Властитель



Властитель

 ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Властитель», также как и повесть «Александров камень» об Александре Македонском, представляет собой исторический триллер, состоящий из нескольких логически связанных повестей о жизни и деятельности русского императора Александра I, изложенных от его имени. Время действия в каждой из повестей разное, в романе они размещены таким образом, что дают читателю представление о ретроспективе формирования личности русского государя от глубокой старости до юных лет. Такая структура, к слову сказать, даёт возможность включения в роман новых эпизодов. Будучи автором, я вновь обратился к теме власти, стараясь найти её истоки в психике человека, условиях и образе его жизни.

На долю Александра I пришлись нелёгкие времена. Великая французская революция, военные действия в Европе, иностранное вторжение, угроза ослабления государства, средневековые сословные отношения в российском обществе, – всё это тяжёлым бременем легло на плечи императора, пришедшего во власть в юном возрасте в результате дворцового переворота вопреки личным качествам и собственному желанию. Однако он настойчиво, мужественно справлялся с навалившимися проблемами все двадцать пять лет своего царствования, и достойно его завершил, уйдя из суетного светского мира, чтобы избавить свою семью от расправы, а династию Романовых – от исчезновения. Считается, что Александр I скоропостижно скончался в Таганроге 19 ноября (1 декабря) 1825 г. Между тем, многое в этой неожиданной смерти до сих пор ещё неясно, и навряд ли когда-нибудь прояснится. Наряду с этим, знакомство с некоторыми сохранившимися документами того времени позволяет предположить с достаточной степени достоверности, что смерть далеко не старого и физически вполне здорового российского государя была инсценирована. О нехитрой возможности организации такой мистерии высказывался в начале двадцатого века даже официальный биограф семьи Романовых, великий князь Николай Михайлович. Подтверждается также и наличие у Александра I двойника, его использование на военных сборах, в публичных мероприятиях при императорском Дворе.

Как же хочется, чтобы быль о сибирском старце Фёдоре Кузьмиче увязывалась с легендой о безвременной смерти Александра I в Таганроге! Потому что слишком мало в истории примеров, когда выдающиеся люди жертвовали всеми своими наградами, имуществом, властью и общественным положением во имя высших, прогрессивных общественных идей и целей. Между тем, благодаря именно этим людям и развивается наше общество. На моём веку такой пример подал, пожалуй, лишь один выдающийся мыслитель – академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Властям бывает всегда проще и безопаснее тихо схоронить память о выдающемся общественном деятеле, чем признавать в нём известную личность. Неслучайно в наше время настоящих героев днём с огнём не сыщешь, а народу транслируют всё больше о тех, кто богат и влиятелен – нынче у нас в чести, в основном, преступники и бандиты. Мне думается, уж если перевелись средь наших современников отважные люди, то надо отыскивать их во всемирной истории. Именно поэтому я взялся за исторический жанр, и данный роман в частности.

В работе я использовал оцифрованные материалы Национальной электронной библиотеки, камер-фурьерские журналы, воспоминания современников и друзей Александра I, сохранившиеся письма членов его семьи. Многие документы и переписка утрачены, часть уничтожена лично Николаем I, часть сгорела при пожаре Зимнего дворца в 1837 году. На написание романа меня вдохновляли книги о русском императоре и его времени «Александр I. Самый загадочный император России» С.Ю. Нечаева, «Тайный сыск генерала де Витта» В.В.Шигина, и многие другие, а также музыка великих современников моего героя – Вольфганга Амадея Моцарта и Людвига ван Бетховена.

Особую благодарность мне хотелось бы выразить Нине Матвеевне Соротокиной за её книгу «Личная жизнь Александра I», из которой я почерпнул много интересного и нового для себя. Я мечтал, что закончив работу, отправлю ей для чтения и рецензирования, однако не успел это сделать, так как Нина Матвеевна к величайшему сожалению скончалась в мае прошлого года. Мне остаётся лишь посвятить роман «Властитель» памяти этой замечательной писательницы и сценаристке, автору знаменитых на всю страну «Гардемаринов». Быть может, в какой-то иной реальности, ином мире, посредством могущественного Сознания Вселенной, она сможет дать оценку моему сочинению, которое – надеюсь! – должно бы ей понравиться.

