Второе упоминание о прозе Игоря


Второе упоминание о прозе Игоря

Первое упоминание о прозе Игоря просуществовало недолго, оно было выложено в интернет, но уже к утру, набрав целых семнадцать просмотров было удалено, поэтому оно существует где-то на серверах, где хранится всё, что ранее в Интернет выкладывалось. Но так как упоминание это было совершенно аполитично, не затрагивало никаких предержащих персоналий, не несло в себе никаких призывов, а сам Игорь, чья проза упоминалась в первом упоминании, был лицом политкорректным, то следует осторожно надеяться, что оно сгинуло полностью, ибо причиной его удаления были имена людей ныне существующих, кого это упоминание могло бы задеть и ранить, хотя сама его проза не может задеть и ранить никого. На этом упоминание номер два можно считать исчерпанным, чтобы избежать опасностей, которые таило в себе упоминание номер один. Ты в ответе за всё, что написал, при том не только морально, а ещё и юридически. Поэтому оставим пока в покое, как Игоря, так и его прозу.
Всё что пишется, подразделяется на два типа- то что автор пишет для себя и то, что автор пишет для других, внешних, вероятных, те кто взяли в руки листы с бумагой, те у кого на мониторах эти буквы, но бывает и написанное автором для себя, вещь в себе, попытка личности разобраться в потоке своего же собственного сознания. От первого же упоминания осталось впечатление чего-то липкого, тяжёлого и беспросветного, такого, от чего чья-то невинная (невинная?) душа невольно к этому прикоснувшаяся, конечно же невольно, кто же её то заставлял всё это читать, но всё же душа эта могла быть уязвлена, изранена, поэтому моральная ответственность автора здесь совершенно очевидна, поэтому один удар по клавиатуре и всё, нет текста, нет и ответственности.
Настоящее всегда проистекает из прошлого и это очень интересно отыскивать в прошлом ручейки, которые питают реку настоящего. Политикой заниматься не нужно никогда. Вообще. Чрезвычайно опасные и очень бесполезные, как правило, занятия. Я смотрю в «Одноклассниках» стали появляться фотографии поездов и надписи вроде «поезд едет в СССР, а ты бы поехал?» Всем вам ребята я могу ответить от первого лица «езжайте вы сами в свой СССР А я останусь тут, помашу вслед уходящему поезду, потому что я там ничего не забыл.» Это субъективно, кто хочет, пусть тот и едет, а я останусь тут.
Вот тут мы и возвращаемся к прозе Игоря. В ней не было никаких живых персонажей, никаких настоящих имён, в ней не было событий, как таковых, в рассказах Игоря нельзя понять, в какой стране и какой эпохе происходит действие, автомобили, у которых нет марки, люди, чьи имена выдуманы, в его прозе нет событий как таковых. Зато герои не придут к автору, никто ему, автору никаких претензий не предъявит. Герой ходил в привокзальное бистро пить кофе, при этом неясно, в каком городе и в какой стране, в какие годы и в каком городе было это бистро. Мы узнаём, что там была буфетчица, которая была желанна, поэтому можем предположить, что герой сравнительно не старый человек. Проза должна быть в стиле фэнтези, только это может упасти автора от прихода лиц в униформе. Дыхание моря должно быть в листике на обоях. Высадите меня из поезда в СССР, там какие –то работники силовых структур ворвались ко мне в жилище и всё там перерыли, а кто –то со стальными глазами вынес вердикт, раз он пишет прозу значит умный, раз умный –расстрелять. Умные-угроза. Угроза уже те, кто похожи на умных. Конкретика-тоже угроза. Первое упоминание о прозе Игоря было как раз из за такой конкретики уничтожено.
Никаких Севастополей-только Зурбаган. Никто никогда не спросит, чей Зурбаган. Чьи Покет, Лисс, Сан –Риоль и Гель Гью? Потому что абсолютно любой текст это когда много букв. Ну или иероглифов, как вариант.
