получилось, что она меня увидела. Глаза подняла, а я на нее пялюсь. Вот мне неловко стало. Но! Она мне улыбнулась! Грустная улыбка такая. Что-то случилось с этой девушкой в зеленом дождевике, если ей приходится бродить вот так под дождем и бумажки клеить на подъездные двери. Я помахал ей в ответ и тоже улыбнулся, стараясь подбодрить. Она вскоре исчезла из виду. Я откатился от окна, смотреть-то особо не на что. Скучно стало. Хотел порисовать, уже и все принадлежности достал, как меня осенило — словно сложились кусочки головоломки.
В новостях говорили о каком-то Безликом, который похищает детей, примерно одного со мной возраста; девушка явно расклеивала объявления, объявления о пропаже, значит, у нее тоже кто-то пропал; и мальчик — тот, которого дядь Жора притаскивал к нам домой — он, наверное, тоже среди пропавших. Вот я тупица! Я ругал себя всеми нехорошими словами, какие знал. Залез в интернет, и вот — нашел шестерых, которые пропали. Шестерых! Я понял! Я понял, какой он ужасный человек, что это он — Безликий. Он же и вправду какой-то слишком обычный, как все. Особенно, если кепку свою не надевает, так и вовсе похож на любого прохожего. Мне стало страшно за себя и за маму. И еще пугало, что вдруг я зря так подумал, не может быть, чтобы обычный человек, даже такой, как дядь Жора, делает какие-то страшные вещи с этими детьми. Он же мальчика того вроде спас, голову ему перевязал и ногу забинтовал. Вдруг я не прав, и надумал плохого? Сказать пока — никому нельзя. А вдруг нет, а если он тот, что я подумал? Что я могу сделать, как смогу маму от него защитить? Если она уверена, что теперь он — ее спаситель? Я услышал, как открылась входная дверь, и затаил дыхание, мысли метались дикими зверьками в клетке. Не он ли это пришел? Как бы мне пока затаиться, чтобы виду не подавать? Пока не придумаю, что делать. Но это пришла мама. Она зашуршала пакетами и сумками, потом еще и подтвердила, крикнув: «Я дома». Я выдохнул, начал карандаши раскладывать, ожидая, когда она зайдет ко мне. Она всегда так делала, возвращаясь откуда бы то ни было. У нас вроде как такая традиция, что ли, или как назвать. Мама всегда целовала меня в макушку, когда приходила, и говорила, что «все у нас хорошо, потому что все в порядке». А сейчас не зашла. Странно это. Но, с другой стороны, вполне меня устроило. Уж кто-кто, а мама меня читала, как книгу открытую.
Мама зашла позже. Где-то через час. Я уже было собрался катить в кухню, чтобы узнать, не случилось ли что. Она пришла, принесла мне мороженое. Поинтересовалась, что я хочу на обед и ушла. Не сказав свою всегдашнюю фразочку и не чмокнув в макушку. У нас теперь не все хорошо. И еще от нее уже пахло водкой, хотя дядь Жоры еще не было и в помине. Загремела в кухне посудой, что-то тонко дзенькнуло, разбилось. Я услышал, как мама выругалась. Моя мама! Она даже «дурак» никогда не говорила! А тут! Я во дворе слышал, как пьяные мужики ругались, так вот такими же словечками мама приложила разбитую какую-то посудину. Потом я услышал, как она заплакала. Тихонько, явно не хочет, чтобы я заметил. Я сидел и не знал, катить ли мне к ней или сделать вид, что ничего не слышу. Вот же! Но все-таки нужно попробовать с мамой поговорить, про ночных гостей, про мои подозрения, про «красные сны». А вдруг дядь Жора решит, что мы слишком много знаем про его делишки. Я много фильмов видел, про то, как свидетелей убирают и за меньшее.
Мама сидела на табуретке, крепко прижав к лицу кухонное полотенце, на котором медленно расползались кровавые пятна. На полу валялись осколки бутылки из-под водки, щеточка и совок. Я потянул за полотенце:
— Мам, мама, ты порезалась, давай руку посмотрю?
Она медленно отняла руки от раскрасневшегося лица, глаза мокрые, в кухне резко пахнет водкой. Нерешительно протянула мне ладони. В большом пальце левой руки торчит маленький осколок, я вытянул его, выкинул в совок, намочил салфетку, вытер всю кровь с рук и лица. Мама сидела молча, лишь глазами за мной следила. Палец продолжал кровоточить — порез глубокий, наверное. Я привез перекись, бинт. Обработал ранку, перевязал, как получилось. Когда на бинтике завязывал петельку, мама несмело провела по моей голове рукой.
— Сынок, ты у меня почти совсем взрослый... Я тебе хочу рассказать одну историю.
— Да? Интересную? Я люблю твои истории, — я замялся, потом все-таки продолжил. — И я тебе потом тоже расскажу историю, — пока она говорит, можно будет придумать, как мои догадки про дядь Жору выложить.
— Случилось это давно, тебя еще не было. Жила-была такая девочка-припевочка, Юлька-снегурочка....
Мама успела рассказать про то, как Юлька-снегурочка переехала с родителями в новый дом, когда чуть слышно дзенькнул язычок замка входной двери. Вот явился-то не вовремя! Я легонько сжал маме руку, шепнул: «Потом же дорасскажешь?». Она кивнула — как раньше, когда мама была мне лучшим другом. И я покатил в свою комнату. Я не придумал, как мне вести себя с дядь Жорой. В коридоре с ним едва разминулся, колесом задел штанину и съежился в ожидании. Но он промолчал — удивительно прям. Уже закатившись в свою комнату, я услышал, как дядь Жора маму отправляет в магазин. За водкой. Обзывает ее «неумехой косорукой» за разбитую бутылку, и еще всякими нехорошими словами выговаривает. Хлопнула входная дверь. Я подкатился к окну. На улице наступили сумерки, во дворе везде валялся разный мусор, который нанесло ветром. Мама накинула свой дождевик, хотя дождь кончился, видно, натянула, что первое под руку попало. Она быстро пошла в сторону магазинчика неподалеку. И возле соседнего подъезда столкнулась с той девушкой в зеленой плаще, которая все еще объявления расклеивала, обратно шла, наверное. Девушка даже бумажки свои уронила, хорошо, хоть не в грязь. Мама стала помогать собирать листики, чтобы они не успели намокнуть. Девушка сунула ей одну бумажку, что-то быстро-быстро сказала, мама кивнула и продолжила свой путь, чуть ли не бегом. То ли так хотела уйти, то ли в магазин спешила. Девушка еще постояла немножко, потом побежала за мамой, как будто бы не договорив о чем-то важном. И они обе исчезли из виду.
В этот раз мама пришла скоро. Даже запыхалась, да так, что из моей комнаты было слышно, как она тяжело дышит. Брякнула сумку о пол, зазвенело, как колокольчики стеклянные. Дядь Жора сидел в кухне, ко мне не зашел. У меня от облегчения, что не надо выдумывать ничего, даже голова закружилась. Он там газетами шуршал, просвещался. Вот чудак человек, я и не думал, что бумажные газеты все еще в ходу, пока он у нас жить не стал. У всех же интернет есть. Зачем бумагу переводить. То везде галдят, что леса исчезают, то деревья рубят для бумаги. Странные они, обычные эти люди. Дядь Жора на маму что-то буркнул, она вполголоса оправдывалась — по-крайней мере, так это из моей комнаты слышалось. Потом она зашла ко мне, сказала, что скоро обед принесет. А сама бледная-бледная. Я брови вопросительно поднял, только заикнуться хотел, что случилось, она уже и двери прикрыла. В кухне брякала посудой, полотенце спалила — завоняло гарью. Дядь Жора на нее опять что-то буркнул. Он, похоже, так там и сидел. Мама на него гаркнула в ответ. Ого! И на него она может наругаться, оказывается! Я удивлялся, как она его вообще в кухне так долго терпит. Мама не выносила, если кто-то над душой стоит, когда она готовит. Уж я-то точно знал. Она меня почти всегда в такие моменты прогоняла. Или черновую работу всякую поручала, от которой сам сбежишь. Потом звякнули стаканы — мирились, наверное.
Мама приготовила вкусняцкую лапшу. И блинчики. И каша какая-то желтая была, тоже вкусная. Раньше она никогда такую не варила. А компота налила целый кувшин. Принесла все это мне. Чмокнула молча в макушку, посмотрела, словно что-то сказать хотела. Потом сунула бумажку влажную, из кармана фартука достала, и быстро ушла. Двери плотно закрыла, явно не хотела, чтобы я хоть что-то слышал, из того, что на кухне происходить будет. Ну и ладно. Я включил киношку, давно хотел поглядеть, сунул бумажку эту в карман — потом посмотрю. И съел все, что она принесла. Объелся так, что дышал через раз. Компот весь и не осилил. Попивал потихоньку, пока фильм смотрел. Уже совсем стемнело, когда с кухни хоть какие-то звуки начали слышаться. Двери открыли, похоже. До моей комнаты донесся запах сигаретного дыма. Послышался мамин пьяный смех, потом она сказала, что-то типа «да ладно, не чужие же». Засмеялась еще раз, пьяно, да и смех был какой-то не ее. Звонкий, безудержный, злобный какой-то. Смех прервался глухим ударом.
Я подкатился к двери, до боли сжав ручки коляски, аж пальцы побелели. Что там происходит-то, блин?! Потом мама еще что-то сказала, опять засмеялась этим своим новым злобным смехом. Снова звук удара. А потом звон стаканов... Сегодня мама выпила больше нормы. Потому что она даже идти сама не могла. Дядь Жора ее в спальню на руках нес. А потом все-таки зашел ко мне. Но сейчас я был сытый и от этого довольный и расслабленный. Испуг пока прошел, потому что я отвлекся. За маму переживал, но дядь Жора велел, чтобы я к маме не ходил, спит она, а ему на работу надо сходить. И ушел. Я заставил себя досмотреть кино, чтобы убедиться в его уходе. Потом сгрузил на поднос посуду грязную и повез в кухню, заодно и разведать, что происходит. Если вдруг что — дык вот же, посуду везу.

Глава 17.
Рикат и Влад.

В квартире не слышно ни соседей, ни звуков с улицы. Я добрался до кухни. Ого! Под столом стояла кучка бутылок, больше, чем обычно. Дядь Жора не разрешал ставить пустые бутылки на стол, говорил, что примета плохая. Вот они и сгрудились сиротливой кучкой на полу. На столе — посуда немытая, объедки, воняет окурками. Я открыл окно, чтобы проветрить тут. Перетаскал посуду в мойку, все ненужное выкинул. Посуду мыть не стал, маму разбужу. А она пьяная. Надо, чтобы проспалась быстрее. Забрал свою бутылку с водой — мама мне всегда ее наливала. Мне ночью иногда пить хочется, а греметь, добираясь до воды — нет, да и долго это, пока я докачусь, уже и пить расхочется. Вот она мне и готовила такую, литра на полтора. Заглянул к маме в спальню. А вдруг дядь Жора ей что-нибудь сделал? Подкатился потихоньку ближе. Не, спит. Нормально все. Уже разворачивался уезжать, когда мама тихонько застонала и перевернулась на другой бок. От увиденного у меня чуть бутылка с водой не выскользнула из враз ослабевших рук. Одна щека у нее покраснела и опухла. Вот, значит, что произошло. Пожалел я, что не приехал в кухню, когда услышал звук удара. Хотя, что я мог сделать против него. Он здоровый мужик, вон маму тащил, даже не запыхался. И опять нахлынули на меня дневные мысли, что маньяк, похищающий детей — это он, дядь Жора. Что он — Безликий. Хотел я маме хоть полотенце мокрое на щеку приложить, да снова побоялся разбудить. Укрыл, легонько по голове погладил и укатил в комнату.
Шел уже двенадцатый час ночи. Я решил умыться и перебраться в постель. Голова нудно гудела, и не болела вроде, но было такое противное ощущение. Таблетку все равно самому не достать. У мамы был пунктик про лекарства. У какой-то ее знакомой ребенок до смерти наелся таблеток, оставленных без присмотра. Вот она все это и убирала подальше, да повыше. Я мог только до бинтов, зеленки, йода, лейкопластыря да перекиси дотянуться. Вот же мама! Я-то уже большенький. А тот ребенок, похоже, совсем еще маленький был. Когда я снимал рубашку, в кармане что-то зашуршало. Э! Так это же та бумажка, которую мне мама отдала. Бумажка оказалась мятым-перемятым объявлением о пропаже ребенка. Мальчика. Моих лет. Зверева Влада. И приметы его. А еще телефон, по которому можно позвонить, если будет информация, хоть какая. И мои думки, которые и так были неспокойными, заметались, как мухи вспугнутые. Телефон бы. Хотя время уже позднее. Вдруг я неправ. И на человека напраслину наговорю? А вдруг прав, и погибнет этот мальчишка, который пропал недавно. Наверное, он той девушке в зеленом дождевике брат. А может, сын. Что ж делать-то?! Надо, наверное, до утра дождаться, мама проснется. Она, похоже, тоже что-то подозревает, иначе зачем бы мне бумажку эту сунула тайком. Да и после сегодняшних их посиделок я что-то сильно сомневаюсь, что дядь Жора будет командовать. Я никогда не видел, чтобы хоть кто-то на маму даже замахивался. Да у нас и некому было. Нас же всего двое. Я никогда себе такое даже и помыслить не мог. Не то, что замахнуться, а даже голос повысить, обругать как-то. Бред какой-то.
В новостях показывали, что народ дерется без ума. И мне всегда тетенек и ребятишек было жалко. Только вот про тетенек всегда думал, а почему они не защищаются или сдачи не дают. Ну, или не уходят от того, кто их обижает. Их и детей. У мамы спросил. Она сказала, что, наверное, дядьки, которые кого-то бьют, просто не могут справиться по-другому. Что у них в голове чего-то не хватает, раз они так поступают, или лишнее что-то. И еще сказала, что надеется вырастить меня хорошим человеком, который будет решать свои проблемы цивилизованно. Кулаки и ругательства — это для всяких австралопитеков. Я к ней потом прицепился, кто такие эти — австрало..., как их там, сначала даже выговорить не мог. В итоге, мы смотрели лекцию про доисторических людей. И сошлись во мнениях, что и раньше и сейчас есть люди разные. Есть и были такие, которые дают волю рукам по поводу и без. А есть и другие. Хоть тогда, хоть нынче. Надо уметь разговаривать, слышать и договариваться. Интересно, а у дядь Жоры чего-то лишнее в голове или не хватает? Тьфу. Перед глазами всплыла мамина опухшая щека. Она стала похожа на перезрелый виноград, примятый в самом низу ящика, такие вот ягоды, что сейчас лопнут. Только из маминой щеки начнет капать не сладкий виноградный сок и выдавятся косточки, а польется кровь и посыпятся сквозь трещину выпавшие окровавленные зубы. Тьфу-тьфу. Я до того доразмышлялся, что очень явственно эту картину представил. И так себя напугал, что начал молиться. Мы с мамой никогда не отличались набожностью. Даже не так. Ни она, ни я не верили ни в какого там боженьку, которому есть дело до нас. Ей иногда всякие бабки намекали, мол, тебе и мальчику в церковь надо. Проклятье, типа, на вас какое-то. Мама всем кивала и делала по-своему.
Умывшись и переодевшись в пижаму, я почувствовал себя немного лучше. Голова уже не так сильно гудела. Спать пока не хотелось. Я снова достал объявление о пропаже мальчика из кармана и перечитал еще раз. О как. Он пропал-то всего пару дней назад. Мне стало интересно, если все-таки дядь Жора виноват, куда он этого мальчика девал? У него, наверное, есть какое-то логово, в которое он свои жертвы тащит. Пусть это другой человек будет! Пусть не будет он этим гадским Безликим! Ох, божечки-боже, сделай так, чтобы это и вправду был другой человек. Пусть дядь Жора будет просто алкашом, который появился в нашей жизни, а потом раз — и исчез. Я не знал, как надо говорить молитвы, но на всякий случай просил со всем почтением и всеми вежливыми словами, которые знал. Вдруг поможет.
Я опять раздергался, аж руки трястись начали. Решил порисовать для успокоения. И нарисовал спящую маму, с этой ее распухшей щекой. Вот до чего образ оказался прилипчивым. Эту картинку я спрятал в тайник. А на другом листе нарисовал гроздь винограда. Пора было бы укладываться. Глаза горели от напряжения, и в руках-ногах ломота противная появилась, в кресле стало так неуютно, хоть кричи. Когда я перебрался в кровать, прям вздохнул от облегчения. Поворочался, укладываясь удобно. Погасил верхний свет, оставив лишь ночник. Мама сегодня лишнего выпила, дядь Жора еще и руки распускал. Надо бы перестраховаться. Я начал думать, что красные сны эти появляются, когда нервничать приходилось. Сегодня, например, я очень даже перепсиховал. Вот и пусть свет горит. Закрыл глаза, уже задремывал, как услышал тихий-тихий звук открывающегося замка входной двери.
Дядь Жора пришел. Умеет же бесшумно ходить. Вот и сейчас он практически беззвучно прокрался в мамину спальню, убедиться, что она не проснулась. Потом заглянул ко мне — я изо всех сил притворялся, что сплю. То есть, как притворялся — лежал с закрытыми глазами и сопел потихоньку. Поверил, смотри-ка. Потом я услышал, как он притащил что-то ко мне в комнату. Почему не к маме, не в кухню? Наверное, побоялся, что она все-таки проснется. А почему не в кухню? Этого не знаю. И почему он вообще ко мне всех этих найденышей, или как их назвать-то, таскал? Может, он так меняпомучить решил? Что сказать я никому не могу, маме не решусь, вот и буду маяться. Как раньше-то я ничего не заподозрил? Помогает он, как же. Безликий — это дядь Жора. Мне так все сильнее кажется. Я приоткрыл один глаз. «Спасателя» в комнате не оказалось. На полу лежал замотанный тряпками человек. Рот распялен кляпом из тряпки, глаза завязаны, нос только торчит. И человек этот сонно дышит. Спит, что ли? Я вовремя услышал шаги дядь Жоры, хотя он очень тихо передвигается, и быстренько снова «заснул».
Дядька торопливо складывал какие-то штуки в пакет. Огляделся, что в комнате все так, как он оставил. Подошел к моей кровати, постоял, посмотрел, как я сплю. Тряпку положил мне на лицо. Я вдыхал незнакомый запах с каким-то противным горьковато-сладким привкусом, и ничего не происходило. Он решил меня усыпить еще сильнее, потому что не может напоить до отключки, как маму? Ну и ладно, буду «спать». Ага. Мама, похоже, дядь Жоре не говорила, что на меня после всяких сильнодействующих — слово снова такое интересное, нравятся мне такие словечки — лекарств, которыми меня всю жизнь пичкают, перестали действовать слабенькие, которые срубают обычных людей. Так что теперь успокоительные никакие толком не действуют. Вот огорчение-то ему, когда узнает. Я так разволновался, что в голове моей пульс гремел, как куча барабанов. Пришлось изображать, как на меня отрава его подействовала — резко вдохнул и стал дышать тихо-тихо. Дядь Жору это убедило. Я прям актер. Тряпку с моего лица он убрал, еще раз проверил узлы, кляп на своем пленнике и ушел — судя по звукам. Я подумал, что он пошел проверить, сможет в логово свое пробраться или нет. И утащил пакет этот тяжелючий, не знаю уж, с чем.
Я еще немного поизображал спящего — на всякий случай, потом быстренько сполз с кровати, креслом пользоваться не стал, тоже — на всякий случай. Меня трясло от волнения так, что я несколько раз пребольно шарахнулся локтями об пол. Подполз к человеку на полу, чтобы хоть удостовериться, что он жив. Человек на близком расстоянии показался каким-то низкорослым. Я сдвинул повязку с лица, вытащил аккуратненько кляп и — вон оно что! Это же мальчик, мальчик из того объявления, как его там... Точно, Зверев Влад! Говорят, что таких совпадений не бывает! Только сегодня про него узнал и вот вам! Я негромко позвал его, даже не надеясь на отклик. И подпрыгнул от неожиданности, когда Влад открыл глаза.
— Я где? Ты кто? Дядька тот где? — зашипел мальчик, извивался, стараясь выпутаться.
— Тихо, тихо. Дядька ушел, только как быстро вернется, я не знаю. Меня Рикат зовут, Рик.
— Ты помощник его, да? Вы вместе детей воруете?
Я аж отпрянул от такого предположения, вот уж чего не ожидал. Меня и так тошнило с перепугу, а тут еще и наговаривает!
— Не, я ему не помогаю. Он у нас живет просто.
— А чем докажешь, что не помогаешь? — продолжал настойчиво допытываться ночной гость, голос дрожал, несладко, видать, пришлось. Ну да, если бы меня тащил куда-то незнакомый мужик, еще и спеленал, как кучу тряпья, я бы точно уже рыдал давно. А этот затаиться-то как смог! Я вздохнул, и пополз к креслу. Вскарабкиваться не стал, потом выползать вдруг быстро надо будет. Мальчик проследил за мной округлившимися глазами:
— Ой, ты извини. Это твое, да?
— А чье же еще. Ты тут еще кого-то видишь?
— Да ладно, я же извинился. Он — папка твой?
— Не, он моей мамы знакомый давнишний. Приперся к нам и живет теперь.
— А мама твоя где?
— Спит.
— Она ему тоже не помогает, что ли?
— Слушай, это я тебе помочь хотел, а ты обзываться вздумал, — вспомнил того пацана с разбитой головой, прям неприятно стало, как будто бы и вправду помогал. Блин. Дядька — точно Безликий, из новостей.
Влад продолжил, лежал теперь спокойно, не вертелся:
— И как ты мне помочь хочешь?
— Твоя родственница расклеивала объявления о пропаже мальчика, одно из объявлений ко мне попало. Я думал, ты без сознания. Просто проверить хотел, что ты живой, а ты — тот самый Влад.
— Что ли в объявлении вознаграждение написано?
— Ты опять? Слушай, мама говорит, что ругаться и обзываться — это плохо. Даже слово умное есть — «презумпция невиновности». Я его заучивал долго, пока в точности запомнил. Ты как дурак рассуждаешь. Зачем бы я с тобой разговаривал, если бы просто хотел вознаграждение? Разговаривал с тобой для чего? Я бы дождался утра, пока все стихнет. Добрался до телефона, без всякой опасности для себя позвонил и сказал, что тебя видел.
Мальчик шмыгнул носом, с невольным уважением взглянул на меня:
— Соображаешь, — вздохнул. — А как родственница та выглядела, которая объявы клеила?
— Красивая такая, темноволосая, не очень высокая, стройная, мне улыбнулась и помахала. У нее дождевик зеленый. И она очень грустная.
— А, это — моя мама. Конечно, она грустная будет. Этот гад меня украл позавчера, когда я у бабушки гостил. Я во дворе играл, а он подошел и давай зубы заговаривать. Потом сказал, что в соседнем дворе кошка окотилась, и надо с котятами помочь. Ну, я и пошел ему помогать. Да, знаю, что нельзя было. Мама мне сто раз говорила, ни в коем случае не ходить никуда с незнакомцами. Но котятки же! У нас дома кот есть, Кубик зовут. Я маму прошу еще котенка, а она против. Я и подумал, притащу маленького котейку, куда она денется, согласится, — мальчик запыхался, потом попросил пить.
Вот когда моя вода пригодилась! Я наклонил бутылку так, чтобы он смог напиться. Мальчик продолжил:
— А этот меня в квартиру привел, под столом, говорит, кошка сидит. Я и полез. Он потом тряпку какую-то мне к лицу все прижимал. Она воняла противно, я еще подумал, наверное, эта штука должна меня усыпить.Она не подействовала. Это потому, что со мной всякие такие штуки не работают, какая-то устойчивость называется. Мне даже зубы на «живую» рвут, — с гордостью подчеркнул он.
Влад рассказал, что его держали в какой-то комнатушке. Иногда пить давали. Он лежал замотанный, с завязанными глазами, и не мог даже как-то зашуметь. В квартире обычно было тихо, туда-сюда бродила какая-то странная тетка. На него особого внимания и не обращала, она словно во сне ходила. Воняло растворителем, что ли, все время. Тетка иногда вроде просыпаться начинала, но приходил кто-то, и она возвращалась в свое прежнее состояние. В соседних то ли комнатах, то ли квартирах было очень шумно: где-то оралипесни, рядом слышалосьпостукивание и громко кричала какая-то женщина, сверху кто-то или что-то падало все время. Освободиться самостоятельно не было никакой надежды — дядька его спеленал на совесть. Руки-ноги не затекали, но и шевелиться особо не получалось. В туалет выпускали. Сначала казалось все происходящее страшным сном. Думал, вот сейчас проснется, и будет мама, и Кубик, и утреннее какао, и школа, и все остальное.
«Странно получается», — подумал я. На Влада не подействовала усыплялка эта, и на меня. Дядь Жора какой-то маньяк не очень-то профессиональный получается. Неудачник он, вот что. Мама его пожалела, а он, гад, такие вещи творит. Мы помолчали какое-то время, постоянно прислушиваясь к тишине. Мальчик не просил меня его развязать, и когда я предложил это сделать, он отказался.
— Если он поймет, что мы его раскусили, нам конец. Если он — Безликий этот, то он умный должен быть. Сбежать я не могу. И доказательств у нас нету. У него сейчас эта самая, про которую ты говорил, «презумпция». Мои слова против его. Подумаешь, спеленутый лежу, скажут, что мы с тобой так играем. Ерунда, что мы друг друга в первый раз видим. Мамы нам поверят, а остальные — не факт. Ты лучше утром позвони в полицию и маме моей. Она придумает, как меня найти.
— А вдруг будет поздно? Слушай, ты как-нибудь можешь постараться что-то бросать там, где он тебя тащить будет?
— Бросать — это как в сказках? Хлебные крошки или еще типа того?
— Ну да, чтобы твои следы легко было найти.
— И как я буду это делать? Через все эти тряпки и через пленку? Я могу только писать, да и то на всю дорогу не хватит, наверное.
И тут мы заржали. Не засмеялись, а именно заржали. Два перепуганных мальчишки среди ночи, один инвалид, который никогда не ходил на своих двоих в одиночку, другой спеленутый, словно гусеница. Мы зажимали рты, чтобы не шуметь. Вот бывает же так. Я как будто этого Влада всегда знал, словно каждый день прям общался. Отсмеялись, вытерли глаза от слез, и как-то полегчало. А то страшно, казалось, время уходит. Время нашей жизни. Затихнув, мы придумали, что он сейчас постарается плюнуть на бумажку, а я маме его скажу, чтобы она собак-ищеек каких-нибудь нашла. Или тест ДНК, я в кино видел, там полицейские постоянно с такими тестами работают. Еще он постарается где-нибудь помочиться. Через штаны, когда его будут нести. Я спросил, сможет ли он так сделать.
— Ха-ха. А у меня выбор, что ли, есть? Правда, в мокрых штанах потом придется. Но если это поможет, то и ладно.
Плюнул он, надо сказать, мастерски, смачно так, на лист из моего блокнота. Я этот лист под кровать спрятал, когда подсохнет, в тайник перепрячу. Влад усмехнулся криво, вокруг головы тряпки грязные. Мне снова стало так страшно, что руки затряслись. Тихонько щелкнул замок на входной двери. Я быстро-быстро засунул Владу кляп, замотал ему лицо и вернулся в кровать, затих. Мы сопели изо всех сил, изображая спящих. Я протяжно вздохнул, перевернулся на бок, и сквозь ресницы постарался подглядеть, что происходит. И чуть не застонал. Что-то дядь Жоре не понравилось в якобы спящем Владе, и он решил подстраховаться, в руку какой-то укол ставил. Вот же зараза. Влад дернулся пару раз и, похоже, теперь точно отрубился. Видимо, в этот раз какая-то очень сильная дрянь в шприце была. Дядь Жора утащил свою жуткую ношу из моей комнаты и вернулся. Блин. Сел рядом со мной на кровать и начал меня тормошить. Я, типа, «проснулся», мол, спал я, чего надо.
— Привет, Рикки. Рикки-Тикки. Знаешь сказку такую, про мангуста? (персонаж рассказа «Книга джунглей» Редьярда Киплинга)Как спалось? Ничего не мешало?
Я замотал головой, пытаясь убедить:
— А что мешать должно? Спал, спал я. «Книгу джунглей» мне мама читала, — нахмурился я.
— А еще сказку помнишь, про мальчика, который все время кричал «Волк, волк»? («Лгун» Эзоп/Толстой). Мама же тебе многонько читала. Вот начнешь трепаться про всякие свои видения... Будешь говорить, что видел всякое... Кто поверит фантазиям маленького мальчика? Особенно такого мальчика! Ты же инвалид, чего от тебя ждать-то? У тебя от постоянного сидения дома крыша съезжает, да? Мальчиков каких-то видишь в своей спальне... Воображаемых мальчиков... Окровавленных мальчиков... Как у кого-то было: «И мальчики кровавые в глазах». Ага, у Пушкина, в «Годунове». Про такое ты слышал? Говорят, что мальчиков кровавых видят те, у кого совесть нечиста. Это тебе мама не читала, рановато? А я вот помню, со школы еще помню. Мамка-то, когда проснется, не сильно обрадуется, что у тебя еще и с головой проблемы начались, а? Да и она с горя может упасть, ударитьсяобо что-нибудь? Может, такой же, как ты, стать. Вдвоем на колясках раскатывать! Или еще хуже, ударится сильно, и все — нет у тебя мамки. Будем с тобой хозяйничать. Хотя нет! Я же не отец тебе, мне не разрешат тебя воспитывать. В дом инвалидов тебе придется отправляться. В домах инвалидов, наверное, здорово. Там все, такие как ты — НЕПОЛНОЦЕННЫЕ! — Последнее слово он мне прямо в лицо прошипел. Блин. Маме не расскажешь. Нельзя. Она и так в опасности. Этот гад все предусмотрел.
— Телефон у вас отключили, ты знаешь? За неуплату. Сотовый тебе не нужен. Кому ты звонить-то будешь? Откуда у тебя друзья? Разве что воображаемые? — Насмешливо подмигнул мне, покрутил пальцами у виска. — Подумай об этом на досуге.
И ушел. Снова тихо прошелестела входная дверь. Мне в голову никак не приходило, что теперь можно сделать. Этот дядь Жора все предусмотрел. Тертый калач. Я ощутил, словно вокруг меня натянули цепи, куда не сунься, могут зазвенеть. И заявится этот Безликий, услышав металлический звон. Как паук на добычу. Да уж, теперь-то никаких сомнений не осталось, кто он. У меня что-то типа стишка сложилось:
Живу среди натянутых цепей,
Обложен пыльно-серыми флажками.
Теряю разум в череде ночей,
Что вслед идет за днями.
С флажков уж сбита пыль.
И я пытаюсь, рвусь за цепь.
Сбежать туда, где меркнет тьма
И загорится свет.
Записал свое стихоплетство быстренько в блокнот. Да, такой уж я, люблю рисовать и писать, даже сейчас. Руки тряслись. Блин, хоть лезь в интернетах искать: что делать, если вам угрожает маньяк? Точно! Я так обрадовался своей находчивости! Интернет! Надо контакты через сайты поискать. Все-таки придумал, чем прижать его — вот тебе «неполноценный»! Он же, как все старперы, у которых не было никаких гаджетов, не знает, что можно при помощи всемирной паутинки сделать! Я даже в пустоту окон язык показал. Телефон у нас отключили, да и ладно. Интернет-то у нас не от телефона. Торопиться надо. Кто знает, он же, наверное, скоро обратно припрется. Для мамы-то ему надо спектакль продолжать играть. Даже интересно становится, как в этот раз он вывернется. Я молчать не буду, теперь уж точно маме все расскажу. И бумажку с Владовой слюной покажу, и все свои рисунки «красных» снов и стих этот свой.
Ух ты, прав я был! Электронный адрес Владовой мамы нашелся быстро. И еще там была ссылка какая-то, я перешел посмотреть. Это оказалась страничка участка полиции, куда просили обращаться, если вдруг есть какие-то новости про похищения.Писать вот сразу туда я побоялся. Чего я им скажу? Про бумажку со слюнями? А если их дядь Жора встретит, когда к нам придут? И точно меня в дурку упекут. Блин! Там снова, как в новостях, перечислялись все пацаны, которые пропали за последнее время. Канютин Ваня, 11 лет. Симонов Саша, 12 лет, шел из школы вечером после второй смены. Сантинов Расул, 13 лет, не пришел домой перед новым годом. Киреев Максим, 13 лет, не вернулся с катка. Самый старший из пропавших, Гиркадзе Давлат, 14 лет, не вернулся с прогулки в феврале. И, наконец, Зверев Влад, пропал вот прям недавно. Мне стало совсем страшно. Безликий живет у нас под боком! Я старался, торопился. Написал маме Влада про ее сына, как с ним познакомился, написал наш адрес, просил спешить, сказал, что опасно все очень. Сочинять надо было так, чтобы она поверила. Чтобы пошла в полицию. И чтобы они пришли к нам как можно быстрее. Писал, писал и вырубился. Уснул, как дурак, прямо на клавиатуре! Письмо уже подписывать начал, и улегся прям на букву «Р». Дядькино лекарство все-таки подействовало или от волнения так случилось, не знаю. Клял потом себя последними словами.
...Приснившийся сон был, конечно же, из «красных». После такого дня каким ему еще быть... Теперь у моих личных монстров появилось лицо. Снилась мне Роковая гора — как в кино про Фродо Бэггинса (фильм-трилогия по книге «Властелин колец» Р. Р. Толкиена, реж. П. Джексон). На эту гору кто-то поднимается, в обеих руках тащит по тюку. Тюки тяжелые, замедляют движение. Поднимающийся спешит. Гора растет вверх, становясь извергающимся вулканом. Вокруг сыплется пепел, лава течет, пар, каменюки падают, грохот стоит неимоверный. И нет здесь других цветов, есть только красный. И звучит песня «Paint it black» (The Rolling Stone, 1966, альбом «Да будет свет»), только вместо «black» поют «red», без рифмы — мама мне включала ее когда-то, когда мы с ней английский изучали... Ползет, ползет вверх фигурка, постепенно уменьшаясь в размерах, уже едва различимая в алых сумерках. А потом оборачивается, и я, стоящий у подножия горы, вижу, что там, почти у самого верха вулкана — тоже я... И это я несу тюки, из которых торчат головы моей мамы и Влада Зверева. И страшно мне! Страшно так, что зубы начинают стучать друг об друга, и мурашки ползут по коже. Из клубящихся облаков на нас пристально смотрит дядь Жора. Из этих туч торчит только его лицо огромадное, зубы острые, из углов рта капает то ли слюна, то ли кровь. Нет спасения, нет надежды...
Я проснулся резко, как от толчка. А, не, не как. Надо мной и вправду нависал дядь Жора. И он вправду тыкал в бок, чтобы разбудить. За окном все еще была ночь. Я мельком глянул на часы — было около трех часов ночи. Вот я дурачище-то какой! Если бы вот чуточку потерпел и не уснул, про нас хотя бы знали. Блин! А вот теперь!!! Одной рукой он ловко сунул мне в рот какую-то тряпку, придерживая другой, чтобы я не дергался. Спутал мне руки, и я почувствовал, как в предплечье входит игла. Лекарство, что было внутри шприца, намного сильнее всего, что мне до сих пор давали. Лекарство это погасило страх, успокоило и усыпило. Сон мой теперь стал тих и никакой красноты. Верилось, что утром я проснусь и все будет, как раньше. Раньше — это когда не было дядь Жоры. А потом исчезло вообще все, зашвыривая меня в какое-то никогда и нигде.