Автор

                                                                                                                  Памяти Нины Матвеевны Соротокиной 


Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной,
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя –
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…
А.С. Пушкин


                                                                                                           

 ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ. 1863. "ПРОГУЛКА"

Сердце останавливается, трудно дышать, сильно мутит, и следует выйти на воздух. Одеваю привычное, чёрное: рясу, вышитый крестами клобук, подпоясываю суму со снедью и, прихватив для вспоможения посох, отправляюсь на прогулку, ибо это лучшее средство от любой болезни.

В загоне перед домом пасутся Орлик и Серый. Оседлать бы Орлика, более спокойного мерина, да хозяйский сын Прохор просил лошадей нынче и на два дня вперёд не трогать, ибо нужны для поездок в город.

Шагаю вполне уверенно. Заимка – жёлтый домик в ново-купеческом стиле с постройками средь дубравы – остаётся позади, крест колокольни исчезает за холмом. Пахнет сухой листвой и грибами. Осенний, тёплый, начинающий желтеть лес, в котором огромные дубовые кряжи так гармонируют с разноцветьем былинок в густой зелёно-палевой траве, действует благотворно, и очень скоро тело перестаёт воспринимать вызванные старостью болезненные ощущения. Душа стремится к единению с природой, откликается на каждый её всплеск и видит чудо во всех, даже в самых незначительных проявлениях жизни. Вот под раскидистой елью обосновались муравьи, они усердно сбирают хвоинки в большую муравьиную кучу; вот красногрудые снегири облюбовали целый дубовый кряж, весело щебечут, порхают в листве, рассчитывая, видно, тут и перезимовать; в овраге в кустах какая-то живность прячется от одинокого путника, высоко в небе парит сокол, высматривая добычу, – всё божья тварь, всяк своё дело вершит… . «Гармония, единение человека и всего сущего – разве не это есть истина? – думается мне, – К чему тогда людские страсти, если они рушат то, что есть, что уже дано с самого рождения? Зачем человек видит цель в достижении своего превосходства, и эта цель ему кажется истинной? Разве Христос завещал нам это? – Совсем нет! Он говорил: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их». Христос советовал нам не заботиться о том, что есть, что пить и во что одеться. А мы что наблюдаем? Разве следуют этим заветам исповедующие христианство, погрязшие в роскоши европейские дворы? Русские сословия? Отнюдь! Они следуют совсем другому правилу – как бы обогатиться за счёт соседа и не продешевить… Смысл всей этой фантасмагории, именуемой жизнью, неясен даже сведущим, образованным и грамотным людям, мнящим себя лишь способными всё улучшить, усовершенствовать, укрепить и облагородить, не приложив ни капли усилий к совершенствованию собственной души. При этом каждый из них молится Богу не из веры в него, а из страха перед карой небесной, и ещё потому, что так делают все».

Вот уж почти двадцать лет я обитаю здесь, на заимке промышленника Семёна Стволова, символично поименованной Истино, в тридцати верстах от Тобольска*. Всех детей окрест я обучаю Священному писанию, русской грамоте, иностранным языкам, а на совет ко мне с житейскими проблемами ходит чуть ни вся округа, другие же приезжают издалёка. За это время Стволовы, заводчик сам, жена, две дочери и два сына, стали мне почти родными.

________________________________
* Некоторые названия и имена сознательно изменены автором, т.к. не имеют принципиального значения.

И, вспоминая теперь прожитое, я нисколько не жалею о своём выборе. Провидению было угодно начертать мне эту нелёгкую стезю. Конечно, она разительно отличается от того жизненного пути, что бывает уготован судьбой подавляющему большинству людей, однако не каждый бы на моём месте выдержал с достоинством такое бремя. «Но, так ли это? Я тут лукавлю, должно быть. Впрочем, как и всякий смертный…. Но, ведь, жизнью своею последние лет тридцать я, всё же, смог искупить прежние грехи, исполнить завет Великого Магистра Вселенной, и моя страна не погрузилась во мрак, не канула в небытие, а мир сделал первые робкие шаги к прогрессу и освобождению народов».