Свобода это когда ты не в тюрьме и не под подпиской о невыезде и никакой другой свободы не существует, как осетрины второй свежести. Называние в интернете конкретных городов, званий, фамилий, должностей – это и есть первый шаг к несвободе. Свобода это не крик, свобода это молчание. Когда ты идешь по улице и видишь людей, идущих не строем и не под конвоем, ты должен знать, что они свободны.
Ну а если возникает вопрос, чей Зурбаган?-Зурбаган всякого, кто может туда приехать, не оформляя соответствующих документов.
И я всё же возвращаюсь к прозе Игоря, если стёрто первое упоминание о ней, то второе имеет таки право на существование. Потому что проза Игоря это вектор. Можно сказать, как говаривал Герман Гессе, рассуждая о фельетонистической эпохе, это тренд. Проспекты и улицы у Игоря всегда без названия, по именам и фамилиям нельзя судить, в какой стране они живут. Они почти всегда без возраста, не молодые и не старики. Единственное, что делает некоторых героев его прозы неполиткорректными, они курят. То есть рассказы содержат сцены курения. Ну да, уже восемнадцать плюс. Если отнять у его героев то, что можно курить, сигареты, трубки, папиросы, папироски, то проза станет идеальной, такой, что описываемое в ней вроде и может быть, но где это всё может быть совершенно непонятно.
Конкретика всегда пугает и приземляет. Если сказать, например, «моё детство прошло на улице Энгельса в городе Владикавказ, который тогда назывался Орджонкидзе в тридцать шестом доме, где напротив был магазин, в котором был гастроном и хозяйственные товары, не работавший по воскресеньем, но я хорошо помню телефонную будку, в которой жёсткий антивандальный провод всегда был отрезан, трубки не было, стёкла телефонной будки из крашенного железа всегда были разбиты так, что даже имея две копейки всё равно нельзя было позвонить. И всё. Пиши, пропало. Найдутся люди, которые возопят, «хватит поливать грязью эпоху.» Иногда стёкла в телефонной будке были целыми, трубку не всегда отрезали в первый день, а сметану, которую привозили в большом железном бидоне в продуктовый магазин на улице Энгельса разбавляли не сразу, а если и разбавляли, то разбавляли натуральной водой, может чуть излишне хлорированной, но всё равно натуральной. Поэтому никакого магазина не было. И улицы не было такой. И никто ничего не разбавлял. Не буду я писать объяснительных никаких. И вообще это не я. А меня друзья в «Одноклассниках» подтвердили. Да нет, полно, это всё однозначно не я. Мне всё нравится. Сыт, обут, одет. Хожу не под конвоем. Не могу жаловаться. Выпью как герой прозы Игоря чашечек восемь кофе и пойду на проспект в один из ослепительных магазинов, ибо имя моё Меланхолия. Моё имя не Васечкин Арсений Рудольфович. Стоит назвать имя, так тут и начнут гадать, а кто таков, какой национальности, с чего живёт, сколько жмёт с грудака, сколько поднимает в день неделю в месяц, что за чувак вообще. Нет имени –нет и предположений. Жил был в городе Энске некий человек, может он жив и сейчас никто не знает, потому что такой персонаж узнаваем и вполне мог быть. Итак начнём идеально политкорректный рассказ. «В провинциальном городе Энске жил среднего возраста человек, который не курил и не пил, ещё не женат, но собирался, был он всегда опрятен, окончил среднее специальное учебное заведение, и ходил на работу, где не был передовиком, но и числе отстающих не состоял, в его доме был телевизор, а кошки и собаки не было. Из подробностей можем сообщить, что на правой руке он носил часы, а на работу ездил в общественном транспорте. Вот общественный транспорт и работа уже говорят о социальном происхождении. Итак, в городе Энске жил человек средних лет, нормального телосложения среднего роста, который опрятно одевался и если надевал часы, то на правую руку. У него был телевизор, по которому он смотрел новости о событиях в стране и в мире. Вот и всё. Возможно, что этот человек всё ещё жив.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Миниатюра
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 29
Опубликовано: 18.08.2020 в 21:22
© Copyright: Мастрадей Шанаурин
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1