Глава 18.
Канютина.

Крягин в этот день так в Развалины и не попал. И в школу не попал. Едва вышел от Зверевой, ожил мобильный. Вызывал шеф, майор Сомов. Велел срочно прибыть в участок, нужны какие-то отчеты по всем нераскрытым делам, особенно о пропавших пацанах. И как, оказалось, именно о пропавших. Остальные, в принципе, не интересовали. Журналюги заволновались, получив от кого-то информацию про нового пропавшего. Еще и узнали, кто его батенька... Пресса окрестила подозреваемого «Безликий» — мол, никто его не видел и не слышал, как свои дела проворачивает. Завтра у Сомова пресс-конференция, надо статистику и все такое. И теперь беги, да прям бегом. Чертыхнувшись про себя, Сергей Николаевич поспешил на работу. Пришлось весь вечер просиживать штаны, составляя эти самые треклятые отчеты, рылся в кучах пыльных папок, шерстил электронные варианты. Освободился уже ближе часам к трем ночи. И какая зараза стуканула газетчикам про очередную жертву...
Смысла тащиться в Развалины уже не было. Там царил в это время полный невменоз. Кто хотел травануться какими-то веществами, тот уже закинулся, ширнулся, бухнул, нюхнул. Свидетели из таких товарищей — уж куда хуже. Жаждущие продажной любви тоже получили желаемое и отбыли восвояси. Ловить пустого ветра среди осыпающихся кирпичей — никакого интереса. Можно вместо этого ножа словить или еще чего для здоровья неприемлемого. Там хоть власть и признавали, но особо злобные, неуравновешенные, трусы или обиженные могли сдуру пырнуть. Крягин отметился об убытии и отправился отсыпаться. Утром. Все остальное придется сделать утром.
Утро снова подтвердило, что добрым бывает очень редко. Проснувшись, Сергей вспомнил о предстоящем визите в Развалины — и все, хорошего настроения как не бывало. Отзвонился в участок, предупредил, что пойдет опрашивать свидетелей. Только трубку положил, как телефон затрезвонил вновь. Звонила Зверева, интересовалась, нашлось ли хоть что-нибудь. Крягин мялся и бубнил в трубку, мямлил нечто невразумительное о вчерашних отчетах. Зверева ему понравилась. Очень. И хотелось бы встретиться при других обстоятельствах. Но при других — это не для него. Для него есть только такие встречи. Поэтому надо уже голову вытащить из того, куда он ее засунул, и работать. Зверева что-то еще спрашивала, уловил лишь последний вопрос, про посещение этих треклятых Развалин. А потом она и вовсе заявила, что с ним пойдет.
Крягин присел аж:
— Вы понимаете, что я не имею права вас с собой таскать? Вы — гражданское лицо, а если пострадаете? Телевизора пересмотрели? В детектива решили поиграть, да?
В телефоне повисло натянутое молчание, потом она уже другим, суховато-деловым тоном сообщила:
— Я разговаривала с вашим майором Сомовым. Так вот, он совершенно не против, если, как вы изволили выразиться «гражданское лицо», в моем лице, которое вам чем-то не угодило, будет оказывать помощь следствию. Я числюсь волонтером в «Спасателях» (вымышленная добровольная волонтерская организация, прим. Автора). Мы сейчас помогаем в поиске пропавших детей. И имеем полное право помогать и вам. Понятно теперь?
Крягин смущенно замямлил, что он совершенно другое имел в виду, беспокоясь за ее безопасность. Зверева помолчала, должно быть, успокаивалась, потом предложила зайти за ней:
— Зайдете. Выпьем мировую. Чашку кофе. И пойдем. А вы не будете больше выдумывать про мою безопасность и все такое.
Крягин кивнул, потом сообразил, что она этого не видит, кашлянул, прочищая горло:
— Я буду минут через 30, вас устроит?
— Хорошо, — и трубку повесила.
Сергей Николаевич позвонил в домофон даже чуть раньше назначенного срока. Зверева открыла сразу. Крягин подумал, что все, почти как вчера — и кофе пахнет, и хозяйка встречает. Вот только почти... Вокруг глаз Иветты круги стали еще темнее, лицо бледное до прозрачности, руки трясутся, взгляд затравленный. Крягин тактично промолчал, ведь не на праздник пришел, чтобы комплименты расточать. Кофе благоухал на всю квартиру. Вот это как вчера: крепкий, горячий, отменно вкусный. Хотя с хозяйкой сегодня совсем худо. Она стала даже слишком серьезной.
— Иветта Анатольевна, я еще раз прошу меня извинить за слишком резкий тон. Начальство задолбало вчера со своими отчетами. Кто-то с журналистами поделился новостью о новой жертве. Ой, я … эээ... извините, не хотел я напоминать…
Зверева вздрогнула, потом отмахнулась:
— Ладно, проехали, кто-нибудь все равно так про Влада ляпнет или напишет. Не беспокойтесь. В прошлую встречу совсем забыла вам рассказать, что я волонтер. Только вы на меня не кричите, пожалуйста. И вот еще...
— Мы же договорились, что кричать на волонтера Иветту Анатольевну Звереву я не имею никакого права.
Его неуклюжая попытка пошутить вызвала лишь слабенькую тень улыбки. Зверева вздохнула, собираясь с духом:
— Нет, это не о том. Я звонила Канютиной, хотела спросить про их сына, он еще осенью пропал.
Крягин скривился, вот уж кого с удовольствием бы забыл. Перед глазами явственно всплыла захламленная квартира Канютиных. Зверева продолжила:
— Так вот, там какой-то мужик сказал, чтобы я «отвалила», чтобы не звонила больше. И если, мол, мальчика найду, себе оставить предложил. Я зря звонила, да?
— Может и не зря. Теперь наш план немного изменится. Мы к ним и наведаемся сначала. Возможно, что-нибудь новенькое узнаем. Когда я к ним приходил, сожитель Канютиной голоса не подавал, не показывался из комнаты, бурчал оттуда.
Подошли к подъезду, в котором жили Канютины. Вот это да! Участковый опешил, сверился с адресом, вроде все верно. Надежная металлическая дверь, на которую направлена видеокамера, домофонная панель. Крягин отметил для себя — надо узнать, куда сигнал с камеры идет. Вдруг на записи что-нибудь интересное найдется. Набрал нужный номер на панели, ждать пришлось долго. Потом какой-то усталый надломленный женский голос поинтересовался:
— Чего надо?
— Скажите, Канютина Анна Сергеевна здесь проживает?
— А кому надо?
Крягин представился. Щелкнул замок, Сергей Николаевич открыл тяжелую дверь, пропуская свою спутницу. Подъезд разительно изменился — стены выбелены-выкрашены, ни мусоринки, запахов неприятных нет. На площадках чисто, на подоконниках — комнатные ухоженные цветы. Что тут произошло? Спонсоры объявились? Добрались до двери Канютиных. Ба, тут тоже металлическая добротная дверь, не то, что в прошлый раз. Работающий дверной звонок. Позвонили — мелодичный перезвон. Тишина. Потом откуда-то из глубины квартиры послышались шаркающие шаги. А вот это уже знакомо. Крягин и Зверева переглянулись.
— Кто?
— Мы сейчас вам звонили. Это участковый ваш.
Дверь приоткрылась, Сергей Николаевич потянул за ручку, распахнул. В стоящей старухе Крягин с трудом узнал ту Анну Сергеевну, которой она была всего лишь полгода назад. Эта Анна Сергеевна выглядела лет на 70, сухая бледная кожа лица испещрена морщинами. Губы, покрытые свежими коростами, словно их постоянно срывают, не давая затянуться, болезненно алеют. Взгляд стеклянный, смотрит вроде и на них, и куда-то вдаль. Вылинявший серый халат болтается вокруг высохшего тела, словно хозяйка забыла, что организм нужно хоть чем-то иногда кормить. А вот халатик-то похоже тот самый, который и в прошлый визит на ней был. Видимые участки кожи в каких-то прыщах, наростах, царапинах. Крягин помнил другую Канютину, пусть и не совсем адекватную. Но эта... Эта Канютина пугала. В квартире — пусто. Заляпанный палас исчез, теперь весь пол покрывает грязный линолеум, местами протертый и порванный до бетонного основания. Благополучие закончилось сразу после входной двери. Тишь, аж в ушах звенит. Пахнет странно, ремонтом, что ли. Канютина заговорила, безжизненный тихий голос звучал слабо:
— Что вам угодно?
— Мы хотели узнать, не появилось ли какой информации о вашем пропавшем сыне?
— Вам угодно? — И замолчала надолго. Потом снова:
— Что вам угодно, — и вновь взгляд этот, в никуда.
Иветта подошла, осторожно коснулась рукава халата:
— Анна Сергеевна, вы меня помните? Наши мальчики учились в одном классе. У меня пропал сын. Может быть, если мы найдем моего мальчика, обнаружится и ваш.
— А! Вам угодно знать про мальчика. Один мальчик пропал. А второго — забрали. Пришли какие-то люди, кричали, что нельзя растить ребенка в таких условиях. И забрали. Или это была девочка? Скажите, это была девочка?
Зверева попыталась достучаться:
— Скажите, а ваш старший сын не объявлялся? Может быть, кто-то что-то рассказывал?
Канютина моргнула, облизала коросты на пересохших губах, снова взгляд в никуда:
— А! Мальчик! Мальчик мой пропал. Ваня пропал. Давно уже. Еще осенью. А потом ушел Вадик. Он меня побил. Я велела ему убираться. И он ушел. Забрал с собой всякие вещи. Ушел. А потом забрали мое дитя, — снова замолчала, тяжело дыша.
Запах стройки словно стал ближе. Крягин понял, чем это запахло. Не было в этой злополучной квартире ремонта. Наркотой тут воняло. Какой — непонятно, да он и спец тот еще. Но примерно такую запашину притаскивали с собой нарики, которые в участке отирались. Ясно все с Канютиной этой. Дети из ее жизни пропали, сожитель — тоже. Вот и подсела. Анна Сергеевна вздохнула тяжело, где-то в глубине легких натужно захрипело и неожиданно заговорила:
— А потом он пришел. Принес с собой клей, сказал, нюхни, легче станет. Потом еще всякие средства носил. Легче стало. Теперь уже мало, что помню. И помнить все меньше, и легче от этого, — снова замолчала, тяжело переводя дыхание.
— Кто пришел, Анна Сергеевна? Кто вам принес клей? — Крягин тормошил ее, стараясь не дать снова замолчать.
Зверева уже не пыталась ничего спрашивать, она лишь смотрела на эту женщину. Канютина опять затихла, таращилась в потолок, разглядывая нечто, доступное лишь ее взгляду. Иветта Анатольевна, тронула Крягина за рукав и тихо, чуть ли не в самое ухо:
— Мы просто обязаны ее выдернуть из этого состояния. Она, конечно, и раньше не подарок, как родительница была, по школе помню, но сейчас... Это просто ужас ходячий. Давайте я посмотрю ненароком, как у нее с продуктами и вообще обстановку, а вы пока с ней пообщайтесь еще, — потом громко сообщила Анне Сергеевне, что хочет пройти в кухню, водички налить. Канютина никак не отреагировала.
Крягин разглядывал хозяйку квартиры, не решаясь приступить к расспросам. Как же так, за какие-то полгода с небольшим та полупьяная тетка — полноватая, крепкая, хоть и обрюзгшая — стала вот такой худющей развалиной... Он тогда в Охрану детства, конечно, стуканул, чтобы эту семейку проверили. Но потом закрутился и забыл совсем про свою просьбу. Из кухни донесся сдавленный возглас. Крягин инстинктивно схватился за кобуру, но оружие доставать не стал. Пробормотал нечто невразумительное и быстрым шагом отправился вслед за своей, так сказать, напарницей. Зверева за то время, пока находилась в этой комнатке, успела сложить грязную заплесневелую посуду в обшарпанную мойку. Потом открыла холодильник, и застыла, закрыв рот ладонями. В холодильнике в отделении для овощей в банальном целлофановом пакете лежала голова. Похоже, детская. Морозилка ломилась от мяса, упакованного аккуратно в подписанные пакетики — мякоть, суповой набор и тому подобное. В пакете с суповым набором явственно виднелись маленькие пальчики. Жизнь малыша разобрали вот так, буквально по косточкам. И тот самый ребенок, о пропаже которого сетовала сейчас несчастная мамаша, которому сейчас было бы что-то около полутора лет, втиснут среди заиндевевших стеклянных банок с непонятным мутным содержимым. Голова в пакете казалась слишком большой.
Побледневшая Зверева хватала ртом воздух, пытаясь что-то сказать. Крягин взял ее за руку, встряхнул легонько:
— Тихо, тихо, спокойно. Мы сейчас вызовем полицию. Но — никаких резких движений. Спокойно. Умойтесь, успокойтесь. Потихоньку закройте холодильник и идите к хозяйке. Попробуйте с ней поговорить. Вы меня понимаете?
— Понимаю, но я не смогу с ней говорить. Она же убийца!
— Не факт. Скорее всего, убийца ее и подсадил на наркотики, чтобы квартиру использовать. Помните, она говорила, что приходил какой-то мужчина и приносил ей наркоту всякую? Может быть, она и не виновата.
— Но она сказала, что ребенка у нее забрали?
— Она же невменяемая совсем, что вы хотите? У нее с адекватностью проблемы и очень большие.
Крягин вызвал наряд, экспертов — в общем, запустил машину правосудия. В самой дальней пустой комнате обнаружили на полу грязный матрасик, цепь, наручники, моток липкой ленты, всякие веревки, тазик. В кладовке лежала черная сумка с небольшой костяной пилой, топориком, набором очень острых ножей. Канютина на вопросы не отвечала, мотала тупо головой, словно отгоняя надоевшую муху. Лишь один раз повернула голову, взглянула более-менее осознанно — когда бледные останки того, что ранее было ее младшим ребенком, выносили из квартиры на носилках. Замок на пластиковом мешке заело или у медэкспертов не хватило духу. Личико, скорбное, белесое, глаза прикрыты в последней муке. Анна Сергеевна задержала чуть прояснившийся взгляд на носилках, потом снова отвернулась и перестала замечать окружающих. Отдав Канютину в руки коллег, Крягин вытянул свою спутницу на площадку в общий коридор:
— Нам пора, если мы все еще настроены на посещение Развалин. Вы не передумали? Мало ли с чем нам придется там столкнуться. Или с кем. Там может быть хуже, чем здесь. Вы — привлекательная женщина, а в Развалинах полно подонков. Может быть, вы поспрашиваете народ в магазинах и дворах неподалеку?
Потрясенная Зверева не прекословила — видимо, так сильно на нее подействовала страшная находка. Она молча кивнула.
Заговорила Иветта лишь возле магазина «Светлячок», сказала, что начнет спрашивать здесь. Договорились созвониться через час и разбрелись.

Глава 19.
Магазин. Ольга и Иветта.