Да, было тяжело, очень тяжело, особенно первые годы. Лавиной обрушились тяготы быта, но удручало прежде не столько отсутствие комфорта, готовой еды и зачастую просто чистой одежды, а потеря чувства избранности, обретённая в раннем детстве, ещё с пелёнок. Никто не именовал «величеством», не бросался с усердием выполнять мои просьбы, тем более угадывать намерения. Даже камердинер Степан, которого я оставил при себе на первых порах, принялся мне пенять. Но, я смирил гордыню, нашёл в себе волю подружиться со своим бывшим слугой, которого сам избрал себе в спутники. Царствие ему небесное! – он погиб в Палестине, в скалах Массада, оставив меня одного наедине с Богом.

Поначалу меня очень волновала судьба жены. Я сделал всё возможное, чтобы отвлечь её от мысли о предстоящей разлуке. Явившись в Таганрог на неделю раньше, я сам принял участие в обустройстве нашего последнего пристанища – небольшого одноэтажного дома с фасадом на тихую улицу. Как и следовало ожидать, четырёх скромных комнат при свойственной непритязательности характера Лизе* вполне хватило. Я откладывал разговор до последнего, и о своём намерении удалиться от мира именно теперь я объявил ей только перед самой поездкой в Крым. Конечно, она ожидала моего решения и приняла всё стоически, но расплакалась, заявив, что для неё теперь тоже нигде нет места. Каково же было моё удивление и скорбь, когда впоследствии я узнал, что жена не прожила и года после моего отбытия!

Смерть Лизы стала последней в череде смертей, которые мне довелось так нелегко перенести. Несомненно, я был источником всех несчастий в нашей семье, и это меня удручало. Бог карал меня за гибель отца, за веру в то, что так было надо, и что с этой жертвой всё образуется, и я смогу монаршей властью освободить народы от рабства. Как же я был наивен, самонадеян, и поплатился за это сначала безвременной смертью сестры Кати, а потом – дочери Софи! Душа содрогается при мысли о несчастной Софи, умершей в шестнадцать лет накануне своей свадьбы от чахотки.

«И вот теперь я думаю о том, что же было самого счастливого в моей жизни? Ведь это не благополучное избавление страны от нашествия Бонапарта, не вхождение русского войска в Париж, не дипломатические успехи и подписание пакта о Священном союзе государств Европы, - нет! И даже не многолетняя моя сердечная привязанность к Маше Нарышкиной, родившей мне дочь, давшей мне столько упоительных дней любви и нежности, что не забудутся они вовеки. Оказывается, что всё это меркнет перед образом маленькой, спешащей мне навстречу Софи с горстью лесных ягод! «Papa! Papa! Prends mes baies!** – кричит это божественное, всё перепачканное соком, милое существо, протягивая мне ручонку со спелой черникой. И я беру её на руки, мы идём домой вместе мимо кухни, отдаём там корзинку с ягодами, и наказываем кухарке варить варенье непременно из них».

____________________________
* Императрица Елизавета Алексеевна (авт.)
** Папа! Папа! Возьми мои ягоды! (франц.)


…Я иду дальше, приближаясь к началу оврага, поросшего сухой желтой травой и кустарником. Ствол ближайшего дуба обвит зеленовато-бурым плющом, который, видимо, душит его, но дуб ещё крепок, широко вскинул к небу свою густую крону, оживлённо перекликается шуршанием листвы со своими могучими собратьями. Мне вспоминаются друзья моей молодости. Адам Чарторыйский, умный, основательный, бесконечно влюблённый в свою родную Польшу. От него на всю жизнь я проникся симпатией к характерному польскому говорку, одинаково слышному и по-русски, и по-французски, присущему тоже и любимой моей Маше. Мне импонировали и горячность, вольнодумство Павла Строганова, и бескомпромиссность Николая Новосильцева и решительность Виктора Кочубея. Каждый из них был по-своему прав в своих суждениях о судьбах страны и мира, каждый беззаветно служил России. Они все были очень добры ко мне и помогли пережить душевную боль после страшного, заговорщицкого убийства моего отца. За всё это я был и буду всегда, даже на том свете, им бесконечно благодарен. Наши помыслы были светлы и стремления понятны, их разделяла тогда передовая часть русского общества: создать в России эффективную либеральную структуру управления, основанную на демократических принципах и ограничении самодержавной власти. Всё, о чём писали выдающиеся умы того времени Монтескье, Руссо, Вольтер и другие, мы собирались претворить в жизнь в своей стране, ибо возможности нам казались безграничными.