Ольга вышла на крыльцо перекурить. В магазине сейчас затишье, хозяева в обед не приезжают никогда, можно и расслабиться. Воздух еще пах вчерашним дождем, да и сегодня солнце из-за туч не выползало. К вечеру опять польет, наверное. А она зонт забыла. Вот пакость, опять намокнет. Ольга увидела женщину, переходящую дорогу. Вроде сюда идет. И одета прилично. Может, хоть выручку сделает. А то опять хозяева бухтеть будут, что денег мало сдает. Ага, сами не закупаются нормально. На чем тут, на краю географии, им выручку делать? То вина дорогущего припрут, то консервы просроченные. Вот и торгуй. Хоть ребятишки из школы прибегают — газировку, конфеты, чипсы и все типа того скупают. Ольга затушила окурок, подошла к мусорке выкинуть, и заметила на столбе возле урны объявление, с которого на нее смотрело лицо Вани.
Того самого мальчишки, что забегал иногда, помогал по мере сил, изредка ночевал. Ольга всегда думала, что если бы у нее родился сын, она постаралась вырастить его таким, как Ванька. Он был добрым, сообразительным, в меру хитреньким, шустрым. Ольга знала, что он из неблагополучной, как сейчас принято говорить, семьи. Носил всякие обноски, некоторые и выкинуть-то стыдно. Худенький, недоедал все время. Ночевал иногда в Развалинах. А иногда Ольга позволяла ему в магазине оставаться на ночь, когда знала, что хозяева не пожалуют. Он всегда отрабатывал ночлег и те продукты, которыми она его подкармливала. Теперь же вот — пропал осенью. То-то его не давно видать. Она было подумала, что дома у мальчишки все устаканилось. Но нет. Не бывает сказок в этой жизни. И рядом еще лица, лица — объявлений таких куча. Все объявы свеженькие, утром, наверное, приклеили, еще дождем не порченные. Пропал не только Ваня. Еще мальчики. Ольга чертыхнулась и вернулась за прилавок.
Женщина, что переходила улицу, вошла в магазин. В руках у нее были какие-то листки, подозрительно похожие на те объявления, на столбе, о пропаже детей.
— Здравствуйте. Меня зовут Иветта Зверева. Скажите, пожалуйста, вы не видели вот этого мальчика,— глаза ввалились, темные круги, лицо бледное, но все равно выглядит гораздо лучше, чем Ольга когда-либо. Не из бедненьких, точно. Вон какая холеная. Ольга оценивающе оглядела посетительницу. Точно, за куртку отдано больше, чем ее месячная зарплата. Джинсы, бейсболка — видно, что не где попало куплены.
— Что вы хотите? Если покупать ничего не будете, уходите, я не справочное вам тут.
— Подождите, как вас зовут?
— Вам зачем?
— Я же не могу с вами общаться, никак не обращаясь.
— Ну, Ольга Степановна меня зовут. И что? О чем мы с вами можем общаться-то? Не будешь покупать — уходи, не о чем нам разговаривать.
Ива вымученно улыбнулась:
— Ольга Степановна, а продайте мне воон ту бутылку вина. Оно красное?
— Очень даже красное.
— Полусухое?
— Сейчас гляну, — едва дотянулась до запыленной бутылки, она как раз из той партии дорогих вин, которые давно уж тут торчали. — Не знаю я, какое оно. Не по-русски тут написано.
— Давайте, я посмотрю.
Посмотрела. Купила, даже не поморщилась. А винишко-то стоит не чуть-чуть.
Ольга немного смягчилась:
— Что вы спросить хотели, не запомнила имени вашего?
А эта снова глазищами черными измученными буровит, словно в голову залезть хочет:
— Меня зовут Иветта. У меня сын пропал. Может быть, вы его видели? — и снова тычет листком в лицо. А потом и остальные фотографии открыла, моляще так в глаза заглядывает:
— Может, хоть кого-то вы видели? Они все в этом районе жили, учились в школе, тут неподалеку. Возможно к вам забегали?
Жалко Ольге стало эту дамочку, хоть из богатеньких, но, видать, не стерва. Имечко-то какое, Иветта. Не только своего пацана ищет, и другие фотки приперла, сама бегает, а могла бы нанять кого.
— Давай фотки свои, гляну. Сейчас очки только нацеплю, — выудила из кармана фартука очки. Разглядывая фотографии более высокого качества, чем те, что на столбе в объяве, узнала всех. Ваня, Саша, Расул, Макс, Дава, Влад — все они забегали на переменке или после занятий. За всякой ерундой, что так любят дети. Всех их Ольга знала в лицо и по именам. Только с Ваней была знакома ближе. Один раз даже задумалась, не сходить ли с его родителями поговорить, чтобы они ей мальчика отдали, раз он их так тяготит, даже накормить-одеть не в состоянии.
— Вот этот твой, что ли? — подняла взгляд из-под очков на эту Иветту. Имя и впрямь какое-то чудное.
— Да, это мой Влад. Он пропал совсем недавно. Вы его когда в последний раз видели?
— Постой-ка, сейчас посчитаю. Смена моя началась дней пять назад, вот тогда и видела.
Дамочка аж засветилась, обнадеялась:
— Получается, он в понедельник был?
— В понедельник. Купил молока пакет и побежал. Хотя раньше молоко не покупал. Вежливый мальчик.
Иветта кивнула с благодарностью.
— А больше ничего подозрительного вы не заметили?
— Алкаш какой-то терся возле дверей, когда пацан твой уходил. Раньше не видела алкаша этого. Вроде здоровый мужик, крепкий такой. Я еще подумала, что недавно пить начал. Одежда приличная. И морда не испитая, руки-ноги не трясутся, не попрошайничает. Водкой от него воняло будь-здоров, конечно. У меня тогда желание возникло — себе его оставить. Запереть в подсобке, а когда проспится, объяснить, что да как. Кто тут хозяин, и как он теперь жить будет. Без водки. Со мной. Я пока курила, он тут вертелся. А потом смотрю, нет его уже.
— Вы его описать сможете?
— Ну да. Говорю же: крепкий, не очень высокий, где-то метр семьдесят пять, максимум восемьдесят. Шеф — высокий мужик, метр девяносто, вот я и знаю, что если до верха окна уличного достает — метр девяносто, а там уже прикинуть можно.
Иветта заспешила, окрыленная надеждой:
— Одежду помните?
— Одежда, одежда, какая она у него... Да как у всех — непримечательная такая. Куртка вроде серо-коричневая, джинсы такие невзрачные, по-моему серые; а вот кепка у него была заметная, надпись там «вперед» была. Прям так и написано «вперед» — с маленькой буквы. А! Вот еще что! Шрам у него над бровями, словно кто-то улыбку вырезал! Шрам же! Приметный такой. Кепку снял, лоб почесать, вот я и увидела! Одежда-то вам ничего не даст. Если вы думаете, что это маньяк, Безликий который, то он и переодеться может, или я что-то неправильно знаю? В детективах все время маньяки внешность вон меняют. Думаешь, этот тупой совсем, в одном и том же шляется всю дорогу?
— Нет, нет. Я просто... — потупилась, замолчала, скрывая слезы.
— Ты меня на слезы не бери. Я и так стараюсь.
— Поймите, это мой единственный сын. И другого уже не будет. А этот мужик высокий может быть вот прямо сейчас... — не в силах сдержаться, отвернулась.
Ольга смягчилась:
— Не накручивай себя. Давай ментов вызовем, что ли. У них же художники должны быть, этот как его, нарисовать. Портрет, короче.
Иветта позвонила Крягину. Его телефон молчал, сигнал шел, а ответа нет. Нашли телефон участка, пока дозвонились, пока убедили дежурного соединить с майором Сомовым, время шло. Иветте уже хотелось кричать. Казалось, что все против нее и пропавших детей. Ольга Степановна с уже явным сочувствием поглядывала на Звереву, но помочь ничем не могла. Прибыли еще полицейские, выслушали Иветту и, переглянувшись, отправились в Развалины. А художника не привезли.
Подступали сумерки. Начал моросить с утра собиравшийся дождь. Приехали шефы Ольги Степановны. Поначалу громкими гортанными голосами возмущались о том, что произошедшее распугивает покупателей, которых и так не было. Но смолкли, поговорив с Иветтой. Ольга Степановна подумала, что Иветта эта, точно из богачек каких. Шефы сроду так себя не вели. Лебезили, стульчик притащили, когда узнали кто это. Чаем-кофе давай угощать. Но девка молодец, не велась на их льстивые уговоры, отказалась от всего. Она все порывалась сама в эти Развалины сунуться. Ольга вышла на перекур, Иветта под предлогом необходимости подышать, отправилась следом. В сумеречном свете Развалины зловеще нависали над окружающими домами. Зверева вздрогнула:
— Есть такая книга, «Темная башня», у Стивена Кинга, Владу нравилось ее перечитывать. У него и постер висел, фильм по книге этой сняли. Развалины очень напоминают Башню.
— А что в той Башне творилось? — Ольга вроде заинтересовалась.
— Да сама она вроде как и не страшная, просто вокруг нее события всякие происходили. Мне придется от начала до конца книгу рассказывать, чтобы все объяснить, а там томов десять, что ли. Да я и не всю читала.
— Знаешь, я еще вспомнила. У мужика того, который вроде алкаш-то со шрамом, тут крутился, когда твой пацан пропал, у него под водочным запахом был еще какой-то. Лекарствами какими-то или стройкой воняло. Я таких каждый день вижу, но от них водярой или табаком шибает, немытостью, одеждой грязной и все такое. У него же запах чуялся такой особенный.
Зверева задумалась. Может это покупатель, о котором Ольга рассказала, и есть все-таки «Безликий»? Стройка, стройка. Недавно, совсем недавно нечто похожее было. Похожий запах. А! Канютина! Которую на какую-то пахнущую стройкой отраву подсадил неизвестный доброжелатель. Блин! Скорее бы Крягина нашли, не верилось, что с ним что-то случилось. Он такой монументальный, что кажется вечным, как памятник. Надо будет с остальными родителями встретиться. Крягин в школу когда попадет... А она там на хорошем счету, ей могут и то рассказать, что полиции не расскажут. Те же мальчишки. Точно! Пока не слишком поздно, набрала учительнице. Та переживала, посочувствовала. Потом пообещала всяческое содействие и завтра — результат. Ух. Можно вздохнуть. Жаль, сегодня не получится, поздно уже. По домам к родителям, у которых мальчики пропали, жестоко как-то идти и спрашивать о подробностях. Им и так тяжело. Вот завтра, когда все будут в куче... Хоть что-то сделано. Ольга докурила:
— Пойдем в магазин. Или ты домой?
— Нет. Я хочу узнать, что с Сергеем. Полицейские же сюда зайдут?
— Наверное. Машину вон поставили. Сейчас шефы уедут, можно будет чаю согреть.
— Да мне неловко вас так утруждать.
— Да ладно, неловко ей. Что ли я не баба? Ваньку вон, я одно время усыновить хотела. Да не решилась. Сейчас прям жалею, — Ольга Степановна махнула рукой. — Пошли уж.
Шефы и впрямь собирались уезжать. Собрали выручку, выдали указания, приложились к ручке Иветты, пообещав всяческое содействие и свалили.
Ольга Степановна налила в кружки обещанный чай.
— По ночам тут тоскливо. На Развалины эти посмотришь, так и совсем хоть волком вой.
— А почему? — Иветта грела руки о кружку.
— Не знаю. Может потому, что там всякое отребье таскается. Да только у отребья этого тоже была когда-то нормальная жизнь, которая почему-то стала такой. И каждый по-своему в такой омут попадает. От махины этой полуразваленной тоской и безразличием несет. Как от покойника — ему уже все безразлично.
— Вы, Ольга Степановна, прям философ. Знаете, я вино это забирать не буду. У вас будет выходной, выпейте за здоровье моего мальчика и за Ваню. Я сегодня его маму видела.
— Как она?
— Лучше бы вы тогда и вправду Ваню у нее забрали. Плохо с ней совсем. Муж ее бросил, дети умерли, а она на какую-то отраву подсела. И, похоже, что тот самый мужик ее подсадил, который тут у вас алкаша изображал — перед глазами всплыло то, что осталось от самого младшего из Канютиных, очень постаралась отогнать эту гнетущую картину. Не время сейчас для таких воспоминаний, и так тяжко.
Ольга Степановна всплеснула руками:
— Слушай, а если бы я тогда этого алкаша в участок сдала, может быть, не было бы ничего? И все мальчишки были бы дома?
— Не знаю. Если этот мужик — тот самый, он вывернулся бы. Отсидел бы положенное в вытрезвителе, а потом еще и на вас окрысился. Нет, не нужно себя считать виновной. Ведь, по большому счету, мне тоже себя обвинить можно. Если бы я тогда Влада у бабушки не оставила, если бы он не выпросился на улицу... Вы же понимаете, сколько тут всяких вариантов. Поэтому — не надо, — Иветта осторожно погладила Ольгу Степановну по руке. — Вы и так много сделали, вспомнили всех мальчишек, мужика этого со шрамом.
— Хорошо. А винишко-то я заберу, если ты и вправду такая щедрая. Я никогда такого не пробовала. Или можем сейчас открыть.
— Спасибо. Но я воздержусь. На таблетках, на нервах и в напряжении таком, не знаю, что со мной выпитое сейчас сотворит. Потом, когда все закончится, я к вам еще наведаюсь, если вы не против. Вот тогда можно будет отметить. Благополучное окончание этого ужаса.
— Ты так твердо веришь в то, что у этого ужаса может быть благополучное окончание?
— А что еще-то остается?
Женщины подняли кружки с остывающим чаем, салютуя фотографиям пропавших мальчиков.
Со стороны Развалин приближался какой-то странный шум. Что-то похоже на песню. Исполняемую не самым трезвым голосом. Иветта и Ольга Степановна вышли из магазина. И на тебе! Сержанты, что отправились на стройку выручать Крягина, с трудом справляясь, почти тащили на себе упирающегося участкового, который порывался запеть. Иветта изумленно воззрилась на Крягина:
— Сереженька, что с вами? Как так?
Сереженька подмигнул Иветте:
— Тссс, вы только Марии Олеговне ничего не говорите, — шатнулся пьяно, бочком-бочком, как краб какой, подскочил к женщинам. — И сами молчите про все, тссс, — приложил палец к пересохшим губам и шатнулся обратно, к бедолагам-сержантам, вынужденным транспортировать очень немаленького Крягина до машины.
Иветта со слезами на глазах повернулась к продавщице:
— Как же так? Он же хорошим таким казался? Он же вот недавно совсем трезвым был?!
— Да не переживай ты так, вот дура-баба. Из этих Развалин мало кто выходит таким, каким был раньше. Так что — тебе же сказали — тсс. Не болтать, он тебя просил. Проспится и потом все расскажет. Крягина в алкоголики не записывай, он мужик хороший. Пошли.
Вернулись в магазин. Иветта не находила себе места. Заканчивались третьи сутки с тех пор, как пропал Влад. Неуемное, бешеное сердце нетерпеливым стуком требовало, что, мол, вот подать сына сюда и немедленно, а виновным — голову с плеч! Ольга Степановна сокрушенно покачала головой:
— Шла бы ты, девка, домой спать. Родители живы?
—Да. Ой, им позвонить же надо! Мама — она воспитатель в детском саду у Крягина была, вот он и просил ей не рассказывать про его состояние. Она издергалась совсем, переживает тяжело, что внук пропал.
Иветта вновь вышла из магазина, чтобы не мешать человеку работать. Поговорила с матерью, стараясь успокоить ее. Мария Олеговна не находила себе места:
— Доченька, ты прости меня, глупую. Душа изболелась. Я уже и в церковь ездила, свечку поставила, молилась всю ночь. Не отпускает. Перед глазами стоит, как Владик меня упрашивает погулять отпустить. Эх, мне бы, дуре старой, занять мальчика чем-нибудь, да сериал мой начинался, вот и променяла дитя на телевизор. Видеть теперь не могу этот экранище чертов!
— Мама, успокойся. Совпало просто. Влад и у нас во дворе играл сам частенько. Он же кого хочешь уговорит. И меня уговаривал одного отпускать. Говорил, мол, мальчишки смеются, что на поводке он гуляет. В школу он сам ходит. Что случилось, то случилось. Я не теряю надежды. Его ищут. Сереженька твой ищет.
Мама воспряла духом, слышно, как высморкалась:
— Хорошо, что Сереженька ищет. Он молодец. Он упрямый, найдет.
— Ладно, мам, мне пора. Успокаивайся, папе привет. Спокойной ночи.
— Хорошо, ты тоже поспи.
Что-то еще про Сереженьку начала рассказывать, но Иветта уже нажала отбой. Подождала — если что-то важное, перезвонит. Но телефон молчал. Стемнело, надо было отправляться домой, но ноги не шли. Квартира встретит пустотой и молчанием, лишь Кубик выползет откуда-нибудь из-под шторы, поворчит возмущенно, что оставили бедолагу на весь день одного. И вновь будет тишина, и кровь запульсирует в висках, и подкрадется то самое ощущение безнадежности и необратимости, вкрадется в сердце, задушит, утопит в слезах...
— Ольга Степановна, а можно я у вас посижу? Мешать не буду. Вы же говорили, что после заката тут тоскливо, так хоть я с вами побуду
— И что это тебе даст? Отдохнуть надо, поесть — вон скулы ввалились. А тут какой отдых. Никто не ждет тебя, такую красивую, что ли?
Зверева вздохнула:
— Не ждет. Кот только дома.
— А мужик где?
— Отсутствует у меня мужик.
— Разведенка?
— Нет. Отец Владика женат, я в семью лезть не собиралась. Поиграли в любовь, да разбежались, каждый при своих интересах остался.
— Понятно. Ну посиди. Ты готовить умеешь?
— Умею, только как тут что-то приготовить? Это же магазин!
— У нас для этих целей подсобка есть. Пошли, покажу.
В подсобке стоял стол, электроплитка, разномастная посуда. Ольга Степановна показала, где что лежит и ушла за прилавок.
Все было непривычным, посуда не такая, в которой приходилось готовить раньше. Но зато порадовали ножи — отменно острые. Из тех продуктов, что оказались под рукой, удалось придумать макароны с сыром, салат овощной и лимонные кексики в микроволновке, что обнаружилась на полке. Ужинать расположились тут же в подсобке. На двери в магазин висели колокольчики, которые мелодично оповещали о каждом вошедшем, поэтому особо можно и не тревожиться о том, что застанут врасплох. Ольга притащила подаренную бутылку, откупорила ее, разлила вино. Зверева слабо сопротивлялась, мол, это подарок, что таблетки пила разные, что уснет сейчас прям тут. Но ее доводы не были приняты ни в какое внимание. Ольга Степановна долго его нюхала, на свет разглядывала, потом спросила:
— И чего в этом вине такого, что стоит такие деньжищи?
— Заявлено, что вино это — испанское. Представьте, чтобы к нам попасть, сколько эта бутылка путешествовала. В Испании, например, стоит такое вино копейки, но пока к вам на полку попало, оно столько повидало. Вот и получается, что мы с вами путешествие вина оплатили.
— Понятно. Ну, давай за здоровье и долгую жизнь. Таблетки твои, волнения — вот увидишь, легче станет.
Выпили. Ольга Степановна попробовала макароны, изумленно уставилась на неожиданную напарницу, потом зацепила салата. И снова этот удивленный взгляд.
— Слушай, а если ты дома готовишь, так же получается?
— Это вы о чем?
— Да ты, матушка, готовишь так, как я отродясь не ела. И это просто макароны, сделанные в подсобке!
Иветта засмущалась:
— Я всегда готовить любила. А Влад едок еще тот, приходится придумывать, готовить так, чтобы он съедал все.
— Однако! Если бы я мужиком была, замуж бы позвала, — ухмыльнулась Ольга Степановна и одним глотком допила вино. — Слушай, а давай я тебе за бутылку хоть половину денег верну?
— Это еще зачем?
— Мы же ее вдвоем распиваем, так вроде честно будет.
— Нет, не надо. Это я купила у вас право остаться тут на ночь.
Съеден был уже и салат, грелся чайник, обговорили все темы, которые обычно затрагивают женщины на таких междусобойчиках, когда слабо тренькнул колокольчик над входной дверью.
— Ты сиди, я пойду гляну, кто там по ночам шастает.
Иветта кивнула. Ольга Степановна вышла за прилавок. Вошедший — судя по голосу, мужчина средних лет — закупился спичками, лимонадом, хлебом и колбасой. Потом еще решил водки купить. Рассчитался и вновь звякнул колокольчик — покупатель ушел. Ольга вернулась с бутылкой вина:
— Это вроде как ответный подарок. Теперь я покупаю твое время, посидеть со мной до утра. После всех этих новостей как-то страшновато одной оставаться.
Иветта и Ольга уже прочно перешли на «ты», ржали над каким-то анекдотом. Иветту немного отпустили тиски безысходности и отчаяния. Под столом грудились три пустых винных бутылки. Безо всякого перехода от предыдущей смешной темы, Ольга начала сватать Зверевой Крягина:
— А чо ты кобенишься-то? Мужик молодой, перспективный. Здоровый, как лось. Тебе такого и надо.
— Зачем он мне?
— Вырастет Влад твой, свою жизнь устроит, с кем будешь чаи распивать по вечерам? Будешь, как я куковать? Ладно я, уже старая лошадь. А ты — молодая, красивая, вон готовишь вкусно. Да Крягин тебя на руках носить будет.
Иветта фыркнула от смеха:
— Ага, вот это точно будет. Силищи хватает. А зачем я-то ему? У него табун молодых где-нибудь.
Ольга засмеялась:
— Вот ты чудак-баба! Кто ж ему так приготовит-то? И мозг выносить не будет? Ты-то баба поди опытная, а те малолетки — чего они такого умеют, что ты не умеешь? У них мозгов по возрасту еще нет.
— Ты точно философ, Ольга Степановна!
— Ага, станешь тут философом. По вечерам, когда покупателей нет, а магазин не закроешь, хоть пляши на прилавке от одиночества. Поэтому говорю тебе, девка, хватай шанс этот, твой он.
— Крягин-то не в курсе, что он мой шанс. На кой-таки я ему?
— Опять — двадцать пять! Одинокий он, и ты не при мужике. Со стороны смотритесь вполне себе. Замуж тебе девка надо. Замуж! Для здоровья полезно. И Крягин при руках хороших будет. Ты его накорми разок — и он твой.
— Ну, мы кофе пили уже у нас дома.
— Кофе без ничего?
— Да, просто кофе. Но ему понравилось. По крайней мере, так сказал.
— Тем более. Если кофе твой хотя бы вполовину вкусный, как эти кексы, тогда все, можешь Крягина голыми руками брать. Такую горку мышц кормить, поди, нужно, да вкусненько!
Иветта снова запечалилась, вспомнив, почему и зачем она здесь. Разговор стих. И вновь забренчал колокольчик. Ольга вышла из подсобки.
— Какая-то полуночница за пельменями, хлебом и молоком явилась. Не шлялись бы по ночам, глядишь, и мне не пришлось бы тут торчать, — с этими словами Ольга поставила на стол еще бутылку вина.
— Ой, может быть, нам хватит?
— Да мы с тобой уже трезвые давно, а время детское. Только половина третьего.
Разлили, только приготовились выпить, как снова услышали звон колокольчика.
— Тьфу ты, черти, всю ночь покою не будет. Пойду, а то упрут чего-нибудь. Алкашня шляется.
Иветта ждала, задумчиво вертела в руках бокал с вином. Мысли расползались в разные стороны. И заявление Ольги, что они трезвы, как-то становилось не очень похожим на правду. Вспомнила ее слова о Крягине, а может, правда, попробовать на него, как на мужчину глянуть? Опять же, у мамы в группе был, а у нее кто попало не воспитывался. Даже если приходил ребеночек не совсем в адеквате, к выпуску из детского сада дите становилось совершенно готово к тяготам школьной жизни, да и не только школьной.
Вскоре Ольга вернулась. Встала в дверном проеме, бледная-бледная:
— Это он. Че делать-то?
— Кто он?
— Да тот мужик, со шрамом на лбу. Стоит, кепку в руках вертит, на лбище шрам этот лыбится. Так что если кепку-то с него снять, вполне он приметным становится.
У Иветты дрогнула щека.
— Если мы в полицию позвоним, а вдруг это не он?
— Да он, тебе говорю, он это.
— Блин, Крягин в отключке, наверное. Он таком состоянии из Развалин выполз! После того, каким мы его видели, завтра бы встать смог. Я сейчас ему сообщение отправлю. Это если вдруг что-то пойдет не так, чтоб хоть след оставить. Потом пойду за этим мужиком прослежу. А ты тут оставайся, если что — в опорняк позвонишь. Тебе все равно магазин бросать нельзя.
— Да ну его, магазин этот. Не пущу я тебя одну. Сейчас закроем и пойдем. Вдвоем-то не так страшно будет. А спорить будешь — он уйдет — и мы его не найдем.
Побледневшая и мигом протрезвевшая Зверева кивнула. Деваться-то некуда. Быстренько собрались, Ольга закрыла двери на ключ. И они вышли в ночь.
Долго бегали вокруг магазина, постепенно увеличивая радиус поисков. Но никого даже и близко похожего на того мужика со шрамом на лбу не нашлось. Вообще никакого мужика. Вообще даже никого. Пока собирались, этот невидимка исчез, словно его и не было никогда.
— Ты точно этого мужика видела? — Иветта остановилась отдышаться.
— Я поддатая, но не слепая же, — обиженно протянула Ольга.
— Прошляпили мы его похоже. Даже направления, даже примерно не знаем, куда он поперся. Реально Безликий. Как ты и говорила, вполне себе не дурак. Вжик и нету. А мы с тобой, две дуры пьяные, знаешь на кого сейчас были похожи?
Ольга вопросительно подняла брови. Иветта хохотнула — хмель все-таки еще не выветрился:
— Помнишь может, фильм был, давно. «Собака Баскервилей», что ли, назывался. Там друг известного сыщика и главное действующее лицо какого-то преступника беглого по болотам ночью ловили. И тоже вдатые были. Там еще мамин любимый актер играл, как, блин, там его... Потом может вспомню... Мы с тобой, как и они, оказались в совершенных дураках. Или в нашем случае, в дурах.
— Вот и не оказались. Он куда-то рядом нырнул, иначе мы бы его увидели. Вдалеке хотя бы. А тут, сама видишь, как в пустыне бродим. Никогошечки нет.
После озирания окрестностей стало как-то страшновато, одиноким женщинам не место на ночных улицах. Если, конечно, их промысел не связан с ночами и с улицами непосредственно. Не сговариваясь, развернулись и быстрым шагом отправились в сторону магазина. Вот теперь хмель окончательно выветрился, да и выпить больше не хотелось. Наступило неизбежное похмелье. Заварили чаю и, жадно прихлебывая, быстро опустошили кружки. Ольга сказала, что надо окончательно вытрезвляться, заварила еще чаю.
— Ты же сегодня вроде в школу собиралась, с директором и родителями остальных мальчиков встречаться.
— Точно, совсем вылетело из головы. И как я теперь такая к ним явлюсь? С перегарищем?
— Сейчас мы тебя подлечим. Не тарахти, — Ольга заварила лапшу быстрого приготовления, покрошила туда еще полкубика какого-то бульонного. От одного вида этого варева Иветту передернуло:
— Я не ем такие вещи.
— Сегодня придется съесть. Давай, не разглагольствуй, жуй. Потом дома еще чего-нибудь закинешь. То, что ты обычно ешь. Сейчас перекусим, я магазин закрою — уже точно никто не придет. Даже самые оголодавшие в это время спят. Завтра сменщица выходит. Я отсыпаться пойду. И ты топай домой. Часика три-четыре поспи, потом плотный завтрак, горячая ванна — и будешь огурец. А Крягину позвони, — подмигнула заговорщицки.
— Ладно, попробую. Мне ему все равно звонить надо. Ты, если этого мужика увидишь, наберешь мне?
— Наберу, наберу, тебе или Крягину. Кому-нибудь.

Глава 20.
Сны. Ралдугина.

В квартире не слышно ни соседей, ни звуков с улицы. Темно повсюду. Лишь в детской горит ночник, отбрасывая неяркий прямоугольник света в коридор. В соседней комнате спит женщина. Воздух напоен резким запахом спирта. Несвежее постельное белье скомкано, одеяло скручено узлами, подушка в посеревшей наволочке валяется на полу. Женщина ворочается, пытаясь выбраться из крепких объятий своих беспокойных сновидений. Но наваждение сильнее ее, затягивает все глубже и глубже.
Едва слышно щелкает входная дверь. Вошедший в квартиру почти бесшумно входит в комнату, ставит что-то на пол, садится рядом со спящей на кровать, гладит прохладными пальцами опухшую щеку и бормочет тихонько себе под нос: «Ты, дорогуша, меня сама вынудила. Смела больно стала, с чего это осмелела-то? Вспомнила, какой раньше была, что ли? Забудь, забудь. Все твое прошлое — прошло. Теперь ты только моя. Вот малец твой исчезнет и ты уже не отвертишься. Никто нам больше не помешает. Никакие твои родители, никакой твой муж. Зачем они тебе? У тебя теперь есть я, всегда был, только ты терялась». Бормочет что-то еще, снова и снова гладит спящую по лицу. Женщина беспокойно ворочается, стараясь избежать этой неприятной для нее ласки, уходит в сон еще глубже, и перестает совершенно реагировать на происходящее здесь, в этой спальне. Не пытается больше покинуть свои сны.
Снится ей счастливая давность. Та давность, когда ее дорогие живы. Все живы. И мама, и папа, и Миша. Ждут ее на даче. Она приезжает на такси. Выходит из машины, спотыкается, едва не падает. Муж успевает вовремя ее подхватить:
— Не ушиблась, солнце мое? — сердце замирает, хочется навеки остановить этот момент.
— Нет, — и глаза в глаза, взгляд отвести — равносильно смерти, наглядеться, запомнить все.
Мама кричит с веранды:
— Дети, идемте, шашлык сейчас будет готов. Доча, ты овощи привезла?
— Привезла!
Таксист протягивает Мише большущий пакет с покупками, получает расчет и уезжает. И где-то этого таксиста спящая уже видела. Спящая идет за мужем, с тоской оглядываясь вокруг. Даже в этом счастливом сне она помнит о необратимости. Спящая крепко сжимает в руках маленькую сумочку. В этой сумочке — подарок для ее дорогих — там лежит ее тест на беременность. Положительный. С двумя полосками. Обнимает маму, папу, с наслаждением и тоской вдыхая их такой родной запах. Из-за дома пахнет костром и шашлыком — ни с чем не перепутаешь. Спящая старается крепко-накрепко впечатать в память все окружающее. Семья подходит к деревянному столу, стоящему под старой яблоней, с которой снежно-розовым вихрем облетают лепестки. Стол накрыт, не хватает лишь овощей и мяса. Спящая забирает пакет у мужа, протягивает его матери. Пакет рвется, крепкие красные помидоры рассыпаются по дорожкам. Касаясь земли, лопаются. Вместо помидорных внутренностей кишмя кишат черви. Помидоры моментально сгнивают и пропадают из виду, впитавшись в осклизлую могильную землю.
Ощущение безысходности становится все более гнетущим. Над мангалом колдует какой-то человек. Папа рассказывает, что этот человек — шашлычник-волшебник, прославившийся на всех окрестных дачах. Приготовленное им мясо — просто сказочное. Спящая внимательно разглядывает этого волшебника, в нем видит тоже что-то смутно знакомое, как и в таксисте. Он поворачивается, подходит ближе — под белым поварским колпаком — пустота, лишь плавает улыбка, как у Чеширского кота (персонаж сказки Л.Кэролла «Алиса в стране чудес»). Она оглядывается... и все, снова нет ее дорогих. Безысходность наступила и отступила, нет в ней больше необходимости. Все уже произошло. Ее дорогие лежат на столе под цветущей яблоней. Головы возлегают на блюдах, скорбно прикрыв посиневшие веки, на щеках следы крови, ссадины и царапины. А все остальное — тот самый сказочный шашлык, шипящее, благоухающее специями мясо. От одного аромата голова закружится. И она кружится, голова, только теперь от крайнего ужаса. Спящая пытается бежать, но ноги вязнут в могильной земле и она падает, все-таки падает...
Юлия Ивановна проснулась, открывает глаза. В комнате по-прежнему ночь. Тишина, не слышно звуков ни с улицы, ни от соседей. Ее мучит жажда. Она понимает, что в комнате — одна. Выходит в коридор, шепотом зовет: «Жоржи, ты где?». Никто не отвечает. Юлия Ивановна идет в кухню. Жадно пьет степлившуюся воду прямо из кувшина. Недоуменно разглядывает часы, которые показывают половину четвертого. Идет обратно в спальню, размеренно шлепая подошвами тапок. Ощущение безысходности почему-то не оставило ее и в этой реальности. Хочется думать, что и это — сон. Не может Юлька-снегурочка превратиться в такую высохшую усталую похмельную тетку. Вошла в прямоугольник света ночника из детской, постояла немного, покачиваясь. Потом, решившись, вошла. И обомлела. В детской все было на местах, все было в порядке. Стояло рядом с кроватью инвалидное кресло, лежала на постели полупустая бутылка с водой. Неярко горел ночник, на прикроватном столике лежали чистые листы бумаги и карандаши. Все было. Только хозяина комнаты не было. Юлия Ивановна закрыла, потом открыла глаза, больно ущипнула себя за руку. Закрыла лицо. Застонала от боли — одна щека словно лопнула, ударилась обо что вчера, что ли? Вчерашний вечер словно в тумане. Сейчас же и от боли ничего не изменилось. Теперь пропал и он, ее маленький спаситель, ее кровиночка. То, ради чего она жила все эти годы. Помутилось в голове. Подступили непрошеные рыдания. Хотелось кричать в голос, разбить что-то, бежать, искать ее дорогого мальчика. Обрывком мысли мелькнуло, что надо бы позвонить Жоржи, в полицию, наконец, этой Зверевой, которая встретилась с объявлениями о пропаже сына. В голове — сумбур — Зверева? Зверева? Интересно, а как зовут-то ее? Иветта, вроде? Та ли это Иветта из далекого прошлого, чья корзина помогла когда-то? Зачем это вспомнилось? К чему? Мысли суетились, натыкались друг на друга, но ничего хорошего в голову не приходило. От страха затошнило, комната завертелась перед глазами.
Юлия обессиленно присела на постель сына, зарылась лицом в подушку, вдыхая родной запах. Руки нашарили что-то под подушкой. Достала — блокнот. Автоматически открыла его и ахнула. Она знала, что ее мальчик талантлив, что он достаточно хорошо рисует. Но это! Эти рисунки пугали и будоражили. Все выполнены в красном цвете, разница лишь в оттенках. На рисунках танцевали смешные мыши; странный мальчик без рта и без ноги, с культи капли крови сочатся; ужасный гном с топором в одной руке и отрубленной ногой безротого мальчика в другой; ведро с какой-то темной жижей, очень похожей на кровь; стекающие красные капли со стен этой странной комнаты. Рисунки очень похожи на части одного какого-то целого, им даже присвоены порядковые номера. Следующий цикл рисунков изображал прогулку в осеннем парке, в небе парят стаи птиц, очень схожихс птеродактилями своими здоровущими клювами и широкими крыльями. А потом с веток деревьев спускаются огромные пугающие пауки, нападают на одинокого мальчика и убивают его. На последнем рисунке лежит маленькое бездыханное тело, крепко-накрепко замотанное в паутину. Еще был снеговик, пьющий кровь из детского горла; мужские сильные руки разрезающие обескровленного мальчика на кубики вместе с прозрачным льдом, на котором лежит жертва. Самый последний рисунок как-то странно перекликался с ее нынешним сном, от которого до сих пор потрясывало, даже несмотря на страшные события, что происходили с ней сейчас, наяву. На этом рисунке девочки с остро заточенными зубами кромсали еще живого мальчика на куски для маринования, неподалеку стоял мангал. И стих какой-то странный, про цепи. Это Рикат свое кресло цепями называл? Рикат прикован к креслу?
Юлия еще раз внимательно пересмотрела рисунки. В самом низу последнего рисунка обнаружилась едва заметная надпись простым карандашом: «Дядя Жора?». И все, дальше блокнот был пуст. Лежал в самом конце чистый едва влажный листик. Юлия Ивановна пожала плечами, встряхнулась. Хватит сидеть и ждать, что все само собой разрешится. Спросонья подумалось, это Жоржи вынес мальчика на руках подышать ночным воздухом. Ага. Вынес. Жоржи. Можно подумать они вот друзья, прям не разлей вода. Жоржи мальчика сначала пытался как-то к себе расположить, но Рикат не захотел этой дружбы, и все мороженки-пироженки-подарки не возымели своего действия. А она-то, дура, конечно надеялась, что Рик оттает потом, увидев, как нужен им все-таки мужик в доме. Дура, дура. Ее споили, как малолетку какую. Уже седина в волосах давно, а соображаем-то под градусом не ахти как. Тьфу. Надо в полицию звонить, пропажу объявлять. И все-таки с надеждой смотрела на входную дверь. А ну как, сейчас откроется и появятся они вдвоем, смеющиеся над какой-то шуткой. Но дверь не открылась. Снова она будто вернулась в тот кошмар, когда разбились ее дорогие. Словно она вернулась в то время. И это ощущение дежа вю ощущалось так ярко, что она просидела еще какое-то время, ожидая тот самый тревожный звонок, тупо глядя на телефон...
Телефон притулился в прихожей на верхней полочке. Звонить ей обычно было некому, им тоже никто особо не звонил. Стащила аппарат вниз — он весь пыльный, попыталась вспомнить, когда последний раз пользовалась — и не вспомнила. Да и уборкой в последнее время как-то не увлекалась. Подняла трубку. И здесь тишина. Подергала шнур, понажимала на кнопки — все та же тишина. Отключили за неуплату, наверное. Кинулась искать мобильный телефон, обшарила все вокруг — нет. Странно. Нет ни Жоржика, ни мальчика, ни телефонов. А! У Рика же на ноутбуке интернет. Можно попробовать оттуда связаться. Но не было и компа, похититель совсем не дурак. И как она не хватилась ноута раньше?! Хотя Рик его обычно прятал, все время в разные места, не мудрено, что внимания не обратила. Руки тряслись все сильнее, голова кружилась, все время бросало то в жар, то в холод. Тянуло выпить, и срочно. Полстаканчика всего-то. А потом будить соседей, чтобы от них звонить в полицию. Ну и что, будет водкой попахивать. Можно закусить чем, или зубы почистить.
Обыскала всю кухню — пусто, бутылки пустые. Нигде ни граммулечки. В зале и быть не может. В спальне. Может, в спальне? Иногда они брали недопитое с собой, чтобы в случае особо жуткого похмелья здоровье поправить, не вставая с постели. Точно! Вот стоит почти полная бутылка возле кровати. Странно только, не помнит она этой бутылки вообще. Хотя, вчера она так перебрала лишнего, даже и как до спальни добиралась — не помнит; как лицом приложилась и обо что — не помнит. Может Жоржи оставил перед своим таинственным исчезновением. Открыла бутылку, оглянулась в поисках стакана, не нашла. А, была не была, приложилась к горлышку, вливая в себя живительную жидкость. Ахнула, до чего хорошо пошла. Оторвалась, потом решила еще немного, еще немного. В бутылке оставалось чуть больше половины, когда Юлия Ивановна смогла остановиться. Сглотнула слюну, глядя на остатки водки. Нет, пока нельзя. Вообще нельзя сейчас. Добралась, уже заметно пошатываясь, до кухни. Закусила коркой, нашедшейся в хлебнице. Поставила бутылку на стол, села. Голова вроде прояснилась, но потом реальность стала меркнуть и пропадать. Приходилось с трудом разлеплять отяжелевшие веки. Руки сами тянулись к спасительной жидкости, так хотелось забыть все, что случилось. Заставляя опрокинуть в себя остатки огненной воды и уснуть вновь. Спать и видеть сны, в которых живы ее дорогие, к которым теперь, наверное, присоединится и Рикат. Наверное... Положила голову на руки, облокотившись на стол. Глаза закрывались, утягивало в сон... Минуточку только дремануть... Тишина давила на слух, полумрак на глаза... Всего-то уснуть и забыть все... Уже начало что-то снится, как где-то вдалеке Юлия Ивановна услыхала нечто, так похожее на крик: «Мама! Помоги! Спаси нас!». Ее словно подбросило. Она вскочила, схватила ненавистную бутылку за горлышко и швырнула об стену. Хрустким дождем посыпались стеклянные брызги, резко запахло спиртом. Непрошеное воспоминание затуманило разум: она разбила бутылку, осколком распоров руку, а Рикат обрабатывает ей рану. Словно пламенем прочистило голову, кинулась в спальню, надела халат, подбежала к двери, решив разбудить-таки соседей. И дверь открылась.
Но вошел лишь Жоржик. Риката с ним не было.
— Жорж, ты где был? Не знаешь, где мальчик? Я проснулась, а Риката нет. И тебя нет, —затараторила, отгоняя подступающие слезы. Вцепилась в куртку, не оторвать.
— Меня на работу вызывали, трубу прорвало, я воду закрывать ходил.
— Мобильник мой не видел? Собралась в полицию звонить, не нашла. И я просила тебя за городской телефон заплатить, ты забыл? Рик же сам не мог...
— Что ты, дурочка, делать собралась? В полицию звонить? Они придут, а от тебя водярой разит, хоть закусывай, — Жорж развязно хохотнул.
— А что делать-то?
— Спать ложись. Проспишься, утром и решим, что и как.
— Да не могу я уснуть! Ты не понимаешь?! Он не сам же исчез! Без коляски! Он по квартире-то на руках не очень передвигается! Куда ему на улицу? — Юлю трясло.
— Что ты на меня-то орешь? Я без понятия, куда твой пацан девался.
— Так помоги мне! Помоги мне найти МОЕГО пацана! — Юлия уже и вправду кричала, стараясь выплеснуть весь свой страх.
— А давай-ка я лучше тебе уснуть помогу, — мужчина ухмыльнулся, пытаясь залезть под тонкий халатик.
— Отстань! Отпусти! Я закричу! — угрозы поначалу возымели действие и ее отпустили. Юлия Ивановна пытаясь успокоиться, схватила кувшин с водой и отпила, жадно глотая теплую воду. Водка как-то странно действовала, эйфория снова пыталась вернуться подозрительно быстро и пить хотелось. Жорж вышел из кухни, снял куртку, аккуратно повесил на вешалку в прихожей. Запахло чем-то смутно знакомым. Юлия Ивановна отвернулась, чтобы набрать в кувшин воды. Когда повернулась — было уже поздно. Рот и нос ее закрыла вонючая тряпица, пропитанная какой-то дрянью. Дрянь эта подействовала мгновенно, отключив сознание и все двигательные функции. Женщина тряпкой свалилась бы на пол, но Жорж умело подхватил ее на руки и утащил в спальню. Бросил на кровать и забормотал, пытаясь развязать крепко затянутый узел пояса халата: «Говорю тебе, что ты — моя, значит, моя. Нечего тут вырываться, дурочка ты. Не отдам я тебя никому. Моя ты, моя. Упустил тебя раз, так я же не дурак, силой и смертью теперь будешь привязана ко мне навсегда, до самой смерти. А уж чьей — твоей или моей, это мы посмотрим. Лишние остальные, лишние». Бормотал какие-то еще избитые фразочки, словно в плохом кино. Снятом лишь для него.

Глава 21.
Ралдугина.

Юлия проснулась от дикой головной боли, щеку саднило, в горле першило, руки затекли, дышать трудно. Заболеваю, что ли? Попыталась встать — не получилось. Дернула руки вниз — вот оно что, привязаны к спинке кровати. Ноги разведены в стороны и тоже привязаны. Рот заклеен липкой лентой. Блин. Вспомнила ночь и накатила тошнота. Она словно измазалась липкой грязью. Все тело ломило. Вот так, значит. Докатились до таких вот отношений. Рикат пропал, а она в заложницах. И, похоже, в сексуальных игрушках у этого гада. До чего дошло! Как же так? Опять подступила тошнота, перед глазами поплыли красные круги. Блин. Что же делать-то? Надо от этих веревок освободиться... Крутилась, вертелась до полного изнеможения, даже запыхалась. Едва отдышавшись, снова начала дергать веревки. В голове словно тикали часы. Тик-так, тик-так. Уходит твое время, уходит твоя жизнь. Прости, прощай, ничего не обещай. Изрядно ободрав запястье, удалось-таки освободить левую руку. Благо, спинка кроватная оказалась не очень прочной, один из прутьев согнулся от отчаянных попыток, и узел соскользнул. Но завязана веревка так прочно, пришлось повозиться, чтобы развязаться. Сорвала пару ногтей, пальцы дергало от боли. Ощущение тиканья от всей этой возни усилилось, часы уже грохотали. Голова болела так, что хоть кричи. Рывком сорвала скотч с лица, вскрикнув от боли. Проскользнула глупая мысль, что эпиляция усиков теперь не понадобится.
Последний узел оказался самым трудным — попробуй развяжи, когда пальцы кровоточат, с запястья содрана кожа и тошнота не прекращается. Едва успела добежать до ванной комнаты, и Юлию вырвало. Она сидела на холодном полу возле унитаза и клялась себе всем, что только было в ее жизни дорогого, что не уйдет Жорж от расплаты. Не уйдет ее бывший возлюбленный от кары. А уж как наказать — она постарается придумать. За себя, за то, во что она превратила свою жизнь с его деятельной помощью. Решив не обращаться за помощью к слугам закона, включила душ, заползла под колючие струи воды. Слезы текли сами по себе, казалось, что вся она покрыта какой-то липкой слизью, которую жизненно необходимо смыть. Хотелось сидеть так, тупо уставившись в стену и не двигаться никогда больше. Пока не иссякнет вода или пока не придет смерть. Но Рикат! Рикат в опасности и ждет помощи! Мысль пришла и больше не покидала, застучала в висках: «Надо бежать, надо бежать, помочь, помочь»!
На все еще подламывающихся ногах выбралась из ванны, кое-как вытерлась. Расчесывая влажные волосы, Юлия поглядела на себя в зеркало и поразилась. Страшная ночь словно смыла с лица годы. Из зеркала на нее смотрела от силы тридцатилетняя женщина. Под глазами синева, придающая лицу трагичности, одна щека все еще припухла после той «ласки», что досталась от «героя-любовничка» за слишком вольные шутки в его сторону — вспомнила, что не ударялась она, а ударил он. Сволочь. Дернула головой, отгоняя мрачные мысли. Тик-так, тик-так. Пора, пора, пора бежать. Но куда? Потом, это потом, сейчас главное — отсюда. На ходу выпила соку, съела бутерброд из полузасохшего хлеба и твердющей колбасы, яблоко. Выпила горячего чая, обжигаясь, уже практически собираясь выходить. В сумку скидала все деньги, которые нашла, жалкие остатки украшений, оставшиеся от прежней Юльки-снегурочки, документы. Не покидало ощущение, что сюда она вернется или очень не скоро или же не вернется совсем.
Сейчас ее вел холодный разум, отсеяв все посторонние чувства и эмоции. Надо было уходить отсюда. В любой момент может вернуться ее мучитель. Ее «давний знакомец», ее первый любовник, Георгий, мать его, Львович Крыков. Встреченный на беду в тот памятный день, когда ей стало так нестерпимо плохо, что если бы попалась на глаза бродячая собака с тоской в глазах, она привела бы и пса. Юлию сейчас трясло с похмелья, и от той дряни, которой Жорж ее усыпил. Нашла таблетку от головной боли — вроде должна помочь. На зеркале в прихожей какая-то надпись. Вот мразь! Ее единственной помадой через все зеркало: «Ты моя! Остальные все — лишние!». Потянулась за ключами, что всегда висели в прихожке на крючке. Пусто. Гад, сволочь. Все предусмотрел, да? Закрыл ее и можно не беспокоиться, да? Но он не знал, что в комнате у Риката лежат на всякий очень крайний случай запасные ключи. Как была, обутая, одетая, поспешила в детскую, привстала на носочки, даже кончик языка от усердия высунула. На задней стенке шкафа они с Рикатом давным-давно вкрутили шуруп. На всякий случай. Там-то и висели ключи от вожделенной свободы. Для пущей надежности еще и скотчем закрепили, чтобы ключи не свалились куда-нибудь в пыльное небытие за шкафом. Ухмыльнувшись угрюмо, выругалась крепко в пустоту. Погладила подушку сына, поправила одеяло. Забрала его блокнот с теми красными запоминающимися рисунками, прошептав себе, что они обязательно встретятся. И вышла из квартиры.
Отойдя от дома на безопасное, по ее мнению, расстояние, Юлия присела на скамейку возле какого-то подъезда. Надо придумать какой-никакой план, не ходить же кругами по району. Или все-таки в полицию? Про изнасилование не говорить, она сама с этим разберется. Но нет, там же Сомов. Еще один знакомец из прошлой жизни. Он как-то научился читать ее, а может и не только ее, мысли по лицу. Вот уж спасибочки. Те мысли, что бродили в голове в этот самый момент — их надо тщательно скрывать даже от обычных людей, не только от полицейских. Про мальчика рассказать... Но одно без другого никак не получится. Поэтому — нет, нет и нет. Сама справлялась, вот и теперь справится. Хватит, вон, Жорж же, типа, тоже помогать пришел. Помощничек. Слезы подступили к припухшим глазам. Горло пересохло. Надо бы водички купить. Впереди и справа высилась громада какого-то полуразрушенного дома. А, точно, это же те самые пресловутые Развалины. Юлия много о них слышала, но так близко не оказывалась ни разу. Развалины давили своей громадой. Закончится все, если закончится все, как бы хотелось, надо прогуляться с Рикатом сюда, посмотреть какова эта громадина вблизи. Пошла искать продуктовый магазин. Было около девяти утра и где-нибудь уже должна идти торговля.
Неподалеку как раз открывался «Светлячок». И ура! Там был достаточный выбор всякой воды. Вдоволь напившись колючей от газа прохладной минералки, Юлия решительно направилась к школе, в которой работал Жорж. Да, точно. Надо пойти туда, пригрозить ему разоблачением, сказать, чтобы убирался из их жизни, забрать Риката, если этот гад конченный так пошутить решил. Выкрал мальчика и в школу его утащил, наказать ее хочет, за непослушание. Криво усмехнувшись, она вспомнила полупьяный бубнеж Жоржа про то, как его ценят в школе, как директор поручает самые ответственные поручения ему. Скулы свело, как от оскомины. Сплюнула, воровато оглянулась — вроде же приличная дама не может вот так плеваться на улице. Но полегчало. То ли от воды, то ли от плевка. Когда оглядывалась, заметила, как к магазину подходит крепкий такой мужик — мускулистый, высокий, качок, наверное. Мужик нерешительно покрутился возле двери, потом надумав, все-таки вошел.
Узнала на вахте, что Крыков Георгий Львович тут работает, и сегодня вроде пришел. Но куда сейчас отправился — изрядно помятый вахтер в скомканной форме с наводящей «страх» надписью «Охрана» сообщить не смог. Милостиво разрешил спуститься в подвал, где находилось непосредственно рабочее место уважаемого Крыкова. Ралдугина шла по школьным коридорам, сердце невольно сжималось — это та самая школа, в которой очень хотел учиться Рикат, и в которую его не взяли. На перемене ученики носились по коридорам, игнорируя окрики дежурных и учителей. Не самые послушные дети. Вспомнились собственные школьные годы, и та самая контрольная, которая изменила ее жизнь. Встреча с тогда еще Гориком, смотревшим на нее как на самое чудное существо, возникшее в его жизни. Вспомнилась та самая гроза... И тут же запретила себе вспоминать все это. Ни к чему. Она должна быть собранной, жесткой и, если придется — жестокой. Она будет диктовать правила. И если Георгий, мать его, Львович похитил ее мальчика для того, чтобы управлять ею — так вот нет. Она сможет его шантажировать тем, что вчера он сотворил. Она теперь много, что может.
Проходя мимо небольшого коридорчика, Юлия заметила там группку людей — понурых, мрачных, с потухшими взорами. Перед ними стояла, судя по всему, директор, и — вот так неожиданность — снова она, Зверева! Они обсуждали негромко что-то, и как бы Юлия ни прислушивалась, она ничего не услышала. В памяти всплыл и пропал блокнот Риката с красными рисунками... Подождать Звереву или идти дальше? А ладно. Главное, найти Риката, остальное — потом. Если повезет, на обратном пути со Зверевой пообщается, а нет — так нет. Нашла ли она своего мальчика? Ралдугина уже почти вышла из поля зрения почтенного собрания, когда Зверева посмотрела на нее. Они увидели друг друга. Ралдугина подняла в приветствии руку, слабо улыбнулась и завернула за угол. Иветта остолбенело воззрилась на то место, где вот только что стояла Юлия. Точно, это же — Иволгина, тьфу, Ралдугина. Что-то подозрительно часто они стали встречаться. Что делает Ралдугина в школе? Директор вопросительно взглянула на внезапно смолкнувшую Иветту.
— Ой, простите, давнюю знакомую увидела. На чем мы остановились?
Впустую посовещавшись еще минут сорок, ни к какому решению толком и не пришли. Родители мальчиков, которые пропали достаточно давно, были слишком подавлены, чтобы предлагать какие-то варианты совместных действий. Они уже отчаялись и опустили руки, считая, что своих детей они уже никогда не увидят. Хотя времени прошло не так уж много. Странные люди. Пара истеричных мамашек еще и принялась всячески честить Звереву за то, что она беспокоит души их детей. Иветта на это лишь пожала плечами, сама периодически впадала в отчаяние. Договорились держать друг друга в курсе новостей, расстались. Иветта с директором прощались возле стойки вахтера-охранника, когда тот поинтересовался у директора, не отправляла ли она с поручениями Георгия Львовича.
— А что, он пропадал? Я его с утра видела. — Недоуменно подняла тщательно ухоженные брови директор.
— Дык и я говорю, что вроде был. А дамочка эта насела, где да где. Я ее в подвал отправил.
Иветта встряхнулась:
— Что за дамочка?
Вахтер узнаваемо описал Ралдугину. Значит, это точно была она.
— А что за подвал, куда она пошла?
— Дык там Крыков чинит, если что сломается, там у него всякий инструментарий, — последнее слово произнес с придыханием, видимо очень нравилось вахтеру это словечко.
— Варвара Сергеевна, можно я в подвал спущусь? Если это та дама, про которую я думаю, мы с ней уже сто лет не виделись и есть о чем поговорить.
— Хорошо, хорошо. Идите. Удачи вам в ваших поисках.
Иветта заспешила по следу Ралдугиной, какое-то чутье вело ее безошибочно, словно следопыта по следу. Вот и подвал. Зверева спустилась вниз по чисто вымытым, пахнущим неведомыми химикатами ступеням. В подвале и вправду оказался целый стенд с аккуратно развешанными различными инструментами, стояли какие-то небольшие станки, тиски и всякая другая незнакомая штука. Стены обшиты светлыми досками, пахло машинным маслом, раскаленным металлом, ацетоном, еще чем-то смутно знакомым. Покричала, даже несколько раз прошлась по комнате, вдруг отсюда выход еще есть. Но никого не было. И Ралдугиной не было, которая вроде бы сюда направлялась. Странно. Разминулись, что ли. Вахтер не заметил, как Ралдугина ушла? Жаль, очень жаль, Иветте почему-то казалось, что им необходимо поговорить.