Мы были очарованы идеями французской революции. Особенно меня вдохновлял тогда своими рассказами Павел Строганов, бывший в то время в Париже и сражавшийся на баррикадах. Мы восхищались личностью Бонапарта, почитали его революционным выдвиженцем из народа, кумиром всех французов, доказавшим своим полководческим талантом, что либеральные ценности нужно защищать с оружием в руках. Я тогда думал, что достойно любого властителя дарить своим подданным как можно больше испытанных на себе мгновений истинного счастья, будь монарх абсолютным, будь он под конституционным контролем. И, хотя впоследствии личное знакомство с Наполеоном в Тильзите меня несколько разочаровало, оглядываясь на свою, крепостническую Россию, я всё же искренно надеялся, что этот союз положит начало освобождению от рабства. Как я был наивен! Как ошибался! В России меня не поняли, обвинили в ущемлении национальных интересов, первым подал в отставку Новосильцев, обиделся верный друг Чарторыйский, попросились от Двора Строганов и Кочубей. И, сколько ни пытался я доказать соратникам, что они – лишь представители высшего сословия, отнюдь не всего народа великой страны, которому Тильзитский мир будет во благо, – они мне не поверили. В их глазах я (!) выглядел предателем.

… Нынче я обхожу этот овраг стороной, он стал слишком крут для моего больного сердца. Внизу, в кустах снуют птицы. Вот одна взмывает вверх, и ко мне летит её перо. «Несомненно, надо исполнить этот знак свыше, – думаю я, поднимая птичью пропажу, – Сегодня же заточу и сделаю этим пером запись о собственном бытии. Конечно, хотелось бы поделиться подробно, но нельзя, ибо давно ещё я дал Господу обет молчания. Впрочем, ведь можно выразиться и как-то иносказательно... О чём буду писать? С божьей помощью само придёт … ».

Компания 1808-1809 годов, в ходе которой мы отвоевали у Швеции финские территории, доказала всем, что я не предатель своего отечества и также пекусь о нём, как и миллионы подданных мне сограждан. Я не стал разрушать существовавший порядок управления в Великом княжестве Финляндском, где под властью короля Швеции для управления государством народ выбирал Сейм, я надеялся распространить такой порядок по всей России. В этом мне много способствовал Михаил Сперанский, необыкновенно толковый и добросовестный человек из окружения Кочубея. Я наивно полагал, что подписывая указы о создании Госсовета и министерств, о придании Сенату законодательных функций, о запрещении торговли землёй вместе с крестьянами и об учреждении крестьянских судов, мы избавимся от крепостничества и повернём страну к демократии. Ничуть! Пришлось признавать поражение в предпринятом нами реформаторстве. Высокородные персоны съели Сперанского, не моргнув, в чём очень постарался тот же князь Куракин-младший, у которого Миша, по происхождению попович, ещё на заре своей карьеры подвизался секретарём. При этом, как мне представлялось тогда, движущей силой борьбы российской знати со Сперанским и сторонниками реформ являлась вовсе не забота о любимом Отечестве, а личные амбиции именитых персон, тщательно прикрываемые показным патриотизмом.