Глава 22 
Крягин. Зверева.
В кармане зазвонил телефон. Крягин. Проснулся, бедолага.
— Иветта Анатольевна, здравствуйте. Мы можем встретиться?
— Да, конечно. Если удобно, я могу подойти к вам в участок.
Крягин замялся:
— Видите ли, я сегодня на работу не пойду. Отгул у меня. Если не напугаетесь моей холостяцкой берлоги, прошу ко мне. Или в «Светлячке» встретимся — я сейчас там.
В трубке что-то подозрительно захрипело. Все-таки подвал, удивительно, что вообще дозвонился. И, словно в ответ на ее мысли, связь пропала.
Ничего и никого здесь нет, в подвале работает какой-то редкостный аккуратист и перфекционист, вот и ура ему. А Ралдугина, наверное, через другой выход ушла. Иветта поднялась наверх, попрощалась с вахтером, вышла из школы и тогда только решила перезвонить Сергею Николаевичу. Он ответил сразу, ждал, наверное, уставившись на телефон.
— Здравствуйте еще раз. Я вашей берлоги не боюсь. Только я не завтракала еще. Угостите завтраком, зайду. Или лучше вы к нам?
Крягин снова замялся:
— Видите ли, вы же в курсе, эээ. Какой я вчера был.
— Ах да. Точно!
— Так что готовить не в состоянии. И раньше-то особыми навыками не отличался, а сегодня и вовсе. В Развалинах такую дрянь ко столу подают, не поверите. Вместо еды причем. В «Светлячке» сижу, уже час, наверное. Думал, вас там встретить. Ольги Степановны сегодня нет. Марина работает, сменщица ее. Разрешила чай попить у них.
Иветта усмехнулась. Он готовить не в состоянии, а она не факт, что есть в состоянии будет. Особенно после Ольгиной лапшички.
Едва добравшись до дома, Иветта рухнула на диванчик, не раздеваясь, и спала в полном отрубе — даже отчаяние отступило. Поспать удалось часа четыре. Пока не зазвонил телефон. И директор не напомнила, что встреча с родителями состоится минут через сорок. Подскочила, в рекордное время привела себя в более-менее приличный вид. Попыталась хоть соку выпить — в горло не лезло. Раза три зубы почистила и побежала в школу. Так что состояние с Крягиным у них, похоже, одинаковое.
— Хорошо, ждите меня там. Я сейчас зайду.
От школы до «Светлячка» оказалось минут пять ходу. Вот почему мальчишки и девчонки из 49-ой сюда на переменах бегали. Самый близкий магазин. Странно только, что в нем спиртное и сигареты продают. Вроде нельзя на таком близком расстоянии от школы. Хотя вот это вообще не ее дело. Особенно сейчас. И так часики тикают все громче, и надежда на благоприятный исход ее поисков начинает потихоньку угасать. Надо очень постараться и очень поторопиться. Ох, как не вовремя и она, и Крягин решили расслабиться. День можно считать потерянным — встреча с родителями ничего не дала, в школе вроде тоже ничего подозрительного не нашлось. Никаких зацепок, как говорят всякие товарищи-детективы в фильмах и книгах. Ольга не звонит. Отсыпается, наверное. Хоть у кого-то день удался.
Крягин сидел в торговом зале рядом с прилавком. В магазине было послеобеденное затишье, сердобольная Марина вынесла Сергею стул. Крягин откровенно маялся, сжимая в крепких ладонях кружку с горячим чаем. Марина оказалась разбитной бабенкой неопределенного возраста, безуспешно пыталась развлечь «господина полицейского» интересной беседой, которая могла закончиться совместным приятным времяпровождением. Марина давно уже развелась, детей не случилось, и в своем последнем приступе молодости спешила нагуляться, чтобы на старости и пенсии не скучно соседкам по лавочке рассказывать, как повеселилась. Но тут ей не светило, вот точно — с Крягиным. Иветта, увидев в окно Крягина в таком щекотливом, так сказать, положении, поспешила войти. Колокольчик тонко дзенькнул, и Крягина словно подменили. Если до прихода Зверевой он не скрывал своего тягостного состояния, то сейчас будто подтянулся, глаза заблестели, грудь — колесом. Продавец с первого взгляда невзлюбила эту «барышню», вошедшую в дверь. Марина поджала губы, но спросила вежливо, а вдруг покупательница:
— Что-то хотели?
Иветта про себя улыбнулась, ее всегда умиляли такие вопросы от продавцов в любых магазинах, от забегаловок до элитных бутиков. Всегда подмывало сострить как-нибудь, хотя знала, что у человека работа такая.
— Спасибо, я вот за этим господином.
Марина насупилась. Понятно, она бы этого «господина» при себе оставила. Крягин поднялся, в очередной раз поражая своими габаритами. Изобразил благодарную улыбку, включил свое обаяние на полную:
— Мариночка, вы меня спасли своим чудным чаем. Я еще как-нибудь забегу к вам?
И все, Мариночка поплыла, Мариночка поверила, что впорхнувшая в магазин дама — это только по работе, она, может, даже и начальство какое, а уж с начальством-то какие романы. Иветта хмыкнула про себя, до чего же мы, дамский род наш, любим обманываться...
Когда вышли из магазина, Крягин смущенно крякнул и также смущенно заулыбался, глядя в сторону Развалин:
— Я вчера совсем несносно вел себя?
— Не, вы не успели, вас сержанты утащили быстренько в машину. Они себе спины не посрывали, вы же немаленький такой дяденька?
— Не знаю, я только шефу позвонил, сказал, что буду зацепку отрабатывать, а что там сержанты, не знаю. Потом с ними сочтемся как-нибудь.
— Вот это теперь как называется — зацепку отрабатывать, вы же вроде в отгуле? — ехидно прокомментировала, не удержалась, Зверева.
— Ну, Иветта Анатольевна, — загудел Крягин.
— Да ладно. Все мы не ангелы. Мы с Ольгой Степановной вчера тоже неплохо в засаде, так сказать, посидели.
— В смысле?
— В самом прямом, — Иветта рассказала о своих ночных приключениях.
Крягин вытаращил глаза от удивления:
— А я думал, что вы не пьете, — и покраснел, как рак вареный или роза майская, смотря с чем сравнивать.
— Ну да, не пью, не ем, питаюсь росой, а после такого «обильного» питания и в туалет не хожу. И еще вы подозревали, что я не моюсь, просто не мараюсь, да? — Сделала «страшные» глаза.
Крягин уже не покраснел, а как-то побурел, даже глаза не поднимал.
— Ох, Сергей Николаевич, Сергей Николаевич, такой большой, а всему верите... Пойдем лечиться. Тут неподалеку есть отличное кафе, мы там с Владом изредка посиживали. Я вас угощу, если вы не против того, что дама платит?
Крягин нашел в себе силы кивнуть.
— Головушка болит? — снова не удержалась Иветта.
Снова кивок и молчание. Зверева выудила таблетку из сумки и бутылку минералки.
— Задолжаете вы мне однако. За заботу мою. И со мной придется как-нибудь счесться.
Тут уж Крягин не удержался, глаза поднял, увидел, что Иветта его откровенно дразнит, через силу ухмыльнулся, и они отправились поправлять здоровье.
— Только счет пополам.
— Да ладно вам, сколько нынче полицейские зарабатывают?
— Нормально они зарабатывают.
— Хотя да, ваши телеса травкой не прокормишь. Мяско надо и побольше.
— Ох и язва же вы, Иветта Анатольевна.
— Странно прозвучало — «язва вы». Может на «ты» перейдем, а отчества оставим для официоза?
— Согласен.
Сидя за порцией горячей, очень острой и очень вкусной солянки, и Крягин, и Зверева чувствовали, как легчает, как их похмельные головушки просветляются и начинают лучше соображать. Большой чайник зеленого чая — и вот можно думать, и планировать дальнейшие действия, которые до этого момента виделись, как в тумане. Иветта рассказала о встрече в школе с родителями, об увиденной мельком Иволгиной-Ралдугиной.
— Побегала ты с утра, обскакала меня.
— Если бы не директриса, я спала бы, наверное до сих пор, а потом страдала от головной боли, как и ты. Ольга вон молчит пока, дрыхнет скорее всего.
— С родителями как прошло?
— Да никак. Они уже забросили все поиски, на твоих коллег только надежда осталась. Живыми мальчиков увидеть никто не ожидает.
— Наши ищут. Но до сей поры ничего не было, даже крохотной зацепочки.
У Иветты какая-то мысль никак не могла оформиться в связное предложение. Чувствовалось, что нечто важное, очень нужное. Рассказала, как они с Ольгой Степановной кинулись того мужика со шрамом, который ночью зашел, преследовать.
— Вот вы безбашенные. Ночь же!
— Подумаешь ночь, ты бы видел эту погоню. Мужик перепугался таких преследователей, —Иветта фыркнула так, что чуть не подавилась чаем.
— А это точно тот самый мужик был?
— Ольга говорит, что точно. Шрам же! Но мы вышли, а на улицах совершенно пусто. Понимаешь, никого, вообще никого не было.
— Редкость, но бывает. Хорошо все-таки, что вы не нарвались на этого мужика. Если это подозреваемый, он очень опасен. Сами не суйтесь к нему. Похоже, он достаточно силен, имеет глубокие познания в химии, в наркоте, рукастый. И очень неглупый. Ни следов, ни свидетелей.
— Вот! Вот же! Я поняла! Мы из «Светляка» практически сразу выскочили, а его не видно нигде уже было. И сегодня из школы я дошла до магазина минут за пять. Еще сегодня Ралдугина спрашивала в школе какого-то Крыкова. Что-то слишком часто все пути ведут в школу. Как и мы предполагали раньше! Мальчики — все в этой школе учились, а теперь еще и это! Может, проверим Крыкова еще раз? Я заходила в его подвал, но там никого не оказалось.
— Постой, ты уже второй раз эту Иволгину-Ралдугину вспоминаешь. Это кто?
— Ты не знаешь?? Это дочь того самого полковника Иволгина, который однажды спас город. Ты эту историю помнишь? Ты же меня не намного младше?
— Да я вроде как постарше.
— Я считала, что ты младше, потому что у мамы в группе был, наверное. Так слышал или нет?
— Да слышал, слышал об этой истории. Просто у меня не укладывается у голове, что героический Иволгин имел семью, детей и все такое. Герои же как — прилетели, совершили подвиг и вновь улетели в свое героическое убежище. Иволгин — правда, тот самый, правда? Это его дочь, почему Ралдугина? А как она-то тут приплетена?
— Может и никак не приплетена, только наши с Ралдугиной дорожки периодически оказываются рядом-рядом. А то и пересекаются.
Пришлось рассказывать и про роддом с корзинкой от Пашки, и про недавнюю встречу, когда объявления под дождем расклеивала. Официант уже несколько раз недвусмысленно проходил мимо их столика, мол, пора и честь знать, покушали, дайте и другим место.
— Слушай, а давай в школу вернемся все-таки. Про Крыкова этого узнаем точно, чтобы на человека напраслину не возводить.
— Хорошо, давай только через тот двор пройдем, где я Иволгину встретила. Чем черт не шутит, вдруг еще чего найдем или ее опять встретим?
Вахтер без долгих разговоров пустил их в школу. Крягину даже удостоверение показывать не пришлось. Спустились в подвал. На этот раз там обитатель был. На чурбачке сидел благообразный пожилой дядька с шикарными седыми усами, увлеченно что-то выстругивая. На дядькиной голове красовалась замызганная кепчонка.
— Здравствуйте. Лейтенант Крягин, участковый. А это — волонтер Зверева. Вы не подскажете, где мы можем найти господина Крыкова?
Мужичок залился смехом, таким же мягким, как выглядел он сам:
— Да почитай, что и нашли, я это. А что вы от меня хотите, господин участковый?
Крягин выглядел озадаченным, мужичок совсем не напоминал тот зловещий портрет, который они набросали для себя. И кепку стащить никак не получится. Даже если просто попросить — откажется и ничего ему не сделаешь.
— В вашей школе мальчики пропали, вы с ними не знакомы?
— Во-первых, я тут работаю, так поди и знаком. Може, кого и видел, если они в этой школе учились. Фотографии покажете?
Хорошо, что Иветта пришла с ним. Хорошо, что у Иветты был телефон. Все фотографии в отменном качестве. Показали этому дядьке. Он вроде тыкнул в двоих своими шершавыми загрубевшими пальцами, сказал, что видал их. А остальные — кто разберет, они так носятся на переменах, кто их запомнит-то. Вот учителя помнят. Работа у них такая. Иветта и Сергей переглянулись — понятно, что ничего не понятно. К учителям уже ходили, пропавших опознали. Этот дядька вроде логично вещает. И кепка, проклятая кепка. Есть ли шрам или нет… Так и ушли из подвала, не узнав ничего нового. Кроме того, что Крыков-то и не при чем.
Благообразный дядька бросил деревяшку, которую стругал, с наслаждением потянулся, постучал по панели за спиной:
— Выходь, Львович, ушли они.
Деревянная панель бесшумно сдвинулась, приоткрыв небольшую комнатку.
— Вот чего ходила, дура эта. Влюбчивая, как кошка, вон придумала, пристроила же свою историю к той, где пацаны пропали, лишь бы меня найти. Сочинительница, мля. Ей бы книги писать, а не за мной гоняться, — отдал благообразному аккуратно сложенную купюру.
— Вроде ж ничего бабенка, справная. Чем досадила-то? И почему она подумала, что я — это ты? Вы же вроде знакомые?
— Да понимаешь, Михалыч, ревнивая она, зараза. На днях знакомой сумку помог донести, а она увидала, скандал, то-се, пришлось от нее свалить. Одумалась, теперь вот разыскивает. Типа, мента с собой даже притащила. А про то, что ты — Крыков, так она все время поддатая была. Это раз. И подумает, что я ей с фамилией-именем наврал. Да и хрен с ней, надоела.
Благообразный Михалыч с уважением протянул:
— Вона чего. Дуры бабы, сами не понимают, в чем счастье у них. Копаются, копаются. А мужик — он птица вольная, правильно ж я говорю?
— Правильно. Выручил ты меня. Спасибо. Забегай на днях вечерком, когда я дежурить буду, у меня тут пузырек припасен.
— Забегу, бывай, и я потопал.
Крыков внимательно следил, как его собеседник, покряхтывая, поднимается по ступенькам. Копаясь в инструментах, прислушивался к затихающим шагам. Михалыч не выдаст, даже если что заподозрит, он сам бывалый, калач тертый. На фиг ему с бабами и ментами связываться, он лучше другана прикроет. Прибрал в подвале, отодвинул панель и зашел в комнату, скрытую панелями. Взвалил лежащую без сознания женщину на плечо, пошел вглубь. В самом дальнем углу за тряпками-досками обнаружилась незаметная постороннему глазу дверца, которая неожиданно легко и бесшумно открылась в маленькую комнатушку с земляными стенами. Крыков вошел, включил фонарик. В углу сбросил на пол свою ношу, забормотал под нос: «Да уж, Михалыч, вот тут прав ты, дуры бабы. От счастья своего бегают. Куда бегут, зачем. Мужик все решает за нее, а она кочевряжиться вздумала. Мужик все придумал уже, чтобы от ноши этой тяжелой избавить ее, а она выдумывает любовь какую-то неизбывную. Сын, говорит, кровинушка, а какой он сын, если ни помочь, ни в старости обеспечить ее не сможет, а вот мужик сможет. Лишние они, все остальные лишние. На убоинку только, на мяско». Бубнил еще что-то, то тише, то громче, то совсем затихал. Между делом переложил пленницу на такую же шаткую, как и вся мебелишка в комнате, кровать. Связал лежащей без сознания женщине руки и ноги, заткнул кляпом рот. Кляп сверху еще и липкой лентой зафиксировал для надежности, проверил узлы таких же спеленутых бедолаг на кровати и диванчике. Попрощался с бесчувственными «гостями»:
— Адью вам, господа и дама, — и ушел через черный выход.
Подходящую комнатушку сотворил для своих личных пристрастий Крыков. И черный ход, и печурка с вытяжкой, рассеивающей дым, и звукоизоляция, да и с работой рядом — все удобства. Потайной выход из его совсем уж потайного подвальчика вел через густые заросли кустарника очень далеко от школы. Уже вышел, набрал вахтеру, предупредил того, чтобы не теряли, по делам ушел.
Сергей и Иветта отошли от школы уже далеконько, как Крягин вспомнил:
— Я же тебе не рассказал, как в Развалины сходил.
Иветта фыркнула:
— Ну да, вчера ты был только в состоянии цыкать на всех и призывать к молчанию. И как сходил?
Сергей рассказал, что в Развалинах на момент его посещения народу случилось маловато. Ночные обитатели уже расползались отсыпаться по своим берлогам, а днем там много никого и не бывало. Но! Встретил троицу любителей крепких напитков. За информацию пришлось платить — выставить им любимого пойла, и самому принять участие в дегустации. На отказ начали подозрительно поглядывать, мол, Серега-качок споить нас пришел, а потом пришьет какую-нибудь мокруху и все, готово-здорово, пожалуйте на государственный паек отдыхать. Товарищи-выпивохи оказались весьма крепки. И крепкое зелье выхлебали под корочку хлеба. Уставший и голодный Крягин довольно быстро «поплыл». Потому как таких напитков употреблял в жизни своей считанные разы, памятуя, что маман развелась с отцом по поводу избыточной любви того к огненной водице. Но! Память у Сергея Николаевича работала исправно даже в этой стрессовой ситуации. И вот, что он выяснил. Что мужик со шрамом в виде улыбки поперек лба действительно существует. Ольга не придумала этого дядьку, чтобы хоть как-то скрасить свою личную жизнь присутствием в ней этакого «детективного элемента». И один из собутыльников даже вспомнил, что мужик этот был тут осенью. Примерно в тоже время, когда пропал Ваня Канютин.
Этот собутыльник проснулся тогда с жуткой похмелюги, в гордом одиночестве очнувшись в полуподвальном помещении, исступленно искал по заначкам средство подлечиться. Лекарства не нашел, но оказался свидетелем прелюбопытнейших событий.Подумал тогда, что в Развалинах появился маньяк. Сексуальный или нет, в той темнотище было не понятно — рассказчик разухабисто подмигнул сразу обоими глазами и осклабился. Так вот, мужик этот утащил пацана, который прыгал тут по двору и упал. Хоть и глаз коли было, но фигуры-то видны отчетливо — как вырезанные темные силуэты из бумаги на фоне серпика молодого месяца. Мужик этот шипел чего-то про помощь для мальца и пер бедолагу на руках, как пушинку. Крягин, пьяно икая, все же сообразил, что лица-то того мужика рассказчик не разглядел. На это заявление тот ответил, что голос у мужика этого примечательный, шипяще говорит, как змеюка. Вскоре в «Светляке» встретились. Любитель крепкого старательно делал вид, что ничего не видел и не слышал. Но поджилки тряслись, а ну как этот предполагаемый маньяк его заприметил ночью. Успокаивал себя, что был тише мыши и не видно его. Вроде и прокатило.
Иветта внимательно выслушала:
— Получается, что мы теперь точно знаем, что мужик этот существует. Так и раньше знали. И все. Зря ты вчера водяру с ними глушил. Доказательств-то никаких так и нет.
— Не зря. Мужик этот, шипит который — последний, кто видел Ваню Канютина живым. Если мы его задержим — сможем допросить. У нас есть мастера допрашивать, так что проколется он где-нибудь. Ляпнет не к месту и — готово. Отпечатки, расчлененка эта жуткая у матери Вани, сумка с инструментами — точно не ее. И шрам! Для опознания очень пригодится. Жаль, с этого Крыкова кепку не было причин сдернуть. Хотя, голос не похож на шипящий. Безликий этот, если он реально маньяк, которому хочется, чтобы о его «подвигах» все узнали, обязательно про эти свои подвиги рассказать захочет. Он по-любому свои 15 минут славы получить пожелает, психология вроде у маньяков такая. Надо нарыть доказательств, как можно больше, чтобы прижать его. Наши опрашивают жильцов домов в радиусе нескольких километров от канютинского, недавно отзвонились. Единственное, что плохо — ни одного трупа не нашли.
Зверева побледнела.
— Тьфу. Прости меня, я не это хотел сказать.
— Это, это.
— Предложений о выкупе не поступало? — попытался увести разговор в другую сторону.
— Нет, почту проверяла, бумажных писем тоже не было, на телефон не писали, не звонили. И что мы теперь будем делать? Эти твои «бухарики» из Развалин заявление сделают какое-нибудь?
Крягин криво усмехнулся:
— Что ты! Они с рассветом фьють, лови ветра в пустых стенах. Они со мной-то разговаривали только потому, что один из них — бывший одноклассник. И я пообещал, что мне от них нужна только информация, они-то помалкивать будут — не с руки им, если узнают, что с органами сотрудничали хоть как-то. У них там все сложно, принципы какие-то свои. Шеф сказал, что если журналистам кто-нибудь из отделения о ходе расследования проболтается — голову оторвет, по самые погоны. Если отпечатки у Канютиной найдут, если ее во вменяемое состояние приведут, если она вспомнит и согласится сотрудничать...
— Понятно, что ничего не понятно. Сплошные «если». Этот гад хитрый, вон как провернул. Удобно все устроил. Канютина через два дома от мамы живет! А мы вокруг да около ходим! Вернулись опять к пустому месту. Канютина мозги себе поплавила, может ничего и не вспомнит. Ей пришьют убийство, отправят в психушку. И я никогда не найду своего мальчика! Понимаешь! — она почти кричала. На Крягина было жалко смотреть. Иветта продолжила:
— Домой я пойду, с Бояриком пообщаюсь, может, у него что-нибудь стоящее есть. А ты Ольге позвони.
Крягин внезапно как-то сник, кивнул рассеянно, буркнул «до связи» и, очень быстро шагая, убрался из поля видимости.

Глава 23.
Ралдугины и Зверев.