Мне хотелось достичь мира с Наполеоном любыми средствами, несмотря даже на крайне невыгодную, навязанную нам континентальную торговую блокаду Англии. После Тильзита я понял, что с ним можно договариваться. Кроме того, во мне крепла внутренняя неуверенность в наших военных успехах от поражения под Аустерлицем и Прейсиш-Эйлау, где мы действовали вместе с пруссаками и австрийцами. Я сам был полон амбиций, но лишён военного таланта и харизмы, войска – к большому огорчению – меня не воспринимали, приходилось доверять полководцам. После встречи в Тильзите я подумал, почему бы не использовать французского императора для блага России, достижения тех целей, о которых мы мечтали с юности? Ведь лозунги французской революции о свободе, равенстве и братстве по-прежнему были актуальны не только вовне, но и внутри России. Добиться в этом каких-либо результатов в условиях постоянной вражды было невозможно, надо было договариваться. И вот, в ходе Эрфуртской встречи с Бонапартом такая возможность представилась, Наполеон сам завёл этот разговор en tete a tete. Повод был государственной важности, но очень интимным – он не мог зачать наследника со своей супругой Жозефиной, и у него созрел план дать ей развод, женившись на ком-нибудь другом. «Comment vous vous toucher a ce que je ferai la proposition a votre soeur, Anna, pour acces d′elle a la majorite*?» – спросил он меня, провожая, когда мы наедине отправились верхом на лошадях до экипажа. Я обещал подумать, но внутренне возрадовался представившейся возможности укрепить связи, на сей раз родственные.

Но, дома меня не поняли. Maman** тут же заявила, что она «ни за что не отдаст дочь за узурпатора», и вспомнила о «наших родовых корнях», будто эти самые «родовые корни» в данном случае имели какое-то значение. Я возразил с раздражением, что Наполеон уже четыре года как не узурпатор, а император, провозглашенный Сенатом Французской республики, и в назидание попросил принести ей, почитать, всю прессу на данную тему. С Аннушкой я разговор откладывал до поры, а через два года Бонапарт известил меня о своём намерении жениться на австрийской принцессе. Таким образом, и этот мой план провалился, отношения с Францией ухудшились.

… От края тёмного оврага я выбираюсь к свету, но небо затянуто облаками, ветер гонит листву с берёз, и мои мысли омрачаются воспоминаниями о том страшном 1812 годе, который мне было суждено пережить наряду со всеми предыдущими и всеми последующими. Он начался привычно, чередой рутинных недель при Дворе и будничными мероприятиями, ставшими почти ритуальными. Ежедневно мы с Лизой представлялись maman, ежедневно я с братом, Константином, учинял войскам смотр, и мы даже провели военный парад в больших залах Зимнего дворца по причине крутых холодов и невозможности маршировать на плацу. Я старался не упускать из виду французского посланника Лористона, чтобы быть в курсе настроений Бонапарта и иметь с ним постоянный контакт, ибо знал из разведывательных источников, что тот стягивает войска к югу от Тильзита вдоль реки Неман. Лористон казался мне нарочито весёлым и бесшабашным, на праздник Крещения едва ни полез в ледяную Неву купаться, поэтому я не сильно беспокоился. Однако когда в апреле я приехал к армии в Вильно, настроение моё поменялось. Ко мне стал наезжать генерал Норбон с упрёками от Бонапарта, что мы не соблюдаем континентальную блокаду, что мир с Турцией, заключённый в мае Голенищевым-Кутузовым, и присоединение к России Молдавии и Валахии противоречит взаимным договорённостям, и как, мол, мы будем властвовать в Европе вместе, если… и т.п. Я был взбешён, но сдерживался. Однажды я подвёл генерала к карте, указал на Чукотский полуостров и сказал, что Россия не будет атаковать первой, но коли наполеоновские войска осмелятся перейти Неман, мы возьмёмся за оружие, и вообще нам есть куда отступать. Похоже, матушка была права, окрестив Бонапарта узурпатором. Наглость и непомерные амбиции овладели бывшим лидером французской революции, уже в середине июня он прислал Норбона с известием об объявлении нам войны.

____________________________________
* Как вы отнесётесь к тому, что я сделаю предложение вашей сестре, Анне, по достижении ею совершеннолетия? (франц.)
** Императрица Мария Фёдоровна. (авт.)