Я все время спал. Временами мне чудилось, что я лежу в больнице. Пахло какими-то лекарствами, хлоркой, кровью, почему-то гарью. А иногда, когда почти совсем просыпался, казалось, что я попал в один из своих «красных» снов. Земляные стены, едва тлеющая печка, колченогая мебель. Даже пахло словно во сне. Во рту мешалась какая-то тряпка, вся пропитанная моими слюнями, очень хотелось вытолкнуть ее, но сверху приклеена липкая лента. Вздумал поднять руку, чтобы содрать ленту. В голове мысли неторопливо плыли куда-то... Э, нет... Руки и ноги не двигались совершенно, спина затекла, но перевернуться не предоставлялось никакой возможности. Ладно, ноги и так всю жизнь не слушались, а руки-то почему предали? Крутил головой, стараясь сосредоточиться и чтобы не тошнило при этом. А потом — о! Увидел мыша, вроде того, что виделся в красных снах — маленький, любопытный, глазки бусинками, подбежал к тому месту, где я лежал, встал на задние лапки и принюхался. Смешной. И тут меня осенило. Я понял, что совсем не сон это. Вспомнил, как всадил мне дядь Жора или как там его, иглу с неведомой дрянью, которая меня вырубила. Ощущение, что укол ставился неоднократно, помогло сообразить, что и очнуться я пытался несколько раз. Интересно, а Влад сейчас где? И сколько дней прошло после того, как этот гад нас утащил?
Голову получилось приподнять. Огляделся — вон и кровать та, из сна — с кривыми покосившимися ножками, провисшей сеткой и проржавевшим подголовником. Ярко вспыхнул огонь в печурке. Вот, похоже и Влад. От пленки его избавили, а все остальное — как я видел в последний раз. Он все еще был в отключке. И кажется, что кто-то еще есть в комнате. Кто? Мои мысли судорожно метались. Ищет ли меня мама, жива ли она вообще? Где этот гадский Безликий, который вроде дядь Жора, может его схватили, а он не сознается, что нас поймал. И мы тут умрем, потому что нас не найдут! Начал дергаться, что есть сил, чтобы хоть как-то ослабить веревки и скотч. Но тут дядька постарался — узлы у него получились на славу, и вместо свободы затянулись так, что руки неметь начали. Блин. Еще если и без рук останусь, будет мне совсем невесело.
Влад и Юлия Ивановна очнулись практически одновременно. В комнатке по-прежнему было темно и тепло. Витал какой-то странный запах. Все трое ощущали присутствие друг друга, напряженно всматривались в темноту, стараясь понять, кто здесь еще. Слышалось напряженное сопение, когда узники безуспешно пытались освободиться от пут.
Первой не выдержала Юлия Ивановна, она попыталась промычать имя сына. Получилось не очень-то разборчиво, рот забит всякой дрянью, сверху заклеен, немного тут намычишь, мысли мутятся после того «волшебного» зелья, которым ее Жоржи напичкал. Теперь понятно, что от нее-то ему нужно. Всего-то быть его тряпочкой, на все безропотно послушной. Никакие мальчишки рядом — и даром не надо. Никто не должен быть рядом. Только он. И вообще мальчишки — это зло. Так странно переродилась его любовь к Юльке, той Юльке из юности. Юльку отнял какой-то другой, значит надо грохнуть всех других, которые считаются теперь лишними, до которых сможешь дотянуться и которые не смогут дать сдачи. Юлька же не может иметь никаких желаний, кроме как быть с ним. Всю оставшуюся у нее жизнь. И развлекать его по мере своих слабеньких «талантцев». Ничего другого ее привлекать не должно.
Юлия извернулась, начала шоркать свои путы о спинку шаткой кровати, на которую ее положили. Когда-нибудь эти чертовы ленты и веревки должны, просто должны перетереться. Главное, чтобы все случилось до прихода похитителя. Остальные узники расслышали звук трения — комнатушка была не очень большой. Затихли. Это, наверное, кто-то из детей. Может, и вправду Рик? Надежда помогала тереть путы сильнее и быстрее. Хрясь, веревки и ленты перетерлись так резко, что Юлия не удержалась и с размаху приложилась к той самой шершавой от ржавчины перекладине-спасительнице, что помогла только что. Блин. Такое ощущение, что из глаз реально искры посыпались. Коллекция прям собирается: сначала синяк на щеке от Жоржи, теперь сама себе подарила красотень на весь лоб и, похоже, нос тоже пострадал, руки давно уже ободраны. Тряхнула головой, вроде не болит, хотя след от удара саднит так, хоть плачь. Ладно. С этим потом разберемся. Резким движением дернула за край ленты, вот тут уже не выдержала, в кучу к синякам еще и это, да после недавней «эпиляции»! Матюгнулась так, что стыдно стало. Ее невольные «соседи» и вовсе затихли, вроде даже и не дышат. Вытолкнула изо рта мокрые тряпки, что служили кляпом, вздохнула с облегчением. Аа! Губы и подбородок огнем жжет! Попыталась спрыгнуть с этого ненадежного лежбища. Ан нет, не тут-то было. Ноги тоже примотаны. Да так, что уже и не чувствуются. Торопясь, срывая оставшиеся ногти с мясом, попыталась размотать и это. От усталости и боли руки переставали слушаться. Юлия взвизгнула от злости, нет, сдаваться сейчас — неееет! Потом до нее дошло, что остальных она может перепугать, начала уговаривать, рассказывать, кто она и что делает сейчас. Ага! Вот одна из веревок подалась, за ней и вторая.
Это хорошо, что похититель не стал на скотч заморачиваться. Видимо, решил, что не сможет она аж до сюда освободиться до его прихода. Значит, он приходит достаточно часто. Надо бы поспешать. Сползла с лежака и брякнулась на пол. Ноги затекли и отказались служить. В печке стрельнул какой-то сучок, Юлия чуть не подпрыгнула от испуга. Растирала ноги, пока они снова не стали послушными. Встала, качнулась — долгое лежание, судя по всему не однодневное, всему организму на пользу не пошло. Желудок скрутило — кормить своих узников Жоржик и не собирался. Потихоньку, маленькими шажочками, уговаривая себя, что идти таки надо, что помочь всем им может только она. Доползла до ближайшего темного пятна, на ощупь определила, что это кровать — такая же старая, ненадежная, наверняка проржавленная, как и та, с которой недавно спустилась она. Похлопала руками по спинке, переместилась на сетку, нашла там лежащего и спутанного кого-то. Темнота, блин, не видно ж ничего. Надо бы до печки доползти, если дрова есть, положить их в огонь, подсветки добавить. Или еще какой-нибудь огонь поискать, свечку или еще что.
Вытянув руки перед собой, чтобы не шарахнуться ни обо что, добралась до печурки. Склонилась, поискала дрова. Нету. Хотелось ругнуться, но сдержалась. Вдруг тут и правда Рик, и еще какой мальчик. Всю жизнь учила Риката, что такое хорошо и что такое плохо. А сейчас сама эвона как выражается. Хлопала по полу руками с ощущением полной безнадежности и раз — чудеса случаются! Нашлась какая-то небольшая плашка, на ощупь вроде деревянная. Кинула ее в полупогасшее пламя. Плашка неохотно занялась, разгорелась, освещая небольшую комнатку с земляными стенами. Женщина огляделась, в углу нашла лампу-керосинку. Удивилась еще, откуда такая седая древность? Потрясла ее — о как, что-то там болтается, вроде даже она заправленная. Возле печурки отыскалась тоненькая лучинка, при помощи которой удалось зажечь это «чудо современных технологий». И вовремя — в этот момент плашка прогорела, огонь в печурке снова стал темно-красным и едва-едва подсвечивающим окружающее. Юлька осторожно держала лампу, стараясь ненароком не поджечь тут ничего — вот будет Жоржику праздник, сразу три запеченные тушки: первое, второе и третье.
Вернулась к найденной кровати. Размотала лицо тому, кого нашла лежащим на ней, вытащила грязные тряпки изо рта, внимательно всмотрелась в лицо мальчика, который судорожно вдыхал воздух маленькими порциями, стараясь надышаться. Нет. Не Рикат. Где же ты, где же ты, мальчик мой? Сердце сбилось с ритма, потом вновь застучало. Мальчик еще не совсем отдышался, пытался что-то сказать. Не сразу, голосишко срывается, но получилось:
— Там еще мальчик, на другой кровати. Он связанный. Его тоже дрянью всякой кололи. Его Рикат зовут.
Уух, вот так да! Юлька в один прыжок, забыв про затекшие ноги, про ободранные руки, подскочила ко второй кровати, удивившись про себя — сколько же здесь койко-мест-то? Размотала лицо этого пленника и заплакала от облегчения. Это был Рикат, и он жив, смотрел на нее своими удивительными глазами, так похожими на Мишины. Он тоже заплакал:
— Мам, давай развяжемся и пошли уже отсюда. Как-то мне здесь не нравится.
Юлия кивнула, точно, надо отсюда выбираться, пока не явился ее разлюбезный, мать его, Крыков. С дальней кровати послышалось:
— А вы меня с собой заберете? Я тоже к маме хочу.
Рикат заторопился, захлебываясь словами, пока мать его развязывала, голос хрипловатый —от долгого молчания, то ли сорвал, зовя на помощь, то ли жоржиковы лекарства так подействовали:
— Мам, мам, это Влад, Влад Зверев. Я его маму в окошко заметил, когда она листовки про Влада расклеивала, потом ты ее тоже видела. Влада дядь Жора к нам принес, когда ты спала, — понурился, потом все-таки поднял глаза, — когда он тебя ударил и напоил, то есть сначала напоил, а потом ударил. Я пытался маме Влада на почту написать, и уснул, а дядь Жора меня застукал и утащил сюда. Сначала, дома он пытался и меня, и Влада какой-то ерундой на тряпочке усыпить. Да ты же знаешь, после того, чем меня пичкали, не очень-то и усыпить можно, а у Влада врожденная какая-то устойчивость к такой ерунде. Но потом дядь Жора притащил что-то по-настоящему термоядерное и все. Я просыпался несколько раз, он приходил, снова нам всем ставил какие-то уколы и уходил. Когда тебя притащил, я даже и не знал. А еще он нас поливал чем-то.
Юлия принюхалась, точно, какой-то травкой пахнет, дотронулась до его лица, маслянистая какая-то дрянь. И дошло — это он их подготавливал, мариновал что ли, блюдо какое-то было в задумке, видимо. Вон возле стен кастрюли всякие, топорики-ножички разложены. Гад. Не зря про тушки запеченные при пожаре подумалось, оказывается! Затрясло от страха за мальчиков, за себя. Трясущимися руками Рика размотала, пообещав Владу, что без него никуда не уйдут.
Зашелестела, открываясь, входная дверь. Подумалось, что надо отдать этой твари должное — двери во всех местах своего обитания он приводил в порядок и тщательно следил за ними. Рабочее место, так сказать. Вошел, по-хозяйски оглядывая свое любимое обиталище. И словно споткнулся, заметив зажженную керосинку. Зашипел как-то странно, будто кот, у которого пытаются отнять добычу. Направился именно к тем кроватям, где были привязаны мальчики. Что делать??? Юлька от отчаяния решается: схватила лампу, плеснуть на своего мучителя горящую жидкость, но не успела. Он перехватывает руку и держит так крепко, что кажется никогда не удастся освободиться. Ха! Рукав надетой рубашки спасает, он проворачивается, и рука Жоржика соскальзывает, выпуская свою жертву. Он орет на нее, орет страшно, не слова, а какой-то рык сплошной. Выхватывает из кармана шприц — шел дозу добавить — хочет воткнуть, куда придется. Юлька отступает назад, пятится, отвлекая внимание на себя. Решает проскользнуть под его рукой, чтобы уйти отсюда через двери. Двери открыты, он же просто вошел, не слышно, как она закрылась, не было ни щелканья замка, ничего такого. Но! Мимо не прошмыгнешь, мимо нет дороги. Приходится отходить назад, и места для маневра все меньше и меньше.
Юлька почувствовала спиной земляную стену. Вот и все. Теперь идти некуда, остается лишь сопротивляться, да так, чтобы гад сдох или хотя бы исполосовать его остатками ногтей. Пусть у кого-нибудь возникнут подозрения о занятном хобби господина Крыкова. Она где-то когда-то слышала о мерах превышения сопротивления, но сейчас другого выхода не было. Или она его грохнет, или ей и мальчикам конец. Металась вдоль стены, пытаясь ускользнуть. В лампу вцепилась, хотя она пока бесполезна, кинешь, и совсем безоружной останешься. Нет уж, побережем ее напоследок. Если ничего больше не останется, сжечь его, тварюгу, даже и вместе с собой. Пальцы неожиданно наткнулись на небольшую неровность, надавила на нее, бугорок плавно ушел внутрь, бесшумно. Ага! Если так мягко — это точно дверь, они же у этого «товарища» всегда в идеальном состоянии. Она юркнула в достаточно широкую земляную дыру, вспомнив про Алису и белого кролика (персонажи книги Л. Кэррола «Приключения Алисы в Стране чудес»). Яростно пыхтящий Крыков, безуспешно пытаясьсхватить ускользающую жертву, полез следом. Преследовал быстро, видимо, давненько тут бегает, сволочуга. Юлька оглядывалась, гонится ли этот маньячина за ней, бежит ли. Не вернулся бы к мальчишкам, плюнув на нее. Но нет, она для Жоржика сейчас нужнее.
Юлька с немыслимой четкостью поняла, почему все это произошло с ней и с теми мальчишками. Ее уход от мальчика Горика изменил весь его мир. Конечно, не знала она про его ранимость. Ну да, кто же не ошибался-то? И все-таки Юлька чувствовала свою вину. Надо было оставаться и дальше Юлькой-снегурочкой для однокашников и соседей, не поддаваясь на временные соблазны. И хранить себя для того единственного, для Миши. Глядишь, и не было бы этого кошмара. Хотя... не было бы той грозы и того дня, наверное, случилось бы еще что-то. Придумал бы другую какую-нибудь причину поступать именно так, а не иначе. Это нечто всегда жило в нем, желая вырваться наружу. В их семье не было ни искренней любви, заботы и доверия — так, сосуществование рядом. Не было ничего этого у Горика, не было — и вот вам результат. Все для него — лишние! Придумал же! Эти мысли проносилось в голове у Юльки примерно с той же скоростью, с которой она пыталась удрать от преследователя. Оглядывалась и поражалась, в его лице не осталось ничего человеческого, но не было и звериного — звери милосерднее. Лицо превратилось в страшную маску, отдаленно похожую на маски древних ацтеков. Миг — и рот, распахнутый в бесшумном крике, изменился. Из застывших во времени ацтековских масок лицо преобразилось в искаженную гримасу ярости и бешенства. Это лицо уже трудно назвать лицом. Юлька некстати вспомнила мунковский «Крик»: под накинутым на голову монстра капюшоном вполне могла скрываться вот такая морда.
Крыков преследовал ее уже не для подчинения и обладания, нет! Теперь он окончательно разочаровался в этой бестолковой шлюшке, решив порвать с последним, что напоминало ему о мальчике Горике, что напоминало о прошлом. Теперь можно жить настоящим. Днем быть Крыковым Георгием Львовичем, рукастым и сообразительным техработником школы, ценимым и сотрудниками, и руководством, а по ночам становясь дикарем, ищущим свежего мясца. На роль этого мясца прекрасно подходили мальчишки до 15 лет. После всплеска гормонов они становились совершенно невкусными. И вот сейчас возможность оставаться «Георгием Львовичем» убегала, размахивая лампой, ловко протискиваясь через им же выкопанный в свое время лаз. Она мельче, вот и шустрая такая. Надежда лишь на заросли, в которые этот самый лаз выходит. Там-то можно будет настигнуть беглянку. Шприц с успокоительным для таких резвых подруг уютно лежит в кармашке рубашки. Юльку он вроде знал, как облупленную — сопротивления серьезного оказать не может, весит так себе, мальчишки некоторые потяжелее бывали. Пацаны, оставшиеся на кроватях — они там, как гусеницы лежат, и бабочки из них уже никогда не получатся. Ха, смешно. Бабочки из пацанов! Он радостно засмеялся, все будет так, как он хочет. Все получится!
Этот звук напугал Юльку гораздо больше, чем предыдущая перекошенная безумием морда. Смех — это значит, он уверен в благополучном исходе своего дела. Наверное, впереди еще какая-то ловушка и надо бы остеречься. Лампу в него кинуть, что ли. Так нет же, нужна она еще, темновато тут. Дыхание начало сбиваться, бежать и протискиваться, временами спотыкаясь о какие-то корни, стало тяжело. Оглянулась, бежит Крыков, бежит гад, а как же — Юльку-снегурочку растопить надо, чтобы и лужи мокрой не осталось. Бежали, протискивались, бежали — долго, как в дурном сне, словно уже столетия миновали, а они все бегут и бегут. Уже и Крыков начал уставать. Юлька почувствовала, как ее хлестанули какие-то ветки по лицу и воздух стал другим, свежим, не пахнущим землей. Ярко светила луна, свет ее пробивался сквозь эти ветки. От неожиданности Юлия резко остановилась, Крыков налетел на нее, не успев вовремя затормозить. Юлька смогла отойти на несколько шагов — дальше никак, в боку нещадно кололо, легкие горели огнем, ноги сводило.
Кусты сирени окружали заброшенный пустырь. Вдалеке темнели дома, было довольно поздно, лишь в редких окнах горел свет. Луна подернулась красноватой дымкой, исчезла из виду, скрытая тучами. Подул ветер. Погода изменилась за считанные минуты, пока беглянка и преследователь пытались отдышаться, не двигаясь. Казалось, воздух между ними пропитан ненавистью. Порывы ветра усиливались, становясь все сильнее и сильнее, а потом громыхнуло и хлынул ливень. Такой же, как тогда, много-много лет назад, в тот памятный день, который связал их на все это время. Ливень мгновенно залил пламя в лампе, оно еще попыталось сопротивляться, но борьба была явно неравной. И подрагивающий язычок пламени угас. У Юльки из оружия осталась только погасшая лампа, хотя и ей приложить можно хорошенько, если постараться. Если не промахнешься и удар попадет в цель. Юлька замахнулась, пытаясь наотмашь ударить своего врага. Крыков, рукой небрежно отведя удар, подобрался ближе, весь как-то напружинился, кажется, вот-вот прыгнет, как паук какой. У Крыкова — шприц с неведомой дрянью, которая для нее будет явно не витаминкой. Его рука тверда, не дрожит. Удача поворачивалась к нему лицом, показывая Юльке неприглядную спину и все, что ниже спины. Нееет! В той ужасной комнате лежат мальчишки, которые должны выжить.
Лица Крыкова и Юлиизаливала вода, но и смахнуть ее с глаз было не досуг. Глаза в глаза, кружили друг вокруг друга в странном смертельном танце. Один приблизится, другой отдалится. Если Юльке не освободиться от этого танца, снова повторятся недавние события — связывание, уколы — только по гораздо худшему сценарию. Кроме умения приводить двери в идеальное состояние, Жоржик умел вязать узлы. Знал много всяких вариантов. Особенно удавались ему скользящие, которые затягивались при малейшей попытке извернуться и освободиться от веревки. Так что следующий узел будет завязан этим самым особенным скользящим узлом на ее шейке, крепко, крепче прежнего. Может, назовет узел в ее честь. И она станет лишней в его мире...
Эх, придется выживать при любом раскладе, надежды на стороннюю помощь совершенно никакой. Лампу все-таки пришлось бросить, чтобы не мешала. Юлька ловко поднырнула под локоть, используя существенную разницу в росте, попыталась выхватить шприц. Вилась рассерженной пчелой вокруг своего бывшего, бывшего во всех смыслах. И каким-то чудом ей удалось завладеть вожделенным шприцем. Она ударила Жоржика в руку, надавила на поршень, выплескивая лекарство в кровь. Уставилась на него, ожидая, что он сейчас рухнет и заснет, как это было с ней. Он лишь схватился за уколотую конечность, и скривив рот в злобной усмешке, начал наступать. Да, теперь у него шприца не осталось, но были ручищи, которыми он легко мог придушить, пусть всего лишь до потери сознания. Которое равносильна смерти. Юлька развернулась, присела, ощупывая раскисшую землю в поискахнекстатиотброшенной лампы. Нашла, резко поднялась и с размаху зарядила Крыкову по голове, повторив еще пару раз для надежности. Убедилась, что рухнул, и лежит вроде неподвижно, не сможет преследовать, заторопилась обратно. Если превысила она пределы той самой обороны — то и хрен с ней.
Бежать, спешить, спасать мальчишек! Вызвать полицию — теперь можно, и все остальное, что нужно сделать в таких случаях. Она особо не знала, что делается при этом. Вернулась через лаз в земляную комнату, там снова стало темно. Юлька позвала мальчишек. Они как-то полусонно откликнулись. Печурка почти совсем погасла, она на ощупь добралась туда, где лежала, замотанная до самых глаз. Нащупала там тряпки и пленку, которые стянула с себя, сгребла в охапку и вернулась к печурке. Запихала «дрова», которые тут же занялись ярким пламенем. Нашла на столе нормальных таких размеров нож. С таким резаком будет явно полегче, можно ткнуть кого особо злобного и настойчивого. Не верилось, что они так легко отделались. Так легко можно избавить мир от этого монстра? Добралась до ближайшей кровати, нащупала веревки и пленку, начала разрезать. Несмотря на пламя в печке, было довольно темно. Разрезала все путы. Влад. Сгребла и эти веревки-пленку, тоже бросила в печку, даже не задумавшись, что сжигает улики. Растормошила мальчиков, поинтересовалась, почему они такие сонные. Влад сказал, что дядька этот, когда за ней погнался, успел сыпануть в печку горсть какой-то травы, от нее сразу очень спать захотелось.
Юлия поинтересовалась у Влада, можно ли им всем явиться в такой час и в таком состоянии к ним домой. Поскольку идти больше совсем некуда. Юлька боялась снова выбираться через лаз — там, скорее всего, лежит оглушенный и частично потравленный Крыков. Или, в лучшем случае, мертвый Крыков. Домой идти — смысла нет, телефона там тоже нет, как и смысла. Видеть эти стены вновь, после того, что там с ними происходило, крайне не хотелось. Влад быстро-быстро закивал, соглашаясь. Юлька попросила его помочь нести Риката. Школа закрыта, на месте только сторож, с которым у Крыкова очень дружеские отношения, он об это частенько упоминал. Поэтому — не стоит. Через школу идти чересчур опасно. Вот и пришлось пробираться через лаз.
Побрели по этой земляной, мать ее, норе. Снова под землей. Шли медленно, приходилось часто останавливаться. Места мало, чтобы идти рядом, оставалось лишь протискиваться. Отдыхали и снова брели. Юлька все время держалась настороже, памятуя о том, что выход из этой самой норы слишком внезапен. Но все равно прозевала. Вновь хлестанула по лицу цветущая ветка, и воздух, пахнущий прошедшей грозой, свежей листвой, сладкий воздух свободы, ворвался в горло. Юлька приготовилась защищаться, достала нож, огляделась. Но Крыкова не оказалось нигде поблизости. Видимо, дозу он подбирал для детей и для такой мелкой тетки, как она. На него укол не подействовал. Пара ударов по голове не сыграли особой роли, отлежался, очухался, пока она с мальчишками возилась, и уполз в другое логово. Или рыскает по улицам. С одной стороны, конечно, это было неплохо. Защищаться от него еще раз, имея за спиной детей, она бы навряд ли смогла. Но, с другой стороны, лови теперь ветра в поле. Да, она сможет рассказать про его обиталище, про его приметы и привычки. Но найдут ли его и как скоро? Он давно бродит и творит свои черные дела? Ей как жить с этим? Постоянно оглядываясь, что ли? И где? В квартиру возвращаться, где все опостылело, где все пугало? Или там до основания обдирать, а потом восстанавливать? На какие-такие доходы? Хотя сейчас пусть все будет хоть так. Сегодня спасибо, что живы. Главное сегодня — добраться до квартиры Зверевых без всяких приключений и встреч.
Опасливо прятались в темноте, едва только показывался хоть кто-то. Ветерком обдуло мальчишек и они немного приободрились.
— Доберемся до нас, можно будет отмыться. И чай попить, и мама обрадуется. И Кубик будет мурчать,— шептал едва слышно Влад. — Спасибо вам, я уже и не ожидал, что выберусь оттуда. После того, как он меня унес из вашей квартиры, я подумал — все, конец мне. Особенно, когда дядька этот следом и Риката вашего притащил.
— Да не за что, Влад, не за что. Мама твоя всех на ноги подняла и на уши. Тебя куча народу ищет.
Оглядевшись по сторонам, они постарались очень быстро перейти дорогу, приближаясь к дому Зверевых. И вот — уже вожделенный подъезд. Юлия Ивановна и Рикат остались на скамейке передохнуть, и хоть немного отряхнуться от земли, а Влад пошел звонить в домофон. Ответили не сразу.
— Кто?
— Мама, это я.
— Кто это — я? Что вы звоните в такой поздний час? Кому вы тут названиваете? Зачем? — Не узнала — то ли спросонья, то ли голос мальчика так изменился.
— Мама, ну зачем ты так? Это же я, Влад. Хочешь я скажу, как нашего кота зовут?
— Ну попробуй, — настороженно, хрипловато.
— Кубик его зовут и он сейчас, наверное, спит под шторами в кухне. Он всегда там ночью спит, чтобы потом подкрепиться и уйти спать к тебе в ноги.
В домофоне стало тихо, через считанные минуты тяжелые двери распахнулись настежь и выбежала Иветта в наспех накинутом халатике. Остолбенело уставилась на потрепанную компанию. Схватила Влада, крепко обняла, прижала к себе и долго-долго не отпускала:
— Я тебя уже и почти перестала надеяться увидеть.
— Удивил? Мам, надо еще вот им помочь, это Рикат и его мама. Мама Риката помогла мне,не оставила там.
— Да как я могла тебя там оставить, — возмутилась Юлия.
— Вы видели, кто это творит? Хотя, что же это я, держу вас всех тут, пойдемте, пойдемте к нам.
— Я же вам говорил, — ухмыльнулся Влад.
Риката помогала теперь нести Иветта и подниматься было легче. Вошли в квартиру. Ралдугина осмотрелась по сторонам — очень уютно, ремонт сделан с душой. Да, здесь жить одно удовольствие. Вспомнила квартиру, в которой обитали они с Мишей, а потом с Рикатом. Ту, которую пришлось продать, чтобы выжить. Тихонько вздохнула. Иветта, наконец, выпустила из объятий сына, уточнила:
— Сначала кушать или мыться? Вы все такие масляные и землей перемазанные. Кто порезанный-поцарапанный — еще бы и раны обработать. И мне надо кое-кому позвонить. Даже двоим.
— Наверное, мыться. Да, мальчики? Мы неизвестно сколько дней провалялись связанными и обколотыми всякой снотворной ерундой. Какое сегодня число?
Иветта назвала. В результате нехитрых вычислений получалось, что с момента посещения Зверевой и Крягиным школы, с момента, как Крыков захватил в заложники Юлию, прошла уже неделя. А для мальчишек и того больше, дней десять.
— Ого, вас надо будет всех обследовать. А то мало ли чем он вас там потчевал.
— Он нас еще и поливал, поливал какой-то штукой, — вмешался Влад.
— Вот поэтому шуруйте мыться.
Выдала всем чистую одежду и полотенца, показала, что, где и как. И ушла в кухню. Первым в ванную отправили Влада, как он не возмущался, стараясь отстоять право хозяина на мытье последним. Юлия и Рик присели на предусмотрительно закрытый простыней диванчик в детской, выдохнув от облегчения. Переглянулись, мать крепко прижала мальчика к себе. Шмыгнули носами одновременно. Иветта вернулась:
— Слушай, можно же на «ты», — обратилась к Юлии. — Мы же вроде с тобой давненько знакомы.
— Можно и на «ты», конечно. Помнишь корзинку ту, в роддоме? Я никогда ее не забывала. Она мне очень помогла. Тогда я запомнила Иветту и Пашу. А Паша — это...?
— А Паша — это просто хороший друг. Его уже сто лет не видела. Ты забыла, мы давным-давно на приемах пересекались. Ты с родителями тогда еще была , — сказала и осеклась. — Ой, ты прости меня, я не подумавши ляпнула.
— Да уже почти стерпелось. Почти не так больно. И я стараюсь не вспоминать. Что было, то было, — отвернулась, плечом смахнула набежавшие слезы.
— Рикату что-нибудь особое нужно?
— Можно просто стул со спинкой и ручками, если есть.
— Хорошо. У Влада подходящее кресло для твоего мальчика найдется. Он вполне сможет в нем сидеть.
— Влад вроде бы отмылся, перестал плескаться. Я Риката пока вымою, ты за своим приглядишь. Может и глупо это, но… Не могу я их обоих теперь из виду упускать даже на несколько минут. Не представляешь себе, что там было.
— Влада я рядом посажу, пока буду звонить нужным людям, чтобы приехали поскорее и тебе не пришлось по сто раз одно и тоже рассказывать. Я того ублюдка, что это творил, готова убить собственноручно,—помолчала, переводя дыхание. — Приготовить что-нибудь еще надо. Вы же явно голодные.

Глава 24.
Крыков.

Крыков отлежался среди кустов сирени, вдыхая ненавистный запах влажной земли. Он ненавидел грозы и дожди с самой юности. Не пытаясь связывать свое отвращение с той памятной грозой. Голова болела, там где мадам приложила, руку слегка дергало в месте укола. Дурочка, рассчитывала свалить его этой слабенькой дозой. Это же на мелкоту рассчитано, да и то, чтобы они не скуксились совсем, а лишь уснули на время. Иначе, что это за охота, что это за приготовления. Поймал — грохнул — съел. Скукота! Их нужно еще довести до состояния постоянного страха, до осознания, что они, как люди-человеки никому не нужны, что они только на мясо и годятся.
Охота за бывшей пассией становилась интересной. Сначала хотелось, чтобы она постоянно была рядом, как добыча, чтобы стала безвольной воплотительницей всех грез. Но! Она попыталась сопротивляться! Она сбежала, да еще и два мяса с собой утащила! Никто из этих мелких пацанов не давал такого отпора. А какая страсть! Прям кипит! Сейчас надо выследить, куда попрутся его бывшие жертвы. Отлежаться, чтобы силы вернулись. Пусть мясо успокоится.И когда они не ждут — продолжить охоту. А! Надо еще спалить это лежбище, там слишком много лишнего осталось. Подумалось, а может полиции подставиться, чтобы оправдали по полной за неимением улик и очевидном алиби. Еще лучше — справку дали бы, что с головушкой у него не все в порядке. Не, пока рановато, да и опять же скукота. Неинтересно это, так просто уйти от них. Водить годами за нос и облегчить им работу? Хотелось другого: ощутить ненависть толпы, вся эта беготнявокруг него, телевидение там, газеты. А увидеть неприкрытый страх на лицах тех, кто чудом остался жив, на лицах последних сбежавших жертв... Успеется, все успеется. Пока надо бы узнать, куда эта троица отправится.
Спрятался в самую темень. Руку вытянуть — и самому не видно. Они точно через этот выход будут пробираться. Юлька не дура, знает, что вахтер задержит и начнет допытываться, что и как. А, вот и они. Выползли, остановились, переводя дыхание, потом негромко переговариваясь, придумали пойти к Зверевым. Уж где они живут, Крыков знал наверняка. Когда решил Зверенка выкрасть, проследил за ним по всем направлениям. За матерью его от «Светляка» следил, когда эти две дуры — Звериха и продащица светляковская — напились и поперлись в ночь его искать. Тоже мне, детективы. Бабы никогда особенным умом не отличались, а эти, под хмельком, и вовсе. Продавщица та, с которой Звериха таскалась по ночам, совсем небольшого ума. Ее до квартиры проводил — мало ли, когда понадобится. Крыков обычно такие мелочи запоминал накрепко, именно на случай, если пригодится. Дождавшись, пока троица его бывших узников отвалит, вернулся в свою любимую берлогу.
Уходить отсюда оказалось крайне тяжело. Все любовно подобрано, продумано до малейших мелочей. Весь инструмент под руками. И готовить этих мелких ублюдков было на чем. Варить, зажаривать, раскладывать и любоваться плодами своих трудов, вкушать сырым, усваивая по максимуму все полезности юных организмов. Но делать нечего. Жилье себе он найдет, кухню для гурманизма новую устроит. Ведь ему обязательно нужно выжить. Затаиться пока на время. Сбежавшие все равно не смогут спокойно жить, перепугались же до чертиков. Особенно, когда их маслицем с травками поливать начал. Поняли, что их ожидает, когда очнулись. Мясцо, блин. Пусть погуляют пока. Юльку он грохнет и попробует, каковы женщины на вкус. Пацаны через год-другой станут совершенно несъедобными, их придется просто грохнуть, просто в назидание. Это, если охота затянется так надолго. Газетчики называли его «Безликим» за то, что никто его не видел и никто не знал, как он выглядит. Ха, вот теперь придется поменять ему имя. Благодаря ускользнувшим жертвам, которые его личико уж постараются описать. Интересно, какое журналюги теперь имечко найдут.
Крыков достал из-за загородки возле печки аккуратно наколотые чурочки, закинул в печку. Юленька-то не нашла их со своими образованиями, вон куски пленки расплавленной лежат. Пламя добывала, Прометей, блин в юбке. Терпеливо сидел, ожидая, пока дрова хорошо разгорятся. Вытащил металлическими щипцами брызгающие искрами угли и раскидал по всей комнатушке. Покрутил в руках щипцы — они ему хорошо послужили, было так удобно доставать горячее мяско из бульона. Бросил, ни к чему они теперь. Забрал и сложил в сумку из той же загородки, где лежали дрова, свои трофеи. В небольших баночках плавали памятные кусочки от каждой жертвы в крепкущем спирту. Доставал спиртягу через знакомого одного в Развалинах, якобы для разведения и употребления. Его словам верили. А как же, приползал иногда на эту проклятую стройку в такой назюзюканном состоянии, что там и ночевал. Вроде алкаш, вроде свой. В школе тоже верили, что Георгий Львович свой, что может все исправить, все отремонтировать. Надежен, как скала. Никогда не замечен, не привлекался, не употреблял и тэдэ и тэпэ. Лишь у Юльки становился почти самим собой. Она ничего не видела — в пьяном угаре много ли разглядишь-то? Рикат что-то подозревал, но кто послушает мальчика-калеку, которого даже в школу не взяли? Да и рассказывать ему было некому.
Тряпки и угли, разбросанные по углам, дружно занялись, затягивая комнатушку вонючим дымом. Однако некогда сидеть и рассуждать, что да как. Пора и ноги делать. Куда же их сделать? Пока, пожалуй, в Развалины. Скоро наступит день. Надо пересидеть до темноты, потом придумает, куда податься. Уже и разгорелось по всем углам, а уходить не хотелось. Загляделся на огонь и потянуло — шагнуть в пламя, сгореть дотла и не мучиться, и не вспоминать ничего, не чувствовать этого желания, предвкушения еще теплой плоти на языке... Но кто же будет этот мир очищать от тех, кто недостоин жить? Ему, ему уготована эта важная роль! Отвернулся с трудом от пламени, пошел через запасной выход, старательно заметая следы. Когда копал этот лаз, предусмотрительно сделал нечто вроде помоста, на котором оставил рыхлую землю. В случае чего — тянешь подпорку и вся конструкция обрушивается, уничтожая даже память о том, что здесь когда-то существовал проход. Предусмотрительность — его второе имя. Осклабился недобро. Пожар отсюда не выйдет. Крыков точно знал, что друган его закадычный, вахтер, как-там-его, уже крепко принял на грудь и клюет носом под негромкое бормотание телевизора. Теперь не стало необходимости помнить имена никчемных людишек, которые оказывались невольными помощниками. Так вот, друган этот пока проснется, пока очухается и сообразит, что происходит, задохнется в дыму, сгорит. Когда раскопают, чтоБезликий работал в школе, решат, прятался и погиб по нелепой случайности. Снова осклабился. И пригнувшись, отправился в Развалины. Тут приютят, днем дадут опохмелиться, проспаться, предложат бабу, девку или парня — пожалуйста. Тут ментам не выдадут, эт точно.
Развалины встретили его, как дорогого гостя. Сначала. Нашлось на первом этаже и выпить и перекусить. И местечко выделили, где отоспаться можно. На верхотуру лезли самые отчаянные любители красот со сдвинутой крышей. А первый этаж — для, так сказать, «элиты». Улегся, сумку с вещичками за собой пристроил — если кто полезет, мигом проснется. Тут всякое может случиться, хоть и приняли, как своего. Прикрылся драным одеялком, и как в темный колодец упал, мгновенно в сон затянуло...
Когда проснулся, долго лежал, потягиваясь, не вставал. Услышал шепоток, насторожился и вслушался, мигом отбросив ленивую дремоту Сейчас-то обстановку и выяснит — подслушивая, узнаешь много интересного. В комнатушке появилась еще парочка гостей. Они-то и шептали здешним обитателям, что мол, этого дядьку, похоже, менты ищут. Да, мол, ладно менты, фиг с ними, вроде маньяк это, Безликий тот самый. Мол, а вдруг он их тут тогой? Порубит на первое, второе и компот? Здешние переглянулись, решали чего делать, вдруг и вправду так? Поинтересовались, а кто из ментов ищет-то? Услышав именаКрягина и Сомова, снова понимающе переглянулись. Эти просто так не садят, чтобы, например, план выполнить, взятки тоже не берут. На неплохом счету числились Крягин и Сомов у местных, хотя сами об этом и не знали.
Придумали обитатели здешнего уголка вытурить своего гостя, но ментам не сдавать. Так, на всякий случай, чтобы на них обиды большой не держал. Да иментам помогать не дело, им зарплату платят, вот пусть и отрабатывают. Даже и Крягину с Сомовым, при всем уважении. Один из местных насмелился, подошел к Крыкову, тронул за плечо. Тот мгновенно открыл глаза, словно и не спал:
— Чего надо?
— Слушай, друг, мы, конечно, тебя рады были приютить и все такое. Но сейчас это, свалил бы ты отсюда? — вежливо попросил так, перемежая слова крепким матом.
— Почему это?
— Послушай, мы не хотим проблем ни от тебя, ни от ментов. Мы хотим прежней жизни. А если ты тут останешься, что-нибудь да приключится, — снова вежливость с матом.
Крыков закинул сумку на плечо:
— Ох, смотрите, того ли выгоняете. Попадитесь мне...
Местные одновременно кивнули. Отодвинулись, когда шел мимо, словно боялись от него чем-то заразиться. Крыков насмешливо хмыкнул, выйдя из комнатушки. Вот двуличные ж твари, хотят прежней жизни они. Можно подумать, он не хотел.
Темнело. Дошел до «Светляка», посмотрел в сторону школы, удовлетворенно увидел столб дыма, до сих пор поднимающийся вверх. Пламени уже не было, но заметно, что горело, и горело не слабо. Была мысль вернуться в Юлькину квартиру, отоспаться и спрятаться пока там. Но ее он откинул. В доме, скорее всего, шаром покати. У бывшей благоверной был пунктик — в магазин она ходила почти ежедневно. Видите ли, чадушко ее должно кушать только самое свежее. Вот и шлялась, дура. Водки хоть могла закупать на несколько дней, или она тоже только свежая должна быть? Да и вдруг она домой приперлась, вместо Зверенышей. Кинется ментам сообщать, что да как. Нет уж. Надо сховаться понадежнее, там, где его искать никто не будет. Вспомнилась продавщица из «Светляка». Если не эта, чей адрес он уже знал, так другая. Вторая даже будет лучше. Первая знает, кто он. Вторую закадрить, может и прокатит. Заглянул в окно магазина, благо там было светло и не видно, что снаружи происходит. Натуральный прям «Светляк». За прилавком скучала та, которая его еще толком не знала. Значит первая, как же ее зовут-то, дома сидит. А, Ольга ее зовут! Зверева же ее по имени на улице называла. Отправился в гости, вот Ольге сюрпризик будет. Снова осклабился. Похоже, это входило в привычку, надо избавляться.
До Ольгиного дома добрался быстро, та жила неподалеку от магазина. Предусмотрительная сучка. Рядом с работой жила. Так, а квартира какая? Стемнело, в окнах поочередно загорался свет. Сейчас попробуем вычислить. На что глаза-то к голове прикручены? У него глаза — орлиные, далеко видят. Разглядывал внимательно все окна первого этажа. Почти везде свет уже горит, поприходило мяско домой, жрать собираются, не иначе. Нет, тут не нашлось. Отошел немного, разглядывая второй и третий этажи. И вот удача! Даже рассчитывать ничего не надо. На балконе третьего этажа покуривала нужная ему дама, расслабленно пуская дым в темнеющее небо. Теперь номер квартиры. Считал и сбивался, считал и сбивался. Потом пришел к выводу, что надо просто позвонить и назваться кем-нибудь из сторонних работников, типа кабельщика или слесаря. Набрал на удачу 38 квартиру, запиликало и никто не открыл, даже не подошел. В 40-ой пропищало какое-то мелкое создание, которое не умело открывать. А вот в 49 оказался вполне себе взрослый парень, несколько навеселе. Парень, не долго думая, согласился впустить слесаря к соседям, что вызвали и не отвечают. Крыков подкрепил свою выдумку матерной тирадой, возмущенно перемежал обычные слова, дык, типа, ему че, он ща уйдет и пусть топят себе хоть весь подъезд. Крыков поднялся на третий. На площадке оказалось лишь две квартиры. Одну, похоже, выкупили какие-то богатеи и объединили, оставив только одну дверь. А вот вторая — точно та, что нужно.
Нажав кнопку звонка, весь подобрался, приготовившись к удару. Это тебе не тщедушная Юлька или пацаны, которых можно одним махом вырубить. Эта тетка закалилась от жизни такой и работы продавцом. Ящики в одиночку таскала и фляги тяжелющие. Крыгин иногда заходил в «Светляк» за продуктами для своих подопечных. Однажды он видел, как она перла мешок муки. Потом вернулась еще за одним. Тут надо осторожнее. Шприцы остались у Канютиной в квартире, а ее повязали, увезли родимую. За нее он не переживал. Мозги у Канютиной спеклись окончательно, и свидетелем она быть точно не сможет. Кандидат для психушки. Но шприцы было искренне жаль. С ними гораздо легче охотиться. Они казались Крыкову охотничьими копьями из далеких первобытных времен. У него даже была немудреная присказка: «Мои шприцы — мое богатство, мое все, и то, что мне поможет жить, мои шприцы — мое копье, мое, что добывает есть». Не очень складно, конечно, но ему и не надо было.
Эту мадам подсадить на наркоту, что ли, и устроить временное логово в ее квартире. Хотя, наверное, не получится. Канютина не работала, никуда не ходила, ни с кем, кроме своего благоверного собутыльника, особо не общалась. Ее и не хватился никто. Если бы Звериха с ментом тем не приперлись, можно было до сих пор использовать эту квартирешку, как перевалочную базу. Благоверный Канютинский давно уже почил, сломленный изрядным количеством крепкого спиртного. Канютин спился настолько, что голова не очень-то соображала, явную белочку поймал. То инопланетян ловит в холодильнике, то из унитаза ему секретные послания шлют — и все в таком духе. Он жил себе потихоньку, из дальней комнаты-то не выходил. Да случилось Крыкову притащить к Канютиным бутыль со спиртягой, тем самым, в котором он хранил свои трофеи. Бедолага Канютин прекратил общаться с высыхающим кактусом, когда увидел такое богатство. Обрадовался, подскочил, да жахнул прям из горла, на удивление легко подняв немаленький сосуд, и все — спекся. Крыков его даже обматерить не успел. Бедолага начал хватать ртом воздух, а потом его организм — пропитый, прокуренный, взращенный на лапше быстрого приготовления — не долго думая, подал в отставку. Не смог усвоить такое количество многопроцентного счастья. Умер с улыбкой на лице.
Новоиспеченная вдовушка всплеснула руками, причитая, что же теперь делать, как теперь жить. Но Крыков быстро ей мозги на место поставил. Одной левой. Велел никуда не звонить, не ходить и никому не открывать. Унес спирт от греха подальше. Этим же вечером в первый раз припер ей наркоту, от которой постепенно расплылся ее мир. Этим же вечером разрубил ее почившего благоверного на удобные для упаковки куски. Закопал папашку на пустыре — на еду тот не годился, отрава, а не мясо. Канютина пребывала в сладостной для нее нирване, забыв обо всем. Крыков услышал, вернувшись с пустыря, едва слышное хныканье. В дальней комнате, охрипнув от постоянного плача, на грязном одеяльце лежал забытый всеми малыш.
В этот вечер Крыков попробовал мясо маленького ребенка. Понравилось. Но решил сразу все не употреблять — хоть и маловато казалось, оставил часть в пустой морозилке. Про запас, как деликатес. Решил потом как-нибудь доесть. Принес хозяйке еще дозу. Запер на ключ, чтобы не вздумала сама куда попереться. Еды приносил ей немножко, только чтобы не померла от голода. А вот дозу — от души. Так что она теперь, можно сказать, переселилась в свой таинственный мир, очухиваясь лишь изредка, когда желудок начинало резать от голода. На Крыкова хозяйка квартиры особого внимания и не обращала. Приходил некто, кормил, наливал воды и давал божественное вещество, которое вновь уносило ее в волшебный мир.
… Что же с этой-то Ольгой делать? Она типа на работу ходить должна и вроде адекватной казаться. Пусть уволится, что ли. Хотя нужно же только сегодняшнюю ночь у нее перекантоваться, а завтра будет понятно, куда податься. Так что, получается, последнюю ночку доживает эта Ольга. Свидетели, как говорится, долго не живут. Позвонил в звонок. Она подошла к двери, спросила, не открывая, вот осторожная стервозина:
— Кто там названивает?
— Соседи снизу. Заливаете вы нас. Открывайте, я у вас стояк гляну, воду перекрою.
На это ведутся практически все, даже если знают соседей и снизу, и сверху, и с боков. Вот и эта открыла. Увидев Крыкова, мгновенно среагировала, он даже опешил, сообразительная какая! Попыталась дверь закрыть, но он успел вставить ногу в проем. Она надавила, но мужик-то гораздо сильнее. Это вам не фляги и не мешки таскать. Куда тебе, бабе, с охотником тягаться. Какая бы не была шустрая и крепкая, одно слово — баба. Рывком открыл дверь, Ольга отлетела к стене. Головушкой ударилась и сползла вниз, закрыв глаза. Крыков подошел проверить ее состояние, и едва непоплатилсяза свою беспечность. Она растопыренными пальцами с острыми ногтями попыталась попасть ему в глаза. Вот сука! Он схватил ее за голову и ударил об стену, не со всей силы, можно сказать, приласкал. Вот от этой ласки она маленько поуспокоилась, приуснула. Крыков довольно ощерился.
Притащил тетку в кухню, раздумывая, что с ней делать-то. Сразу убить, чтобы не шуметь, или поиграть? Ээх,играть здесь довольно опасно — рядом людишки, проживающие никчемные жизни в своих никчемных квартирках. Могут помешать, весь настрой собьют.
Крыков пришел к пониманию прелестей охоты не так давно, когда играл со старшим отпрыском Канютиных, тупым и невоспитанным мальчишкой. В конце концов, и того удалось сделать послушным и напуганным. Для остальных он начал придумывать особые сценарии, и это оказалось интереснее, чем просто поймать и съесть. Он прошелся по кухне, нашел ножи. Туповаты. Точить — он же здесь не останется, придется обходиться малым. Двери не трогать, ножи не трогать, веревки и скотч не закупать. Нашел бельевую веревку, нашел скотч — небольшой моток, но должно хватить. Хозяйственная хозяйка, все для него и так припасла! Хохотнул — и для себя, любимой. Связал, заклеил рот, чтобы не орала, когда очнется. Нашел сковороду, масло. Перекусить хватит. Взял нож. Ольга открыла глаза как раз в этот самый момент. И все. Больше она никогда не продирала свои зенки.
Сытый и довольный Крыков снова посетовл, что из этой квартиры не получится логово.Ну да ладно. Пошел в ванную, мылся долго-долго, пока кожа скрипеть не начала. Казалось, что вонь и грязь от ночевки в Развалинах, никак не смывается. След на руке от укола почти уже не виден. В ванной повисли клубы пара, извел почти кусок мыла, шампунь так весь вылил, а там полбутылька было. Напялил банный халат, висевший на крючке, и отправился передохнуть на диванчик. Включил телевизор. Надо бы последние новости узнать. Переключил наместное телевидение, и сразу же нарвался на репортаж о пожаре в 49-ой школе. Блондинистая репортерша вещала, что пожарным не удалось затушить огонь сразу, выгорела почти вся школа, нашли изрядно обгоревший труп, предположительно мужчина, вероятно, сторож. Крыков хмыкнул. Про него пока тишина. Ну и пусть молчат, раскопки свои проводят. Археологи хреновы. Значит, можно еще пару дней тут пожить, а если ей с работы позвонят, сообщить, что она, типа, приболела. Или если напарница позвонит — с той-то разбитной бабенкой можно договориться. Еды ему хватит, тут в холодильнике есть всякие разносолы к свежатинке. Жизнь налаживается. Через пару дней Юлька с Зверихой наверняка прочухают, где его найти можно. Припрутся, и явно не одни. Но он уже фьють! Выключил телевизор. Все, что он хотел увидеть, уже показали.
Когда Крыков нежился на мягкой кровати, позвонила-таки Ольгина напарница из магазина, затараторила, не выслушав толком, кто ей ответил:
— Че за на фиг, ты чего передаваться не пришла?
— Постойте, погодите, не частите. Это кто звонит-то? — Подпустил в голос бархату.
Помолчала чуток, потом уже медленнее:
— Я куда попала?
— А куда звонили? Кто нужен-то?
— Это Марина, из магазина «Светляк». Мне надо с Ольгой поговорить. Мы с ней посменно работаем. Она сегодня не явилась. Где шорохается-то? И ты кто такой? Что за хрен с горы? — Снова заторопилась, угрожать даже стала.
Крыков усмехнулся. Вот бы знала эта дамочка, с кем говорит — в штаны бы наложила. А в трубку снова, чарующе:
— Вон оно что! Знаете, а Ольга тут вроде замуж вышла. Медовый месяц проживаем. И я вроде муж теперь ее.
— О как! Фигасе, замуж она вышла! И че? Мне теперь двойную смену стоять, что ли? Пока вы там барахтаетесь?
— Мариночка, я ни в коем случае не хочу, чтобы такая очаровательная мадам напрягалась, да еще и бесплатно! Мы отблагодарим обязательно! Вы только Ольгу подмените сейчас, а в следующую смену она обязательно выйдет на работу, уж я прослежу! И отработает, когда вам понадобится, — ухмыльнулся, по-волчьи ощерившись.
— И как благодарить будете? — Заинтересовалась Марина.
— Я по голосу слышу, что вы — девушка, что надо. У меня есть дружок один, тоже — что надо. Можно будет междусобойчик устроить, посидеть, поговорить, выпить по капельке. А там — как сладится.
— Ладно, отработаю я, — поворчав немного для приличия, буркнула Марина.
— Вот и славненько, вот и умница бабочка! — Закончив разговор, растянулся на широкой, мягкой, застеленной чистым бельем кровати и мгновенно заснул.

Глава 25.
У Зверевых.

Прошли почти сутки с момента побега. Иветта несколько раз звонила Крягину — сразу в ту же ночь, потом утром, днем и ближе к вечеру. Телефон не отвечал, пришлось оставить пару сообщений. А звонить в участок не хотела Юлия. Объяснять слишком много. Ей же сейчас хотелось заползти под какой-нибудь камень и затаиться там, затихнуть. Пока Крыков не объявится, пока его не поймают.
Отмытые дочиста мальчишки занимались весь день своими мальчишечьими делами, и теперь спали в комнате Влада. Иветте удалось напоить Юльку успокоительным чаем, действие которого наложилось на остаточное влияние той дряни, что ей колол Крыков. Юлька проспала часть ночи и весь день. После пробуждения в глазах исчезла затравленность, осталась лишь настороженность и опаска. Но и сейчас дергалась, постоянно порываясь посмотреть, как там дети. Иветта нашла в шкафу давно валяющуюся радионяню. Лишь тогда Ралдугина расслабилась, согласившись съесть что-нибудь. Мамки сидели в кухне. Иветта предложила вина или еще чего для большего успокоения: смотреть на гостью было жалко, хотя уже не так страшно. Юлька отказалась:
— Итак чуть было все не пропила. Знаешь, если бы я не встретила этого ублюдка давным-давно, до замужества, может, и не было бы этого ужаса.
— А вот это зря. Зря ты себя грызешь. У него и так не все в порядке, видимо, было, так что он бы и без тебя бы надломился. — Иветта продолжала звонить Крягину. — Ты не рассказывай пока ничего. Договорились же. О! Ответил!
И в трубку:
— Ты не представляешь себе, кто у меня сейчас дома...
Потом повернулась вновь к Юле:
— Скоро явятся Крягин и Сомов. Крягин — он группой командует по расследованию этого дела, по пропаже мальчишек. А Сомов...
Не успела договорить даже. Юлька слабо улыбнулась:
— С Сомовым мы уже сто лет знакомы. Он тогда аварию моих расследовал. Мы с ним периодически встречались. Недавно в магазине пересеклись. Так что, можешь не говорить.
— Хорошо. Придут и расскажешь про все. Я не хочу, чтобы ты дважды рассказывала про эти события. Тебе и так трудно, да?
Юлька снова слабо улыбнулась, призрачная тень той самой красавицы, которую Иветта помнила с давних времен.
Ожил домофон. Юлька кинулась в детскую, к мальчишкам, испуганно глянув на хозяйку. Зверева поспешила к двери, чтобы пришедшие не разбудили никого.
Вошли Крягин и Сомов. Крягин торопливо, только через порог ступил:
— Совещания совещались. Как раз по вашему поводу. Правда нашлись?
— Правда, правда. Сами сбежали. Знают его приметы, имя знают. И согласны сотрудничать. И самое главное: живы и не свихнулись от пережитого.
Крягин спросил:
— Влад вернулся, а с ним кто? Кто это — они?
— А с ним — Юлия Ивановна Ралдугина и ее сын Рикат. Ваша давняя знакомая, Николай Константинович. Вот так бывает.
У Николая Константиновича приотвисла челюсть — это же какой «везучий» человек, эта Юлия Ивановна! С самой юности вдосталь хлебнула боли и горечи. Авария та, мальчик ее, а тут еще и маньяк этот! Иветта продолжила:
— Мальчишки спят. Они помаленьку уже очухиваются — чем-то для них это приключение, наверное. Как в страшной сказке. Лишь бы хорошо закончилась, сказка эта. А Юлия Ивановна сейчас оберегает их сон, вдруг вместо вас пришел тот, кто сможет причинить вред. У нее этот рефлекс надолго теперь останется.
Из детской появилась Юля, вокруг глаз — темные круги, на щеке заметен след от недавнего синяка, едва затянувшаяся рана серпиком рядом, исцарапанная вся, руки в кровоподтеках. Худющая, снова погасшая, что ли. Увидела Крягина и Сомова, внутренне подобралась, даже выражение лица изменилось. Хоть и знает, кто они. Недоверие, опасение — глянула недобрыми глазами исподлобья, как обожгла. Словно и они враги. Встала рядом с Иветтой, готова вцепиться в каждого, кто ближе подойдет. Иветта попыталась разрядить обстановку:
— Юля, Сомова ты знаешь, а это Сергей Николаевич Крягин, участковый наш. Он группу ведет, которая расследует то, что маньячина этот натворил. Ты согласна им рассказать свою историю?
Юля расслабилась, кивнула, и глубоко вздохнув, попросила чаю. Уселись за стол и она началаговорить. С той самой памятной контрольной. От скатерти глаза поднимала лишь тогда, когда нужно было промочить пересохшее горло, отпивала глоточек и говорила дальше. После рассказа про контрольную, Крягин начал записывать. Поняв, что не успевает, попросил остановиться. Достал диктофон и вкратце пересказал начальные события. Дальше вновь говорила Юля, после того, как ее предупредили о записи, что все сказанное может быть использовано в суде. Рассказала еще много чего, вплоть до того момента, когда пошла в магазин и встретила Сомова. Попросила паузу, диктофон отключили.
— Николай Константинович, вы уж извините, не могла я тогда в магазине ничего вам рассказать. Вы бы решили, что мать-алкоголичка, почти спившаяся от навалившихся на нее горестей, жалуется, чтобы вызвать сочувствие или выпросить чего-нибудь. А мне ничего не нужно было: ни жалости, ни сопереживания. Хотелось уползти домой, спрятаться от всех, не видеть никого, не слышать ничего.
Сомов кивнул. И она продолжила. Говорила и говорила, выплескивая все, что таилось в самой глубине. Словно вскрывая воспалившуюся рану — с болью, с кровью и гноем, вычищая и прижигая. Рассказала о сумасшедшей беготне через земляной лаз, как вернулась развязывать мальчиков, как потом добрались до Зверевых. И вот — она сидит и рассказывает свою печальную историю, переплетенную с множеством других, не менее грустных. Замолчала, подняла глаза от пустой кружки из-под чая.
— Все. Что теперь будет с нами? Что будет с Крыковым?
— Дайте-ка подумать... А вы в курсе, что 49-ая школа сгорела, и там труп нашли? Может это Крыков и есть? Давайте-ка, сначала мы отправим экспертов к вам в квартиру. Что-нибудь нужно оттуда? — спросил Сомов.
— Кресло для Риката надо. И одежду для нас.
— Хорошо. Остальное пока нельзя, и вы пока не сможете посещать свое жилье. Вам есть где приютиться?
Юля печально покачала головой:
— Нет, нам негде.
Иветта возмущенно:
— Как это негде? Мы с Владом будем в детской жить. А вы с Рикатом в моей спальне. Негде им жить. Ты мне сына спасла, забыла?
Юля подняла на нее глаза, вновь заблестевшие от непролитых слез:
— Я и так тебе много задолжала.
— Твои долги все списались, прекрати, а?
Юлия не выдержала и все-таки разревелась, ушла успокаиваться. Мужчины смущенно заерзали. Иветта спохватилась:
— И что это я! Вот так хозяйка! Может, чай-кофе?
Согласились, только попросили не суетиться, кроме чая ничего не нужно.
Вскоре Юля пришла, лицо влажное, глаза припухшие, но уже более спокойная:
— А дальше что будет, после экспертов?
— Потом мы постараемся найти его ДНК и отпечатки, сравнить все это. И будет понятно: то ли это он погиб, и можно уже ничего не бояться, и никого не искать. Или это другой человек, может, сторож. К сторожу домой тоже отправим сотрудников. Если не Крыков сгорел, начнется основная свистопляска. Надо будет составлять его образ на основании ваших показаний или фотографию раздобыть.Потом сформировать его психологический портрет, проанализировать поступки. Просчитывать, куда он мог отправиться, где найдет себе укрытие. Оцеплять места возможных тайников. Выследить и поймать. Вам следует сидеть здесь и не высовываться, пока не прояснится хоть что-то. И я бы советовал полноценный отдых. Спать хоть по очереди, если вы не можете оставлять мальчиков без охраны. — Сомов объяснял свои и их действия, а сам словно думал о чем-то другом. — Сергей Николаевич пока побудет здесь, если вы не против. Я пришлю сотрудников, чтобы охраняли вас. Договорились?
Юля и Иветта кивнули, соглашаясь. Сомов вызвал машину и уехал. Иветта отправила гостью спать в свою спальню — едва уговорила, та ни в какую не соглашалась. Собиралась в детской улечься, мол, хоть на полу, хоть в кресле. Иветта вручила ей радионяню, пообещала заходить к детям каждый час. Тогда Юля согласилась поспать, ей еще налили успокоительного. Иветта рассказала, как Влад всегда шутил, называя это лекарство «узбогоительное». Укрыла гостью пледом, и она уснула, вздрагивая от пережитого и вцепившись в радионяню, не отпуская ее даже во сне.
Иветта усадила Крягина пить кофе. Поинтересовалась, не хотел бы он перекусить.
— Правда, ничего готового нет — беглецам скормила. Могу по-быстрому что-нибудь из яиц сварганить, — Иветта до сих пор чувствовала себя неловко за вспышку при их последней встрече, за упомянутое имя Боярика, вот-де, у меня какие знакомые, это вам не лейтенантики какие. Ведь даже не собиралась Боярикову звонить.
— Я бы не отказался. Когда домой попадуеизвестно, события-то вон как закрутились и понеслись! — Неловко улыбнулся, пытаясь пошутить.
— Сначала кофе или все по порядку?
— А можно сначала кофе и потом кофе?
— Можно, даже по два можно. Тут на весь ваш участок должно хватить, — и полегчало, отступила неловкость.
Иветта настроила кофеварку на полный кофейник и занялась едой. Приготовить сложный омлет с овощами и колбасами разных видов на самой большой сковороде, что у нее была — быстро и несложно. Мало ли, кого еще кормить придется. Да и мальчишки в этом возрасте тоже прожорливые, проснутся голодные. Из морозилки вынула оттаивать мясо на отбивные. Народу много туда-сюда сновать будет. Между делом сунула в духовку быстрые кексики с шоколадом, приготовив тесто на ходу.
— Сергей Николаевич, а вы все едите? Или может, что-то есть в запретном списке?
— Во-первых, мы же договорились, что отчества — для официоза. Тут мы вдвоем. Я все ем. Вы бы видели, чем иногда приходится довольствоваться в течение дня, брр — не спрашивали бы.
— Ну да — без официоза... А сам-то? Договорились мы... Ваши к нам зайдут?
— Зайдут, отметятся. Один будет в квартире. Двое — в подъезде и на улице. Но вы все равно будьте настороже. Слишком оказался этот товарищ хитрым и находчивым. Столько времени орудовал и даже примет его не было. Он похищал сначала совершенно бессистемно, изредка, по количеству в статистику пропавших все укладывалось. Вот так у нас устроено. Только в последнее время он начал орудовать в более серьезных масштабах. И система появилась. Он или славы хочет, или играет, не понять пока. Под носом у нас, можно сказать, творил свои дела, а мы не могли никак даже на его след наткнуться. Тварь безликая. Благодаря вашей славной троице получилось, то что получилось.
Кофеварка коротко пискнула, извещая о готовности кофе. Первую кружку пили молча, но не было уже той недавней неловкости. Как будто такое кофепитие происходило ежедневно уже много лет. Крягин, сидя, не казался таким шкафоподобным. Иветта поставила сквородищу на стол, хлеб и снова кофе. Крягин загудел возмущенно, что он мог помочь, зачем тяжести-то такие таскать, когда мужчина рядом. Иветта усмехнулась:
— Садись, мужчина, сил наберись, — подмигнула заговорщицки, чтобы не обиделся.
Крягин смог остановиться, когда не было уже половины омлета. Потом еще кружка кофе и кексы, одуряюще пахнущие шоколадом. Крягин ошеломленно воззрился на Звереву:
— Вот это да!
— Что? — не поняла Иветта.
— Всегда так вкусно?
— Да по-разному.
— Кофе у вас все время прекрасный.
— А кофе-то... Воды залила, кофе насыпала и включила. Даже сказать, что именно я кофе варила — не скажешь.
— Нееет. Мне приходилось такую бурду пить и из всяких навороченных кофеварок, что будьте-нате. Все остальное?
— Омлет только совсем безрукая не приготовит. И кексы тоже — смешала, перемешала и в духовку.
— Ох, цены вы себе не знаете!
Иветта смущенно улыбнулась, вспомнив Ольгу из «Светлячка», а потом спросила:
— Сережа, а вам Ольга не звонила? Она уже должна была выспаться давно и на связь выйти.
— Нет, вроде не звонила.
Проверили мобильные телефоны, Иветта проверила автоответчик — ничего. Как-то стало неспокойно. Набрала ее номер, никто не берет. Гудки, идущие из пустоты и уходящие в никуда.
— А ты ее городской не знаешь?
— Давай нашим позвоним, они найдут.
Сергей набрал кому-то, пообещали перезвонить. Вскоре и в самом деле перезвонили. Ольгин телефон нашли без всяких проблем. Иветта набрала, ждала долго, трубку взяли, когда она уже собиралась нажать отбой. Недовольный, заспанный мужской голос спросил, кому не спится и какого лешего надо. На вопрос, можно ли услышать Ольгу, буркнул, что спит она. Иветта положила трубку.
— Странно, мужик какой-то взял. Недовольный такой, буркнул, что спит Ольга. Она не говорила, что живет с кем-то, на одиночество все жаловалась. Ты этой Мариночке можешь позвонить? Она вокруг тебя, помнится, вилась, аки пчела. Телефончиком-то наверное поделилась?
— Ох и язва же ты! Поделилась, да, — передразнил Иветту довольно похоже, — А спросить-то что у Марины?
— Спроси, когда Ольге на работу, и вообще, не случалось ли каких-нибудь странностей поблизости и в магазине.
Пока набирали Марине, пока до нее дошло, какой-такой Сергей Николаевич ее беспокоит в такое время, домофон коротко тявкнул — прибыли сотрудники доблестной полиции. Иветта ушла посмотреть мальчишек, потом зашла к Юле. В обеих спальнях царила тишина и покой. Спящие — спали, время от времени вздрагивая, измотанные тяжелыми испытаниями. Двери в квартиру открывал Крягин — силы больше, своих знает, да и кобура не для того, чтобы в ней носовой платочек носить. Прибыли и вправду полицейские. От кофе не отказались, быстро выпили и отбыли на дежурство. Один стоял в прихожей возле входных дверей, предупредив, чтобы на него особого внимания не обращали. Он тут молча будет стоять, можно представить, что его вообще нет. А двое как-то растворились в полумраке — лампа возле подъезда светила не очень ярко — вписались в окружающий пейзаж, особо не отсвечивали.
Иветта и Сергей вернулись в кухню. Иветта грустно улыбнулась:
— Мы с тобой вроде как штаб, куда вся информация стекается, да?
—А, точно, штаб! Марина сказала, что Ольга на работу-то не вышла. Марина разговаривала с каким-то типа поддатым мужичком, сообщившим, что у Ольги медовый месяц, и она пока не будет работать. Марина начала было с ним ругаться, высказывать, что она думает о таких «медовых месяцах». А он ее быстро утихомирил, сказав, что, если она хочет, то и ей найдется женишок, хоть на время, хоть навсегда. Марина замуж не против, поэтому возмущаться особо и не стала — этого она мне не стала уточнять. Ты же видела, какая она. Сказала, что отработает и Ольгину смену. Мужик сказал: «Вот и славненько, вот и умница бабочка!» Она разговор почти дословно запомнила.
Юля, сонно моргая, выползла из спальни, разбуженная шумом и разговорами. И надо было ей именно в этот момент выйти. Услышала последнюю фразу и побледнела, едва не грохнулась, оперлась о косяк. Вроде успокаиваться начала, но нет же!
— Вам кто такое сказал?
— Это не мне. Это второй продавец, сменщица знакомой нашей, Ольги, из «Светляка», разговаривала с ухажером последней. Он и похвалил Марину за сообразительность.
—Нет! Нет, это Крыков! Крыков ей отвечал. Он и мне так иногда говорил, когда угодить случалось. Особо вкусно приготовить, водочку охладить до идеальной температуры, ну и много всего другого. Крыков это!
— Вы уверены? Мало ли кто так может говорить.
— Уверена! Вы его не знаете! Он не часто говорил про умницу-бабочку, но мне так хотелось ему угодить — особенно поначалу, поэтому и запомнилось отчетливо. Думала, что будет Рику отцом и мне опорой, — последние слова произнесла еле слышно.
Сергей почесал затылок:
— Значит, в пожаре точно не он. Надо сюда еще народу, чтобы вас охранять. Знает он, что вы выбрались. Как свидетели вы ему не нужны. И сколько я про всяких маньяков изучал, ему непременно нужно ускользнувших жертв поймать, и довести дело до конца. Вроде как дело чести, по его понятию. К Ольге опергруппу отправить — вдруг успеем поймать. Хотя, теперь Крыков настроже будет. Сомову позвоню, последние события доложить. Теперь многое упрощается. Огромное вам спасибо, Юлия Ивановна!
— Да ладно, какое там спасибо. Вы его поймайте только, не должен он уйти. Поймайте, пожалуйста!
Юля жаждала более активно участвовать в поимке этого «гада». Крягину пришлось пообещать, что если понадобится еще информация, к ней обязательно обратятся. Мамки заглянули в детскую. Мальчишки по-прежнему спали. Иветта утащила Юлю в ванную, велела привести себя в порядок — мол, надо все неприятности и приятности встречать во всеоружии. Сама не уходила, мотивируя свое присутствие тем, что охраняет ее здесь. Господа полицейские несут службу снаружи, в детской царит тишина, которую они слышат через радионяню. Ралдугина таскала эту светло-серую коробушку везде с собой. Иветта отодвинула дверцу душевой кабинки:
— После твоих «приключений» вот прям надо. Дуй в душ, я потом за тобой поухаживаю. Расслабься немножко. Сейчас можно.
Из душа вышла почти прежняя Юлька. Потом Иветта применила все известные ей женские хитрости — высушила своей подопечной волосы, намазала секретными кремами. Иветта с гордостью оглядела творение своих рук:
— Совсем другое дело. Пошли кофе пить, перекусим чем-нибудь.
— Тебе надо еще дочку родить, такое мастерство пропадает. Знаешь, что ты любишь покомандовать?
— Предполагала, — усмехнулась Зверева. — Меня вон Крягин иногда еще и язвой называет.
Иветта заставила гостью выпить какой-то особенный травяной чай:
— Я понимаю, что ты теперь неизвестным напиткам не доверяешь, но я тебя вроде бы не подводила. Забавно получается, наши дорожки то рядом идут, то пересекаются, то далеко расходятся. Хотела бы я в других обстоятельствах с тобой познакомиться.
Юлька загрустила:
— Те обстоятельства попали в аварию. И теперь — что есть, то есть. Слушай, а ты без Влада как тут с ума не сошла?
— Не знаю, сначала так и было. А потом начала всех тормошить, поисками заниматься, и некогда вроде стало.
Иветта усадила гостью за стол, предложив съесть все, что в тарелке. Юля слабо протестовала. Хозяйка пригрозила, что отправит на откорм к маме или вызовет ее сюда. У нее порции не чета этим. И если мама увидит такую тощую мадаму, всплеснет руками, кинется готовить и откармливать. Так что помалкивать надо, и кушать те порции, которые дают.
— Слушай, может, я хоть посуду вымою? Народу много и посуды много.
— Ну да, и полы, и побелить-покрасить! Машина вымоет. Ты сейчас почетный, особо охраняемый гость. Надо из одежды тебе что-нибудь подобрать, мы вроде одного роста. Пока вашу не принесли из дома. Не в халате же тебе рассекать. Рику потом из Владовой одежки выберем. И прекрати благодарить все время. Хочешь чувствовать себя обязанной, чувствуй. Сочтемся когда-нибудь.
— Ладно, уговорила.
Они потом снова заглянули в детскую, мальчишки продолжали спать.
— Пока спят, эта дрянь из организма выведется быстрее.
— Вот и пусть спят, — согласилась Иветта.