Я был расстроен донельзя, все мои мечты была разрушены, надежды растоптаны, слова бонапартова генерал-адъютанта прошли по душе бороной, изранили моё сердце. Казалось, только Маша могла понять и успокоить меня в эти отчаянные минуты нервного срыва, когда я надолго уединился в её спальне, чтобы не показать свою растерянность свите. Я жестоко корил себя, что послушался maman и не настоял на замужестве сестры Аннушки с Наполеоном – случись это, не видать бы французских штыков на русской земле. На следующий же день я отправил Машу и маленькую Софи к брату в Финляндию обходным путём под охраной кавалергардов, а сам оставался при армии. По совету командующего, военного министра генерала Барклая де Толли, мы стали отступать из Вильно, вовлекая бывшего французского революционера в «скифскую войну», выматывая его силы, превосходящие наши в разы. Я сам находился при армии, но оставил войска возле Дриссы и передал командование Барклаю, решив возвратиться домой. Поехали через Смоленск и Москву. Один только Бог знает, чт`о я только ни натерпелся во время этой поездки, каких переживаний! Казалось, весь мир пришёл в движение, всё двигалось на восток – и регулярные войсковые подразделения, пехота, конница, артиллерия, и мирные жители в повозках, каретах и телегах, а то и просто пешком по тридцатиградусной жаре, со всеми пожитками. Люди в большинстве своём были злы и неразговорчивы, похоже, они ненавидели меня больше, чем Бонапарта – «До ких пор, твоё величество, мы будем отступать?!» – вопрошали они чуть ни на каждой станции, в каждом населённом пункте. Я чувствовал себя трусом и предателем, я был недостоин своего народа!

В Москве было спокойнее, город жил обычной жизнью. Моё патриотическое обращение к дворянству и сословиям стало неожиданностью. Тем не менее, я приказал генерал-губернатору Ростопчину приготовиться к возможной эвакуации, чем привёл его в совершенное замешательство. В тот же день вопреки своим симпатиям я решил утвердить генерала Голенищева-Кутузова главнокомандующим русской армией, в том случае, если состоится соединение двух русских армий под Смоленском. Никого другого под рукой не было, а Михаил Илларионович только что вернулся с триумфом в Санкт-Петербург из Бухареста и, в отличие от генерала Барклая, пребывал среди командиров в фаворе.

Приложившись к святым мощам в Московском Кремле, я переночевал в Петровском дворце и немедля отбыл в столицу, совсем не подозревая, что мой нынешний vis-a-vis, с которым я четыре года вёл нескончаемые дипломатические переговоры, всего через три месяца будет коротать здесь городское пожарище.

Как, с какими душевными муками и терзаниями совести я пережил это время, нынче я не пожелаю никому. Три месяца тогда казались мне вечностью. Лучше состоять командиром любого ранга в армии, простым солдатом в полку, чем пребывать в тревожном ожидании вестей с военных фронтов! Ежедневно и еженощно дрожащими руками я вскрывал донесения полководцев и вчитывался в их каракули, ибо переписывать набело в походных условиях им удавалось нечасто. Ежедневно я преклонял колена, падал ниц перед образом Иисуса Христа, молясь за спасение Отечества, и каждый раз я предлагал в жертву себя, лишь себя и собственное величие. И Бог хранил нас! Наступление неприятеля на Санкт-Петербург было остановлено войсками генерала Витгенштейна, который разбил армию маршала Удино у села Клясцы, западнее реки Двины. Первая и вторая русские армии под командованием Барклая и Багратиона успешно соединились около Смоленска. Саксонский корпус Клингеля был разгромлен генералом Тормасовым за Брест-Литовском, у города Корбина. Эти победы я предавал широкой огласке с тем, чтобы командиры и солдаты русской армии, дворянство и жители столицы не падали духом от вероломства французского императора, странным образом поименованного «великим полководцем».

Однако я был в отчаянии от известия об отступлении русских войск после сражения при селе Бородине. Наполеону, всё же, удалось прорваться к Москве. И, хотя это вполне соответствовало разработанным ранее стратегическим планам «скифской войны» с заманиванием неприятеля вглубь страны, я не думал, что агрессия зайдёт так далеко. Впервые за два столетия враг ворвался в древнюю столицу государства! Ростопчин с ситуацией не справился, в городе возникла паника, а уж кто устроил там пожар, одному Богу известно. Французы, забыв своих великих предков, вели себя как варвары – грабили и насиловали, не стесняясь. При всём при этом Наполеон с нарочным передал мне письмо с предложением о мире! В данной ситуации никакого мира с французами я заключать не собирался и ничего ему не ответил. Тем не менее, тактика «выжженной земли», сработала: в разорённом городе без продовольствия и тёплой одежды французская армия залипла ненадолго. Уже пятнадцатого октября я получил от Кутузова донесение об отступлении неприятеля по Калужской дороге. Наполеон оставил Москву в числе первых.

Мне думается, что лишь провидение, случай спасли наше Отечество от порабощения, – а это и есть свидетельство могущества Бога! Всевышний благоволил нам с самого начала этой варварской агрессии, вплоть до её благополучного завершения. Это Он подбавил самонадеянности французскому императору, это Он позволил соединить воинские силы двух русских армий в единый кулак, в конце концов, это Он послал на нашу землю раннюю и суровую зиму, совершенно обескровившую неприятеля. За это чудесное избавление мы должны быть в веках благодарны Христу Спасителю! И только лишь одно до глубины души удручало меня, и удручает до сих пор – количество жертв, их было не счесть с обеих сторон. В конечном итоге, революция в Европе обернулась гигантским числом убитых и умерших от ран, миллионами исковерканных судеб.

Сразу после того как Бонапарт покинул пределы страны, я снова прибыл в Вильно и застал там полное разорение. Дворец был частично разрушен, покрытое снегом белое поле лежало вокруг, и мы были вынуждены обосноваться во флигеле. Это был грех, но в то время во мне горело яростное чувство мести к французскому императору. Будучи в Вильно, я решил приложить максимум дипломатических усилий, чтоб, не ограничившись освобождением России от войск Наполеона, запереть его в прежних границах Франции. Союзники тут же нашлись. Король захваченной Бонапартом Пруссии Фридрих-Вильгельм провозгласил на своей территории освободительное движение и отправил на войну с французами более ста тысяч своего войска. Император Австрии Франц, выдавший свою дочь Марию-Луизу за Бонапарта, несмотря на родственные связи (урок мне, несчастному!) также оказался на нашей стороне, выделив против войск своего зарвавшегося зятя девяностотысячную армию. Вдоволь нахлебавшись прелестей «континентальной блокады», Англия и Швеция также присоединились к нам. Шведский кронпринц Барнадот, бывший прежде наполеоновским маршалом, привёл с собой почти тридцатитысячный армейский контингент. Это была уже шестая коалиция от нашествия Наполеона в Европе. Русские войска под командованием выдающихся полководцев Барклая де Толли, Беннигсена, генералов Мезинцева, Горчакова, Неверовского и других входили в состав каждой из союзных армий. Фельдмаршал, светлейший князь Кутузов – царствие небесное – к тому времени к несчастию уже скончался. Я сам чуть не погиб в боях вблизи Дрездена, уступив место двигавшемуся верхом на лошади впереди меня генералу Моро, которому пушечной атакой оторвало ноги, и позднее он умер от ран. После нескольких неудачных боёв в августе 1813 года воинские силы союзников сошлись под Лейпцигом в Саксонии. В самый разгар трехдневной битвы 18 октября 1813 года саксонская дивизия из трёх тысяч стрелков и тридцати орудий целиком перешла на сторону союзных армий. Это предрешило исход сражения, и Наполеон со своим войском отступил.

Мы преследовали Бонапарта вплоть до Парижа, где в апреле следующего года он подписал отречение от престола. Сенат Франции сослал его на остров Эльба. Я рассчитывал, что данный крошечный островок вблизи итальянского побережья и права на управление им в качестве короля послужат для узурпатора достаточным уроком, усмирят его территориальные притязания. Англичане отказались согласовывать условия такого отречения, и были правы: не прошло и года, как Наполеон, пользуясь в народе популярностью, вновь провозгласил себя императором, собрал новую армию и отправил её на завоевание Европы, однако вскоре потерпел поражение от британцев при Ватерлоо.