Глава 26.
Противостояние.

Крыков сладко спал на Ольгиной кровати. Снилась ему Юлька, в бытность еще юной «снегурочкой», когда дефилировала по двору из школы, гордо неся свою прекрасную голову. Потом все вокруг приснившейся Юльки заволокли багровые тучи. Она повернула к нему свое внезапно постаревшее, морщинистое лицо и ощерилась черными пеньками зубов. Затем отвернулась, и как-то мгновенно оказалась почти рядом с ним, еще молодым Гориком, еще не распробовавшим прелесть охоты. И когда вновь повернулась — на ней оказался алый плащ, цвета свежепролитой крови, мягкими складками стекающий до полу. В руках изогнутый ятаган, и держит она его умело, словно всю жизнь пользовалась и явно не капусту рубила. Подплыла еще ближе, прислонила холодное острое лезвие к шее:
— До сих пор считаешь, что все бабы дуры? До сих пор все остальные для тебя — мясо? Что ты лишь важен, остальные — ни к чему?
Крыков попятился, стараясь как можно дальше отодвинуться от этого устрашающего оружия, отрицательно замотал головой. Где-то вдалеке, над тучами, зазвенел звонок, становясь все громче и громче. Уже гремел в ушах колокольным звоном, и Георгий Львович проснулся. Звонок раздавался в реальной жизни. Звонил телефон. Крыков выматерился, заразы, перепугали. Его перепугали! Надо бы узнать, кто это решил побеспокоить его Оленьку, вкуснейшую отбивную. Звонила какая-то незнакомая баба. Спросила Ольгу. Услышала, что Ольга спит, извинилась и попрощалась. Нечто проскальзывало в ее голосе, едва уловимое, где-то слышал, надо бы вспомнить. Крыков потянулся, окончательно просыпаясь, потом решил, что вставать пора. Столько дел ждет. Надо бы перекусить. Рассортировать мясо, самое вкусное заморозить. Ненужное распихать по мусорным пакетам. Когда будет уходить, выкинуть. Прибрать тут, найти ключи — пригодятся, если еще сюда придет — и свалить по темноте. А! Не забыть все протереть, к чему прикасался, это никогда не помешает. Не успел только в школе— так там все посгорело. У Юльки тоже не вытирал, да там и ладно — он же жил с ними, надоели и ушел просто. У Канютиных-то все протирал, после каждого визита.
Вдруг всплыло в памяти, откуда он слышал голос той бабы, что утром звонила — это ж Звериха! Как сразу-то не признал! Хорошо хоть сейчас вспомнил. Планы менять придется. Поглядел на часы — было уже ближе к двенадцати. Эх, не судьба тут передохнуть от трудов тяжких. Надо поторапливаться. Ничего не замораживать. Сейчас перекусит и отвалит. А здесь сжечь все! Ему понравилось пламя, которое очищало, которое звало за собой. Оделся. Эх, спирта с собой нет. От этой Ольгинормального трофея не взять, положить не во что. Отрезал прядь волос, пусть хоть так, за неимением лучшего.
Нашел зажигалку, всякие зажигательные приспособления в изобилии валялись по квартире. Хозяйка, судя по всему, смолила нещадно. Подумал, она благодарить должна за избавление, что не умрет ранней и мучительной смертью от онкологических заболеваний. Ха-ха — ранней! Вот так шутка получилась! Ощерился. Начал раскидывать везде книги, разрывая на части, чтобы горели лучше. Комкал и бросал газеты. Разливал в изобилии растительное масло. Нашел дезодоранты, духи в стекляшках — воняли мерзко, сладко, аж приторно — все в кучу, все сюда. Надо, чтобы успело выгореть так, чтобы от его посещения даже следа не осталось. В баре нашел коньяк, водку, еще какое-то спиртное — обрадовался. Водки хлебнул прямо из горлышка, а остальное щедро разлил.
Мясо! Придется по пакетам раскидать. Он съел уже какую-то часть вчера и сегодня. Должен унести без дополнительных усилий. Выкинуть в мусорку где-нибудь подальше от этой квартирки. Вон, рядом с родителями Зверихи мусоровозы всегда по расписанию приезжают. Сегоднятам никто шарить не будет, даже бомжи, а утром, около восьми утра приедут вонючие машинки, и увезут все на свалку, на переработку.Так что, прости-прощай, как-тебя-там, извини уж, что замуж тебе не получилось.Размышляя таким образом, Крыков собирал все оставшееся от Ольги, аккуратнои плотно упаковывая по темным пакетам. Набралось четыре пакета. Вот же здоровая лань попалась, пацаны в парочку помещались. А то и меньше. Ладно уж, некогда тут рассиживаться, а то нагрянут и все насмарку.
Постоял возле прикрытого прозрачной шторкой окна, наблюдая за полупустым двором. Спальный район, он и есть спальный. Тишина и темнота, можно сваливать. Огляделся напоследок еще разок. Запалил свернутую газетку, поджег бумага, которую разложил неподалеку от выхода. Возле двери придумал подоткнуть мокрую тряпку, чтобы дым заметили как можно позже. Разгорелось на славу. В кухне оставил открытой форточку, так что тяга была. Все. Теперь точно пора. Сгреб пакеты по два в каждую руку, сумку закинул за спину, чтобы не мешала. Прошмыгнул через двор, шел не быстро и не медленно, в надежде не привлечь особого внимания — это если кто вдруг в окно решит полюбоваться.
Путь лежал мимо дома, где так недавно его развлекала Юля со своим сыночком. Хотел было туда свернуть, но чутье предостерегло от этого визита. И точно — возле подъезда мыкается, прикидываясь праздношатающимся какой-то мужик. Вот только погоны у него сквозь куртку проступают. Газетку, типа, он почитывает. Баран. Если бы в телефоне хоть рылся, еще можно было поверить. А так — молодой мужик с бумажной газетой. В темноте, возле подъезда. Ага, читает он, под фонарем тут, грамотный, бля. Крыков хмыкнул. Вот точно баран. Пересек двор по широкой дуге, чтобы даже и видно его за деревьями не было. И так, практически незамеченным добрался до дома Зверихиных родителей. Снова возник соблазн к ним завернуть, но отмахнулся. Мысль хоть и заманчивая — да там старики же, мясо так себе, а риск большой. Чисто Зверихе насолить. Но ментов по округе куча бродит, вдруг и стариков охраняют? Пусть поуспокоятся все. Потом он и нагрянет к своей ненаглядной и подруженьке ее. А там и мальчуганы... Зачем на стариков распыляться!
Выкинул пакеты, огляделся и побрел в небольшую круглосуточную кафешку, зазывно сверкающую огнями неподалеку. Он и раньше туда забегал — никто ни на кого не обращает внимания. Лишь вечером, когда подвыпившие бабы-одиночки приходят себе пару искать на ночь, тогда еще могут тебя оглядеть с головы до ног. В кафешке можно ночь скоротать, и придумать, что дальше. Без плана сейчас никуда. С собой трофеи, которые пристроить бы в каком-то тайничке, хотя расставаться надолго с ними не хотелось. Надо просто припрятать, а то хрупкие бутыльки могут разбиться, да и улика это. Если повяжут с ними — все, можно даже особо и не брыкаться. На мгновение захотелось почувствовать, каково это — попасться. Все узнают, что он — Охотник, а они стадо. Его призвание — очищать стадо от дурных особей. И честь тем, которых он съел, потом что они будут вечно в его теле и никогда не умрут. Прям как в газетенках пишут, или в дешевых этих книжонках про всякие расследования. Чуть было не поднялся и не пошел сознаваться, представив себя в зале суда. Хотя нет. Эти ментовские твари могут не дать сказать ни слова, а то и отмудохают так, что ого, не сможет просто-напросто говорить. Ха! Предусмотрительность — его второе имя. Так что — нет уж, лучше пока затаиться, успеет еще прославиться. Пусть побегают, мозги свои прокачают, а то мухоморы уже в бошках у них повырастали.
Попивал себе пивко с рыбкой, и в голове постепенно складывался план. Юлька с пацанами, которые пока еще вкусные, у Зверихи сидят. Там менты, скорее всего. Надо ментов этих слить куда-нибудь. Например, на пожар в Ольгиной квартире. О! Или позвонить и, пока мусорные бакивозле Зверихиных предков не почистили, пусть останки найдут. Они туда все сбегутся, ну или одного кого оставят, тогда девочек с мальчиками и навестить. Точно! Главное, чтобы этот качок свалил, про которого в Развалинах тогда говорили, здоров больно. Его ни мышцой не задавишь, ни умом. Говорят, что еще и не тупой, прям рыцарь без коня. Вот разве так бывает, такая горища мяса чтобы нормально соображала. А тут попался прям два в одном. Вот и соображает пусть в других местах.
Надо телефон где-то взять. Раньше просто было, на улицах таксофоны висели, а теперь все обзавелись этими мобильными. Посчитал деньги — на дешевенький хватит, еще и на жизнь останется. У Ольги он нормально так поживился, все ее сбережения выгреб. Рассчитался и отправился искать какой-нибудь салон связи.
Салонов сейчас натыкали на каждом углу, работали они от заката до заката, так что напрягаться особо и не пришлось. Мальчик-консультант подпрыгнул, как на пружинке, вился вокруг. Немного сник, когда клиент указал на самую дешевую модель. Но потом решив, что лучше уж так, чем никак, помог выбрать самый выгодный тариф. За дополнительную десятку оформил на левую тетку.
Крыков ушел от салона подальше. Пришло в голову, что не знает номеров телефонов тех, кого он планировал озадачить поисками. Потом сообразил в участок позвонить. Вспомнил с трудом код города, никогда не пользовался — хорошо, хоть вспомнил вообще. Ответил мужик, мол, дежурный такой-то. Георгий Львович ухмыльнулся, надо ты — дежурный, запоминать быдлоту всякую! C деланным беспокойством сообщил об ужасной находке в мусорном ящике, указал адрес и нажал кнопку отбоя. Потом некоторое время рассуждал, кому звонить — ментам или пожарным. Решил все-таки — ментам. Набрал еще раз участок, попал уже на другого. Быстро рассказал о пожаре, посетовал, что баланс кончается и не может сообщить в пожарную службу, снова нажал отбой. Надо теперь топать к зверевской хате, запрятаться там, посмотреть, как эти тараканы разбегаются. Потом повеселиться с девочками и их отпрысками. Если вдруг там прижмут, с ними можно и в огонь шагнуть. Сжечь себя и тех, кто окажется рядом! Достойное завершение его существования. Когда Ольгину квартиру поджигал, придумал список тех, кого бы спалил с собой. Юлька в его списке огненного погребения стояла одной из первых. Ее отпрыск на втором. Хотелось еще раз сжечь Юлькиных родителей и того пижона, что отнял ее. Но их не оживишь, чтобы повторить. Вспомнил, каким сладким казалось тогда их мясо.
Охота — самая первая, месть, чужая жизнь в его руках. А потом — окровавленная плоть! Даже пусть то мясо было жестким и вонючим, особенно мужиков. Мамашин кусок на вкус какой-то травой отдавал. И никто! Никто даже и не подумал, что поджарены они без некоторых частей, так сказать. Удалось подстроить так, что остались невредимыми только лица, а все остальное спалить к чертям. Уже тогда хотелось кормить огненного зверя, но потом решил, что интереснее охотиться на мелких человечков. Сейчас же, когда охота выходит на финишную прямую, нужно успеть как можно больше. Жечь, убивать, насиловать, калечить. Ступить за грань. Как там у классика: «Тварь ли я дрожащая или право имею?»
Погасли уличные фонари, предвещая скорый рассвет. Резкая перемена от света к мраку заставила на мгновение ослепнуть. Надо поторапливаться. Погладил сумку по выпирающим бутылькам с добычей, даже расставаться не пришлось. Запрятались бабочки — Юленька со Зверихой — еще не знают, что станут лучшими трофеями. Будут произведениями искусства. Его охотничьего искусства убийцы. Он намалюет свою лучшуюкартину не красками и кистями, а ножом, кровью и мясом. Куда там Ван Гогу с его ухом! От подступившего возбуждения затряслись руки, застучало в висках.
Возле дома росли какие-то пышные кусты, тянулись вдоль всей постройки. Георгию Львовичу удалось пробраться от первого подъезда до нужного, не привлекая ничьего внимания. Крыков гордился собой, только истинный охотник может так искусно дичь скрадывать. Присел в зарослях возле нужного подъезда: эвона, засуетились жучочки колорадские, трое вон выстроились, важные такие, с рациями, пищат в них что-то на своем жучинном. Потом амбал этот вышел — жучина самый большой, этого можно назвать скарабеем, что ли. Пошуршали между собой. Потом троица мелких с рациями запрыгнула в приехавшую колымагу, уехали, разглядывать да расследовать, что же там произошло. Ай, ай, ай! Крыков искренне веселился, представляя устроенный им спектакль возле мусорки и на последнем пожарище. В принципе, даже этот скарабей не особая помеха. Надо только разведать, что да как. Пацанов можно сначала в заложники взять, тетки пойдут на все ради своих мелких. А амбал ради теток на сделку пойдет. Потом раз, и всех хрясь. Одним махом всех побивахом! Можно даже амбала теткиными ручкам и убрать.
Как бы только просочиться и подглянуть-то? О! Амбал снова выполз к двери, ошивался там, разглядывая все подозрительные сучки чуть ли не под лупой — дефектив доморощенный. Потом амбал нажал цифры на домофоне и его пустили. Крыков полагал, что Юлька узнает его голос, даже измененный до комариного писка, и его не пустят ни под видом кабельщика, ни сантехника, ни слесаря. А вот соседи могут и пустить. Вспомнил движения амбаловской лапы по домофону и набрал на троечку больше. И вуаля — спросонья соседи быстренько открыли сантехнику, который пришел утечку отследить, даже вопросов никаких не задавали.
Так, первый этап выполнен, он в подъезде. Дальше что? Если к ним просто вломиться, взять первого попавшегося на нож, остальные и кидаться не будут? Вариантов не особо богато. Да и ножа приличного нет. Если амбал этот дверь закрыл — отмычка-то вот она, много места не занимала. Лежит родименькая, в маленьком кармашке, в сумке. Осторожно надавил на ручку. Закрыл, гад. Ладно, ты так. А мы вот так. Достал родименькую и пошуровал тихонечко в замке. Вот и готово. Скарабей здоровый отошел куда-то. В туалет бедолаге приспичило, наверное. Так еще лучше. По голосам попробовалопределить кто-где. Вот это, похоже, кухня. Оттуда-то и доносятся бабские голоса. Щеглы где? Да и ладно, бабы тоже сойдут. А чем пугать-то? Вон ваза стоит на полке, надо ее грохнуть, осколок вполне подойдет. Отмычка мала больно, ей не напугаешь. Надо зрелищное что-нибудь. Котяра шляется, здоровенный такой, на него можно и списать все. Полка-то в пределах котячьей досягаемости. Вазу столкнул на плитку, покрывающую пол в прихожей. Хрясь и разбилась. Сам притарился среди одежды на вешалке. Кто-то вылетел из кухни, Крыков раздвинул одежду, любопытно же. Юлька! Только она изменилась, стала больше похожа на ту, девчонку еще. Бледная, но красивая, сучка. Следом выскочила Звериха, тоже ничего, холеная. На первое и второе.
Юлька в какую-то боковую комнату рванула, потом вышла, успокоенная. В руках ерунда какая-то, коробочка пластмассовая, из которой едва слышалось мерное дыхание. Крыков догадался, что это радионяня, в кино видел. У всяких богатеев они были, которым лень встать и посмотреть, что с их детьми происходит. А теперь и Юлька! Его Юлька снова к богатеям прислоняться стала. Мало он ее наказал, когда семью схомячил. Ладно, сочтемся. Звериха вяло поругала вальяжного кота, который не обращая на людей внимания, прошествовал по своим важным кошачьим делам. Звериха отправила Юльку в кухню. Сама пошла за веником и совком — надо же, а прислуги для этого нет, что ли? Крыков нужный осколок присмотрел еще из своего тайника, быстро метнулся, схватил его и снова спрятался. Теперь только выждать определенного момента надо. Самого благоприятного, чтобы с наименьшими потерями обстряпать. Притаился, в крови бурлила сладостная истома, руки-ноги напрягались, потом расслаблялись. Эта охота приносила такое наслаждение, которого не бывало никогда прежде. Если выйдет отсюда живым, надо будет подумать над изменением планаохоты. Так-то гораздо интереснее.
Обе бабочки вернулись в кухню. Верзила выстроился перед входными дверями, прям пес сторожевой. Бабы вертелись, чего-то готовили. Крыков унюхал запах жарящегося мяса, да уж, перекусить и ему бы сейчас не помешало. Бабы позвали амбала:
— Сереженька, идите кушать.
О как, Сереженька! Интересно, это Зверихин или Юлька так быстро утешилась? Вот вам, гуленам, и будет сейчас «Сереженька»! Прокрался в комнату, в которую бегала Юлька — вон они, дрыхнут, его несостоявшиеся жертвы. События складываются так, что лучше и не придумать! Метался, кого из них выбрать. Сразу двоих сейчас и не осилить. Они же, сучата, упираться начнут, а шприца, его копья, его помощника, нету. Ладно, Юлькин-то будет меньше брыкаться, ногами не сможет отбиваться. Значит, он. Подошел к диванчику, на котором так сладко спало его будущее жаркое. Сгреб пацана в охапку, приставил к горлу острый стеклянный осколок, предусмотрительно замотав рукоятку каким-то бабским шарфиком, найденным на вешалке. В эту буржуйскую штуку жарко прошептал:
— Юлька, тебе твое чадо нужно?
Во всей квартире — тишина. Напугались овцы эти, да и скарабей затих. Главное, чтобы не подкрался. Крыков встал в проходе:
— Иди-ка сюда, любовь моя, бабочка моя, умница! Незабываемая ты моя! Иди, тварь, сюда и чтобы амбала вашего и духу рядом не было!
Юлька несмело вошла в детскую. Жалобно сморщилась, личико бледно-серое, перекосилось все, глаза красные, слезки вон побежали, трясется вся:
— Отпусти его, он же тебе не нужен!
— Как это не нужен? Если бы не он, и его папаша, и родственники твои, была бы ты моя, и только моя. Все они не нужны тебе! Они — лишние! У меня никогда не было таких красивых вещей, как ты. Они тебя забрали, а я вот этого заберу, — прижал острие стеклянного ножа к нежной коже ребенка, из-под стекла появилась тонкая стежка кровавых капелек. — Иди-ка сюда, снегурочка моя.
Юля послушно приблизилась. Она стала совершенно безвольной от испуга. Вся красота увяла заодин миг. Стоит маленькая сморщенная старушонка, рот перекошенный, лицо мелкие морщинки покрыли — со страха, не иначе. Руками пытается глазенки свои закрыть, чтобы не видеть ничего, овца пугливая. Крыков швырнул Риката на диван. Проснувшийся Влад с ужасом таращил на своего вернувшегося похитителя глаза:
— Теть Юля, это сон? Скажите, что сон! И что вы снова нас спасете!
Юлька затравленно смотрела на Жоржика. Он неуловимым движением метнулся — и вуаля — ножичек теперь у Юлькиной шеи.
— Пойдем-ка, детка моя, в кухню. Посмотрим, как там обстановка. А вы, сучата, идите-ка перед ней. Ты, мелкий, тащи второго. Как можешь, так и тащи, или я его прям сейчас прирежу.
Вышли из детской. Впереди Влад, Рикат держится за шею. Владу тяжело, но он идет и тащит. Он знает, что этот страшный дядька не шутит. За ними — Юля с приставленным к горлу стеклянным лезвием. Уже у нее кожа прорезана и сочится кровь, только гораздо быстрее и обильнее, чем у Рика. Входят в кухню. Крыков обезопасил себя, окружив заложниками. Орет на Крягина:
— Ты! Вали из квартиры! И если кто сунется, получишь кого-нибудь из этой братии по частям. Пошел!
Крягин переглядывается с Иветтой, та едва заметно показывает на дверь, мол, сейчас уходи, потом, все потом. Крыков замечает и снова орет:
— Не хрен тут переглядываться! Если это твой хахаль, тем более пусть не суется. Я ему твою головешку пришлю, только без глазиков, они у тебя ничего так. Сварю и съем, а ему показывать киношку буду через телефон.
Крягину ничего не остается. Крыков орет на Иветту:
— Ты! Встала и пошла! Неси скотч!
— Он в другой комнате!
— Пошли! Соврешь, порежу подружку твою!
— Зачем вы так кричите? Детей пугаете.
— Я вас по головке гладить должен? Вон Юлька меня так погладила, что в кустах валялся, на земле мокрой! Так что не указывай мне тут! Иди!
Ива подала начатый моток липкой ленты и снова:
— Что вы с нами собираетесь делать?
— Ты мне зубы заговариваешь? Был у меня как-то мальчик, тоже разговаривать пытался, нукал много, имя все мое узнать хотел, да своим в нос мне тыкал. А потом догадался, что у говядины, курятины и свинины имен нет. Догадался после того, как супчик попробовал. Из своей ноги.
— Прекратите рассказывать всякие мерзости!
— Ты бы не хорохорилась? Вон Юленька помалкивает себе. Знает, что нельзя прекословить. Захочу рассказывать — буду рассказывать. Я решил, что не буду вас в пищу принимать, так сказать. Пока, по крайней мере. Достаточно культурно я выразился, чтобы ваши нежные ушки не травмировать, а? Короче, вы обретете бессмертие, даже эти вот недомерки. Спалим твою квартирку и сами в ней останемся. Мне терять нечего. Я хочу сдохнуть тут с вами и создать из нашей смерти легенду! Как викинги!
— Слушайте, вы совершенно спятили! Какой костер? Вы у психиатра никогда не были? Вытщательно и незаметно все свои дела так долго обделывали. Сейчас несете чушь какую-то, как настоящий псих! Какой костер? Какое бессмертие?
Крыков нажал на стекло чуть сильнее:
— Говорю тебе последний раз, заткнись. Костер очистит вас от скверны, а меня вознесет над этим мясом. Если не погибну в огне — вы уже пропеченные будете. Люблю, знаете ли, печеное мяско, в нем все полезности сохраняются. А запах! Фантастика! Садитесь-ка вокруг стола, а я погляжу, кто из вас мне больше нравится.
Подошел к Иветте, понюхал ее волосы. Влад нервно сглотнул:
— Не смейте к моей маме приближаться!
— Это кто это голосишко подал? Придется тебя в уксусе вымачивать, или соусом полить хотя бы, говоришь много. Мясо от этого горчить начинает, — подмигнул Иветте, в глазах сумасшествие, — хозяйка, где у тебя тут приправки? Ты! Пошли со мной, — приставил нож к шее Влада.
Иветта дернулась:
— Нет у меня ничего.
— Ну да, нет у нее! Вон мяско какое ароматное получилось, — поочередно начал открывать шкафчики, гремя дверцами. Тащил Влада за собой. — Вона, где ты все хранишь! Богато запаслась, уважаю. Жаль, раньше ты мне не попалась, можно было прям поваренную книгу написать. О! Ножички! Пригодятся!
Сгреб топорик для мяса и длинный нож, отбросив звякнувший стеклянный осколок на пол. Наугад хватал и рассыпал пакетики с травами, поливал наотмашь соусами, разгромив доселе чистую и уютную кухню. Капли кетчупа напоминали подсыхающую кровь.
Иветта не выдержала:
— Послушайте, где логика в ваших размышлениях? Вы то костром пугаете, то о своей диете начинаете рассказывать.
— Какая логика? Тебе-то она зачем? Тебе сейчас ничего уже не нужно, жди своей очереди, курочка, —хмыкнул удовлетворенно и снова заходил, закружил вокруг стола.
Рикат и Юлия испуганно жались друг к другу. Крыков походил кругом, потом протянул:
— Не, Юлька все-таки моя первая любовь. И единственная, гордишься этим? Тогда, давно, я смотрел на твою свадьбу с высотки и не понимал, что ты нашла в этом хлыще. Он же тебя не мог любить, как я. Все в нем было ОБЫЧНЫМ! А я — Охотник, я — Безликий! Я показал бы тебе такое!! Я бы убивал ради тебя, поклонялся тебе! Ты моей богиней была бы! А так — будешь овцой, как много-много мяса до тебя. Барашек Юлька, беее!
Юлька притянула Риката еще ближе и затравленно смотрела на своего мучителя, даже не пытаясь возразить. А Крыков продолжал, дергаясь от возбуждения:
— Помнишь, твои родители и твой драгоценный разбились, да? А как же, весь город горевал, герой погиб, земля ему прахом. И героиня и зять героя! Тьфу! Сплошные герои! Знаешь, как они сдохли? Это я, я все тогда сделал! Я хотел, чтобы после их смерти ты вернулась. А ты родила вон этого, осквернила себя! Ты стала не моя! Родители твои были невкусными, но они — первые. А твой муженек! Его мясо я поедал с особенным удовольствием, хотя мужиков после этого не жаловал, жестковаты, вонючеваты. Но твой — это же был твой. Я хотел узнать, чем же он тебя зачаровал. Он оказался обычным мясом, представляешь! Жалею, что не было тогда у меня обычая трофеи собирать. Я бы взял у твоей мамашки пальчик с маникюром, у папашки кадык, а у твоего разлюбезного — кусок скальпа или все его волосишки. Прям вот руки чешутся! Жаль их нельзя воскресить, чтобы повторить! Теперь авария та стала бы истинным совершенством!
Что произошло дальше, Иветта толком не разглядела. События понеслись с такой безумной скоростью! Покорно сидящая Юлька, испуганно прижимающая к себе сына, при упоминании погибших родителей и мужа взбеленилась. Глаза засверкали таким бешенством, которого Иветта никогда и ни у кого не видела раньше. После глумливого рассказа Крыкова о гибели «своих дорогих» она словно обезумела. Ловким текучим движением соскользнула со стула,подхватила с пола стеклянный нож, всадила в глаз своему мучителю, и с диким воплем провернула стекляшку для верности. Кровь брызнула во все стороны, довершая картину разгрома. Юлька крикнула Иветте, чтобы она убрала отсюда детей. Ива утащила детей в детскую, велев закрыть двери, и ни в коем случае не показываться, пока она или тетя Юля не позовут. Или Крягин.
Когда Зверева вернулась, все уже было кончено. Рассвело. Возле окна, под шторами невозмутимо дремал равнодушный ко всему Кубик — хоть что-то неизменное в этом сумасшедшем мире. В разгромленной кухне воцарилась звенящая тишина. Теплые утренние лучи лили мягкий свет. Юля сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу. Вся перемазана в крови — непонятно, своей или чужой. Крыков полулежал неподалеку возле стола, лицо залито кровью. Оба глаза выколоты, на лице и теле зияют многочисленные раны от ударов. Стеклянный осколок торчал из грудины, как завершающий штрих. Юля устало, невыносимо медленно повернулась:
— Он больше ничего не сможет, да?
Ворвались полицейские и остальные, кто должен был ворваться. Детей вывели из детской. Крыкова в темном мешке увезли на носилках. Иветта утащила бледно-серую Юлю в кухню, заставив выпить горячего чаю. После этого еезатрясло и она смогла заплакать. Иветта успокаивающе гладила Юлю по голове:
— И снова я тебе задолжала. Все мы задолжали.
01.06.17 — 21.10.2019 гг.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Остросюжетная литература
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 08.09.2020 в 17:45







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1