Я был тщеславен и задирист как мальчишка. Я немедленно согласился на предложение союзников возглавить торжественный вход войск коалиции в Париж, хотя полководцев достойнее меня на эту роль хватало с избытком. Более того, я вспомнил и свои амурные приключения с бывшей женой Наполеона Жозефиной Богарне, с которой я провёл немало ночей наедине ещё в период тильзитских переговоров. Недолго думая, я явился к ней в Мальмезонский замок, где она проживала с дочерью Гортензией и внуками. Желание наставить рога Наполеону с бывшей его женой охватило меня вновь. Я зачастил к ним с визитами, иногда в сопровождении генерал-адъютанта Чернышова, мы мило беседовали, однако на этот раз взаимности от Жозефины я не добился – быть может, уже давал о себе знать её возраст, всё-таки, она старше на пятнадцать лет. Гортензия и её дети также были милы и общительны, – словом, мы неплохо проводили время в разговорах за столом, прогулках в саду и играх на лужайке перед з`амком.

Мне и в голову не приходило неладное. Но, французский министр Талейран заподозрил в моих визитах к Жозефине покушение на династические традиции Бурбонов и поспешил выхлопотать согласие Сената Франции на восстановление власти Людовика XVIII, брата казнённого короля. Странным образом, Жозефина вдруг заболела и скончалась в конце мая того же 1814 года. Французы заговорили об отравлении. Я тоже был склонен думать, что слухи эти при королевском дворе не лишены оснований. Таким образом, я сам мог стать причиной её безвременной смерти из-за собственного мальчишества.

Я корил себя в неосмотрительности и, сокрушённый создавшимися обстоятельствами, воспользовался приглашением английского прина Георга, сразу же после подписания мирного договора союзных держав с Францией поспешил отъехать в Англию. В Лондоне я подробно рассказал принцу-регенту и премьер-министру Роберту Дженкинсону об успехах союзников в Европе, и хотя они отнеслись весьма скептически об условиях изоляции Бонапарта на острове Эльба, мне удалось заручиться их поддержкой на случай, если бывший революционер вздумает взять реванш. Мы договорились также о возобновлении торговых связей, разрушенных континентальной блокадой. В общем, дела наши в Европе складывались неплохо, и настроение моё улучшилось. Между тем именно эта поездка в Лондон стала для меня судьбоносной.

Однажды в Виндзоре, когда я в одиночестве гулял по королевскому парку, ко мне подошёл неизвестный господин в маске и представился посланником масонского ордена Тамплиеров. От имени своих «каменщиков» он благодарил за возвращение Великобритании острова Мальта, обусловившее воссоединение тамошних масонов в «общее лоно». В знак признательности он пригласил меня принять участие в собрании своей ложи с повесткой «стремления к совершенству», абсолютно инкогнито. Мне стало интересно, и я согласился. Именно там, среди многих именитых гостей, присутствовавших на этом собрании тайно, я вытащил свой жребий: «ТВОЁ ПРИЗВАНИЕ – СОТВОРИТЬ В МИРЕ ИСТИННОЕ БЛАГО, ОБЪЕДИНИВ ХРИСТИАНСТВО, И ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ВЛАСТИ».

«Теперь я точно знаю, что это судьба, выдав мне такой жребий, укротила мои амбиции, поставила меня на место, вернула к детским наивным мечтам об отказе от трона. Тогда, в Лондоне на собрании масонов, вскрыв выбранный конверт, я подумал, что всё равно ничего не изменю в текущем мире, будь я монархом или нет – всё подчинено случайной, абсолютно иной, неведомой никому силе, которая общается со мной, как и со всяким смертным, лишь посредством Бога».


      . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

Роман опубликован  на литературном портале "Proza.ru"




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Исторический роман
Ключевые слова: Александр Первый, Александр I, царь, царствование, император, дворцовый переворот, 1812, Бородино, Ватерлоо, масоны, битва народов, Священный,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 43
Опубликовано: 09.08.2020 в 10:30
© Copyright: Михаил Лаврёнов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1